Kitobni o'qish: «Любовь без сценария. Снято на реальных чувствах»

Часть первая

1 глава.

В тот вечер погода была такая, будто небо решило сэкономить на краске. Серое, ватное, без единого намёка на просвет. «А чего притворяться? Всё равно радоваться нечему». Ветер шёл по дворам, как полицейский – медленно и с подозрением.

Аня стояла перед старым зеркалом в потёртой деревянной раме – таким, которое видело больше семейных драм, чем востребованный психолог. Зеркало помнило бабушку, потом молодую Агнию, потом скандалы, потом бутылки.. и, возможно, лучшие времена, когда в этом доме ещё смеялись. Теперь в нём отражалась Аня.

Девушка красивая. Это признавали все – даже те, кто обычно скуп на комплименты. Тонкие черты лица, голубые глаза, густые, с легкой волной чёрные волосы. Красота, которая как будто случайно оказалась не по адресу. Потому что глаза у неё были не семнадцатилетние. В них была усталость человека, который уже трижды выплатил ипотеку, развёлся и пережил кризис среднего возраста. Ей шёл семнадцатый год. А чувствовала она себя на сто.

– Ань, хлеба! – донеслось из кухни.

Это Алёнка. Семь лет, организм растущий, аппетит стабильный, мечты простые – чтобы кусок был потолще.

Аня механически нарезала буханку на семь частей. Себе – самый тонкий ломтик. Не из героизма. Из привычки. В их доме героизм не поощрялся, а выживание – да.

Дом, кстати, жил своей отдельной жизнью. Он скрипел, вздыхал, пах перегаром и тушёной картошкой. В нём обитали пятеро детей, мать по имени Агния – женщина с красивым именем и сложной судьбой, – и дядя Баро.

Баро – персонаж колоритный. Крупный, с тяжёлым взглядом и манерой говорить так, будто вокруг все безнадёжно глухие. Вошёл в дом как гость, остался как хозяин. Такие люди вообще редко спрашивают разрешения. Они просто появляются – навсегда.

Днём он был относительно мирным. Как медведь, который ещё не вспомнил, что он медведь. К вечеру, после пары бутылок, начинался спектакль. Громкий, эмоциональный, с элементами физкультуры.

– Чего здесь толкёшься? Работы мало? – раздалось у Ани за спиной.

Она вздрогнула. Не от слов – от интонации. У Баро голос был такой, будто каждое предложение он начинал с угрозы.

– Ужин готовлю.

– Готовит она… Деньги бы лучше приносила.

Интересная логика. Сам он, правда, деньги приносил редко, но критиковать любил постоянно. Некоторые люди считают, что если громко говорить, то автоматически становишься правым.

Агния, мама Ани, когда-то была красавицей. Из тех, на кого мужчины смотрят и теряют координацию. Швея от Бога, говорили соседи. Потом муж ушёл. И бутылка стала утешителем. Потом сломанная берцовая кость. Асимметрия таза. Потом инвалидность. Потом фраза «всё кончено» – и окончательный уход в туман.

Теперь она сидела на кухне, в старом халате, с треснутой кружкой. Лицо ещё хранило следы былой красоты, но возраст побеждал.

Аня смотрела на неё иногда и думала: а вдруг я тоже так? Вдруг красота – это просто временная акция? И хотя красота не делает автоматически счастливой, но прибавляет положительных эмоций к настроению.

Днём Баро ещё держал себя в руках. Но стоило ему выпить – а пил он почти каждый вечер, – как начинался ад. Он мог разнести всё вокруг, мог ударить мать, мог сорваться на детях.

В доме, кроме Ани, жили ещё четверо её братьев и сестёр, в том числе общая с Баро – их с матерью дочь, маленькая Злата, которой не исполнилось и трёх. Аня нянчилась со всеми. Она не была старшей сестрой – она была мамой. Для всех мамой. И даже для своей мамы. Она штопала, стирала, таскала уценённые овощи, следила за уроками, гасила ночные истерики. У неё не было подросткового бунта. Она не имела на него ресурса. Кормить, мыть, гладить, мирить, успокаивать. Своей жизни у неё не было. Она даже мечтать толком не умела – потому что мечта без денег в их доме считалась роскошью.

И тут появился Сергей.

Погода в тот день была неожиданно солнечной. Такой обманчивый весенний день, когда кажется, что жизнь может быть другой. Аня привела младших в зоопарк – бесплатно. Единственное слово, которое в их семье звучало с уважением. Впечатлений осталось на неделю.

Дети носились у клеток, а Аня стояла в стороне, прислонившись к ограждению. Она стояла у вольера с кенгуру. Смотрела, как та носит детёныша в сумке, и думала, что Петьке к зиме нужны ботинки. Кенгуру, кстати, выглядела спокойнее, чем она, ведь её детёныши не нуждались в обуви.

– Разрешите угостить ваших малышей мороженым?

Она обернулась.

Перед ней стоял мужчина в форме. Высокий, аккуратный, с тем спокойствием в глазах, которое появляется у людей, чья жизнь расписана по графику.

– Они не мои, – сказала она. – Это братья и сёстры.

Он облегчённо улыбнулся. Возможно Аня ему приятнее была без собственных детей.

У него была хорошая, открытая улыбка.

– Тогда тем более. Разрешите?

Она разрешила. И сама не заметила, как согласилась выпить с ним кофе, пока дети лижут эскимо на лавочке.

Его звали Сергей, ему было двадцать два, он учился в военной академии. У него была квартира на окраине, родители-городская интеллигенция и никаких проблем, кроме служебных.

– Ты очень красивая, – сказал он просто, без намёка на пошлость. – И грустная. Почему?

Она пожала плечами. Не рассказывать же первому встречному про пьяного Баро и вечно голодных детей.

– Жизнь такая, – ответила уклончиво.

– Где учишься?

– На парикмахера.

Сергей взял её номер. Через день он позвонил, а Ане срочно нужна была модель на мужскую стрижку и она предложила Сергею. Он согласился. Так начались их отношения.

Сергей казалось был идеальным. В смысле – идеальным для неё, для той Ани, которая мечтала вырваться из семейного гнезда. Он водил её в рестораны, где официанты подавали на белых тарелках и салфетки пахли крахмалом. Он дарил цветы – настоящие, в хрустящей плёнке, а не те вялые гвоздики, которые продавали у метро. Он покупал ей одежду – скромно, но со вкусом, чтобы не смутить своих родителей, с которыми однажды наметил познакомить.

Перед визитом инструктировал:

– Не красься ярко. Говори поменьше. Улыбайся.

Это была не просьба. Это был дресс-код.

Знакомство с родителями Сергея состоялось через полгода после их первой встречи в зоопарке. Аня послушно надела тёмное платье, которое он же и купил, убрала волосы в аккуратный пучок, наложила минимум косметики. В прихожей у зеркала задержалась, вглядываясь в своё отражение. Из зеркала смотрела девушка, которую можно было принять за студентку педагогического – скромная, тихая, незаметная. Именно такой её хотели видеть.

Квартира родителей Сергея находилась в центре, в старом кирпичном доме с высокими потолками и лепниной на фасаде. Аня оробела ещё на подходе. В парадной у входа сидела консьержка. Когда они вошли, она улыбнулась молодой паре.

Лифт, казалось, пропитался духами и дорогим табаком, в подъезде было чисто и тихо – ни тебе пьяных соседей, ни кошачьего запаха.

Пахло чистотой и чужими доходами.

Дверь открыла мать Сергея – высокая, холёная женщина лет пятидесяти, с укладкой и в жемчугах. Она окинула Аню быстрым взглядом, задержалась на обуви (туфли, купленные на рынке на распродаже) и посторонилась:

—Меня зовут Тамара Васильевна. Моего супруга Анатолий Денисович.

Отец – с газетой, взгляд внимательный, оценивающий.

– Проходите. Серёжа нам много о вас рассказывал.

Отец сидел в кресле с газетой. Поднялся, пожал руку (пожал! как взрослой), кивнул:

– Здравствуйте, Анна.

– Здравствуйте, – ответила она и тут же поняла, что сказала слишком громко, что выдавало её нервозность.

Ужин проходил в большой столовой с тяжёлыми шторами и хрустальной люстрой. Аня старалась сидеть прямо, не горбиться, не класть локти на стол. Она следила за каждым своим движением и от этого чувствовала себя деревянной.

– Анна, вы где учитесь? – спросила мать, подливая ей чай.

– В училище, на парикмахера.

– А-а, – протянула та с лёгкой улыбкой. – Полезная профессия. Всегда при деле.

Отец хмыкнул в усы и уткнулся в тарелку.

– А ваши родители? – продолжила мать.

– Мама домохозяйка, – осторожно сказала Аня. – Папы нет.

– Разведены?

– Ушёл, когда я маленькая была.

– Понятно, – кивнула мать, и в этом «понятно» слышалось: «Из неполной семьи, из бедных, из тех, кто тянется к сыновьям культурных людей».

Аня положила себе салат. Попробовала – вкусно, но слишком много всего намешано.

– Вкусно, – сказала она, чтобы что-то сказать. – А что вы туда ложили?

Повисла тишина. Мать замерла с вилкой в руке, отец поднял брови. Сергей кашлянул.

– Что положили? – переспросила мать с нажимом на последнем слове.

– Ну да, – Аня покраснела, понимая, что сказала что-то неправильно. – Очень вкусно.

– Спасибо, – холодно ответила мать. – Там оливки, креветки, немного рукколы.

Дальше ужин продолжался в напряжённой вежливости. Аня чувствовала, как на неё смотрят – оценивают, взвешивают, примеряют, как неудобную, но симпатичную вещь, которую можно взять, а можно и не брать.

Когда она вышла в туалет, то услышала обрывок разговора из кухни. Мать Сергея говорила тихо, но отчётливо:

– …на мордашку ничего, конечно. Но слова не правильно говорит, манер нет. Серёжа, ты уверен? Бедняжка. Из грязи в князи…

Отец что-то пробурчал в ответ, и Сергей раздражённо сказал:

– Мам, перестань.

Аня покраснела. Она вдруг ясно ощутила разницу миров. В её доме говорили «ложить». В этом – «класть». И разница была не только в глаголах.

Она замерла за дверью, прикусив губу. Хотелось провалиться сквозь землю. Или убежать. Но она не убежала. Гордость – это последнее, что остаётся, когда ничего больше нет.

Вернулась за стол, допила чай, улыбнулась на прощание.

В машине Сергей молчал. Аня тоже молчала. Он понял, что она слышала последние фразы в свой адрес. Только когда подъехали к её дому, он сказал:

– Ты не обижайся на них. Они старого поколения, им нужно время, чтобы принять человека, не похожего на них.

– Я не обижаюсь, – ответила она. – Я понимаю.

Но внутри всё кипело. Понимала она одно: для них она – диковинка, забавный зверёк из другого мира. И никакой Серёжа не сделает её своей в этом мире.

Родителям она не понравилась. «Скромная, красивая, из простой семьи», – сказала его мать, и Аня поняла, что «из простой семьи» значит «не из их круга, не подходит».

Ей было всё равно, что думают родители. Лишь бы он забрал. Лишь бы вызволил из семьи. Окажется ли упрямым, чтобы пойти против воли родителей?

––

Девушка почти влюбилась. Вернее, она позволила себе поверить, что влюблена. Когда Сергей обнимал её, она закрывала глаза и представляла, что это навсегда. Когда он говорил о будущем – о совместной квартире, о детях, о спокойной старости, – она кивала и улыбалась, хотя внутри что-то тонко, едва слышно возражало.

Что-то не так. Но что – она не могла понять.

Сергей был хорошим. Правда. Спокойным, уверенным. Аня сначала радовалась. Разговаривает ровно, без истерик, без пафоса, смотрел прямо, не суетился. После всех её штормов он казался тихой гаванью. В его мире всё было аккуратно разложено по полочкам: работа, планы, отпуск два раза в год, правильные слова в нужный момент. Таких обычно показывают в рекламе банковских вкладов – положил деньги и спи спокойно.

Она даже позволяла ему немного больше, чем стоило бы: поцелуи, объятия, долгие вечера в его съёмной квартире… Она чувствовала, что становится зависимой. От его тепла, от его запаха, от его тела.

Как-то ночью, лёжа рядом с ним (он дремал, а она смотрела в потолок), Аня вдруг поняла, что не знает о нём ничего важного. Какой у него характер, чем увлекается? Умеет ли прощать и мириться? Сам Сергей ничего о себе не рассказывал и о ней знать ничего не хотел. Но она гнала эти мысли. Сергей – её шанс. Единственный. Надо держаться за этот шанс.

Но однажды Аня заметила одну деталь: он не спрашивал как она проводит вечера, чем увлекается, какие у неё трудности, радости. Когда разговор подходил к болезненным темам, он мягко, интеллигентно, как хирург в дорогой клинике, переводил его в безопасную сторону.

Ему нравилась Аня в формате «лайт». Красивая, тихая, благодарная. Та, что улыбается и не перегружает реальность подробностями. Та, у которой максимум драмы – не тот цвет помады.

А настоящая Аня…

С пьяной матерью, которая могла ночью перепутать кухню с коридором. С Баро и хлебом на семь кусков – в его аккуратную картину мира не вписывалась.

Там не было графы «нестабильное детство». Там не было пункта «училась не плакать». Там вообще не предполагалось, что человек может вырасти в отчаянных условиях. И Аня это чувствовала. Она замечала, как Сергей чуть напрягается и настроение портится, когда речь заходит о реальности без фильтров. Она понимала всё. Не глупая. Она вообще из тех, кто жизнь изучал не по книжкам, а по звуку хлопающей двери и по интонации шагов в коридоре. У неё слух на правду – как у музыканта.

Потому что когда долго тонешь, ты не устраиваешь экспертизу спасательного круга. Ты не спрашиваешь сертификат качества. Ты хватаешься. Даже если это соломинка. Даже если она декоративная – из интерьерного магазина.

И в глубине души Аня рассуждала по-своему, по-житейски:

«Может, и правда не надо ему знать каких-то подробностей?

А потом внутри тихо отвечал другой голос:

«Нет. Любовь – это когда не боятся услышать».

– Не думай о плохом, – говорил он. – Всё наладится.

И Аня старалась не думать.

Аня приняла его правила игры и решила стать удобной. Не хочешь слушать – не буду говорить.

––

В то утро мама была почти трезвой. Редкое событие, которое Аня научилась ценить, как драгоценный подарок. Она сидела на кухне, закутавшись в старый халат, и пила чай из треснутой кружки, глядя в окно на серое зимнее небо.

– Ань, иди сюда, – позвала она. – Посиди со мной.

Аня вошла, настороженно оглядываясь – не прячется ли где Баро с похмелья. Но в квартире было тихо. Дядя ушёл по своим делам, дети ещё спали.

– Хочешь чай? – спросила мама.

– Налей.

Они пили молча. Потом мама сказала:

– Ты в ПТУ когда последний раз была? Небось прогуливаешь опять?

– Не прогуливаю, – Аня вздохнула. – Была вчера. Нас учили стричь каскад. Манекен давали.

– Получается?

– Вроде да. Преподавательница сказала, руки от природы поставлены. Только практики мало.

Мама улыбнулась. Редкая, робкая улыбка осветила её измождённое лицо.

– Молодец, дочка. Будешь парикмахером – заживём. Людям всегда стричься надо.

– Ага, – Аня тоже улыбнулась, хотя внутри кольнуло.

– Заживём. С Баро? С ним не получиться. Он же сущий зверь.

– Ты это, учись! – мама замялась и сделала вид, что про Баро не было реплики. Наверное его боялась или любила. Хотя нет, это странно, вряд ли любила. Скорее не хотела остаться одна. Сама то не подарок.

И как ни в чём не бывала мама сказала:

– Аня, не бросай учёбу. Я вот ничего сейчас не умею. Раньше швеёй работала, а теперь по рынкам, да уборкам. А ты сможешь, дочка. У тебя получиться.

– Смогу, мам. – Аня помолчала, собираясь с духом, – Мам, может ты закодируешься?

– Ты не понимаешь, дочка, для меня это как анестезия. С выпивкой время быстрее идет и веселее.

– Мам, да ты какой-то бред говоришь!– вспыхнула Аня, – Баро каждый день всех гоняет. Дети плачут. Ты плачешь. Я плачу. А тебе весело.

Агния ничего не возразила. Не оправдывалась, ничего не доказывала. Потом она перевела разговор на другое и спросила:

– А тот военный, Серёжа, он что, серьёзно к тебе?

– Серьёзно, – Аня опустила глаза. – Познакомил меня со своими родителями.

– Ну и как?

– Нормально… – Аня помедлила. – Они люди хорошие, обеспеченные. Квартира у них большая, чистота, картины на стенах. Мать его всё расспрашивала, кто мы да откуда.

– А ты?

– А я сказала, что учусь, что семья у нас простая. Она кивала, но по глазам видно – не очень ей это.

Мама вздохнула:

– Богатым всегда простые не нужны. Но ты держись, дочка. Может, обойдётся.

Аня кивнула

– Если познакомил с родителями, значит замуж скоро позовёт. – пролепетала Аня, хотя в глубине души сама не верила в это чудо. Не обойдётся. Но попробовать стоило.

2 глава.

Табор стоял за городом, в низине. Место, честно говоря, такое, что нормальный человек там и собаку бы жить не пустил. Зимой ветер гулял так, будто специально искал, кому бы ещё простуду подарить. А летом, после дождей, грязь стояла неделями – липкая, вязкая, как совесть у мелкого жулика.

Несколько старых домов на сваях, пара облезлых фургонов, сараи, сколоченные из того, что когда-то, возможно, было досками. И всё это стояло здесь десятилетиями. Никто цыган не выселял. Да и куда их выселять? Государство у нас иногда любит делать вид, что проблемы не существуют. Если их не видно из окна кабинета – значит, их и нет.

В одном из этих домов и родился Джими.

Отец пил. Не просто выпивал по праздникам, как приличные люди, а пил так, что даже праздники начинали выглядеть скромно. Запои длились неделями. В редкие трезвые промежутки он работал – скупал металл, торговал на рынке, но денег всё равно не хватало. Но деньги у него в руках держались примерно так же, как вода в решете – появлялись и тут же исчезали. Причём исчезали в направлении ближайшего ликероводочного магазина.

Мать Джими была тихой, забитой женщиной, которую муж давно превратил в тень. Она боялась всего – отца, соседей, даже собственных детей. На любой окрик она вздрагивала. Она была похожа на запуганное животное.

Когда Джими было тринадцать, она умерла. Просто не проснулась однажды утром. Врач сказал – сердце. Джими знал: её сердце оказалось слишком слабым, не выдержало жизни с отцом.

После смерти отца Джими остался в доме старшего брата Саввы. Формально дом считался общим – достался от родителей, и по цыганским законам все братья имели на него право. Но Савва был старшим, а значит, главным. Его слово становилось законом.

Савва был мужчина крупный, шумный, с привычкой говорить так, будто каждое слово – приказ. Он не любил лишних разговоров. Если сказал – значит, так и будет.

В доме, кроме Саввы, жили ещё два брата – Роман и Илья. Оба женатые, оба с детьми.

Роман был практичным человеком. У него уже было трое детей, и он смотрел на жизнь просто: главное – прокормить семью. Остальное потом.

Илья был мягче. Но мягкость его быстро исчезала, когда дело доходило до бытовых споров. А споры в таком доме происходили каждый день.

Роману досталась комната побольше, потому что у него было трое детей. Илья с женой и двумя погодками ютились в самой маленькой. Джими выделили угол в общей комнате – проходной, где постоянно кто-то ходил, гремел посудой, орали дети и бранились женщины.

Место нашлось в углу общей комнаты, на старом матрасе, который пах так, что поначалу Джими не мог уснуть, первое время его тошнило. Но привык. Ко всему можно привыкнуть.

Братья его не замечали. Жёны братьев – тем более. Для них он был лишним ртом, который приходилось кормить. Джими старался зарабатывать. Работал на рынке: таскал мешки, грузил коробки, помогал торговцам. Любая шабашка подходила. Деньги отдавал в общий котёл, но благодарности не получал.

– Мало, – бурчала жена Саввы, Ляля, пересчитывая мятые купюры. – Другие вон по сколько приносят. А ты…

Она не договаривала, но Джими и так знал, что она думает. «Приживало, дармоед, обуза».

Он молчал. Уходил в свой угол и смотрел в потолок.

Иногда человек лежит и смотрит в потолок не потому, что там интересно. А потому что потолок – единственное место, которое не смотрит на него с осуждением. И тогда он думал. Когда-нибудь он уйдёт отсюда.

Когда-нибудь. Потом.

Рума появилась через несколько лет после того, как он переехал к братьям. Ей было пятнадцать, а ему шестнадцать. Она жила в фургоне на соседней улице с тёткой, потому что родителей у неё не было – отец сидел, мать замёрзла прошлой зимой. Тётка была рада сплавить племянницу с глаз долой и не возражала, когда Рума начала пропадать у Джими.

Джимми её не звал к себе. Она сама пришла. Увидела его в общем дворе, прицепилась, как репей:

– Эй, красавчик, чего скучаешь?

– Я вовсе не скучаю.

Она не отставала. Приходила каждый день, садилась рядом, болтала без умолку, смеялась, трогала за руку. Братья посмеивались:

– Гляди, Джими, баба сама в руки идёт. Бери, пока дают.

Они начали встречаться. Рума водила его в компанию, знакомила с подругами, хвасталась: «Смотрите, какой у меня парень!» Джими чувствовал себя экспонатом. Но не возражал.

Цыганские законы в таборе были простыми. Если парень приводил девушку в дом и они начинали жить вместе, это считалось почти браком. Никакой регистрации, никаких бумаг – просто факт. Родители, если они есть, могут возмутиться, но если девушка согласна – значит, так тому и быть.

Рума была согласна. Более чем.

Рума впечатляла своей внешностью. По-цыгански яркая, с чёрными глазами и пухлыми губами, которые всегда просили поцелуев. Джими с ней почувствовал себя мужчиной.

Она говорила только о себе. О том, как она хороша, как все на неё смотрят, какие подарки ей дарят. Она требовала внимания постоянно, ревновала к каждому столбу, закатывала скандалы, если Джими смотрел не на неё.

– Ты мой! – кричала она. – Только мой! Слышишь?

– Слышу, – нехотя отвечал Джими, Но в этом было приятное, что он нужен, востребован. За долгие годы никчемности нашёлся человек кому он небезразличен. Но в то же время он понимал, что Рума очень цепкая, от неё так просто не вырвешься. Навсегда быть в её тисках не входило в его планы.

– Я к тебе перееду, – заявила она однажды. Не спросила, а поставила перед фактом.

Джими смутился и пожал плечами:

– Хочешь – живи. Только здесь и так тесно.

– Ничего, потеснимся.

Так Рума появилась в доме братьев. Ей выделили место на том же матрасе, рядом с Джими. Жёны братьев косились, но молчали – не их дело. Савва только хмыкнул:

– Смотри, парень, кормить её сам будешь. Лишний рот нам не нужен.

Джими кивнул. Он и не рассчитывал на помощь.

Первое время Рума старалась быть полезной. Помогала по хозяйству, нянчилась с детьми, даже готовить пыталась. Но быстро поняла, что её никто не ценит, и заскучала.

Яркая, шумная Рума, любила распускать длинные волосы, чтобы все видели, какие они у неё шикарные. Чёрные, большие глаза подчеркивали её красоту. Жёны братьев, особенно Ляля, смотрели на неё с завистью. Сами они давно превратились в замученных бытом тёток, вечно беременных или с младенцем на руках. А Рума ходила как пава, и мужики провожали её взглядами.

Джими это бесило. Не то, чтобы ревновал – просто Рума вела себя так, будто он – её собственность, а она – королева, которая снизошла до простого смертного.

– Ты мой, – говорила она, виснув на нём при всех. – Только мой. Слышишь?

– Слышу, – отвечал он, обнимая её изящную талию.

В доме старшего брата Саввы было тесно всегда. Люди, дети, вещи – всё перемешалось, и найти отдушину для себя казалось невозможным. Но по ночам, когда все засыпали, у Джими и Румы был общий матрас, как остров, где они уединялись. Потом они купили диван у заточника ножей.

Старый, скрипящий, с пружинами, которые впивались в спину, он стоял в самом углу общей комнаты, отгороженный ширмой из старого покрывала. За этой ширмой начинался их мир – маленький, душный, но хотя бы свой.

Рума любила эти ночи. Не столько за близость, сколько за возможность прижаться к Джими, чувствовать его тепло, слышать дыхание. Днём он был чужим – молчаливым, отстранённым, часто смотрящим куда-то мимо. А ночью, в темноте, он становился ближе. Хотя бы телом.

Она сама приходила к нему. Сама тянулась, сама находила его губы, сама расстёгивала рубашку. Джими не отказывал. Но и не искал сам.

– Почему ты молчишь? – шептала она сквозь слёзы, лёжа на его плече. – Скажи хоть что-нибудь.

– Что сказать?

– Скажи, что я тебе нужна.

– Ты нужна.

– Не так. По-настоящему.

Он вздыхал. Поворачивался на спину, смотрел в потолок.

– Я не умею по-настоящему, Рума. Меня не учили.

На следующую ночь она старалась особенно. Целовала его шею, грудь, проводила руками по спине, шептала нежности. Он отвечал, но как-то механически, будто выполнял работу. Тело отзывалось – тело не обманешь, – но глаза оставались холодными.

Рума чувствовала это. Всем своим нутром, каждой клеточкой чувствовала, что она для него – лишь способ отвлечься. Тёплая, доступная, всегда рядом.

– Посмотри на меня, – просила она.

Он посмотрел. Но в темноте его глаза казались чёрными дырами, в которых ничего не отражалось.

– Ты красивая, – говорил он. И это было правдой.

Но красивая – не значит любимая.

Иногда, после близости, Рума плакала. Тихо, чтобы не услышали за ширмой. Джими замечал, но не спрашивал. Просто гладил по голове, как ребёнка, и молчал.

Она знала. Знала его историю, знала, как он рос без матери, с отцом-пьяницей, с братьями, которым он безразличен. Знала, что внутри у него – выжженная пустыня. Но надеялась, что её любви хватит, чтобы там что-то выросло.

Она иногда плакала, била его подушкой, грозилась уйти. Но не уходила. Потому что идти ей было некуда.

Так они и жили: вместе, но порознь. Джими работал, Рума слонялась по дому, смотрела телевизор, ссорилась с жёнами братьев. Конфликты случались каждый день.

– Твоя опять мои серьги брала! – кричала Ляля.

– Не брала я ничего! – визжала Рума в ответ.

– А кто брал? Сами ушли? Ног у них нет.

Джими затыкал уши и уходил во двор. Ему было стыдно. За неё, за себя, за этот цирк.

Всё кончилось в один день.

У Ляли пропал браслет. Не простой, а золотой, с камнями – подарок Саввы на годовщину свадьбы. Она носила его редко, берегла, хранила в шкатулке под бельём.

А тут заглянула в шкатулку— нету.

Ляля подняла крик. Перерыла всю комнату, обвинила всех подряд, даже собственных детей. Обыскали весь дом. Ничего.

– Это она, – ткнула Ляля пальцем в Руму. – Больше некому. У неё руки загребущие, я давно замечаю.

– Докажи! – заорала Рума.

– Докажу.

Ляля подошла к тумбочке в углу, где Рума держала свою косметичку – атласную, потрёпанную, с облезлыми цветами. Рума рванулась к ней, но Ляля уже открыла.

Браслет лежал сверху, на помадах и тенях. Блестел, как ни в чём не бывало.

В комнате стало тихо.

– Вот, – Ляля подняла браслет двумя пальцами, будто дохлую мышь. – Смотрите, люди.

Рума побелела.

– Я не брала! – закричала она. – Не брала! Кто-то подбросил! Это она сама подбросила, чтобы меня оговорить! Она давно от меня хочет избавиться.

Никто не поверил. Слишком очевидно. Слишком громко.

Савва вошёл в комнату, посмотрел на браслет, на Руму, на Джими, который стоял в углу, вжав голову в плечи.

– Собирай манатки, – сказал он Руме коротко. – Убирайся. Чтобы духу твоего здесь не было.

– А он? – Рума ткнула в Джими. – Он со мной!

– Он остаётся, – отрезал Савва. – Ты воровка.

– Я с ней.– Джими сжал кулаки.

Тут Рума заметалась, запричитала, бросилась к нему:

– Джими! Скажи им! Скажи, что я не брала! Ты же мой муж!

– Ляля, Рума она… не такая.

– Не такая, а браслет у нее в косметичке оказался.

– Может ты не туда положила?

– За дуру меня считаешь? – возмущалась Ляля.

– Валите отсюда— потребовали братья.

Рума и Джими собрали вещи за пять минут. Дверь за ними захлопнулась.

В доме повисла тишина. Братья переглянулись. Наконец-то избавились от лишнего рта, как и хотели. Но на душе будто кошки скребли. Эта история с браслетом потрепала нервы.

Джими и Рума пошли по ночной дороге. Куда – неизвестно. Просто шли, потому что останавливаться было нельзя.

Ночь застала их в городе. Денег не было, знакомых тоже. Рума предлагала поехать на вокзал, но Джими отказался – там полиция, могут забрать. Лето было тёплым, и он решил, что можно переночевать под мостом.

Мост был старый, железнодорожный. Под ним пахло мочой и сыростью, но местами сохранился сухой бетон и зеленая трава. Джими нашёл угол, постелил свою куртку.

– Ложись, – сказал Руме.

Она легла, прижалась к нему. Дрожала.

– Холодно?

– Нет. Противно.

Он промолчал. Смотрел в чёрное небо, видное из-под моста, и думал о том, как до такого докатился. Иногда человеку кажется, что он уже дошёл до самого дна. А потом выясняется – снизу есть ещё один этаж.

Рядом сопела Рума. Воняло бензином и крысами. Где-то вдалеке шумели поезда.

Джими смотрел в небо и думал, что утром надо будет искать работу. И жильё. И как-то выживать.

А ещё думал о том, что когда-нибудь обязательно встретит ту, ради которой захочет стать лучше. Ту, которая будет смотреть на него не как на собственность, а как на человека.

Но это будет потом. А пока – ночь, мост, и Рума, которая дышит в плечо.

Утром он проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Рума ещё спала, свернувшись калачиком на его куртке. Джими сел, потёр лицо ладонями.

Вокруг просыпался город. Лаяли собаки, где-то загудела электричка. Жизнь продолжалась.

– Вставай, – он тронул Руму за плечо. – Пошли.

– Куда?

– Искать, где жить.

Она открыла глаза, посмотрела на него мутным спросонья взглядом. И вдруг улыбнулась – впервые за долгое время.

– А знаешь, – сказала она. – Я ведь никогда не спала под открытым небом. Страшно, тёмно. И очень холодно ночью.

– Потерпи, нужно найти работу. А там и жилье.

Они пошли по утреннему городу, два изгоя, которых выгнали свои. И никто из них не знал, что ждёт впереди.