Kitobni o'qish: «Провалы государства. Общество, рынки и правила»

Wilfred Dolfsma

Government Failure. Society, Markets and Rules

* * *

© Edward Elgar Publishing Ltd, 2013

© Издательство Института Гайдара, 2017

Слова признательности

Эта книга в значительной степени основывается на результатах моей предыдущей работы, в которой мне повезло участвовать вместе с друзьями и коллегами. Я искренне благодарен Джейн Клэри, Джону Финчу, Кору Гриту, Киллиану Маккарти и Роберту Макмастеру, с которыми мы вместе трудились над осуществлением отдельных исследовательских проектов. В процессе работы я осознал истинные причины своего участия в них (помимо радости, которую приносила мне совместная работа) – все вместе эти проекты образовали единое целое. Мои друзья и коллеги внесли важнейший интеллектуальный вклад в написание этой книги. Без их доброжелательной поддержки она никогда не стала бы тем, чем является сейчас – надеюсь, что вы воспримете ее как источник, полезный для ученых и студентов, политиков и более широкой аудитории, для всех, кто ищет ответа на вопрос о должном месте и роли государства (и экономики).

Некоторые из научных результатов, о которых рассказывается в этой книге, были впервые опубликованы в журналах Journal of Economic Issues, Research Policy и Review of Social Economy. В «Провалы государства» они были включены в пересмотренных формулировках. Я хотел бы выразить огромную благодарность редакторам, ассоциациям и издательствам названных выше журналов за разрешение воспроизвести эти публикации.

Некоторые главы книги основываются на материалах, опубликованных ранее, и используются здесь в пересмотренном виде:

Dolfsma, W. (2005), «Towards a dynamic (Schumpterian) welfare theory», Research Policy, 34(1), 69–82. Copyright © 2012 by Elsevier B. V. Used by permission of Elsevier, Inc. All rights reserved. Not for reproduction.

Dolfsma, W., J. Finch and R. McMaster (2005), «Market and society: (how) do they relate, and contribute to welfare?», Journal of Economic Issues, 39(2), 347–356. Reprinted from the Journal of Economic Issues by special permission of the copyright holder, the Association for Evolutionary Economics.

Dolfsma, W. (2006), «IPRs, technological development and economic development», Journal of Economic Issues, 40(2). Reprinted from the Journal of Economic Issues by special permission of the copyright holder, the Association for Evolutionary Economics.

Dolfsma, W., J. Clary and H. Jensen (2010), «Sen on public policy: private incentives, public virtues?», Review of Social Economy, 68(2), 227–236. Reprinted from the Review of Social Economy by special permission of the copyright holder, the Association for Social Economics.

Dolfsma, W. (2011), «Government failure – four types», Journal of Economic Issues, 45(3), 593–614. Copyright © 2013 by Association for Evolutionary Economics. Used by permission of M. E. Sharpe, Inc. All rights reserved. Not for reproduction.

Dolfsma, W., J. Finch and R. McMaster (2011), «Identifying institutional vulnerability: the importance of language, and system boundaries», Journal of Economic Issues, 45(4), 805–818. Copyright © 2013 by Association for Evolutionary Economics. Used by permission of M. E. Sharpe, Inc. All rights reserved. Not for reproduction.

Dolfsma, W. and R. McMaster (2011), «Policy conflicts: market-oriented reform in health care», Journal of Economic Issues, 45(2), 309–316. Copyright © 2013 by Association for Evolutionary Economics. Used by permission of M. E. Sharpe, Inc. All rights reserved. Not for reproduction.

Глава 1
Введение в проблему провалов государства

Государство, каким бы оно ни было, обязано серьезно относиться к интересам всех членов общества. Основной посыл Великой хартии вольностей (была составлена в 1215 г.) в некотором смысле заключался в ограничении власти короля и установлении, что в своем правлении он должен руководствоваться не только собственным благом. Тем не менее Томас Гоббс в «Левиафане» (1651) утверждал, что только государство способно избавить человека от постоянных терзаний под «страхом смерти, бедности или другого бедствия», от «одинокой, бедной, беспросветной, тупой и кратковременной» жизни. Левиафан – это библейское морское чудище, часто воспринимаемое как сам дьявол. Может показаться, что Гоббс выступал за деспотическое правление, но, возвращаясь к «Государству» Платона (360 г. до н. э.), мы убеждаемся, что многие видели способность Левиафана оказывать благотворное влияние на общество. Государство или некий воплощающий его (в понимании Никколо Маккиавелли) «Государь» (1513) служат интересам определенного общества и имеют право использовать любые средства в отношении как его членов, так и внешних лиц.

Томас Мор, описывая в своей «Утопии» (1516) идеальное общество, по-видимому, расходится с Т. Гоббсом в том, что следует приветствовать любое государство, устанавливающее определенные правила, до тех пор, пока они применяются ко всем и каждому.

Мор, почитаемый Римско-католической церковью, в коммунистических странах и либертарианцами, был предтечей Карла Поппера с его «Открытым обществом» (1945). Сходным образом Дж. С. Милль в статье «О свободе» (1859) высказывал мнение, согласно которому государство, представляя интересы общества, может оказаться неэффективным, потерпеть неудачу и не оправдать наших ожиданий. В соответствии с утилитарным подходом, на котором основывается аргументация Милля, вероятность такого рода события гораздо ниже, чем возможный провал государства, опирающегося на индивидуальные (естественные) права, о чем рассуждает Джон Локк в своем «Втором трактате о правлении» (1689).

Утверждение о том, что государства и правительства время от времени могут терпеть неудачи и провалы, в значительной степени основывается на доводе о неминуемой их неэффективности, приведенном Фридрихом Хайеком в «Дороге к рабству» (1944). В ней содержится предупреждение «об опасности тирании, которая является неизбежным результатом государственного контроля над экономическими решениями посредством централизованного планирования». Страшные события Второй мировой войны были восприняты как предвестие ужасов мирного времени; поэтому обсуждение экономических выгод централизованного планирования привело к широким дебатам. Хайек, вместе со своим коллегой, австрийским экономистом Людвигом фон Мизесом, настаивали на том, что государство, его правительство per se, не способно организовать сбор и обработку всей информации, используемой для централизованной разработки различных планов, на основе которых функционирует коммунистическое народное хозяйство (одновременно были сделаны первые шаги к созданию такой научной области, как информационная экономика). Эта точка зрения значительно отличалась от позиции наиболее авторитетной в то время национальной экономической ассоциации:

1. Мы рассматриваем государство как институт, положительная помощь которого является одним из необходимых условий прогресса человеческого общества¹.

Несмотря на то что в соответствии с первым пунктом первого устава Американской экономической ассоциации государство исполняет благотворные с точки зрения общества функции, в наши дни экономисты весьма скептически оценивают его роль в народном хозяйстве. Помимо экономической теории и политической философии либертарианства важную роль в широком распространении этой точки зрения сыграли Айн Рэнд (с романом «Атлант расправил плечи», опубликованным в 1957 г.), а впоследствии – правительства Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер. Если обратиться к современному обществу, не может ли государство занять в нем роль, позволяющую представлять общественные интересы перед лицом экономической реальности?

Беды и напасти, обрушившиеся в последние годы на экономику, отрицательные результаты и последствия которых до сих пор не преодолены в самых разных странах мира (McCarthy and Dolfsma 2009), показали, что роль государства в обществе должна состоять по крайней мере в установлении правил, которым следовали бы игроки. Без этих правил, ввести которые способно только государство, экономика впадает в амок, или, проще говоря, «съезжает с катушек».

Следовательно, государство необходимо, но его начинания могут потерпеть провал. В то же время в политико-философских по своему характеру дискуссиях довольно редко обсуждаются вопросы, когда государство терпит провал и в чем состоит этот провал. Если же их задают, то обсуждение вращается вокруг уровней государственных расходов (Tanzi 2011): чем крупнее доля общественных расходов в валовом внутреннем продукте (ВВП), тем заметнее провалы правительства. Данный подход к изучению вопроса о надлежащем месте и роли государства в обществе представляется нам приблизительным, едва ли не примитивным. Наиболее наглядно простота (которая хуже воровства) этой позиции, или, если пойти от обратного, фундаментальный характер дискуссии о возможных провалах государства, проявляется в случаях, когда она ведется по вопросам здравоохранения, а также стимулирования инноваций и технологического развития. В этих обстоятельствах преследуются более долгосрочные цели, с монетизацией которых могут возникнуть значительные трудности. Более того, такого рода монетизация нередко наталкивается на сопротивление.

В одном отношении довольно простая идея оценки провалов государства с использованием показателей общественных расходов или долга может быть вполне корректной, когда мы рассматриваем государство как представителя общества, имеющего непосредственное отношение к экономике. В социальных науках вопрос о соотношении рынка и общества является предметом горячих дебатов (более подробно см. главу 2). На уровне теории этот дискурс восходит к изучению социального порядка (уклада) и идеям Томаса Гоббса, Адама Смита и Давида Юма. В рассматриваемой нами дискуссии присутствуют множество важных идеологических «обертонов», связанных с относительной значимостью рынка для благосостояния и благополучия. Как правило, благосостояние концептуализируется в понятиях, связанных с материальными благами, и мы предполагаем, что и рынок, и общество способствуют повышению благосостояния и благополучия. Однако область рынка «соседствует» с другими различными сферами. Поэтому определенное рыночное достижение может способствовать повышению благополучия, которое не «захватывается» благосостоянием, – в этой главе данное положение отнюдь не отрицается. В процессе концептуализации соотношения рынка и общества мы уделяем более пристальное внимание периодам реформ, рассматривая в качестве примера преобразования в сфере здравоохранения.

Глава 3, в которой представлено эмпирическое исследование Киллиана Маккарти и Тао Чжу, показывает, насколько влиятельным может быть государство. Знакомство с его результатами позволяет осознать громадность «Г-фактора» (то есть фактора государства) – характеризуя происходящее на рынке, часто используют понятие «невидимой руки». Однако во многих случаях увидеть реальные последствия действий государства еще труднее, чем разглядеть причины и следствия чисто рыночных событий. Правительство, полагающееся на использование монетарных стимулов, затрагивающих внешние мотивы граждан, может функционировать отнюдь не так, как ожидают экономисты, даже такие просвещенные, как лауреат Нобелевской премии Амартия Сен.

Экономисты рассматривают рынок как принимаемую по умолчанию основу общественного порядка, обращая взгляд на роль государства только в случаях провала рынка. В то же время убедительный анализ роли правительства в экономических процессах должен начинаться с рассмотрения провалов государства как таковых. Опираясь на научные достижения институциональной экономики, экономического анализа права, а также философии права и делая особый акцент на необходимости правил ведения хозяйственной деятельности, мы развиваем в главе 5 понятие провалов государства, выделяя четыре их основных типа. Правительство имеет возможность создавать для хозяйственных процессов и акторов институциональные структуры или устанавливать правила², которые могут быть (1) слишком подробными, (2) слишком общими, (3) волюнтаристскими или (4) вступающими в конфликт с иными правилами, действующими в отношении других взаимосвязанных вопросов (могут носить и неэкономический характер). Провал государства иллюстрируется в контексте закона о правах на интеллектуальную собственность (ИС) в его связи с антимонопольным законодательством. В главе 6 рассматривается провал государства четвертого типа – политический конфликт – в контексте здравоохранения, а в главе 7 мы показываем, что политический конфликт, внутренне присущий политическому полю прав на ИС, оказывает реальное динамическое воздействие на технологическое и экономическое развитие.

В главе 8 прослеживаются попытки правительства (Голландии) восстановить систему предоставления услуг в системе здравоохранения, в которой «рынок» играет более значимую роль. Несмотря на высокое качество здравоохранения в этой стране и относительно низкие издержки предоставления соответствующих услуг, нам представляется, что данное обстоятельство никак не связано с недавними попытками государства возродить эту систему. В результате внедрения в систему предоставления медицинской помощи правил, подобных рыночным, возник рынок «без руля и без ветрил». «Заслуга» в этом целиком и полностью принадлежит государству, которое так и не пришло к пониманию, что рынки должны быть обеспечены адекватными правилами. Вместо этого оно «свалило в кучу» правила из различных областей или систем, не озаботившись проверкой их соответствия друг другу, вследствие чего возникла ситуация, когда их поддержка и их воспроизводство так и не стали эндемичными (что изначально было отнюдь не очевидно). Начиная с самых первых шагов правила оказались весьма уязвимыми. Концептуальному обсуждению институциональной уязвимости посвящена глава 9. Эта уязвимость возникает в процессе коммуникаций между акторами, разговаривающими друг с другом на одном языке. Для того чтобы воспринять данное положение, требуется знание аргумента Джона Серля о языке как о фундаментальном институте (Searle 1995, 2005). Язык обозначает и очерчивает границы сообщества. В отсутствие общего языка сообщество никак не способно функционировать. Язык, в свою очередь, задает границы сообщества, позволяя ему осуществлять целенаправленные внутренние коммуникации. Но языковые коммуникации сопряжены с неоднозначностью. Поэтому институциональное воспроизводство при посредстве языка представляет собой процесс с неопределенным результатом (Luhmann 1995).

Динамика народного хозяйства во все большей степени зависит от знаний. Поэтому статическая экономическая теория благосостояния, по Вильфредо Парето, является неадекватной и нуждается в дополнении, которым может выступить динамическая (шумпетерианская) теория благосостояния, признающая роль знаний и коммуникаций. В главе 10 предлагаются идеи, которые могут использоваться для ответов на вопросы о том, в какой степени вводимые и поддерживаемые государством правила позволили добиться успеха или привели к неудаче. Кумулятивный характер приращения знаний в социальной среде нередко затрудняет их распространение или обмен. Мы рассмотрим различные издержки коммуникаций, от которых зависит приращение новых знаний. Оценка изменений в законодательстве, связанном с правами на интеллектуальную собственность, позволит определить степень их воздействия на коммуникативные издержки, а значит и на экономическое благосостояние в будущем – добьется ли государство желанного успеха или в очередной раз потерпит провал?

Глава 2
Соотношение рынка и общества³

Одна из классификаций соотношения рынка и общества представлена на рис. 2.1–2.3, отображающих три возможных широких способа его восприятия. На рис. 2.1 рынок (или рынки) представлены как две отдельные области. Очевидно, что примером данной трактовки является неоклассическая экономическая теория, а именно вальрасианский подход⁴. Рынок и общество остаются разделенными во все времена. Безусловно, точка зрения на рынок, которая содержится в литературе, является в высшей степени абстрактной, – по словам Фрэнка Хана, рынки всего лишь «придуманы» – вследствие чего ее реалистический характер может быть поставлен под сомнение. Посягательство рынка на общество приводит к возникновению, по крайней мере у некоторых, чувства отчуждения, в том смысле, в котором мог бы начать изложение своей теории Карл Маркс. Появление этого чувства может быть вызвано различиями в мотивах, которые движут людьми в обеих сферах, их различным ви́дением мира в те моменты, когда они воспринимают себя пребывающими в одной и в другой сферах (van Staveren 2001; Le Grand 2003). Кроме того, рис. 2.1 представляет еще одну точку зрения на соотношение рынка (рынков) и общества. Имеется в виду позиция Талкотта Парсонса и Нейла Смелзера (Parsons and Smelser 1956). По мнению этих исследователей, различные рынки (nota bene: во множественном числе) зарождающиеся и развивающиеся на границах различных сфер, такие как полития и другие подсферы общества, фактически изолируют данные сферы друг от друга (Finch 2007).

Рис. 2.1. Сепаратистская точка зрения: отдельные друг от друга рынок и общество

Второй подход к концептуализации рынка по отношению к обществу наиболее последовательно представлен в трудах Карла Поланьи (Polanyi 1944; Поланьи 2002) и Марка Грановеттера (Granovetter 1985; Грановеттер 2002). Рынок воспринимается ими как неизбежно и глубоко встроенный в общество в целом, включая такие рыночные институты, как деньги и фирма. В данном случае рост сферы рыночных отношений может интерпретироваться как расширяющийся эллипс в рамках более широких социальных границ, отображенных на рис. 2.2. Растущий рынок взаимодействует с обществом, в процессе чего изменяются и первый и второе, даже тогда, когда рынок концептуально имеет генерализованные черты (Rosenbaum 2000). Установление воздействий растущего рынка на общество неоднозначно. Действительно, проведение границ между рынком и обществом носит бессистемный характер, что признают специалисты и по социальной, и по институциональной экономической теории (Waller 2004; Dolfsma and Dannreuther 2003b). Отсюда последствия расширения сферы рыночных отношений далеко не очевидны даже в тех случаях, когда повышение материального благосостояния не вызывает сомнений. Институциональные и социальные экономисты должны задать вопрос: «Какой ценой?» Поскольку расширение сферы рыночных отношений вызывает изменения в обществе, сравнение возникшей ситуации с предшествующим положением представляет собой сложную задачу. Очевидно, что проведение такого сравнения с точки зрения благосостояния по Вильфредо Парето невозможно, поскольку его структура основана на подходе, согласно которому рынок и общество – это две отдельные сферы (рис. 2.1)⁵.

Рис. 2.2. Вложенная точка зрения: рынок встроен в общество

Согласно точке зрения, на которой основываются кейнсианские концепции государства всеобщего благосостояния, рынок рассматривается как регулируемый господствующими социальными или социетальными ценностями, такими как нормы распределительной справедливости, и являющийся элементом этой системы ценностей (рис. 2.2) (O'Hara 2000; Fine 2002). С точки зрения справедливости распределения процесс либерализации и приватизации («реформа») сводится к ослаблению роли государства, что рассматривается как сдвиг в системе ценностей в направлении отдельной личности, а также в направлении негативной свободы. В этой перспективе государство рассматривается как аппарат насилия, а рынок – как область свободы (van Staveren 2001).

С другой стороны, рынок можно рассматривать не как монолитный, но как гетерогенный феномен (Hodgson 1999)⁶. На рис. 2.3 мы видим результат размытия границ Парсонса-Роббинса между экономической и социальной областями, когда утверждается, что условием функционирования рыночной системы является присутствие в рыночном контексте нерыночных элементов. Это не означает, что «социетальные» элементы рождаются рынком, что общество всецело подчинено рынку или находится в его тени. Данная точка зрения в значительной степени зависит от того, как определяется рынок, и, как представляется, требует применения строгого определения, согласующегося с «контрактным» (договорным) подходом, предполагающим повсеместное распространение отношений рыночного типа между агентами (Hodgson 1999)⁷. По сравнению с двумя предыдущими подходами в данном случае имеет место принципиально иной взгляд на природу роста рынка. Используемые аргументы относятся не только к вторжению конкретных рынков в другие области общества, но к тому, как на них распространяется мыслительный процесс рыночного типа и связанные с ним способы мышления и восприятия. По Джеффри Ходжсону и другим авторам, такого рода экспансия возможна, но она ни в одном из случаев не способна полностью «затенить» все элементы «общества» в пределах рынка не подвергая опасности саму себя. Даже тогда, когда Ходжсон не дает точного определения «примесного состояния» и не указывает, явным образом, к чему оно относится, мы понимаем, что присутствие «примесей» связано с мотивами акторов и их отношениями друг с другом. Как представляется, это соответствует точке зрения Ходжсона (Hodgson 1999).

Рис. 2.3. Примесная точка зрения: общество в границах рынка

Таким образом, взгляд на вклад рынков в благосостояние зависит от концептуализации соотношения рынка и общества. Восприятие экономики (сферы экономических отношений) как сферы, существующей отдельно от общества, сопровождается убеждением о том, что рынки с необходимостью вносят вклад в благосостояние. Учитывая, что в соответствии с мейнстримом экономической теории рыночные отношения имеют самое широкое распространение, мы утверждаем, что вышеизложенное является корректным отображением экономической ортодоксии. В экономической теории преобладают функциональные концепции рынка – в соответствующих условиях рынок является проводником эффективности; отсюда он порождает благосостояние, а также благополучие. Создание этих условий задает направления политики. В то же время «сепаратистская» точка зрения отнюдь не является единственно возможной перспективой рассмотрения соотношения общества и экономики. Есть еще по крайней мере две точки зрения, которые приняты и развиваются в институциональной и социальной экономической теории, а также в других научных дисциплинах. Три точки зрения на соотношение экономики и общества могут использоваться для уточнения взаимодействий между рынком и обществом.

2.1. Изменение отношений между рынком и обществом

Мы признаем, что функционирование рынков способно привести к увеличению благосостояния и благополучия. Данное положение получило различные теоретические обоснования и было подтверждено эмпирически. В этой главе мы отнюдь не пытаемся поставить его под сомнение, но указываем на «темные стороны» рынков. В процессе изменения или реформы существует реальный способ представления отношений между рынком и обществом и стороной «защиты», и стороной «обвинения». Мы разделяем позицию тех, кто защищает изменения. Для того чтобы четко и наглядно показать ее, обратимся к примеру реформ в сфере здравоохранения.

В стабильных условиях акторы, участвующие в той или иной деятельности, признают, что ее экономические аспекты «вложены» в более широкий социальный контекст; данная точка зрения представлена на рис. 2.2. Они признают и то, что мотивы, направляющие их действия, как и действия других людей, отражают ряд соображений, часть из которых является материально ориентированной, в то время как другая часть носит в большей степени реляционный, связанный с отношениями, характер (рис. 2.3). В условиях изменения «адвокаты» ссылаются на «чистую» ситуацию как на рис. 2.1, на котором рынок и общество представлены двумя отдельными сущностями как с точки зрения сфер, так и с точки зрения мотивов. При этом они указывают на предполагаемые социально-культурные ценности, лежащие в основе рынка – транспарентность, ответственность и эффективность. Эти ценности служат ориентиром для тех, кто находится в поиске новых институциональных условий (см.: Dolfsma 2004). Возникновение новой стабильной ситуации означает, что изменившаяся деятельность с необходимостью вступает в отношения с окружающим ее обществом в целом, в результате чего появляются «примеси», «загрязнения». Тем не менее бифуркация между обществом и рынками (некоторыми) является достаточно серьезным (с неолиберальной точки зрения) основанием для проникновения первого в сферу последних. Даже в случае отсутствия убедительных свидетельств в пользу реформы, когда утверждения о ее влиянии вызывают только растерянность, могут раздаваться голоса, настаивающие на том, что отсутствие желаемых результатов вызвано тем, что пока были осуществлены лишь частичные преобразования. Политические следствия данной точки зрения очевидны: расширение рыночной области на эти неэкономические/рыночные области необходимо для создания «соответствующих условий». Следствием же возникновения последних становится повышение эффективности, а значит и благосостояния (понимаемого согласно паретианской/утилитарной структуре). Так и произошло в случае реформ в здравоохранении (Light 2001a), подробный разбор которых приводится ниже.

2.2. Здравоохранение

В последние годы во многих странах сфера здравоохранения является объектом непрерывных реформ, подразумевающих возрастающую роль рынка (McMaster 2002). Их экономическое обоснование по большей части базируется на предположении, что здоровье и здравоохранение могут рассматриваться как товары⁸. Действительно, любая реформа, ориентированная на рынок, требует все более частого обращения к контрактуализации отношений между сторонами, расширению договорной сферы, идет ли речь о пациенте и враче, или, как это имеет место в Великобритании, о вертикально дезинтегрированных частях системы. Учитывая стремление подвести все действия под рубрику эффективности, эта расширенная кодификация сопровождается апелляцией к множеству количественных показателей. Более того, такого рода шаги вращаются вокруг выработки монетизированных показателей ценности и технических приемов экономической оценки, указывая на превращение здравоохранения в товар⁹. Ценность деятельности концентрируется в меновой ценности, в противоположность потребительской ценности; отсюда требование измеримости, поддерживающее сосредоточенность на результатах, посредством таких показателей, как индикаторы деятельности. Все это поощряет тенденцию и установку на консеквенциализм.

В сущности, все это включает в себя «рынок» и ссылки на рынок, которые приобретают больший вес, нежели ссылки на другие организационные механизмы. Размышляя о происходящих изменениях, можно прийти к выводу, что они указывают на то, что рассматривавшиеся нами три точки зрения на отношения между рынком и обществом помогают лучше понять процесс. Кроме того, бросается в глаза, что способ защиты и осуществления изменений, по крайней мере в случае здравоохранения, предполагает удаление из системы в попытке создания чистого рынка de novo ряда элементов, рассматриваемых как неэкономические (Light 2001 a, b). Для специалистов по институциональной и социальной экономической теории очевидно, что такого рода попытки обречены на провал. В новой конфигурации подсистеме придется поддерживать отношения с другими подсистемами и обществом в целом (Light 2001a). Между ними никогда не существует четких и ясных границ; они изменчивы и проницаемы. Кроме того, «примеси» (мотивы) – при условии, конечно, что перед этим от них удалось избавиться – вновь проникают и в саму подсистему, которая, как полагали, нуждалась в «очистке».

Мы рассматриваем возможность того, как неизбежность возвращения к ситуации «инфицированности» – существующей лишь в головах теоретиков чистого рынка – может быть показана с точки зрения индикаторов, введенных самими такого рода адвокатами в поисках способа переделки системы. Поскольку ожидания «адвокатов» так и не сбылись, пришлось предлагать новые программы реформ (Hendrikse and Schut 2004), пришлось повторно предпринимать меры и встраивать механизмы. Поскольку такого рода меры и механизмы не позволяют предусмотреть все возможные в будущем обстоятельства, а также потому, что такого рода меры и механизмы неизбежно дополняют друг друга во взаимосвязанных областях, ограниченное влияние новых программ реформ было ожидаемым. В экономической теории эти два довода являются общепризнанными (Milgrom and Roberts 1990). Например, занятые в секторе люди изменяют свое поведение так, чтобы действовать согласно условиям введенных рыночных механизмов и мероприятий, но в действительности они способны «перехитрить» их, что отрицательно сказывается на эффективности. В некоторых случаях это является прямым нарушением условий, как в Великобритании, где участники сектора проводят встречи с целью координации деятельности, что прямо запрещено государственными нормами и правилами, а также договорами. В данном случае используются установленные в прошлом «социетальные» связи – отношения с людьми, которым можно доверять (Light 2001 a, b).

В то же время в здравоохранении все большее значение придается управлению предоставлением услуг, в частности методами, усиливающими воздействие финансовых стимулов (на врачей), а также предусматривающими использование ценообразования. Самое пристальное внимание уделяется вопросам отчетности и применению экономической риторики (используемой представителями мейнстрима) и дискурса (см., например, Fitzgerald 2004; chapter 8). По мере изменения риторики и дискурса здравоохранения новые метрики, новые показатели приобретают все большее распространение. Как теоретически обосновал и показал на большом количестве примеров из разных сфер жизни Витольд Кула, вновь введенные меры и показатели быстро «встраиваются» в существующие методы и практические приемы (Kula 1986), отчасти подрывая область своего применения (см.: Light 2001a). Как утверждают Джон Дэвис и Роберт Макмастер, реформа здравоохранения, и обосновывающая ее экономическая теория, по всей видимости, поощряют изменения характера медицинской помощи, предоставляемой системой здравоохранения (Davis and McMaster 2004). На образ действий и поведение врача в какой-то степени влияют социальные обязательства, обусловленные членством и принадлежностью к профессиональной группе, принесшей клятву Гиппократа. Пристальное внимание к измеримости и эффективности «разъедает», разрушает доверие, которое лежит в основе кооперации в рамках системы здравоохранения, необходимой для оказания (эффективной) медицинской помощи (Hunter 1996). Обстановка высокого доверия замещается обстановкой низкого доверия, когда рычаги контроля оказываются в руках разных людей с различными воззрениями на «должную помощь» (Fitzgerald 2004; chapter 8). Происходит маргинализация профессионального мнения. Вопрос о том, целиком ли это противоречит социальным отношениям, ассоциирующимся со все более частыми обращениями к шагам рыночного типа, таким как измерение результатов деятельности, монетизация стимулов и контрактуализация взаимодействий, является спорным. Тем не менее в некоторых недавних антропологических и этнографических научных трудах высказывается предположение о том, что изменения в механизмах управления предоставлением медицинской помощи приводят к изменению ее сущности, ее природы (см., например: Fitzgerald 2004; van der Geest and Finkler 2004). Отсюда ориентация на рынок поощряет менеджеров службы здравоохранения к принятию более абстрактной и обезличенной точки зрения на процесс оказания помощи, близкой к декартовскому подходу (Davis and McMaster 2007)¹⁰. Это контрастирует с более личностным фокусом части, хотя и не всех, клинических услуг, что может привести к конфликту и дезориентации агента (Fitzgerald 2004), а также к более узкой и редукционистской точке зрения на медицинскую помощь.

Концептуализация рынков как отдельных сфер, на которой основывались реформы, носила чрезмерно ограничительный характер, не соответствовавший концептуализации потенциального влияния рынков на общество, благосостояние и благополучие. Благодаря научным достижениям, в первую очередь К. Поланьи, М. Грановеттера и Дж. Ходжсона, стала возможной иная, более реалистичная, концептуализация соотношения рынка и общества. Этот подход расширяет представление о благосостоянии за пределы монетизированных параметров экономической ортодоксии и проникает в политические дебаты, благодаря признанию того, что функционалистская интерпретация рынка основывается на специфическом подходе к его связи с обществом.

2.3. Заключение: рынки, общество и благосостояние

В этой главе мы представили различные точки зрения на соотношение рынка и общества: рынок как отдельная сфера, рынок как вложенная область и «примесный» рынок. Как представляется, использование этих характеристик предполагает возможность проведения границ между различными областями. Но здесь возможны проблемы. Рассматривая в этой главе растущую роль рынка, как и в случае с реформой систем здравоохранения во многих развитых странах, мы говорим не об увеличивающемся в количественном смысле рынке, а о качественном расширении рыночной сферы, которая проникает в другие, смежные с ней области.

В процессе изменений, направленных на расширение роли рынка, на первый план выходит одна из рассматривавшихся нами точек зрения – экономика как отдельная от общества сфера. Она превращается в движущую силу институциональных изменений. Применительно к здравоохранению мы утверждали, что введение любых новых показателей такого рода отнюдь не привносит предполагаемый контекст чистого рынка. Эти новые показатели с необходимостью должны вновь встраиваться в общество, поскольку к системе в целом добавляются «примеси» – (вновь) возникающие «другие» неэкономические мотивы. Внедрение в «гибридный» контекст элементов чистого рынка совсем не обязательно приводит к росту благосостояния, не говоря уже о благополучии.

Представление о благосостоянии, в первую очередь с паретианской точки зрения, зависит от понимания рынка как отдельной от общества сферы. Имеется в виду, что «рынок» рассматривается одновременно как (необходимое) понятие, посредством которого достигается понимание благосостояния, и как требование об агрегировании индивидов, исполнение которого позволяет нам содержательно рассуждать об общественном благосостоянии. Казалось бы, в интересах измерения благосостояния мы должны принять, что общество = экономике. Для того чтобы возникла возможность понимания, в соответствии с которым общество в целом вносит вклад в повышение благосостояния, необходимо распространить идею рынка на пока свободные от нее сферы. В то же время мы утверждаем, что эта концептуализация рынка, а также интерпретация его соотношения с обществом, должны быть гораздо более сложными, допускающими изменение границ между двумя сферами, что позволяло бы «вступить в игру» различным мотивам, а также предложить понятие благосостояния, более близкого к благополучию. Предлагаемый подход противоречит положениям мейнстрима экономической теории, паретианской перспективы благосостояния (см.: Dolfsma 2005), а также точке зрения на экономику как на отдельную сферу. Благополучие более свободно связано с рынками и в еще меньшей степени подвержено их влиянию – положительному или отрицательному – в зависимости от развития рынков, их расширения, а также от процессов поступления в них «примесей» или очистки. Делать выводы о степени благополучия мы можем, конечно же, только после того, как «осядет пыль», поднятая изменением границ между рынком и обществом.

Глава 3
Г-фактор
Определение веса «видимой руки» государственного вмешательства
Киллиан Маккарти и Тао Чжу

В этой главе мы анализируем китайский рынок недвижимости, что позволяет нам предложить комментарии относительно применимости современных моделей этого рынка в экономической теории, а также обсудить некоторые проблемы современного состояния Китая на его пути к капитализму. Используя простую эмпирическую модель, а также данные о рыночных результатах в отрасли недвижимого имущества за 2000–2010 гг., мы приходим к выводу, что «рыночные модели» объясняют не более 1 % дисперсии в продажах недвижимости на этом, казалось бы, относительно нерегулируемом рынке. Добавление к спецификации модели переменной, позволяющей учесть вмешательство государства, позволяет нам предложить «модель регулируемого рынка». В результате ее прогностическая сила «взлетает» до 87 %. В «модели регулируемого рынка» значение ценовой системы дезинтегрируется – динамику рынка определяет не цена, а предложение со стороны государства. Мы предлагаем доказательство важной роли «видимой руки» правительства на китайском рынке недвижимости, то есть в секторе, казалось бы, относительно свободном от государственного вмешательства.

3.1. КНР и китайский рынок недвижимости

Превращение КНР в экономическую сверхдержаву – хорошо документированный процесс. В то же время одна из самых его драматических историй – история китайского рынка недвижимости – остается на периферии внимания. Мы можем выделить в его развитии несколько ключевых дат и политических документов. Их изучение позволяет идентифицировать три основные фазы эволюции рынка: период национализации (1949–1976 гг.) и время экономической реформы, которая подразделяется на два этапа – 1979–1994 гг. и с 1994 г. по настоящее время.

Национализация (1949–1976)

В 1949 г. к власти в Китае пришла Коммунистическая партия; государство быстро перешло к национализации всей частной собственности и разрушило систему частного жилищного строительства (Kuang 1992; Wang 1990). Вся недвижимость, принадлежавшая бывшим чиновникам, «антикоммунистическим реакционерам» и иностранным капиталистам, была конфискована (Zhou and Logan 1996). В 1953 г. в КНР были созданы муниципальные бюро управления жилищным фондом, призванные национализировать: (1) все жилые дома площадью от 100 кв. м и выше (обычно в этот целевой диапазон попадало жилье, принадлежавшее этническим китайцам, проживавшим за границей, и оставшимся представителям мелкой буржуазии, таким как купцы и владельцы малого бизнеса); (2) весь арендный жилищный фонд, находившийся в частной собственности; и (3) все коммерческие здания, находившиеся в частной собственности. Часть недвижимости оставалась вне этой сети. Она перешла в собственность социалистического государства во время Культурной революции (1966–1976) (Kuang 1992; Wang 1990). Одновременно была полностью запрещена продажа земли и застройка участков в спекулятивных целях (Wang 1990). В 1949–1976 гг. жилье рассматривалось как право на социальное обеспечение (Andrusz 1984): жилая недвижимость не подлежала покупкам и продаже, а распределялась в соответствии с правом на получение жилья (Zhou and Logan 1996). Арендные ставки устанавливались так, что «собственность» на сдаваемое в аренду недвижимое имущество не приносила никакого дохода (Deng et al. 2009; Lee 1988)¹¹. Поскольку минимальная стоимость обслуживания более чем в три раза превышала собиравшуюся арендную плату, а фактические издержки предоставления жилья были почти в 25 раз выше (World Bank 1992), стимулы к инвестициям в жилищное строительство в рассматриваемый период практически отсутствовали. Вследствие этого в 1949–1979 гг. Китай одновременно испытывал острую нехватку жилья и страдал от ухудшения состояния имевшегося жилищного фонда, как с точки зрения его качества, так и в количественном смысле. Согласно действовавшей в КНР норме однокомнатная квартира предназначалась для проживания двух человек, двухкомнатная – трех-пяти и трехкомнатная – шести-восьми человек (Friedman 1983). В действительности не выполнялись и эти нормы, так как жилья постоянно не хватало (Zhou and Logan 1996). К 1978 г. норма жилой площади в расчете на человека составила 3,6 кв. м. (Li 1998). При этом 60 % жилищных единиц (квартира или дом) в КНР не имели исключительного доступа к проточной воде, 72 % были лишены санитарно-технических помещений и соответствующего оборудования и у 71 % отсутствовали собственные кухни (цит. по: World Bank 1992). Вследствие роста численности населения с 541 млн в 1949 г. до 961 млн человек в 1978 г. средняя жилая площадь в расчете на душу населения упала с 4,5 кв. м до 3,6 кв. м соответственно (Li 1998).

Модернизация (1979–1994)

Принимая во внимание эти ограничения, в 1979 г. государство вступило в период экономической реформы. Постепенно вновь были введены права собственности и свободная купля-продажа, что позволило воспользоваться выгодами постепенного улучшения ситуации и превратить сектор, который в прошлом поглощал государственные ресурсы и требовал все бóльших непроизводительных инвестиций, в двигатель экономического роста. В 1982 г. в Государственном совете КНР была создана специальная группа, ответственная за проведение реформы в жилищной сфере. По ее инициативе в качестве площадок для эксперимента по проведению преобразований были выбраны 4 города (впоследствии эксперимент был расширен еще на 80 городов в 23 провинциях страны) (Wang and Murie 2000; Zhou and Logan 1996). Арендные ставки были изменены, и началась приватизация жилищного фонда. В рамках последней государство инициировало процесс повторного подтверждения и перерегистрации прав на владение недвижимым имуществом, экспроприированным в годы Культурной революции. Огромное увеличение инвестиций в жилищное строительство, массовая приватизация государственного жилищного фонда и предложенные правительством сильные стимулы к покупке жилья подпитывали резкий экономический подъем. В результате к началу XXI в. доля частных домовладений в Китае возросла до 80 %.

В 1988 г. центральное правительство КНР приняло важный документ – «План осуществления постепенной реформы жилищной системы в городах и других населенных пунктах». Его основная цель состояла в эксплицитном преобразовании жилья из социального блага в «квазитовар», посредством привлечения денежных средств, необходимых для покрытия затрат на строительство и обслуживание жилых домов, а также в ограничении спроса на жилье (Zhou and Logan 1996). В результате по всей стране начались продажи государственных жилищных единиц по сильно заниженным ценам. Если продать дом или квартиру было невозможно, предпринималась попытка повысить арендную плату за жилье, несмотря на то что это увеличение все еще носило преимущественно символический характер и не покрывало основные расходы на техническое обслуживание. Как предполагалось, повышение арендной платы будет стимулировать вложения в приобретение квартир и домов со стороны жильцов (по сравнению с арендой, покупка жилья является более экономически выгодной), а также государственных и частных инвесторов (обещание более высоких доходов). Таким образом, политики, ответственные за разработку реформ, направленных на избавление от недостатка жилья и неравенства в его распределении, присущих социалистической жилищной системе, начали использовать рыночные силы.

До начала преобразований в КНР отсутствовал «рынок недвижимого имущества». В городах встречались частные дома и квартиры, а также допускался обмен государственного жилья, но реальные продажи осуществлялись редко. Земля принадлежала и все еще принадлежит государству. Изъятие земель для проектов, связанных с застройкой, происходило в рамках процесса централизованного планирования. Центральные, провинциальные и муниципальные органы исполнительной власти обладали полномочиями, необходимыми для того, чтобы обращать в свою собственность и распределять городские земли, а также здания. При этом владельцы последних могли получать лишь минимальную компенсацию. Аналогично органы власти были наделены правом изъятия земель сельскохозяйственного назначения, использовавшихся для государственных проектов застройки. Собственники таких земель в лице народных коммун могли рассчитывать на достаточную компенсацию. В 1988 г. Всекитайское собрание народных представителей внесло изменения в Конституцию КНР. В ней впервые появилось положение о возможности «передачи прав на землепользование». Тем самым государство юридически признало права собственности.

Но и в условиях нового режима правления эти права оставались слабыми, а рынок по-прежнему контролировался органами исполнительной власти (в первую очередь, муниципальными). В 1992 г. Министерство ценообразования на товары, Министерство строительства и Министерство финансов КНР приняли совместное постановление «О временных мерах по установлению цен на общедоступное жилье». Оно стало правовой основой для ценообразования на жилую недвижимость, диктуя законодательными средствами степень открытости системы ценообразования. Впрочем, на практике муниципальные органы власти устанавливали цены произвольным образом. Так цены на земельные участки варьировались от 10 до 1500 юаней за 1 кв. м, а на общедоступное жилье – от 500 до 3000 юаней за 1 кв. м (Zhou and Logan 1996). Очевидно, что китайские власти предприняли ряд шагов в правильном направлении, но для выполнения поставленной задачи необходимо было проделать еще очень большую работу.

Приватизация (с 1994 г. по настоящее время)

Важной вехой на пути к созданию рыночной системы стал 1994 г., когда правительство КНР приняло «Постановление об углублении реформы в городском жилищном строительстве». Во исполнение этой директивы были разработаны программы по развитию рынка жилищного строительства со стороны предложения и со стороны спроса. Что касается первой из них, то правительство КНР приняло решение о создании многоуровневой системы обеспечения жильем групп населения с различным уровнем доходов. Для поддержки спроса была учреждена двойная система финансирования жилищного строительства, объединяющая социальные и частные сбережения (Wang and Murie 2000; Deng et al. 2009). Семьи, приобретавшие жилье по рыночным ценам, получали полные права собственности, включая право на перепродажу квартир на открытом рынке, в то время как семьи, заплатившие за него субсидированную цену, получали право на частичное владение жильем, заключавшееся в ограничениях на его перепродажу (State Council 1994).

Непосредственно после реформы 1994 г. в КНР начался быстрый рост отрасли профессиональной жилищной застройки и беспрецедентный подъем жилищного строительства. Но квартиры в жилых домах продавались не отдельным семьям горожан, а в большинстве своем трудовым единицам¹², которые затем перепродавали их своим сотрудникам с очень большими скидками (Wang and Murie 1996). Поскольку многие трудовые единицы были государственными и не сталкивались с жесткими бюджетными ограничениями, их покупательское поведение оказало значительное искажающее воздействие на развивавшийся рынок жилищного строительства. В 1990 г. в городах КНР в целом 59 % жилья принадлежало и управлялось трудовыми единицами (Yang and Wang 1992). Даже в Шанхае, где в 1990 г. трудовые единицы владели и управляли 12 % жилых домов, на их долю приходилось около 86 % нового инвестиционного капитала, который вкладывался в государственное жилищное строительство (Bian et al. 1995; Zhou and Logan 1996).

Признавая это, правительство КНР в 1998 г. приняло решение о необходимости разрыва связи между трудовыми единицами и обеспечением жильем. В частности, в соответствии с «Официальным заявлением Государственного совета о дальнейшем углублении реформы системы обеспеченности жильем в городах и ускорении жилищного строительства», трудовым единицам было запрещено строить или приобретать новые дома и квартиры для своих сотрудников. Это означало фактическую отмену принципа социального распределения жилья, применявшегося более чем 40 лет (Ye and Wu 2008). В рамках этой стратегии жилищного строительства жителей городов поощряли к поиску подходящего жилья на рынке в зависимости от их собственных сбережений и доходов. Они уже не могли и дальше полагаться на органы власти или любую другую институциональную поддержку в приобретении недвижимого имущества. Таким образом, реформа 1998 г. стала поворотным пунктом преобразований в жилищной сфере КНР. Реальные рыночные механизмы заработали и в жилищном строительстве, и в приобретении жилья (Deng et al. 2009; Ye and Wu 2008).

Реформа принесла хорошо осязаемый эффект. Новая жилищная политика вышла на «проектную мощность» в январе 2000 г., а в 1997–2005 гг. годовой объем инвестиций в жилищное строительство увеличился примерно в 6 раз (Ye et al. 2006). Улучшились и жилищные стандарты: в городах Китая жилая площадь в расчете на душу населения увеличилась с 3,6 кв. м в 1978 г. до 17,8 кв. м в 1997 г. и до 24,97 кв. м в 2004 г. (Ye and Wu 2008). Благодаря массовой приватизации государственного жилья и предложенным правительством КНР сильным стимулам к приобретению домов и квартир, резко увеличился и уровень владения жильем, достигший в 2004 г. примерно 80 % (Feng 2003). Расширение прав собственности, свобода покупки и продажи жилья, а также возможность использования выгод от улучшения жилищных условий привели к тому, что «бездонный колодец», который «засасывал» огромные государственные ресурсы и непроизводственные инвестиции, превратился в двигатель экономического роста. Инвестиции в жилищное строительство, составлявшие в 1949–1978 гг. 1,5 % ВВП КНР (World Bank 1992), в 2005 г. достигли уровня в 7 % ВВП. Осуществление проекта массовой приватизации жилья и сильные стимулы к его покупке, предложенные правительством, привели к резкому улучшению жилищных условий и доли владельцев собственных домов и квартир (Li 1998; Ye and Wu 2008). Высокий спрос на жилье сохранялся и в начале нынешнего столетия; начиная с 2003 г. темпы роста цен на дома и квартиры составляли в среднем 10 % в год (Feng 2003)¹³.

Преобразования, начатые в 1998 г. и завершившиеся в 2000 г., позволили правительству КНР реформировать общенациональный рынок жилья. На первый взгляд и в отсутствие возможности проведения тщательных сопоставлений государство вмешивается в функционирование китайского рынка недвижимого имущества не больше, чем правительства развитых стран мира в деятельность аналогичных рынков.

3.2. Моделирование рынка

По мнению некоторых видных ученых, реформы позволили создать систему, действительно основывающуюся на рыночных принципах (Ye and Wu 2008; Deng et al. 2009). Другие исследователи утверждают, что рынок недвижимого имущества остается под контролем правительства, так как согласно Конституции КНР земля находится в собственности государства и у местных органов исполнительной власти остается право изъятия земель сельскохозяйственного назначения и передачи их в распоряжение городских муниципалитетов. Поскольку органы государственной власти все еще контролируют предложение и регулируют районирование населенных пунктов, они и принимают решения о том, что может быть построено на том или ином участке и кто будет заниматься строительством. Отсюда вопрос: в какой степени основывается на рынке китайская система недвижимости?

Для того чтобы ответить на него, мы проверим релевантность двух моделей рынка недвижимости. Модель стандартного рынка включает в себя факторы, доминирующие в настоящее время в анализе систем недвижимости, основывающихся на рынке. В большинстве своем они включают в себя такие факторы, как цена, процентные ставки и доходы в расчете на душу населения, рассматриваемые при описании рынков недвижимости как наиболее важные объясняющие переменные (например, Quigley and Redfearn 1997; Gottlieb 1976; Quigley 1999; Mankiw and Weil 1989; Hendershott 1991; Englehardt and Poterba 1991; Aelpeovich 1995; Woodward 1991; Dipasquale and Wheaton 1992; Case et al. 2005; Campbell 2006). В рыночной системе львиная доля дисперсии на рынке недвижимости объясняется совокупностью факторов, которую образуют доходы домохозяйств, общенациональные экономические показатели (измеряемые с точки зрения валового внутреннего продукта), цены на жилые дома и квартиры, а также процентные ставки. Определенную роль играют уровень безработицы (как предвестник доходов домохозяйств), предложение жилья, ожидания инвесторов, готовность к расходам, доля пустующего жилья, доступность ипотеки и демографические изменения. В рыночной экономике рынок, направляемый стремлением отдельных людей, руководствующихся собственными интересами, к максимизации их частных прибылей, представляет собой «невидимую руку» (Smith 1776; Смит 2007) «спонтанного порядка» (Hayek 1945; Хайек 2011). В рыночной экономике направления использования ресурсов определяются ценой, спросом и предложением, а также индивидуальными экономическими решениями. Государство лишь обеспечивает соблюдение заключенных сторонами договоров (Cooter and Ulen 2004).

В модели регулируемого рынка предпринимается попытка эксплицитно, явным образом учесть роль, которую играет вмешательство государства в систему рынка недвижимости. На одном конце спектра (и в плановой экономике) находится центральное правительство, задача которого заключается в удовлетворении человеческих потребностей; оно является «видимой рукой», осуществляющей контроль над отраслью (von Mises 1920). В плановой экономике решения о направлениях использования ресурсов принимает государство. В наши дни стран с плановой экономикой почти не осталось. Однако в странах с рыночной экономикой степень вмешательства государства варьируется в широких пределах. В некоторых случаях эти интервенции могут оказывать положительное воздействие на функционирование рынка. Действительно, присутствие государства в рыночной экономике принято оправдывать возможными несостоятельностью (фиаско, неудачей, провалом) рынка и экстерналиями (внешними эффектами). Первые имеют место, когда частные стремления отдельных людей ведут к неэффективному с точки зрения общества результату (Mueller 2003; Мюллер 2007), а вторые – когда система цен «отказывается» передавать издержки или выгоды (Arrow 1969). Однако далеко не все интервенции могут рассматриваться в одном и том же свете. В некоторых случаях вмешательство государства направлено не на поддержку рынка, но на контроль над ним. Эта новая, основанная на рынке, система также имеет свой собственный «исторический след», в котором особенно выделяются характеристики, привнесенные Китаем (Deng et al. 2008). Важная роль местных органов исполнительной власти в функционировании рынка обусловлена тем, что согласно Конституции КНР вся земля в стране принадлежит государству. Поскольку местные власти представляют государство, они несут ответственность за изъятие земель сельскохозяйственного назначения и их использование под нужды городов, а также за ее распределение между различными землепользователями. Контролируя предложение и регулируя районирование населенных пунктов, местные органы исполнительной власти принимают решения о том, что может быть построено на том или ином участке и кто будет заниматься строительством. Насколько нам известно, никто из исследователей еще не предпринимал попытки модифицировать стандартную модель, чтобы точно описать изменение рынка недвижимости в регулируемой экономике. По всей видимости, в зависимости от уровня регулирования, интервенция может настолько сильно исказить ценовую систему, что она потерпит крах и единственным значимым фактором останется влияние государства.

В табл. 3.1 приводятся результаты исследований рынка жилья, с указанием на факторы, рассматривавшиеся в процессе анализа. Проводя различия между двумя моделями, мы пытаемся оценить масштаб и последствия действий государства. Разницу между этими моделями мы рассматриваем как меру государственного вмешательства и называем ее Г-фактором.

3.3. Методы

Данные, используемые при проверке наших гипотез, были предоставлены независимой консалтинговой фирмой, ведущей деятельность на международной арене. Они включают в себя сведения о рынке жилья за 2000–2010 гг., собранные на ежемесячной основе; то есть они свидетельствуют о состоянии рынка жилой недвижимости в первое десятилетие после осуществления большинства реформ, начатых в 1998 г. Выборка включает ряд общих экономических показателей, а также информацию о результатах функционирования китайского рынка недвижимости на городском и на общенациональном уровне¹⁴. Описание представлено в приложении к этой главе.

Таблица 3.1

Модели рынка жилой недвижимости

Обзор литературы

Зависимая переменная

В качестве зависимой переменной результатов функционирования рынка мы используем продажи жилой недвижимости. Для измерения продаж на рынке мы могли использовать три показателя «накопленные инвестиции в жилую недвижимость» (Invest), «накопленный объем продаж жилой недвижимости» (Sales_Volume) и «текущие продажи жилой недвижимости, выраженные в квадратных метрах» (Sales_Meters). Первые два из них отражают инвестиции в жилую недвижимость в стоимостном выражении и включают в себя все уровни капиталовложений на нишевом рынке в целом. Кроме того, показатель накопленного объема продаж жилой недвижимости может использоваться как опосредованный индикатор совокупного текущего рыночного спроса на жилую недвижимость. Напротив, текущие продажи жилой недвижимости, выраженные в квадратных метрах, описывают совокупное предложение жилой недвижимости в натуральном выражении. Исходя из целей нашего исследования мы выбираем в качестве зависимой переменной «текущие продажи жилой недвижимости, выраженные в квадратных метрах» (Sales_Meters).

Независимая переменная

Для измерения масштаба государственного вмешательства в функционирование рынка мы используем показатель «фактор государства» или «Г-фактор» (G-Factor). Мы определяем Г-фактор как логарифмическое отношение «новых жилищных проектов, выраженных в квадратных метрах» (New_Projects) к «площади земельных участков (в квадратных метрах), на использование которых получены государственные лицензии» (License):

Это отношение показывает, какие по площади земельные участки (в квадратных метрах) будут использовать органы исполнительной власти для того, чтобы добиться повышения показателей деятельности бизнеса в сфере жилой недвижимости в следующем раунде в результате текущих уровней вмешательства. Таким образом, оно описывает взаимодействие между государством и бизнесом. Отношение, конечно же, может увеличиваться или уменьшаться; в первом случае его изменение указывает на усиление рыночной ориентации, во втором – на расширение прямого государственного вмешательства¹⁵. Изменяющийся с течением времени тренд представлен на рис. 3.1, на котором мы видим: (1) уровень вмешательства государства изменяется в течение года; (2) с течением времени происходит усиление государственных интервенций. Имеющиеся оценки позволяют предположить, что в нашей десятилетней выборке самые высокие уровни присутствия государства на рынке наблюдались в 2010 г.

Рис. 3.1. Г-фактор

Аналогично мы строим переменную и для совокупного спроса и предложения на рынке жилой недвижимости (DS) во времени (T). Мы определяем его как логарифмическое отношение «текущего накопленного объема продаж жилой недвижимости» (Sales_Volume) к «уровню ежемесячных инвестиций в застройку жилой недвижимости» (Invest):

Наконец, мы учитываем кратко- и долгосрочные процентные ставки (S_Interest и L_Interest соответственно), цены на жилье (House_Price) и уровни средних доходов (Average_Income).

3.4. Модели

Наша модель китайского рынка недвижимости может быть представлена как уравнение (3.3), в соответствии с которым изменение продаж жилой недвижимости (Sales_Meters) может объясняться текущей ценой на жилую недвижимость (Price), совокупным спросом и предложением на рынке жилой недвижимости (DS), текущими кратко- (S_Interest) и долгосрочными (L_Interest) процентными ставками, а также уровнями среднего дохода (Average_Income). Добавляя к этому, в соответствии с обсуждением в параграфе 2.2.2, уровни государственного вмешательства (G), мы получаем уравнение (3.4).

δ ln(Sales_Meterst) =

= β₀ + β₁ln(Price) + β₂δ(DS_t) + β₃ln(S_Interest_t) +

+ β₄ln(L_Interest_t) + β₄ln(Average_Income_t) + ε (3.3)

δ ln(Sales_Meterst) =

= β₀ + β₁ln(Price) + β₂δ(DS_t) + β₃δ(G_t) + β₄ln(S_Interest_t) +

+ β₅ ln(L_Interest_t) + β₆ln(Average_Income_t) + ε (3.4)

Мы оцениваем уравнения (3.3) и (3.4) используя методы наименьших квадратов (МНК, OLS) и обобщенной авторегрессионной условной гетероскедастичности (GARCH). Сравнивая полученные результаты (имеются у авторов), мы приходим к выводу, что предпочтительным с точки зрения соответствия является второй метод, так как GARCH позволяет получить более высокое значение R-квадрат, более близкое к нулю значение информационного критерия Акаике (АIC) и более близкое к 2 значение критерия Дарбина-Уотсона (DW). Поэтому далее мы используем метод GARCH. Результаты нашего анализа представлены ниже.

3.5. Результаты

Мы оцениваем по два варианта уравнений (3.3) и (3.4). Модель 1 и модель 2 оцениваются с целью проверки уравнения (3.3) и проверки его соответствия стандартной спецификации, не включающей влияние интервенции со стороны государства. Модель 3 и модель 4, напротив, оцениваются в соответствии с уравнением (3.4) и эксплицитно учитывают государственное регулирование в контролируемой экономике. Модели 1 и 2 и модели 3 и 4 отличаются друг от друга только в том отношении, что они включают/исключают переменную DS. Результаты всех четырех моделей представлены в табл. 3.2.

ТАБЛИЦА 3.2

Результаты регрессии

Примечания: Двухвостовая; ***, ** и * значимы на уровне 0,005, 0,01 и 0,05.

Из результатов, представленных в табл. 3.2 и относящихся к модели 1 и модели 2 – стандартной модели, описание которой было приведено в параграфе 2.2.1, – мы рассмотрим воздействие на продажи цены (Price), спроса и предложения (DS), кратко- и долгосрочных процентных ставок (S_Interest и L_Interest), а также среднего дохода (Average_Income).

Фактически модель 1 показывает, что «невидимая рука» ценовой системы действительно работает: цена отрицательно и значимо связана (на уровне 1 %) с продажами жилой недвижимости до такой степени, что повышение цены на 1 % приводит к сокращению уровня продаж жилья на 6 %. Положительно и значимо связаны (на уровне 1 %) с продажами недвижимости долгосрочные процентные ставки, в то время как краткосрочные процентные ставки оказывают на реализацию жилья отрицательное значимое (на уровне 1 %) влияние. Данная зависимость объясняется тем, что краткосрочные процентные ставки отражают текущую цену денег, в то время как долгосрочные ставки процента могут рассматриваться как отражение ожиданий роста (Hirschleifer 1958). Повышение краткосрочных процентных ставок означает удорожание заимствований и снижение нормы инвестирования в недвижимость, в то время как увеличение долгосрочных ставок предполагает благоприятную перспективу, повышение цен на недвижимость и экономический рост, что способствует повышению привлекательности текущих инвестиций. Наконец, мы наблюдаем положительную связь уровня средних доходов и продаж недвижимости, которая выражается в том, что повышение первого на 1 % ведет к расширению вторых на 3,5 %. Наш интуитивный вывод заключается в том, что рассматриваемые в совокупности результаты модели 1 свидетельствуют в поддержку гипотезы 1 о естественном и знакомом функционировании ценовой системы свободного рынка в присутствии «спонтанного» порядка по Фридриху Хайеку. Наконец, для того чтобы принять во внимание связанность цены со спросом и предложением, в модели 2 мы оцениваем уравнение (3.4), без учета спроса и предложения. Мы видим, что эффекты, наблюдавшиеся в модели 1, сохраняются и являются надежными. По-видимому, китайская ценовая система функционирует достаточно устойчиво.

В то же время степень соответствия модели 1 и модели 2 является крайне низкой: значения коэффициента детерминации R² составляют 0,06 и 0,10, а скорректированного коэффициента детерминации Скорр. R² – 0,01 и 0,06 соответственно. Это позволяет предположить, что наши модели объясняют не более 1 % дисперсии в продажах недвижимости. Отсюда мы можем высказать предварительное суждение, в соответствии с которым модели свободного рынка не позволяют учесть некоторые важные объясняющие переменные, которые позволили бы лучше понять функционирование рынка.

Возвращаясь к результатам, представленным в табл. 3.2, отметим, что модель 3 и модель 4, как регулируемые модели, отображают нашу попытку исправить очевидное «упущение» – отсутствие в модели 1 и модели 2 фактора государственного вмешательства. Для этого мы добавляем к спецификации свободного рынка Г-фактор.

Модель 3 показывает, что действия государства отрицательно и значимо связаны (на уровне 1 %) с продажами недвижимости; она позволяет предположить, что усиление активности правительства на 1 % вызывает падение уровня продаж на 4,6 %. По всей видимости, между государственным вмешательством и продажами недвижимости существует значимая отрицательная связь. В то же время связь продаж недвижимости с другими переменными – спросом и предложением, кратко- и долгосрочными процентными ставками, ценами на жилье, а также средним доходом – более не является значимой. И вновь, для того чтобы учесть возможную связанность переменной спрос и предложение (DS) с ценой (Price), мы переоцениваем модель 3 с помощью модели 4, но на этот раз не учитываем влияние спроса и предложения. Мы видим, что в ней сохраняются незначимые, но последовательные влияния цены, наблюдавшиеся в модели 3. Тем самым подтверждаются наши выводы о влиянии государственного вмешательства в функционирование рынка; при этом повторно устанавливается значимость кратко- и долгосрочных процентных ставок.

Наконец, возвращаясь к степени соответствия (качеству «подгонки»), мы видим, что добавление в уравнение государственного вмешательства (имеются в виду модель 3 и модель 4) способствует значительно более глубокому пониманию нами дисперсии рынка. Значения R² на уровне 0,88 и 0,87 и скорректированного R² на уровне 0,87 и 0,86 соответственно позволяют предположить, что модели рынка недвижимости, учитывающие Г-фактор, объясняют по меньшей мере 88 % дисперсии продаж. По сравнению с результатами модели 1 и модели 3, полученные данные являются весьма впечатляющими.

В своей совокупности, полученные нами результаты свидетельствуют о том, что в отсутствие государственного вмешательства нормально функционируют и ценовая система, и рынок в целом. В то же время низкие значения R² в модели 1 и модели 2 позволяют предположить, что модели свободного рынка не способны объяснить бóльшую часть вариации китайского рынка. Добавление к уравнению модели 3 и модели 4 государственного вмешательства улучшает предсказательную силу модели; значения R² на уровне 0,88 и 0,87 и скорректированного R² на уровне 0,87 и 0,86 соответственно позволяют предположить, что модели рынка недвижимости, учитывающие Г-фактор, объясняют по меньшей мере 88 % дисперсии продаж. Тем самым у нас есть все основания предположить, что мы не только можем опереться на результаты моделей, учитывающих Г-фактор, но и сделать вывод, в соответствии с которым вмешательство со стороны государства играет значимую (пусть и не самую важную) роль в функционировании китайского рынка. В самом деле, поскольку в модели 3 и модели 4 цена (Price) утрачивает значимость, мы можем предположить, что использование «видимой руки» интервенционистского правительства способно нейтрализовать «невидимую руку» рыночного механизма.

3.6. Обсуждение

Рынок недвижимости направляется «невидимой рукой»…

Результаты, представленные в табл. 3.2, позволяют предположить, что в «базовом» случае и при использовании стандартных моделей рынка, рынок недвижимости функционирует в нормальных рыночных условиях. Согласно полученным результатам, цены на недвижимость, а также краткосрочные процентные ставки, оказывают отрицательное влияние на продажи, а долгосрочные ставки процента (мы интерпретируем их как ожидание будущего роста) и средние доходы – положительное. Мы предполагаем, что все эти интуитивные результаты подтверждают естественное функционирование «невидимой руки» на рынке недвижимости. В этом мы повторяем результаты многочисленных авторов, проводивших исследования рынка недвижимости (см. табл. 3.1).

…до тех пор, пока не вмешивается «видимая рука» государства

В то же время результаты модели 3 и модели 4 относительно значимости Г-фактора позволяют предположить, что следствием принятия во внимание «видимой руки» интервенционистского правительства становится исчезновение «невидимой руки» рыночного механизма. Наши результаты показывают, что Г-фактор оказывает значимые отрицательные влияния на объемы продаж; при этом в его присутствии ценовой механизм более не оказывает значимого влияния на объем продаж. Относительно долго- и краткосрочных ставок процента, а также средних доходов были получены ожидавшиеся результаты. Значимость Г-фактора свидетельствует о господстве «видимой руки» на рынке недвижимости. Данное положение имеет важное значение как для моделей рынка недвижимости в общем, так и для случая китайского пути к капитализму в частности. Из него следует не только то, что исследователи, перед которыми стоит задача предложить объяснения ценовой конъюнктуры на китайском рынке, должны учитывать роль государства; исходя из этого положения можно предположить, что, несмотря на достигнутый прогресс, рынок недвижимости КНР в значительной степени остается под контролем государства (то есть не является свободным и не приближается к этому состоянию).

Модели рынка недвижимости должны включать в себя государственное вмешательство

Низкие значения R² в базовых случаях обеих моделей дают основания для предположения, в соответствии с которым ценовая система свободного рынка позволяет объяснить лишь небольшую часть вариации китайского рынка недвижимости. Добавление к уравнениям в модели 3 и модели 4 фактора государственного вмешательства позволяет значительно улучшить их предсказательную силу. Модели, принимающие во внимание Г-фактор, объясняют по меньшей мере 88 % дисперсии продаж; государственное вмешательство играет значимую роль. За последние десятилетия в КНР был достигнут значительный прогресс в дерегулировании рынка недвижимости. У нас нет никаких оснований полагать, что в других странах государство оказывает на рынки (значительно) меньшее влияние, чем правительство КНР. В тех или иных странах способы влияния государства могут различаться, что обусловливает необходимость использования различных опосредованных показателей; но влияние государства в них, безусловно, присутствует.

Благодаря богатству данных и доступности наблюдений на уровне города мы изучили роль государственного регулирования в 9 городах КНР, а именно в Шанхае, Пекине, Гуанчжоу, Шэньчжэне, Тяньцзине, Ухани, Ханчжоу, Чунцине и Нанкине (в каждом случае оценивалось уравнение (3.4)). Полученные результаты (имеются у авторов) показывают изменения значимости государственного вмешательства в зависимости от региона. В восьми из девяти случаев государство оказывало значимое отрицательное (на уровне 1 %) влияние, при изменении бета-оценок в диапазоне от −0,24 до −1,18. Установление причины дисперсии выходит за рамки этого отдельного проекта, поэтому общая картина государственного вмешательства, вытекающая из нашего исследования, остается неясной, по крайней мере на местном уровне.