Kitobni o'qish: «Жан-Жак Буазар. Басни. Книги I и II»

«Я не Лафонтен». Эссе о лафонтеновых сюжетах в баснях Жан-Жака Буазара

«Я не Лафонтен». Эссе о лафонтеновых сюжетах в баснях Жан-Жака Буазара

Когда-то Антуан де Ривароль¹ обронил: «Они [басни Буазара] вывели из моды басни Лафонтена², что всегда немного несправедливо». Это была уже не первая попытка поставить на одну доску двух незаурядных французов, и хотя Жан-Жак всячески открещивался от сходства и сравнения с гениальным предшественником, искушение «посравнить да посмотреть век нынешний и век минувший» становилось только сильнее. И ваш покорный слуга не избежал сего искушения и «посравнил и посмотрел», и (отмечу, забегая вперед) не напрасно.

Казалось бы, что общего у Лафонтена и Буазара кроме языка и жанра? Люди разных эпох и иного подхода к написанию басен: если Лафонтен пересказывает на свой лад сюжеты из древних трактатов («Панчатантра»), античных авторов (не только баснописцев), то Буазар так тонко вплетает отсылки к предшественникам в ткань басни, что порою их не видишь даже со второго раза. Но тем интереснее поиск, ибо литература XVIII века – не бложек нахватавшей чужих цитат светской львицы: каждое слово и штрих в произведении обладали особым смыслом. Поэтому не стану боле растекаться мыслию по древу, а начну, пожалуй, с поиска лафонтеновых черт в буазаровом творчестве.

Проводить исследование с целью найти Лафонтена в Буазаре – напрасный труд: величайший французский баснописец оказался бомбой, осколки от взрыва которой разлетелись по всей Европе. А в конце XVIII века творчество его к тому же находилось на пике популярности: и испанец Феликс Мария де Саманьего³, и швед Густав Фредрик Юлленборг⁴, и российские подданные Александр Петрович Сумароков⁵, Василий Кириллович Тредиаковский⁶, Михаил Матвеевич Херасков⁷, Иван Иванович Дмитриев⁸, и конечно же сам Иван Андреевич Крылов⁹ (!) – всё это современники Жан-Жака Буазара. К тому же Лафонтен уже тогда изучался в школах и стал частью французского культурного кода. Писать профессионально (а масштаб деятельности Буазара говорит именно о профессиональной деятельности, а не об увлечении) басни во Франции в Галантный век и ни разу не сослаться на Лафонтена так же маловероятно, как сочинить в России басню про ворону и лисицу, не прибегая к бессмертному тексту Ивана Андреевича. Поэтому я не ставлю целью «выводить Буазара на чистую воду», фиксируя каждую отсылку к солнцу французской басни; куда интереснее разглядеть метаморфозы лафонтеновых сюжетов в буазаровых баснях и поразмыслить, чем эти метаморфозы вызваны.

В первую очередь стоит обратить внимание на басни Буазара, якобы полемизирующие с лафонтеновыми сюжетами. Ярчайший пример такой «полемики» (как мне сперва показалось) явлен в баснях «Цикада и муравей» (B.¹⁰: Cigale et la Fourmi, II; X; L¹¹.: La Cigale et la Fourmi, I; I). Казалось бы, куда уж ярче противопоставление презрительно-барского:

 
– Значит, пела… Прекрасно!
Попляши-ка сейчас!
 

– из уст муравья и обреченно-проклинающего:

 
– Зима всё ближе? Что ж, от смерти не уйдёшь:
Хоть житница наполнена твоя, моя ж пустеет,
Но там, прокляв богов, ты вскорости помрёшь,
К чему барыш, когда им не владеют?
По мне отрадней петь, коль миг последний ждёшь.
 

– из уст цикады. Да и сословная подоплёка налицо: и у Лафонтена, и у Буазара муравей – не скромный труженик, а скорее кулак-ростовщик, эдакий прообраз поднимающей голову буржуазии, которая через 15–20 лет возьмёт власть во Франции, отменив сословные привилегии (и как точно подмечена зима-революция!). Однако небольшая деталь вносит разлад в казалось бы незыблемую гармонию данной концепции, и зимы-то эта деталь касается в первую очередь. В басне Лафонтена зима уже наступила:

 
Quand la bise fut venue
Когда зима пришла
 

– тогда как у Буазара зима только приближается:

 
L'Hiver approche
Зима приближается.
 

И таким образом басня Буазара становится предисловием к басне Лафонтена, а не её антиподом: уж коль цикада не нашла ничего умнее, как нагрубить буазаровской осенью пытавшемуся вправить ей мозги муравью, то какого же отношения хочет она лафонтеновской зимой! И где здесь противоречие?

Также я бы не стал отбрасывать мысль, что великий баснописец Галантного¹² века использовал пространство басни Лафонтена как реквизит для описания современной драмы, момента, выхваченного из окружающей действительности. Басня Буазара была написана в последние годы правления Людовика XV, когда страна погружалась в глубокий финансовый кризис, а что делал король? А монарх развлекался, охотился, менял как перчатки любовниц… и повторял фразу своей бывшей фаворитки: «После нас хоть потоп!». А тем временем верхи всё более «не могли», а низы всё более «не хотели», и присутствие невиданного доселе зверя по имени «развитие революционной ситуации» уже ощущали все, кто мог вообще хоть что-то чувствовать. И на кого смогло бы опереться непрерывно пляшущее, интригующее, пирующее и совокупляющееся дворянство, в муравьином народе уже давно приобретшее славу паразитов и бесполезных людей? Вот это и видел Буазар. И именно такую позицию, «после нас хоть потоп», он и обернул в стихотворную форму вылетающего из уст Цикады истеричного монолога.

Но если этот парный сюжет хотя бы в первом приближении можно представить полемикой, то остальные четыре сюжета, объединенные в якобы спорящие с произведениями предшественника басни, именно что «якобы» полемизируют, являясь на деле аркой на лафонтеновом базисе.

Например, басни «Жавороночка и её детки» (B.: L'Alouette et ses Petits, I; VI) Буазара и «Жавороночка и её детки, а также землевладелец» (L.: L'Alouette et ses petits, avec le maître d'un champ¹³, IV; XXII) Лафонтена как раз и являют такой образец надстройки. Казалось бы, разные и ситуации, и персонажи: подобная киногерою Мэла Гибсона в битве при Стерлинге¹⁴ героиня басни Лафонтена, решительная, мудрая и авторитетная – и совсем оклушившаяся сентиментальная наседка Буазара, пытающаяся удержать своих деток от опрометчивого шага. Однако обе басни объединяют как минимум два штриха: во-первых – отсутствие отца в семье на момент повествования. Если учесть, что жаворонки – крайне верные птицы, у исчезновения главы семейства есть лишь одна причина – насильственная смерть, что и подтверждается у Буазара:

 
Si vous quittez votre berceau,
Vous trouverez peut-être… Ainsi que votre père…
Ou la prison, ou le tombeau.
 
 
А коли упорхнете с колыбели,
Найдёте вы, как ваш отец, наверное,
Иль смерть в когтях иль заточенье.
 

Второй же штрих – одно и то же правило для обоих сюжетов: послушание – залог выживания. Слушаясь маму у Лафонтена, птенчики выжили и разлетелись спокойно, покинув в ставшем опасным поле пустое гнездо; не послушавшись маму у Буазара, подростки потеряли жизнь и волю. Так Буазар, отталкиваясь от басни Лафонтена, воссоздав картину таким образом, что от первоначального сюжета осталось лишь несколько общих мазков, приходит к тем же выводам, хотя и с противоположной стороны. Невозможно не подчеркнуть и еще одну деталь, которая у Буазара проявится не раз: на фоне лафонтеновых персонажей буазаровы герои выглядят неидеально, а говоря открыто, ситуацию можно описать фразой Александра Сергеевича Грибоедова:

 
И точно, начал свет глупеть,
Сказать вы можете вздохнувши;
Как посравнить, да посмотреть
Век нынешний и век минувший
 

– в данном случае вместо находчивой и мудрой молодой жавороночки – постаревшая сентиментальная мадам, а на смену послушным деткам приходят своевольные и самоуверенные подростки, не признающие авторитетов. Данный лейтмотив в сознании и творчестве является отражением предреволюционного бытия, когда недовольные строем делятся на две категории: идущие вперед новаторы, готовые смести уклад и построить новый мир на обломках старого, и консерваторы, пытающиеся найти решение в идеалах прошлого; Буазар, конечно же, принадлежит к последним.

Такую же арку можем мы наблюдать и в следующей паре: «Улов» (B.: La Pêche, I; XX) и «Маленькая рыбка и рыбак» (L.: Le Petit Poisson et le Pêcheur, V; III)¹⁵, и опять же, хотелось бы предварить сравнение небольшим историческим экскурсом.

Как смертельно больной человек, стремясь исцелиться, обращается не только к светилам медицины, но и к представителям нетрадиционных течений (а если говорить прямо, к обыкновенным шарлатанам), так и страна, больная финансовым кризисом, порой доверяется авантюристу, обещающему быстрое решение проблемы (увы, чем глубже кризис, тем слабее у людей выражено критическое мышление). Для Франции таким «спасителем» стал Джон Ло¹⁶. Рецепт спасения был прост, как реклама АО «МММ»¹⁷ и обещания Сергея Мавроди¹⁸ (хотелось бы указать на схожесть образа действий): эмиссия фиатных или «бумажных» денег, не обеспеченных драгоценным металлом в государственной казне. По аналогии с денежным обращением, согласно замыслу этой аферы, частные компании преуспеют за счет выпуска своих акций под распространяющиеся сведения о якобы сверхприбыльной деятельности в колониях, что привлечет инвесторов и повысит цену на акции. В 1716 г. Д. Ло учредил во Франции Всеобщий банк (фр. Banque Générale), получивший доступ к ее государственным финансам, и за счет выпуска необеспеченных денег приступивший к решению проблемы государственного долга. В следующем году Д. Ло добился предоставления монопольных прав Миссисипской компании, которая была основана в 1684 г., и переименовал ее в Западную компанию (фр. Compagnie d ’ Occident), в 1719 г. она стала Индской компанией (фр. Compagnie des Indes). Проводилось освоение колоний Франции, расположенных в Северной Америке по ходу течения р. Миссисипи, – они включали в себя обширные земли к северу от современной Луизианы до Канады. Стали целенаправленно распространяться сведения о природных богатствах указанных территорий с акцентом на заготовку шкурок бобра и добычу драгоценных металлов, что изначально не соответствовало действительности. Компания Д. Ло получила в начале 1719 г. право чеканить монету, в августе – право собирать косвенные налоги французской короны в колониях Миссисипи и в октябре – прямые налоги. На следующем этапе принимается решение о рефинансировании государственного долга Франции посредством его конвертации в акции компании. Следствием циркуляции позитивной информации о конъюнктуре рынка стал рост котировок акций Индской компании с 500 ливров в январе 1719 г. до 10 тыс. ливров в декабре; цена на акции в начале 1720 г. выросла в 10 раз по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Увеличивалась масса бумажных денег, выпущенных Всеобщим банком, что повлекло за собой инфляционные явления на рынках недвижимости во Франции и дорогостоящих товаров. При этом такие деньги выпускались под будущую добычу золота и серебра из долины р. Миссисипи, которого там не оказалось. В январе 1720 г. котировки акций Индской компании начали снижаться, что вызвало волну паники среди желающих продать ее акции и зафиксировать прибыль инвесторов. Были введены ограничения на выкуп акций, но уже в мае разразился скандал об отсутствии золотых приисков в районе р. Миссисипи – бумажные деньги Всеобщего банка обесценились на 50 %, чему способствовало его участие в торговле акциями Индской компании. В результате к сентябрю 1720 г. котировки акций компании снизились до двух тыс. ливров, к декабрю – до одной тыс. ливров и к 1721 г. – до 500 ливров. Вскоре как компанию, так и банк объявили банкротами. Джон Ло вынужден был бежать из Франции. Повторно.

Казалось бы, данный скандал должен был отвадить общество от подобного рода авантюр, но прогресс общественно-экономических отношений неостановим: в 1724 году Королевским декретом основана Парижская Фондовая биржа, торговля всё больше развивалась, а прослойка дельцов, предпринимателей, авантюристов и откровенных аферистов росла и множилась. Тот же Пьер Бомарше¹⁹, младший современник Буазара, несколько раз получал баснословные прибыли и разорялся. Так базис страны, сохранявшей феодальную надстройку, становился всё более капиталистическим.

Теперь же я хотел вернуться к сравнению. У двух басен есть следующие общие черты: рыбалка как декорация для самой истории и карпенок как действующее лицо. А дальше – различия, обусловленные происходящими общественными процессами: если у Лафонтена рыбак, мудрый аки Санчо Панса, руководствуется принципом «Дают – бери, бьют – беги», не сильно доверяя радужным перспективам сегодняшних инвестиций, то поведение пастушки Аннет больше похоже на образ действия поймавшего кураж игрока на бирже, чья вера в свою удачливость преобладает над здравым смыслом. «Бери сейчас!» – провозглашает Лафонтен. «Знай меру!» – проповедует Буазар. «Лучше синица в руках, чем журавль в небе», – разными путями, но к одному и тому же умозаключению приходят оба баснописца.

Кроме того, хотелось бы отметить и воспетую таким же образом скромность в паре «Черепаха и две утки» (L.: La Tortue et les deux Canards, X; III)²⁰ и «Черепаха и утки» (B.: La Tortue et les Canards, II; XVIII): у Лафонтена черепаха, с исчерпывающей характеристикой в первой строке басни:

 
Une tortue était, à la tête légère
 
 
Жила-была черепаха легкомысленная особа²¹
 

– или

 
Жила-была черепаха, особа пустоголовая
 

– пускается в безумную авантюру, у Буазара черепаха – жалобщица (кстати, прошу обратить внимание на то, что даже форма раскрытия персонажа аналогична):

 
Une Tortue étoit, qui se plaignoit aux Dieux:
 
 
Жила-была черепаха, что жаловалась богам:
 

– стенающая о невозможности путешествовать, но воспринявшая знак от богов в виде начавшегося отстрела уток. Таким образом Буазар на фундаменте лафонтеновского порицания напрасного любопытства выстраивает здание (я бы даже скзал, домостроит) имени скромного несения своего креста и отказа от тщетных мечтаний и ропота на высшие силы; однако при этом всё же сквозит нечто неуловимое про «пропавший дух авантюризма».

Впрочем, довольно дурновкусных скреп в виде «врожденного чувства ранга»; есть у Буазара и трансформации вполне в духе времени (а можно ли жить в эпоху Просвещения, не впитав ни капли оного?).

Рассмотрим пару «Лев состарившийся» (L.: Le Lion devenu vieux, III; XIV)²² и «Болезный лев» (B.: Le Lion malade, II; II). Прежде чем начать анализировать сам текст, позволю себе опять же небольшой исторический экскурс, думается мне, здесь уместный. Как уже упоминалось ранее, всё более глубокий экономический кризис был фоном правления Людовика XV, но тяжелейшие последствия вызвал проигрыш в Семилетней²³ войне: согласно условиям Парижского мирного договора от 10 февраля 1763 года Франция потеряла практически все колонии в Северной Америке (долина Огайо, восточный берег Миссисипи за исключением Нового Орлеана, Канада, Новая Шотландия²⁴,острова Святого Лаврентия отошли Англии, Луизиана к западу от Миссисипи – Испании) и Сенегал, вынуждена была демилитаризовать Бенгалию и Ганновер, а взамен получила государственный долг в 2,3 миллиарда ливров (по тем временам астрономическая сумма). На этот раз королём было принято единственно возможное разумное решение – повысить налоги, однако против этого выступили французские парламенты²⁵, заявив, что король обязан представлять им полный и подробный отчет о всех источниках доходов и расходах государства, с тем чтобы они смогли сами найти выход из сложного финансового положения. Если учесть, что парламент ещё помнил успехи Фронды²⁶ против Анны Австрийской²⁷ и самого Мазарини²⁸, а у Людовика XV из всех активов были только финансовая необходимость и внезапно прорезавшаяся политическая воля (увы, не тянули маркиза де Помпадур²⁹ и Этьен-Франсуа де Шуазёль³⁰ на Жана-Батиста Кольбера³¹ и того же Мазарини), то к экономическому кризису прибавился затяжной политический кризис, грозящий превратить короля в марионеточную фигуру. Сам Жан-Жак Буазар к тому времени уже отправлял должность адвоката и прекрасно был осведомлён о нависшей над строем опасности. Конечно же, для консерватора-баснописца желательным чудом было бы восстановление абсолютной монархии времён Людовика XIV, и вскоре равновесие в вялой борьбе безвольного короля и пастозного парламента сместилось вправо. В 1770 году восполнившая пустоту после смерти маркизы де Помпадур новая фаворитка короля Жанна Дюбарри поспособствовала возвышению триумвирата: герцог д’Эгийон³² (забегая вперёд: сравнивая фигуру дяди³³ и правнучатого племянника, с горечью ловишь себя на мысли, что природа на детях отдыхает), Жозеф-Мари Террэ³⁴ и Рене Мопу³⁵, не побоявшийся в ночь с 19 на 20 января 1771 арестовать и лишить должностей значительное число членов парижского парламента, выступавших против королевского произвола, после чего преобразовать парламенты в суды с назначаемыми королем должностями (до этого были покупные), тем самым ради консервации активно разлагающегося строя пошедший на прогрессивный шаг по разделению ветвей власти (как минимум отделению судебной). Столь смелый шаг не мог пройти незамеченным у пассионарной молодёжи, и если Буазар скорее всего Мопу обожал, то наверняка были и те, кто искренне его ненавидели. Таким образом, есть ненулевая вероятность, что под человеком, пинцетом вытащившим занозу из лапы льва, именно Мопу, как тогда казалось, одним булавочным уколом поставивший точку в политическом кризисе, и подразумевался. С другой стороны, басня «Болезный лев» могла оказаться всего лишь попыткой отрефлексировать потерю Канады и Сенегала в Семилетней войне. Однако факт остается фактом: там, где у Лафонтена свергнутого льва по-варварски добивает скот (ох, какая отсылка к художествам парламентов, начиная от фронды, заканчивая вышнописанным кризисом 1764–1771!), буазаров лев отдает власть разумному человеку. Таким образом мы опять видим логическое навершие Буазара на фундаменте Лафонтена, а призыв ли это к сменяемости власти (у консерватора Буазара!), восторг ли по поводу реформы Мопу или же попытка внутренне примириться с потерей колоний – едва ли мы уже узнаем.

Но не только ложными отрицаниями исчерпываются отсылки к Лафонтену: не гнушался Буазар и писать продолжение басен гениального предшественника. Ярчайший пример тому – «Заяц и черепаха» (Le Lièvre et la Tortuë, L³⁶.; VI; X; B.; I; VII): в продолжении Буазара заяц, наш старый знакомый по басне Лафонтена, галантный грубиян и самонадеянный хлыщ, пытается взять реванш, предлагая черепахе снять панцирь на время соревнования, но черепаха просто высмеивает вертопраха, еще раз подчеркивая важность наличия своего дома, убежища, в котором ты можешь быть спокоен (вот за что я люблю консерваторов – за мощную доказательную базу: пойди, подкопайся). Чтобы показать преемственность, Жан-Жак Буазар прибегает к своему излюбленному способу: из проходной детали в Басне Лафонтена сделать краеугольный камень повествования; в этой паре таковым стал панцирь. В конце басни Лафонтена черепаха торжествующе заявляет:

 
De quoi vous sert votre vitesse?
Moi l'emporter! et que serait-ce
Si vous portiez une maison?
 
 
Чему же служит Ваша скорость?
Я [приз] забираю! А что бы было,
Когда бы вы дом на себе тащили?
 

– а у Буазара уже заяц предлагает черепахе снять панцирь:

 
Mais, croyez-moi, pour hâter votre allure,
Et ne pas compromettre aujourd'hui votre honneur,
Laissez, pour un moment, votre toit en arrière,
Votre attirail n'est pas celui d'une courrière.
 
 
– Однако поверьте, чтоб Вы могли прибавить Ваш шаг
И честь свою окончательно не потерять,
Извольте на время домик Ваш снять,
Ведь к бегу он не приспособлен никак.
 

– и сей факт явно указывает на преемственность басни. И даже изменения характера черепахи, у Лафонтена вызвавшей зайца на спор, а у Буазара мало того, что отказавшейся от реванша, так ещё и объяснив почему, показавшей своё превосходство:

 
Pour déloger souvent vous avez vos raisons,
Que je crois toutes assez bonnes…
Compère, mon ami, ton sommeil n'est pas pur.
Dans tous tes gîtes tu frissonnes;
Je n'en ai qu'un, mais il est sûr.
 
 
И скандалить у вас много поводов,
Мне так видится также и прочных, и крепких…
Только сон Ваш везде весьма беспокоен,
Дрожь за шкуру Вам будет вечной соседкой,
Я ж везде уверена и довольна
 

И походя раскрывшей мотивацию лафонтеновой черепахи: не только во французских баснях, но и в немецких и русских сказках заяц представлен заносчивым, но недалеким хвастуном, чем в сказке Братьев Гримм воспользовался ёж³⁷, которому, видимо, заяц успел насолить никак не меньше, чем Лафонтеновой черепахе, почему она и вызвала зайца на состязание. Черепаха же в басне Буазара всё, что могла, доказала и себе и зайцу, а коли тот не понял, так какой смысл дурака учить? Только отбривать, ибо как есть дурак. А уж как актуальна басня Буазара для времени засилья вельмож (в случае когда королем управляет фаворитка, такое происходит сплошь и рядом)! Только и остается тосковать по родовитости и местничеству (хотя назначение Ришельё министром иностранных дел в 1771 с легкостью доказало неэффективность и данного метода кадровой политики: род прославленный, а результаты…)

Менее выпукла, но всё же очевидна причинно-следственная связь в следующей паре: «Лев и мышь»³⁸ (Le Lion et le Rat, L.; II; XI) и «Лев и обезьяна» (Le Lion et le Singe, B.; I; IX): здесь Буазар буквально одним штрихом связывает сюжеты:

 
Tous les avis considérés,
Gille représenta le Roi donnant la vie
Au Rat, qui de son trou sortant à l'étourdie,
Se trouvoit, par malheur, sous les ongles sacrés.
 
 
Всё мнения собрав
Жиль выяснил, что царь когда-то жизнь оставил
Мышонку, что по глупости да из норы отправясь,
На горе в царских ощутил себя когтях.
 

– право, не устаю восхищаться мастерству баснописца, сумевшего так ловко указать на преемственность басни.

Также хотелось бы указать на преемственность лафонтеновой басни «Крысиная лига»³⁹ (La ligue des Rats, L.; XII; XXV) и произведения Буазара «Смерть крыс» (Le mort aux Rats, B.; II; XIV): уж больно воинственны крысы в обеих баснях, да и сходное для обоих обозначение кота – Raminagrobis – (довольно редкое, в отличие от того же Matou) дает право так полагать.

Однако не только продолжения басен Лафонтена писал Буазар, но и их прологи; ярчайший тому пример – басни «Павлин и соловей» (Le Paon et le Rossignol, B.; II; VI) и «Павлин, жалующийся Юноне» (Le Paon se plaignant à Junon⁴⁰, L.; II; XVII): видимо, не совсем понимая мотивацию павлина (что немудрено: ни у Федра⁴¹, ни у Марии Французской⁴² нет внятного мнения на этот счёт), Буазар решил написать свою версию. Получилось злободневно (вельмож в красивых перьях пруд пруди, а вот умелых ты пойди-найди), а посему популярно: есть немалая вероятность, что басня «Павлин и соловей» Юлиана Немцевича⁴³ написана по канве старшего современника, учитывая, что сей польский писатель немало путешествовал по миру и был как минимум знаком с современными ему тенденциями и персоналиями.

Впрочем, Буазар не раз обращался к этой басне; также позаимствовал он оттуда и форму. Из смешения оной лафонтеновой басни и продолжения басни «Филин и птицы»⁴⁴ Шарля Перро (Le Duc et les Oiseaux, P.; I), алхимик басенного жанра получил весьма остроумную виршу «Минерва и филин» (Minerve et le Hibou, B.; II; XVI). Чтобы раскрыть общность формы, позволю себе сравнение: в обеих баснях птицы жалуются богиням, и богини им отвечают отповедью. Особенно хотелось бы сравнить формулу авторов перед прямой речью богини:

 
Junon répondit en colère
 
 
Юнона ответила в гневе
 

– у Лафонтена и

 
Minerve à ce discours répondit en colère
 
 
Минерва на речь ту ответила в гневе
 

– у Буазара; прошу еще раз обратить внимание: не dit, как в басне «Орленок и ворон» (L'Aiglon et le Corbeau, B.; I; V):

 
Un vieux Corbeau lui dit:
 
 
Старый ворон ему говорит:
 

– и не repartit, как в басне «Попугай и филин» (Le Perroquet et le Hibou, B.; I;XXI):

 
Le Hibou repartit: et toi, Messire sot…
 
 
Спарировал филин: «А ты, господин простофиля…
 

– и даже не s’ecria, как в басне «Кадий и араб» ((Le Cadi et l'Arabe, B.; II; XXVI):

 
S'écria le Cadi… De mille aspres, dis – tu?
 
 
Воскликнул Кадий: «Тысяча аспров, говоришь?»
 

– а именно répondit en colère – ответила в гневе, что указывает на заимствование конекретно лафонтеновой формы, удачно оттеняемое различным содержанием, обусловленным приметами времени. Если у Лафонтена павлин просит Юнону наградить его свойством, дабы реализовать оное в преимущество, как в своё время воспользовался случаем Николя Фуке⁴⁵, патрон Лафонтена (как раз падению Фуке и посвящена басня Перро), то у Буазара филин жалуется Минерве на то, что не стяжал уважения и просит ее сделать что-нибудь, дабы министра богини уважали и принимали (ни дать ни взять, очередной бездарный ставленник маркизы де Помпадур). Потому и от Минервы филин удостоился лишь унизительной колкости, когда павлину Юнона ответила гневной отповедью.

Ай да Буазар! Впору и его, острого на язык, описать фразой из Александра Сергеевича Грибоедова:

 
Не человек – змея!
 

Ибо если в предыдущей паре (даже тройке, если считать Перро) басен он заимствует сюжет тонко, то в следующей паре он мало того, что не собирается таиться, так еще и вместе с костяком сюжета перенёс в новое произведение и некоторые детали, дабы у читателя не оставалось сомнений о первоисточнике. Басни эти – «Дуб и тростник»⁴⁶ (Le Chêne et le Roseau, L.; I; XXII) и «Плющ и тростник» (Le Lierre et le Roseau; B.; II; XXI). А детали следующие:

 
Tout vous est Aquilon, tout me semble Zéphyr.
 
 
Всё для вас – Аквилон, мне ж всё – словно Зефир.
 

– у Лафонтена и

 
Le secours des puissans, je te vois t'atterrer
Devant les Aquilons; sans te courber la tête
Zéphyre ne peut respire.
 
 
Пред сильными, видел я, как пал ты ниц
Пред Аквилоном; без наклона твоей головы – что ты, что ты! —
Не задышит Зефир и тем более бриз.
 

– у Буазара; только что Кавказские вершины не помянул. А вот остальные детали подчеркивают различие эпох и требуют самого пристального внимания. Дуб кряжист, раскидист и основателен, а у Лафонтена благороден, ибо по-отечески жалеет тростник и сетует, что тот вырос не под его защитой. Вяз высок и изящен, словно юность, у Буазара приобретает некоторые материнские, женские свойства, ведь плющ-то нежится во время ветра ветвях:

 
Bien sûr de mon appui, je m'endors dans ses bras.
 
 
У него на руках засыпаю с поддержкой такой.
 

Так как качать детей тогда еще была исключительно материнская функция, то напрашивается ассоциация: если дуб ассоциируется с вельможей времён Короля-Солнца (Фуке, Кольбер, Мазарини), то вяз более ассоцииируется с фаворитками Людовика XV, определявшими кадровую политику двора, а плющ – это ставленник фаворитки. Конкретики добавляет образ рока-лесоруба (un fatal Bûcheron), срубившего вяз. По хронологии получается, что басня писалась через некоторое время после смерти ранее упоминавшейся маркизы де Помпадур (графиня де Шатору умерла в год рождения Буазара, а Жанну Дюбарри казнили уже после Великой Французский Буржуазной Революции), стало быть, на роль плюща более всего подходит также упомянутый ранее Этьен Франсуа де Шуазёль, после смерти маркизы стремительно теряющий влияние. Подобно тому, как памфлет на смерть Нерона, написанный в год четырех цезарей в Иудее⁴⁷, войдёт в историю мировой литературы и религии как «Откровение Иоанна Богослова», более известное под названием «Апокалипсис» (без дураков, произведение силы чудовищной), так и памфлет-бытоописание придворных мелких дрязг, выстоявшись, может войти в фонд великой литературы («Преступление и наказание» ведь тоже не детективный роман, верно?). Вот она, магия литературы: из тридцати с лишним букв творятся миллионы смыслов!

Для того чтобы заронить зерно сомнения, необязательно излагать все факты; ради создания аллюзии совсем не нужно воспроизводить сюжет: порой детали достаточно, чтобы вызвать однозначную ассоциацию. Если сравнение басен «Ласточка и птички»⁴⁸ (L'hirondelle et les petits oiseaux, L.; I; VIII), и «Западня» ((La pipée, B.; II; XXVIII) или же «Лягушка и крыс»⁴⁹ (La Grenouille et le Rat, L.; IV, XI) и «Полевка и водяная крыса» (Le Rat des champs et le Rat d'eau, B.; I; XIV) разумнее будет оставить читателю в качестве увлекательного интеллектуального упражнения, то о паре «Лягушки, просящие короля»⁵⁰ (Les Grenouilles qui demandent un Roi, L.; III; IV) и «Майский жук и земляной червь»⁵¹ (Le Hanneton et le Ver de terre, B.; III; XVII) хотелось бы поговорить отдельно.

Двойственное у меня отношение к этой басне и смущает следующая фраза:

 
Et la scène étoit à Versailles
 
 
И сцена была та в Версале.
 

С одной стороны, мало ли кто кого ел в Версале в 70-е годы XVIII века, и в общем и целом басня без всякого Лафонтена успешно ложится в парадигму порицания и осмеяния «вельможи в случае» (а майский жук ведет себя именно как баловень судьбы, везение своё обусловив своими личными качествами), но с другой стороны длинный клюв, кого-то съедающий, можно увидеть в Версальсокм лабиринте⁵², у фонтана № 26 – иллюстрации басни Исаака де Бенсерада⁵³. Право, меня терзают смутные сомненья, а был ли тогда популярен Бенсерад, и не является ли та строка в конечном счёте отсылкой к басне Лафонтена, ибо в обеих баснях одна и та же мораль: меньше слов, больше дела. Ибо как хвастовство в сюжете Буазара, так и излишние жалобы у Лафонтена привели не к позитивному результату, а к плачевному финалу: склевали и коллективных Бобчинских с Добчинскими, и новообретенного Хлестакова.

Не только в тексте шифровал баснописец Галантного века отсылки на баснописца Великого⁵⁴ века; иногда отсылка зашифрована в самом названии.

Например, такая игра слов: «Две полевки» (Les deux Mulots, B.; I XV) и «Два мула»⁵⁵ (Les Deux Mulets, L.; I, IV). При всей разноте декораций и персонажей, на обе басни единая мораль «довольствуйся малым» – и схожее композиционное строение: богатый и бедный переживают несчастье, бедный выходит из положения с минимальными потерями, тогда как потери богатого почти несовместимы с жизнью (или они так плачутся). Менее очевидны, но более рельефны аналогии в паре «Олень, смотрящийся на себя в водную гладь»⁵⁶ (Le Cerf se voyant dans l’eau, L. VI; IX) и «Воздушный змей» (Le Cerf-volant, B.; II; VIII). Воистину, необходимо обладать изрядной фантазией, дабы найти в ткани обоих сюжетов объединяющую тонкую нить, но, право, не зря же Буазар играет в слова? Олень наслаждается бесполезной красотой, презирая непропорциональную утилитарность, за счет чего и платится:

 
Nous faisons cas du beau, nous méprisons l’utile;
Et le beau souvent nous détruit.
Ce Cerf blâme ses pieds qui le rendent agile:
Il estime un bois qui luy nuit.
 
 
Дорожа красотой, пользу мы презираем;
Красота же нас губит частенько.
Ног стыдяся, что из беды его ране спасали,
Восхваляет рога на погибель олень.
 

Воздушный змей ничего не выбирает. Он сам – бесполезная красота. И как же интересно написал Буазар, ведь в его басне кроется двоякая интерпретация: в качестве образчика бесполезной красоты можно признать и вельможу в случае, и революционную идею (напомню о консерватизме баснописца, не видящего разницы между революцией и бунтом), прекрасную, но при этом губительную (действительно, какой такой капитализм? Это же утопия! Нужно оставить дворянские привилегии, феодальное право и сословное общество). Будучи по меркам 1917 года октябристом⁵⁷, Жан-Жак Буазар подобно, пожалуй, Дени Дидро⁵⁸, выступал за незыблемую и разумную монархию, считая правление народа как минимум благоглупостью, как максимум – крамолой. Если же обсуждать идеи, а не людей, то мы опять видим, как преломляя лафонтеновы сюжеты, гений басни галантного века осовременивает мысли, придавая им новое звучание.

Однако, если игра слов в названии еще способна навести на мысли о сходстве, то названия, совпадающие до буквы, могут оказаться и химерой, которой поверит наивный исследователь, рискующий похоронить неосторожным подходом своё реномэ. Возьмём, к примеру, пару «Волк и ягненок» (Le Loup et l'Agneau, L.⁵⁹; I; X; B.; I; I): лафонтенов крепостник, волк у Буазара становится шаромыжником, а робкий беспомощный и безропотный ягненок обнаруживает немалое упорство. Право, разбор одноименных басен Лафонтена и Буазара требует написания отдельной статьи и здесь, пожалуй, не стоит углубляться в разбор подобных казусов, дабы не превращать литературный сборник в сухой научный трактат.

Что же до нелафонтеновости Буазара – да, Буазар не Лафонтен: поэт, живущий в новое время, не может слагать песни старым стилем. Однако, невозможно создать новое, не изучив старого, иначе мы рискуем вслепую изобрести велосипед. Именно поэтому консерватор Буазар опирается на материал и идеи Лафонтена, подвергая их глубокой переработке и создавая новое. И это, конечно же, никакой не плагиат. Это – литература.

Реакция в преддверии революции. Вступление переводчика к книге I

Как и любой процесс рождения, появление на свет новой социально-экономической формации – явление грандиозное и оттого пугающее. Революция и следующие за ней годы неустройства так сильно врезаются в память, что одновременно воспеваются и проклинаются современниками и потомками, а планомерно, массово и с холодной головой изучаются, пожалуй, только три-четыре, а то и более поколений спустя. Так было в V–VII веках, когда разлагалась Римская Империя и освободившаяся от гнёта гегемона Европа стала задыхаться в пыли переселения народов, страдая от войн, набегов, междоусобиц и вступая в феодальную эпоху мрачного средневековья. Нечто подобное происходило в 1917–1918, когда в горниле Гражданской войны и крестьянских восстаний выковывались контуры будущей ядерной сверхдержавы, на три поколения позабывшей о безработице, бездомных, повальном туберкулёзе, ипотеке и кредитных кандалах и прочих прелестях капитализма. Так было в 1789 году, когда сословная Франция содрогнулась от начавшейся Великой Французской Буржуазной Революции, сменившей элитарное золото на голубом поле на три цвета свободы, равенства и братства. И вот что интересно: при всей своей кровавости (а революция унесла жизни трети населения Франции) и послереволюционном неустройстве, затянувшемся на добрый десяток лет (уж всяко побольше Гражданской войны на территории СССР), никто уж ныне не предлагает примирение, не призывает каяться за невинноубиенных Бурбонов и не вывешивает баннеры "Прости нас, Государь!", а наоборот, день взятия Бастилии (аналог нашего 7 ноября) – государственный праздник и поныне. Таким образом, Великая Французская Буржуазная Революция доказала временем свою как необходимость, так и правоту.

Как родам предшествует беременность, так и горячей фазе революции предшествует нарастание революционной ситуации, и здесь, так же как и при беременности, взгляды на процесс разнятся. Кто-то лекгомысленно и недальновидно полагает, что рассосётся само, не видя за участившимися голодными бунтами и крестьянскими восстаниями тяжёлой поступи грядущей катастрофы. Некоторые, наоборот, прозорливо понимают, что движения не отменить, и сознательно возглавляют и направляют или исподволь присоединяются к движению народных масс. Иной раз и властьпридержащие, прозревая, пытаются смягчить удар или, ещё лучше, распылить народный гнев какой-нибудь косметической реформкой, что, как правило, не имеет действия в силу непонимания последними истинных причин революции. Бывают же и безумцы, что в происходящем видят эдакое искривление совершенного строя, а в революционных массах – скопище восставшего хамья, которое следует сечь, держать и не пущать, кабы чего не случилось. Порой безумие сих реакционеров оттеняется их гениальностью; и ныне многие манипуляторы из поклонников позавчерашнего рая тычут в портрет пальцем и торжествующе вопрошают: "Видите? Вот этот-то вот, экий умница, а был против революции! А уж ума-то у него побольше, чем у некоторых! Вона как писал!".

Собственно, один из таких умниц и стал центральным персонажем нашего сборника.

Жан-Жак Франсуа Марен Буазар родился 4 июня 1744 года в городе Кан, будущей столице французского роялизма⁶⁰, в семье адвоката. По наследству ему переходило место в местной коллегии адвокатов, однако молодой человек оказался куда способнее: в скором времени он становится секретарём местного казначейства, а в 1776 году – секретарём самого «Месье» – Людовика-Станисласа Ксавье, графа Прованского, впоследствии Людовика XVIII. Карьерный взлёт продолжался до 1790, когда оба принца, и будущий Людовик XVIII и будущий Карл X покинули объятую пожаром революции страну, проклиная восставшего хама и призывая на головы своих бывших подданных глад, мор и интервентов. Сам же великий баснописец покинул революционный Париж и вернулся в Кан, посвятив себя литературе.

Литературные таланты Жан-Жака Буазара начали проявляться с младых ногтей: басни его стали печатать в ежемесячном издании Mercure de France⁶¹ в 1764 году и через некоторое время работы молодого дарования привлекли внимание критиков. В 1773 году в Париже увидел свет первый том его басен, в 1777 – второй. Третий том был напечатан уже в Кане, там же господин Буазар, овеянный славой член Академии наук, искусств и изящной словесности города Кан поставил точку в своей карьере баснописца, выпустив сборник "Тысяча и одна басня" и тем самым став самым плодовитым из французских баснописцев (для сравнения: Лафонтен написал 240 басен, Эзопу приписывают 426, а Иван Андреевич Крылов сочинил и перевёл 236).

Однако столь внушительное количество не привело к потере в качестве: басни Буазара высоко оценивал Вольтер в личной переписке с Дидро, а Якоб Гримм находил произведения баснописца хоть и наивными, но естественными и весьма разнообразными. Хвалебные рецензии на басни Буазара писали многие критики, поместив творчество прославленного баснописца выше произведений многих современников, а некоторые считали, что творчество данного поэта ближе всех к "золотому стандарту" французской басни – к стихотворениям Жана де Лафонтена (хотя сам Буазар всячески открещивался от подобного сходства).

По моему же скромному мнению Буазар интересен ещё и тем, что творчество его сочетает видовые признаки сменявшихся в то время стилей: уходящего классицизма, правившего бал сентиментализма и нарождавшегося романтизма (последний особо ярко проявился в басне "Дитя и воробей"(L'Enfant et le Moineau,XXVII), по ритму и поэтической форме весьма напоминающей стиль уже Генриха Гейне, да и тема свободы – верный признак романтизма в литературе). Язык Буазара не столь пластичен, как, к примеру, у Ваде, однако разнообразие сюжетов воистину поражает. Также подкупает и обилие иронии и всяческих эмфемизмов и метафор, как, например, в басне "Петушок и устрица" (Le Cochet et l'Huitre, XI), по содержанию как минимум хулиганской и даже откровенно порнографической, по форме же – весьма остроумной.

Коли начало положено, считаю не лишним разобрать и остальные, вошедшие в первую книгу первого тома басни гениального француза. Я полагаю, нет особой нужды говорить о консервативном, антиреволюционном характере басен Буазара, но модель и образ мысли порою куда интереснее выводов. Волнения и бунты по Буазару возникают из-за потери чувства меры и послушания у молодых и пассионарных людей, чьи крамольные мысли подстегивают откровенные подлецы. Таким образом темы моралей басен первой книги первого тома можно объединить в три большие группы:

1. Воспевание чувства меры. Пожалуй, наиболее ярко и рельефно порицание неумеренности проявилось в басне "Улов"(La Pêche, XX), где девица Аннет, не сумев вовремя остановиться, лишилась улова, лески, крючка и ужина. Также в качестве вариации к воспеванию чувства меры можно отнести умеренность ("Попрошайка и мастиф" (Le Mendiant et le Dogue,XXII), "Заяц и черепаха" (Le Lièvre et la Tortuë,VII), "Две полевки" (Les deux Mulots, XV), скромность («Попугай и филин» (Le Perroquet et le Hibou,XXI)) и христианское смирение, мастерски описанное и прочувствованное в басне "Малиновка в клетке"(La Fauvette en cage, XXVIII); особенно подчеркивается заведомая порочность установки "хочу всего и сразу" (" Волк и агнец" (Le Loup et l'Agneau, I), "Дуб и липа" (Le Chêne et le Tilleul, XXX), "Полевка и водяная крыса" (Le Rat des champs et le Rat d'eau, XIV), "Орлёнок и ворон" (L'Aiglon et le Corbeau, V)," Петушок и устрица", «Силки» (Les Gluaux, XII)).

2. Из идей смирения и умеренности проистекает идея их манифестации вовне: чувство ранга ("Обезьяна при дворе" (Le Singe a la cour, XXVI), с её великолепной, не потерявший актуальности сентенцией

 
apprends qu’un Héros n'est jamais ridicule
 
 
не след над героем смеяться
 

– также" Петух и гусенок" (Le Coq et l'Oison, XXIV), «Полевка и водяная крыса» (Le Rat des champs et le Rat d'eau, XIV) и ода непонятному массам элитному искусству "Соловей и кукушка" (Le Rossignol et le Coucou, III)) и послушанием ("Жавороночка и её детки" (L'Alouette et ses Petits, VI), «Мышонок» (Le Souriceau, XVIII) и иллюстрация латинской пословицы "Праздность – мать пороков" в "Дитя и пчела" (L'enfant et l'Abeille, II)), а также исполнением долга ("Индийский кот"(Le Chat des Indes, XXIII)). Кроме того, вариацией чувства ранга является понятие родовой чести, и на двух баснях, где сие понятие затронуто, я хотел бы остановиться особо:

а) "Сиротки-ягнята и сиротки-волчата" (Les Agneaux et les Louveteaux Orphelins, XXIX) интересна явным библейским подтекстом: в ней как в калейдоскопе переливаются и Каин с Авелем, и история Хама, и прорицание об агнцах и козлищах. И именно здесь вскрываются начала родовой чести: всё сделанное тобой ещё аукнется твоим потомкам. Именно поэтому сторожевой пёс берет на поруки ягнят, а волчат ждёт тьма, плач и скрежет зубовный. Не менее мрачной, чем волчья чаща архаикой веет от басни, ибо понятие родовой чести (не следует путать с почитанием предков и интересом к истории семьи и рода) отмерло через некоторое время после падения феодализма и если сохранилось, то разве что в Англии среди потомственных рабочих завода Aston Martin. Однако мотив воздаяния детям после смерти жив и до сих пор.

б) "Шелкопряд и земляной червь" (Le Ver a soie et le Ver de terre, XIII) в некотором смысле является полной противоположностью предыдущему примеру, как корни и плоды, старь и новь.

Если в «Сиротках» мы видим зарождение родовой чести, то в «Шелкопряде» уже результаты её; если «Сиротки» пронизаны библейскими отсылками, то «Шелкопряд» наполнен царившей тогда философской максимой о том, что природа сознательно движется к гармонии и процветанию, давшей начало теории эволюции Жана Батиста Ламарка. Сама теория Ламарка⁶² оформится только через 36 лет, но видимо нечто подобное уже витало к тому времени в воздухе и сквозило в статьях молодого естествоиспытателя (а Буазар и Ламарк были одногодками). Но на этом прозорливость басни не заканчивается, несмотря на ошибки, подлог и огрехи с биологической точки зрения, такие как:

– доказанная позже несостоятельность теории эволюции Ламарка;

– некорректное сравнение одного вида в развитом состоянии и стадии развития другого вида;

– непонимание (хотя этот подлог большее пророчество, чем многие откровения) биологической роли дождевого червя и тутового шелкопряда. Последний, несмотря на производство шелковых нитей – самый что ни на есть паразит, объедающий тутовое дерево, выросшее не в последнюю очередь благодаря тому, что дождевой червь взрыхлил и удобрил почву. Но исказив факты, Буазар очень точно вскрыл отношение класса паразитов к эксплуатируемому классу. И как тогда для Буазара рабочие и крестьяне были грязными червями, и как для Бунина (ещё один литературный гений пополам с политическим олигофреном) сплошь беглыми каторжниками⁶³ (как после этого пасквиля можно считаться человеком – большой вопрос), так и для нынешних паразитов – от безголосой певички до бессовестного олигарха, от стримерши Карины до "кормившей весь СССР" Лаймы Вайкуле есть для трудового класса характеристики только типа «быдло», "нищеброды", «неудачники», "алкаши", которые якобы "живут за счёт наших налогов"; и, конечно же, эти чистоплюи начисто забыли, – или делают вид, что не понимают, – что экономику вывозят на потных плечах трудяги, производя материальные ценности этими самыми мозолистыми грязными руками в земле, саже, ржавчине и мазуте. Да этим работягам в ноги кланяться надо, а не помоями с экрана поливать! В общем лживое пророчество, показывающее всю изнанку дворянской чести, сказка про славное прошлое, оставшаяся в постаринном⁶⁴ будущем – такое у меня впечатление от этой басни.

Кстати, Иван Бунин сходен с Буазаром не только в отношении к народу, но и в отношении к революционерам и описании оных.

3. Антиреволюционные басни.: сравните характеристику революционеров из бунинских "Окаянных дней"⁶⁵ и образы революционеров (суть смутьянов и заговорщиков) в баснях реакционного француза! И "Египетские боги" (Les Dieux D'Égypte, XVII), и «Пауки» (Les Araignées, VIII; сравните с главой "О тарантулах" из произведения Фридриха Ницше "Так говорил Заратустра"), и образ волка в басне "Волк и ягненок" (Le Loup et l'Agneau, I) – и даже унизительный образ козла в басне "Пес и козёл" (Le Chien et le Bouc, XIX) – воистину, баснописец оттоптался на образе революционера от души: и шаромыжники они, и не хотят жить по миру, и только языком молоть горазды – не напоминают ли подобные характеристики описания членов кружка Верховенского-младшего в романе «Бесы» Фёдора Михайловича Достоевского? Ни в коем разе не пытаясь сравнивать психологизм великого русского писателя и классическую схематичность французского ретрограда, хотел бы подчеркнуть только общность их охранительских идей и спросить в пространство: а не является ли антиреволюционная ирония Буазара отражением панического страха Достоевского перед бунтом? Впрочем, оставим этот вопрос: слишком велики очертания колосса по правую руку и, надеюсь, другими исследователями будет написано немало диссертаций и монографий на эту тему. Нам же пора двигаться дальше.

Неупомянутые пять басен можно подразделить на две категории: гуманистические ("Человек и осёл" (L'Homme et l'Ane, XXV), "Лев и обезьяна" (Le Lion et le Singe, IX), "Лоза и вяз" (La Vigne et l'Ormeau, IV) и в какой-то степени "Дитя и воробей") и сравнительно-противопоставительные ("Слон и мышь" (L'Éléphant et le Rat, XVI), "Собака и кошка" (Le Chien et le Chat, X)).

Как видно из описания, разнообразие тем и сюжетов действительно поражает.

Я считаю, что ни у кого не вызовет удивления, что Буазар в 1800-х был популярен и в России: в 1806 году почти все собрание сочинений перевёл на русский Иван Иванович Дмитриев, тот самый Дмитриев, который в том же 1806 посоветовал тогда ещё малоизвестному драматургу-сатирику Ивану Андреевичу Крылову перевести три басни Лафонтена. Какой вклад в литературу был сделан после этой просьбы, я думаю, говорить не стоит. Будущий министр юстиции Иван Иванович прекрасно понимал, что басни Жан-Жака Буазара идеальны для России периода расцвета абсолютизма, напуганной недавней пугачевщиной и кровавыми слухами о французской смуте. Однако со временем утерялись и переводы Дмитриева, и сами басни Буазара. Всё, что можно найти сейчас – несколько басен в переводе Дмитриева и два тома самого Жан-Жака Буазара, хотя я не теряю надежды на то, что столь обширное наследие не утеряно для нас навсегда.

И я бы, право, не стал сильно разносить басни Жан-Жака Буазара, ибо если отринуть классовую составляющую, то посыл у басен неплох, разумен и весьма актуален: будь скромен и терпелив, не верь ложным ценностям, понимай собеседников, будь вежлив, – эти советы актуальны и ныне вне зависимости от того, пролетарий ты или буржуа, монах или интеллигент. Не в последнюю очередь заблуждения Буазара продиктованы тем, что науки (в том числе и гуманитарные) ещё не сделали тот скачок, результатом которого является нынешний уровень знаний о природе и человеке: ни Дарвина, ни Менделеева, ни Лобачевского, ни Сеченова, ни Мечникова, ни Пирогова ещё не родилось, да и гуманитарным наукам только предстояло пройти свой путь и дать понимание, чем же смута отличается от революции.

Если не жестокой шуткой, то как минимум горькой иронией служит тот факт, что ярому монархисту Буазару довелось наблюдать июльскую революцию 1830 года, ознаменовавшую окончательное падение абсолютной монархии во Франции, десакрализацию королевской власти и размытие сословных границ. Такую личную трагедию Буазар уже пережить не мог и через три года, 10 октября 1833 умер в Кане, всеми покинутый и забытый. Я более чем уверен, что несмотря на косность мышления обладающий живым умом Буазар все равно пытался как-то понять причины падения казалось бы идеального строя и почему после этого небо не упало на землю… Но умирая, он не знал, что в Германии этими же вопросами (хотя и под другим углом) уже задавался 15-летний гимназист Карл Маркс, который на них обязательно ответит, создав своё всесильное – поскольку верное – учение⁶⁶.

Книга I

Пролог

 
Отважный невольник, что многих верней
Зерцалом служил для грехов королей;
Икона для града, чьей жертвой он пал⁶⁷;
Карающий бич дураков и злодеев,
Эзоп меня тонкостям сим наущал,
Как смыслом слова наполнять не жалея.
Раб остроумный, чья муза изысканно
В строку уложит мысль старца фригийского⁶⁸,
Федр да поправит мои излияния,
Образу кистью придав обаяние.
Смешавшие слёзы с волной Иппокрены⁶⁹,
Вы, что по сей день продолжали шептать
Над скорбной могилою Лафонтена,
О Грации, к вам ныне смею взывать:
Хоть быть я в фаворе у вас недостоин,
Как был бы я вашим избранником милым,
Что вашей любовью бы мироточил;
Но если б молящему дали вы толику,
Чтоб образ причудливый вообразил —
Улыбок своих – то читатель влюблённый
Огрехи в стихах мне простит благосклонно.
 

Prologue

 
Esclave Généreux, toi qui sus autrefois
Présenter le miroir aux passions des Rois;
Idole du pays dont tu fus la victime;
Redoutable fléau des pervers et des sots,
Ésope, enseigne-moi cet art simple et sublime
De prodiguer le sens en ménageant les mots.
Esclave ingénieux, dont la muse polie
Adoucit les leçons du fage de Phrygie,
Phèdre, corrige mes essais,
Peintre doux et correct, achève mes portraits.
Vous qui mêlez vos pleurs aux ondes d'Hippocrène,
Vous qui n'avez encor cessé de soupirer
Sur le tombeau de la Fontaine,
O Graces, aujourd'hui j'ose vous implorer:
Je n'attends point de vous ces faveurs singulières
Qu'au plus chéri de vos amans
Prodigua votre amour en de plus heureux tems;
Mais si vous exaucez de plus humbles prières,
Dans ces peintures mensongères
Souriez quelquefois; le lecteur amoureux,
De leurs nombreux défauts détournera les yeux.
 

I. Волк и агнец⁷⁰

 
Робан⁷¹, учтивый барашек,
Мучим чахоткой нещадно,
Сидел на диете (молоко с кашей),
Присматривал за овчарней.
Узнавший об этом волк
В калитку скребётся уже:
– Как здоровье у сторожей?
Не слишком ли воздух спёрт?
Не люб, – подвывает он, – же
Простуженным этот комфорт:
Я сделал чудесное средство,
Что, право, вкусней, чем чабрец,
Даю слово, избавит от них,
От твоих хворей грудных:
Робашик, я лишь войду —
И вмиг ту болезнь изведу.
Ни тебя, ни овечьего мяса
Не хочу я ни в коем разе,
Лишь лекарство заботливо дам…
– Спасибо, – ответил Робан,
– Хоть в загоне всё хуже мне и больней,
Лучше так, чем снаружи в опасности,
Коль вы, волк, хотите меня спасти,
Тогда будьте любезны, уйдите скорей.
 

Le Loup et l'Agneau

 
Robin, gentil moutonnet,
Menacé de pulmonie,
Par régime étoit au lait
Et gardoit la bergerie.
Le Loup en fut informé;
Il va gratter à la porte:
Comment est-ce qu'on se porte?
N'est-on point trop renfermé?
Est-il dit que l'on ne forte
Si-tôt qu'on est enrhumé:
Je fais une herbe divine,
Plus douce que serpolet,
Dont je garantis l'effet,
Pour tous les maux de poitrine:
J'y menerai Robinet,
Et vous le guérirai net.
De l'avis ni de l'escorte
Je ne veux en nulle sorte,
Du garde et du médecin
Grand merci, reprit Robin;
Dussé-je mourir au gîte,
J'en préfère le danger:
Si le Loup veut m'obliger,
C'est de s'en aller bien vîte.
 

II. Дитя и пчела

 
С пылом, с которым ничто не сравнится,
Решило дитя с пчелой порезвиться.
Спросите меня, почему? – для плезиру то было:
За неимением лучшего, дурно малец поступает,
Опять же, как прочие люди, досуг заполняя.
За художества эти щедро фортуна ему отплатила:
Пчела, как всегда в своём стиле,
Жалом своим, которым её наградила природа,
Мальца поразила, а после сама удалилась.
Но жало своё смертоносное забыла во теле сынка человечьего рода;
И рана сия здравие зело подкосила:
Несколько дней кряду дитятко при смерти было.
Месть сладка, порой говорят,
Но сколь жесток результат!
 

L'enfant et l'Abeille

 
Avec une ardeur sans pareille,
Fanfan poursuivoit une Abeille.
Demandez – moi pourquoi: c'étoit pour son plaisir:
Fanfan, faute de mieux, s'amusoit à mal faire,
Et déjà, comme un homme, occupoit son loisir.
De ses mauvais desseins il reçut le salaire:
L'Abeille alors de se servir
De ce dard dangereux dont l’arma la nature,
De se venger et de s'enfuir.
Mais l'aiguillon fatal resta dans la blessure;
Ses jours en dépendoient, il en fallut périr.
Au bout de quelques jours, sur le point de mourir:
Que la vengeance est douce, disoit-elle,
Mais que la suite en est cruelle!