Kitobni o'qish: «Самайн у ведьмы пограничья»

Name: Самайн у ведьмы пограничья
Author: Уоллис Кинни
ISBN: 9785002504145

Уоллис Кинни

Shrift:

Original title:

A DARK AND SECRET MAGIC

Wallis Kinney

В книге присутствуют сцены, демонстрирующие насилие или жестокость. Полный список предупреждений смотрите на сайте автора: walliskinney.com

На русском языке публикуется впервые

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

First published in the United States by Alcove Press, an imprint of The Quick Brown Fox & Company LLC

* * *

Моей сестре Ширли.
Эта книга всегда была для тебя

Глава 1. Кто-то идет

За неделю до Хеллоуина начинается переходный период. Это мое любимое время года: половина деревьев уже стоят голыми, а другие объяты желто-красным пламенем листвы. Сад и лес дарят свои последние плоды, прежде чем впасть в зимнюю спячку. Воздух становится морозным, но лучи солнца еще греют; приближение Нового года приносит с собой все развлечения и традиции, что вызывают теплое чувство ностальгии. Именно в эту неделю моя магия расцветает в полную мощь.

Мне давным-давно пора быть в постели, но потрескивающий слева камин и дремлющий кот на коленях не дают выбраться из старинного кресла. Тянутся минуты, а уютную тишину нарушают лишь похрапывание моего питомца и шорох хлопковой нити по крючку. Сегодня я мастерю небольшое белое привиденьице с дружелюбной улыбкой и румяными щеками. Пока украшала коттедж к Хеллоуину, немного увлеклась с вязанием. Теперь в гостиной на камине красуются красно-черные гирлянды и везде развешана хлопковая паутина – по всем светильникам и даже на чугунном котле в очаге. Но кухне все еще не хватает какого-то финального штриха.

Я пришиваю второй маленький глаз из черного фетра на лицо призрака и разглаживаю края кончиками пальцев.

– Ты какой-то слишком уж милый, – говорю я, любуясь фигуркой.

Мерлин тихонько мяукает и недовольно смотрит на меня сонными глазами.

– Прости, – шепчу я.

Он трясет головой под звон бубенчика на ошейнике. Лениво потянувшись, спрыгивает с моих колен и устраивается на темно-зеленом диване по другую сторону гостиной.

– Для кота, который боится мышей, у тебя очень большое самомнение, – говорю я черному пушистому комочку.

Он одаривает меня еще одним взглядом, после чего опускает морду и снова засыпает.

Закатив глаза, я несу свежесвязанного призрака к кухонному окну. Там он как родной вписывается в уже сидящую на подоконнике вязаную же компанию из тыквы с кудрявыми зелеными усами, трехцветной конфеты-переростка в форме пирамидки и черного котенка, прототипом которого послужил Мерлин. С этими фигурками и самодельными венками из сушеных кленовых листьев, которые я развесила на окнах, декор кухни наконец-то обретает целостность.

Часы на камине шипят и щелкают, а затем издают три негромких удара, будто укоряя, что я до сих пор не в постели. Когда эхо последнего растворяется в тишине, потрепанная метла из орешника, мирно стоявшая у стены, с грохотом падает на деревянный пол.

Мерлин с испуганным мявом слетает с дивана и мчит прочь из гостиной.

У меня в животе будто стягивается узел. Помню, мама вечно приговаривала на упавшую метлу: мол, видимо, кто-то идет.

Отмахнувшись от назойливой мысли, я возвращаю метлу на законное место и оглядываю свой коттедж. Стены из темного дерева, безупречно чистая кухня, стол, заваленный травами, которые еще только следует разобрать. Все как надо. Ночь за окном тиха. Стоящий на холме особняк Гудвин громадой вырисовывается на фоне темного неба, и звезды отражаются в его стеклах. Я переехала из родового семейного гнезда еще десять лет назад – сбежала подальше от любящего, но очень уж пристального материнского взора. Ныне же опустевший особняк похож на тень самого себя. С каждым прожитым днем детские годы уплывают все дальше, их никак не вернуть. А вот дом, ставший свидетелем тех событий, по-прежнему стоит, и мои воспоминания эхом отдаются в его стенах.

Напротив холма, вокруг моего коттеджа, раскинулся Ипсвичский лес. Деревья не тревожит ни малейший порыв ветра, они застыли, словно чего-то ждут.

У всех ведьм есть свои способы предсказывать будущее. Миранда, моя старшая сестра, говорит, что ей пророчества нашептывает морское стекло, которое она собирает на далеких берегах. Наша младшая, Селеста, гадает по картам Таро и движению планет. Я – ведьма пограничья, образы приходят ко мне, окутанные туманом снов. Но когда я бодрствую, то наблюдаю за лесом. И сегодня он меня тревожит. В нескольких милях отсюда, за деревьями, находится кладбище – последнее пристанище всех женщин Гудвин за последние четыреста лет. В том числе и моей матери.

Я не была там с ее похорон – с июня.

Бах!

Я подпрыгиваю, схватившись за сердце. Метла снова упала, и ее деревянная ручка указывает прямо на входную дверь.

– Что ты пытаешься мне сказать, надоедливая штуковина? – спрашиваю я, поднимая ее и кладя на кухонный стол.

Может, прутья растрепались? Завтра надо будет их подстричь, когда выдастся свободная минутка. Сейчас уже слишком поздно приступать к работе. Я бросаю беглый взгляд в окно. В лесу клубится густой туман, но что-то в чаще нарушает его медленное продвижение.

Сердце сбивается с ритма. Сквозь белесые вихри бредет пожилая женщина в длинной светлой ночной рубашке наподобие моей. Словно зачарованная, шагаю к окну и прижимаюсь носом к стеклу. Оно то запотевает, то вновь становится прозрачным в такт моему дыханию. А женщина подходит ближе.

Маргарет Халливел.

Старейшина моего ковена и морская ведьма, как Миранда.

Беззвучно выругавшись, я хватаю со стойки шерстяное пальто, накидываю его поверх ночной рубашки, распахиваю входную дверь и прямо босиком выбегаю на холод.

– Мэгс? Ты в порядке?

Она останавливается и смотрит на меня, ее седые волосы удивительным образом развеваются в совершенно безветренном тумане.

– Геката, – каким-то странно ровным тоном произносит Маргарет.

– Я здесь, – запыхавшись, отзываюсь я. Добираюсь до нее, снимаю с себя пальто и протягиваю ей, но она даже не пытается его взять. – Что случилось, Мэгс? Как ты сюда попала? Тебе нездоровится?

Как ведьма пограничья, я должна заботиться о больных членах Атлантического ключа – ковена, в котором родилась. В нем более ста тридцати ведьм, и мне всегда есть чем заняться. Почти восьмидесятилетняя Маргарет уже давно нездорова. Последний год я каждые два месяца делала для нее баночку бальзама с боярышником, чтобы помочь справиться с хронической усталостью. Новую порцию отправила всего несколько дней назад.

– Он зовет меня, Геката. Я должна идти, – шепчет она.

У меня замирает сердце.

– Все в порядке, Мэгс. Я отведу тебя домой, – мягко говорю я.

Ее муж скончался несколько лет назад, и Маргарет уже в том возрасте, когда прошлое и настоящее начинают сливаться в памяти.

Она протягивает мне свою морщинистую руку. Я колеблюсь. Редко дотрагиваюсь до людей: в такой близости для меня больше дискомфорта, чем уюта. Даже мои пациенты привыкли к тому, что я почти не касаюсь их во время работы. Но с моей стороны было бы жестоко отказать Мэгс в такой мелочи. Я улыбаюсь и кладу свою руку в ее.

Боль возникает сразу. Сосущее ощущение скручивает мой живот. Каждый волосок на руках встает дыбом, кожу начинает колоть и щипать, а уши закладывает от давления. Я пытаюсь отшатнуться, но Маргарет держит цепко, ее пальцы впиваются в кожу моего запястья. Намерение ее магии обвивается вокруг меня, сжимая, как змея, и обжигая холодом.

– Мэгс! – выдавливаю я. – Что ты делаешь?

– Ты не то, чем должна быть, девочка, – говорит она чужим голосом, похожим на низкое хриплое шипение. – Какое разочарование.

– Пусти меня! – кричу я, дергаясь изо всех сил.

В груди нарастает паника. Даже в это время года, на пике возможностей, у меня не хватает магии противостоять старшей из ковена.

Маргарет ахает, ее взгляд немного проясняется. Мне становится чуть легче.

– У меня нет времени, – шепчет она уже нормальным тоном. – Самайн все ближе, и Грань истончается. Король, Что Внизу, испытывает тебя. Найди книгу матери – и поймешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья.

Туман смыкается вокруг нас, в его завихрениях пляшут тени. От боли буквально звенит в ушах. Покалывание превращается в жжение. Я кричу и выдергиваю запястье из хватки Мэгс. В животе что-то лопается, и я навзничь падаю на землю.

Глава 2. Шесть дней до Хеллоуина

Брызги дождя рисуют дорожки на стекле. Небо Массачусетса еще спит, и утренний туман развеется нескоро. Мерлин мурлычет на подушке рядом со мной, вытянув лапки вдоль моей руки. Я смотрю на деревянный потолок спальни, не помня, как вообще уснула. Рассеянно потираю запястье. На коже ни ожогов, ни следов ногтей.

– Король, Что Внизу, испытывает тебя… – бормочу я. Не знаю такого.

Мне не впервой видеть яркие и необычные сны. Но вчерашний был особенно загадочным.

«Найди книгу матери – и поймешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья».

В Атлантическом ключе традиция предписывает девушке определяться с магией на тринадцатый день рождения. Но мать выбрала мой путь прямо в день моего появления на свет. На закате того Хеллоуина она укутала меня в темно-зеленое одеяло, назвала Гекатой Гудвин и с гордостью объявила собравшимся вокруг, что я буду ведьмой пограничья. Эта древняя магия уже давно не практиковалась, и мне предстояло стать первой за уже почти два столетия. Такое решение вызвало пересуды среди женщин Атлантического ключа.

Почему Сибил Гудвин так поступила?

С чего простая кухонная ведьма определила дочку в межевые?

Как может девушка, которая, по сути, и ремесла своего не выбирала, по-настоящему им заниматься?

Вот этот последний шепоток преследовал меня все детство, отравлял сомнениями каждую практику. Так как наставлять меня было некому – из ведьм пограничья к тому моменту в живых никого не осталось, – мне пришлось полагаться на разрозненные знания матери и прочих членов ковена. Но теперь, в почти тридцать один, я привыкла к своей доле, какой бы одинокой она порой ни казалась. Как неприятно, что подсознание разворошило старые раны. Неужели я давным-давно не смирилась с украденным выбором?

– Странные сны под Самайн. Не самый лучший знак перед Новым годом, – шепчу я, роняя руку обратно на кровать.

Мерлин трется мордочкой о мою шею и щекочет усами. Стук дождя за окном становится громче. Идеальная погода.

Вот бы остаться под одеялом с котом в обнимку, почитать книгу, лежащую на прикроватном столике. Это увесистый сборник артурианских романов, с таким легко забыться. Но сегодня рабочий день. Повторяю это себе еще трижды, прежде чем наконец встать.

В кладовой в глубине коттеджа стоит большой стеклянный шкаф, где хранятся мои последние разработки для «Вороны и кроны» – ипсвичской аптеки, совладелицей которой я являюсь. Осенние ароматические саше, пахнущие корицей и кленовым бурбоном, несколько новых мазей и тридцать бутылочек линиментных масел, которые особенно полезны для успокоения паучьих укусов, дезинфекции ран и облегчения мышечной боли. На каждом товаре красуются ценник и наша фирменная наклейка.

Складываю все припасы в корзину, быстро переодеваюсь в рабочую одежду и кормлю нетерпеливо приплясывающего Мерлина. Но при виде метлы на кухонном столе и готовой фигурки призрака на подоконнике замираю как вкопанная.

Так все это случилось взаправду? Но тогда в какой момент я ушла спать и мне привиделась Маргарет? Терзаясь сомнениями, выхожу из коттеджа.

Воздух нынче свежий, но не морозный. Однако я все равно накидываю капюшон оливкового дождевика, чтобы не застудить уши, и качу на велосипеде в город.

Этим дремотным утром машин нет, дорога в моем полном распоряжении. Деревья над головой шелестят пламенеющей осенней шевелюрой. Низко стелющийся туман укрывает верхушки, затушевывая разноцветную листву. Мой велосипед мчится по асфальту, полы дождевика развеваются и хлопают на ветру. Мне почти удается представить, что я на метле и лечу высоко в воздухе сквозь густые, залитые лунным светом облака. Собственная фантазия вызывает у меня смех.

К тому времени, как я добираюсь до Главной улицы в Ипсвиче, туман уже рассеивается и поток машин наводняет дорогу, вынуждая меня сойти с нее и проделать остаток пути по тротуару. Рабочие украшают уличные фонари оранжевыми и черными лентами, развешивают гирлянды на тонких проводах. Перед ресторанами громоздятся тюки сена, а владельцы магазинов выставляют в витрины тыквы. Ипсвич никогда не разочаровывает в преддверии Хеллоуина.

Паркую велосипед рядом с деревом у дороги, отцепляю корзину и направляюсь в «Ворону и крону». Когда дверь аптеки распахивается и звонкий колокольчик возвещает о моем появлении, я окунаюсь в ароматы тысячи трав и свечей. Ребекка Беннет, управляющая аптекой, стоит на лестнице рядом с входной дверью и развешивает украшения в витрине. Я останавливаюсь и хмуро наблюдаю, как она приклеивает на стекло веселого Санту. В углу высится небольшая рождественская елка с изящными украшениями на ветвях, а также небольшая горка завернутых подарков.

– Ребекка, неужели мы вновь будем об этом спорить?

Управляющая, одетая в черную футболку и темные джинсы, смотрит на меня с вершины лестницы.

– Это чтобы успокоить прихожан, Кейт, – говорит она с ухмылкой. – Вот умаслим их на Рождество – и снова можно весь год быть жутким магазинчиком.

Ребекке около сорока, она примерно на пятнадцать лет моложе моей мамы. Наши семьи всегда оставались близки. Ее мать, Уинифред Беннет, и моя… были лучшими подругами. Ребекка, садовая ведьма, стала моей наставницей в травоведении после того, как мама уже больше не знала, чему меня еще научить. А когда мне исполнилось двадцать восемь, мы с Ребеккой вместе открыли «Ворону и крону». Благодаря ее умению выращивать самые полезные растения и моим рецептам, позволяющим использовать эти растения в лечебных целях, наша маленькая аптека процветает вот уже три года.

– У меня сегодня новое попурри и линимент, тридцать бутылок, – говорю я, оставляя дискуссию об украшениях: к чему снова это обсуждать?

– Отлично, – тянет Ребекка, спускается с лестницы и берет у меня корзину с припасами. – К концу недели расхватают.

– Надеюсь, что так, – со смехом признаюсь я. – Хоть продержусь до Рождества. Мерлин недавно пристрастился к дорогому влажному корму, и мне грозит разориться и остаться без крыши над головой.

Ребекка фыркает:

– Вместо того чтобы баловать кота, купила бы себе хороший подарок на день рождения. Все-таки у тебя важная дата в эту субботу.

Она выжидающе смотрит на меня, и приходится постараться, чтобы не скривиться в ответ.

Женщины Атлантического ключа получают свою силу от предков. Но магия, если ее не использовать, со временем рассеивается. Вот почему каждый член нашего ковена сосредоточивается на какой-то одной ее области, посвящая себя ей в тринадцать лет. Чем больше мы практикуем, тем сильнее становимся. Однако за последние несколько поколений наши общие силы ослабли. Когда моя бабушка была еще девочкой, старейшины, чтобы предотвратить эту потерю, начали вводить Сдерживание. Теперь, когда ведьме исполняется тридцать один год, она проходит ритуал, лишающий ее способности творить любую магию, кроме той, которую она активно практиковала. Это позволяет ей посвятить всю себя выбранному ремеслу и не дает силе Атлантического ключа иссякнуть со временем.

– Ты же готова? – спрашивает Ребекка, когда молчание слишком затягивается.

– Конечно. Просто… это будет мой первый день рождения без мамы. Как-то даже странно.

Она сочувственно кивает и печально улыбается.

Я почти не соврала. Но не признаваться же Ребекке, в чем главная причина моей нерешительности. Проводить ритуал будет ее мать – Уинифред Беннет. Она глава Атлантического ключа, метамагическая ведьма, способная манипулировать самой тканью магии. Из всех разрешенных нашим ковеном ремесел метамагия – самое опасное, особенно для той, кто ее практикует. В последние годы в Уинифред чувствуется какое-то напряжение. Она стала непостоянной и непредсказуемой, а я бы предпочла мирный, спокойный Хеллоуин.

В «Ворону и крону» заходит пожилая пара, Ребекка отвлекается от меня и весело их приветствует, а я ускользаю в заднюю часть магазина. Прохожу мимо мыла, свечей, мазей и конфет, а также мимо более специфических товаров: у дальней стены стоят благовония, кристаллы и средства от бесплодия.

– Джинни, – обращается Ребекка к своей дочери-подростку, которая сидит за одним из столиков в глубине зала. – Сдвинь вещи и пусти тетю Кейт.

Джинни, обладательница таких же непокорных вьющихся черных волос, как и все ведьмы рода Беннет, поднимает взгляд от книги.

– Привет, Кейт, – говорит она, убирая со стола свою школьную сумку, различные книги и десятки письменных принадлежностей. И спрашивает, когда я сажусь: – Что ты думаешь о прозе Мэлори?

– Еще не дошла до нее, – честно отвечаю я, ставя на стол пустую корзину и кожаный рюкзак.

Джинни буквально излучает чисто подростковое неодобрение. Она одолжила мне «Смерть Артура» четыре дня назад. Джинни уже два года практикует книжную магию, ей достаточно просто подержать том в руках, чтобы узнать его содержание, и она никак не может понять, почему кому-то требуется больше полудня, чтобы дочитать роман. Похоже, даже я не получу от нее снисхождения, хотя в ее томе артурианских легенд более восьмисот страниц.

– Ладно, а к Хеллоуину закончишь? – довольно резко спрашивает она. – А то у меня подруга просит.

«Подруга просит» – любимое оправдание Джинни. Даже когда я присматривала за ней в детстве, она терпеть не могла делиться игрушками.

– Конечно, – киваю я.

Все равно планов на следующую неделю мало, авось да что-то получится.

Я сажусь за стол рядом с ней и достаю из рюкзака свой «Травник». Выуживаю из кармана перьевую ручку темно-синего стекла с выгравированными на корпусе звездами – подарок моей сестры Селесты. Снимаю колпачок – и «Травник» открывается сам по себе.

Джинни с легкой завистью смотрит поверх своего романа на мою книгу заклинаний в кожаном переплете.

– Бабушка все никак мне такую не сделает, – жалуется она, поняв, что я поймала ее взгляд.

– Знаю, и мне очень жаль, – отвечаю я.

Уинифред создает все книги заклинаний для женщин Атлантического ключа. Пропитанный ее метамагией гримуар подстраивается под потребности той ведьмы, которой принадлежит. Это наши дневники, справочники и записи о магической практике. Однако для книжных ведьм Уинифред отказывается делать гримуары, и это правило она не нарушила даже ради собственной внучки.

– Твоя бабушка как-то рассказывала мне, что у книжных ведьм есть дурная привычка использовать зачарованную бумагу для написания романов, которые они так никогда и не заканчивают, лишь бесконечно редактируют, пока страницы не потемнеют от переизбытка чернил.

– Не понимаю, почему я должна отвечать за чужие ошибки, – хмыкает Джинни.

Я бросаю многозначительный взгляд на ее руки. Судя по испачканным чернилами пальцам, она ночи напролет проводит за писаниной на любых чистых листах, которые только может найти. Джинни хмурится и убирает руку под стол, подальше от моего взгляда.

– Неважно, – бормочет она.

Прикусив губу, чтобы скрыть улыбку, я снова обращаюсь к «Травнику». Его коричневый кожаный переплет с большим тисненым, отражающимся в пруду кленом выглядит совершенно новым, как и тогда, когда я только получила книгу на свой двенадцатый день рождения. Даже спустя столько времени, после десятков кухонных казусов, она все еще пахнет как любимое кресло моего отца. Единственный признак изменений – толщина.

«Страницы добавляются по мере необходимости», – сказала мне однажды мама, когда я забеспокоилась, что мне не хватит места. Я как раз сравнивала свой «Травник», на тот момент новый и тонкий, с ее книгой рецептов, которая казалась неподъемной для моих детских рук.

«Травник» листается сам собой, пока не открывается на нужной мне странице. Мой список ежедневных дел:

Утренняя рутина (одеться, покормить Мерлина и т. д.).
Вычесать М.
Доставить линимент и свертки в «Ворону и крону».
Четырехчасовая смена в «В и к».
Внести запись в ежедневник.
Вечерняя рутина (по часу чтения, рукоделия, вязания крючком и траволечения).
Приготовить завтрак (запарить овсянку с корицей и фруктами).
Составить список дел на завтра.

Вычеркнув несколько уже выполненных дел, я приписываю в конце: «Подстричь прутья метлы».

Джинни недолго листает свою книгу, но вскоре вновь смотрит на меня.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Ты не устала? – тихо интересуется она.

– От чего?

Я откладываю ручку и поднимаю взгляд, на время отвлекшись от «Травника».

– От скуки. Каждый день один и тот же список. Собрать ингредиенты, приехать сюда на смену, вернуться в свой коттедж. В одиночку. Никогда не покидать Ипсвич, никого толком не видеть. Разве это не утомительно?

А подростки не зря славятся своей грубой честностью.

Я отвечаю не сразу: рядом с нашим столиком клиентка перебирает колоды Таро, и это дает мне несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. Несмотря на прямоту вопроса, тон Джинни не жесток. Последние несколько месяцев она грустит, мечтая о романтизированной версии далекой и интересной жизни. Вопрос больше относится к ней, чем ко мне.

– Я не нахожу это утомительным, – отвечаю я. – Сбор ингредиентов, создание товаров для магазина – все это часть моего ремесла. Это все равно что спросить тебя, устаешь ли ты когда-нибудь от чтения.

Я дружелюбно улыбаюсь ей.

Джинни качает головой, бросая на меня нерешительный, но вызывающий взгляд.

– Но я выбрала свое ремесло, Кейт.

Вот оно. То, что отличает меня от всех остальных ведьм Атлантического ключа.

– Технически я тоже, – говорю я, вертя в руках стеклянную ручку. – Когда мне было тринадцать, ковен собрался на опушке Ипсвичского леса, и я объявила о своем ремесле перед старейшинами. Так же, как и ты.

Воспоминания о том дне останутся со мной навсегда. Сочувственные перешептывания, сопровождавшие нас, пока мы все шли вниз по холму от поместья Гудвин. Пристальные взгляды членов ковена, от которых хотелось съежиться. Я чувствовала неодобрение леса, как деревья нависали над нами, видя во мне самозванку – девушку, только изображавшую ведьму.

– Но почему ты его выбрала? – спрашивает Джинни. Она не первая ведьма, кто задает этот вопрос, и не первая, из чьих уст он звучит одновременно как интерес и обвинение.

Почему я подыграла капризу матери? Почему, в конце концов, не решила следовать традициям ковена? К сожалению, если отвечу, сведу на нет попытку сдружиться с ней.

– Моя мать мне велела, – честно говорю я, неловко прочищая горло, когда глаза Джинни расширяются.

Сначала я сопротивлялась. Хотела убежать в лес в знак протеста, пока мне не позволят сделать собственный выбор. Но при первых же признаках неповиновения мама мягко, но настойчиво взяла меня за руку и приложила ее к кленовому дереву, обозначавшему границу леса.

– Делай, как я велела, Геката, – прошептала она мне на ухо. Так как мать была старейшиной Атлантического ключа, ее прямой наказ полнился магией предков, его нельзя было обойти без риска навлечь на себя гнев ковена.

Я повиновалась. Не желая того и не будучи готовой, выбрала путь, предписанный матерью.

– Но в любом случае, – говорю я Джинни, – хорошо, что она так поступила. Я очень подхожу к требованиям своего ремесла.

Именно по этой причине, несмотря на все мои сомнения по поводу участия в ритуале Уинифред Беннет, я с нетерпением жду своего Сдерживания. После стольких лет мне наконец предоставят выбор.

Джинни неуверенно поджимает губы.

– И что, тебе не одиноко? – настаивает она.

– У меня есть Мерлин, – напоминаю я, на что Джинни лишь закатывает глаза. – Да, я одинока. Такова участь ведьмы пограничья – существовать на границе событий и явлений, никогда полностью с ними не сливаясь. Но это не страшно. Я могу побыть наедине со своими мыслями.

Не совсем так. С тех пор как прошлым летом умерла мать, я стала чаще посещать «Ворону и крону». Иначе могла бы днями не разговаривать с другими людьми. В такой длительной изоляции слишком легко остро ощутить пустоту, которую оставил после себя уход матери.

– Но разве не было такого человека, с кем молчать стало бы уютнее? Того, с кем бы ты хотела поселиться?

Я поднимаю бровь и смотрю на нее.

– Ты сейчас читаешь любовный роман, не так ли? – осеняет меня.

Джинни часто перенимает характер той истории, которая в данный момент захватила ее внимание. Прежде чем я успеваю украдкой взглянуть на обложку, Джинни захлопывает книгу своей испачканной чернилами рукой, пряча любую компрометирующую информацию. Боже мой. Она хуже, чем Селеста в этом возрасте.

– Ладно. Если хочешь знать, был один человек. Мой ровесник, мы познакомились лет десять назад. Очаровательный, веселый, обходительный. Безумно красивый, с таким пьянящим ароматом – корицы и дождя. Мы быстро подружились. И еще быстрее стали врагами.

В глазах Джинни, которые поначалу загорелись восторгом от перспективы послушать о моем давнишнем романе, отражается растерянность.

– Оказалось, он был колдуном Тихоокеанских врат.

Последнее предложение я произношу с интонацией школьницы, рассказывающей друзьям страшилку у костра.

У каждого ковена по всей стране есть свои странности, но только Тихоокеанские врата отказываются ограничивать даже самые отвратительные формы чар. Магия, которая развращает практикующего, требует опасного намерения или жертвоприношения; даже магия, единственное применение которой – чистое зло, разрешена. Тихоокеанские врата – анафема для Атлантического ключа.

Джинни, застывшая с выражением ужаса на лице, восхитительна. Надеюсь, это научит ее не задавать лишних вопросов.

Она щурится на меня, возможно разглядев мою едва заметную ухмылку.

– Я думаю, ты все сочинила, – говорит Джинни, выдвигая подбородок.

– Может, и так, – отвечаю я, небрежно пожимая плечами, и возвращаюсь к работе над «Травником».

Раз я расправилась со списком дел, пришло время оформить ежедневный отчет. Почувствовав мое намерение, «Травник» перелистывается на последнюю секцию, где находится мой дневник. Свежая чистая страница ждет, когда я начну писать.

25 октября
Прошлой ночью снился странный сон. Сигнал от подсознания?

Моя рука замирает. Надо на днях проведать Маргарет Халливел. Сны – вещь капризная и всегда открытая для интерпретации, но все же. Я снова потираю запястье, вспоминая боль от прикосновения и загадочные слова.

– Джинни, – начинаю я, снова отложив ручку. Собеседница настороженно смотрит на меня. – Ты когда-нибудь слышала о Короле, Что Внизу?

Может, где-то в ее коллекции из тысячи книг найдется какое-то упоминание, хоть малейший намек.

Она задумчиво хмурится.

– Так с ходу на ум не приходит. Хочешь повспоминаю?

Ее глаза блестят намерением. Она любит хорошую тему для исследования, повод для глубокого погружения.

В дверь «Вороны и кроны» заглядывают еще несколько клиентов. Ребекка тепло приветствует их, и я вспоминаю о своих обязанностях, которыми злостно пренебрегаю.

– Не нужно, – быстро говорю я.

– Правда, я не против. Все равно собиралась забыть эту историю, – с нетерпением говорит Джинни, показывая мне свою книгу. Я была права: это роман.

Книжные ведьмы обладают способностью запоминать все, что когда-либо читали, но для этого им приходится отказываться от других знаний. Как и все ремесла, их магия требует жертв. Если бы Джинни попыталась вспомнить, книга в ее руках медленно истончилась бы: чернила исчезали бы, пока все страницы не станут чистыми. Джинни также забыла бы все ее содержание. Она с надеждой смотрит на меня, желая попрактиковаться в своем ремесле. Но для этого нет никаких оснований, если учесть, что я, скорее всего, сама же и выдумала этого Короля, Что Внизу.

– Как-нибудь в другой раз, – шепчу я, пока Ребекка ведет покупателя в сторону подсобки.

Джинни разочарованно хмурится. Ей нужен присмотр взрослой ведьмы, если она занимается магией такого уровня всего в пятнадцать лет. Я встаю из-за стола и помогаю Ребекке с кассой. Пожилая женщина держит несколько пакетов с куркумой.

– Она окрасит все, с чем соприкоснется, – предупреждаю я, кладя желтый порошок в коричневый пакет с тисненым логотипом магазина. – Но я рекомендую добавлять ее в хумус из тыквенных семечек. Отличная закуска для этого времени года. И для сердца полезно.

Она благодарно улыбается, прежде чем заплатить Ребекке.

– Ах, что бы я только ни отдала за фирменный вдохновляющий хумус из тыквенных семечек твоей мамы, – тоскливо тянет подруга. – У меня не было ни одной нормальной тренировки с тех пор, как закончилась последняя порция.

– Хочешь, приготовлю тебе немного? – предлагаю я. Мама обучала меня кухонной магии. Она считала, что все ведьмы должны знать основы этого ремесла, хотя ни одна из моих сестер никогда не проявляла к нему интереса.

– О! А тебе нетрудно? Я постеснялась просить, но было бы потрясающе, – весело отзывается она.

– Конечно, без проблем. – Ее энтузиазм меня веселит. – Мне все равно нечем заняться на этой неделе.

– Разве что дочитать «Смерть Артура», – влезает Джинни с укоризненным взглядом.

– Точно, – после паузы соглашаюсь я.

– И подготовиться ко дню рождения, – недовольно цыкает Ребекка.

– Знаешь, ты когда так делаешь, прям как бабушка, – сообщает Джинни матери.

Ребекка поджимает губы и становится поразительно похожа на дочь.

– Как Уинифред? – спрашиваю я, стараясь спрятать улыбку.

– Чудит, как всегда, – отмахивается Ребекка. – Хотя уверена, тебе бы она порадовалась. Почему ты не идешь на фестиваль?

Я качаю головой. Ипсвичский осенний фестиваль каждый год проводится на ферме Беннетов. С самого детства я исправно ходила туда с мамой.

– Не хочу. Слишком много воспоминаний. Вдобавок я все равно увижу твою маму на собрании ковена в субботу.

– Понимаю. – Ребекка снова грустно мне улыбается, а потом вдруг о чем-то вспоминает и на миг прикрывает глаза. – А, Кейт. Позвони сегодня сестре.

– Селесте? Зачем? Все хорошо?

Не нравится мне ее тревожный взгляд. Последнее, что я слышала о своей младшей сестре, – как она каталась на яхте у берегов Большого Каймана, выступая в роли личного астролога какого-то красавчика-актера. Очень приятного, по ее заверениям. На мгновение мне становится страшно: вдруг там какой-нибудь ураган прошел.

– Нет, не Селесте. Миранде.

– С чего бы? – уточняю я после паузы.

Ребекка в курсе, что мы со старшей сестрой никогда не были близки. Она вновь поджимает губы, но ее взгляд полон грусти.

– Сегодня ей придется тяжело. Я сама узнала от старших всего несколько часов назад: этой ночью умерла Маргарет Халливел.

Глава 3. Когда приходит незнакомец

К тому времени как я возвращаюсь в свой коттедж, над лесом нависают зловещие тучи. Мне посчастливилось проскочить домой без дождя, но явно приближается непогода. Мерлин встречает меня, и я рассеянно глажу его, усаживаясь за стол. Деревянный, скрипучий, в нем куча ящичков и тайников, где хранится все – от письменных принадлежностей до опасных диковинок. По столешнице разбросаны различные рецепты, бланки заказов и прочие бумаги. Я складываю их в стопку и засовываю в один из отсеков. Затем открываю «Травник» на списке дел и вычеркиваю поездку в «Ворону и крону». Однако перейти к следующему пункту не получается. Дождь сперва стучит, а потом тяжело грохочет по крыше, словно перекликаясь с моим внутренним смятением.

Маргарет Халливел умерла.

Я до сих пор ощущаю отголоски ее хватки на запястье. Помню ту боль и странное чувство, возникшее, когда я вырвалась. Может, мое подсознание как-то уловило момент ее смерти? Иначе с чего мне привиделся такой сон?

Роняю голову на стол, и страницы «Травника» трепещут от моего дыхания. Кожаный том дергается и сам собой открывается на странице старого рецепта.

– «Тыквенно-гранатовый бодрящий пунш», – читаю я вслух, приподняв голову. – Пусть твои тревоги растворятся в роге.

Я улыбаюсь книге.

Мама готовила эту прелесть всякий раз, когда у кого-то из нас случался особенно паршивый день. И рецепт был одним из тех, что я первыми скопировала в собственный гримуар. Однажды Селеста, порвав с парнем, так напилась, что потом еще несколько часов парила над полом, хихикая, и мы втроем с мамой и Мирандой еле-еле ее угомонили.

– Спасибо за совет, но у меня под рукой нет шампанского.

Да и ужасно лень ради подачи вырезать целую тыкву, как требовал рецепт. Однако этого я «Травнику» говорить не стала: к чему ранить чьи-то чувства.

Страницы снова мелькают, на сей раз немного раздраженнее.

– «Духоизгоняющий джин», – читаю я. – Против всевозможных преследований, как в прямом, так и в переносном смысле.

И морщусь. Даже если мне привиделось, Маргарет точно не была призраком. Духи – это нечто бесплотное, невидимые силы, которые проникают через Грань, отделяющую живых от мертвых. А я видела Мэгс. Чувствовала ее прикосновение.

– Не нравится мне, на что ты намекаешь, – замечаю я. – Да и чего ты норовишь меня напоить, а?

Гримуар дергается и со стоном захлопывается, да так, что столешница вздрагивает. Я закусываю губу. Ну вот, расстроила свою книгу.

Мерлин нежно покусывает меня за ухо, а потом недовольно ворчит, глядя на дверь.

Смотрю туда же, а все вокруг стихает. До меня долетает далекий отголосок чьего-то намерения. Затем о дверь будто разбивается волна.

Надо же. Миранда.

Подхожу к двери и открываю ее. На коврике обнаруживается небольшой коробок, завернутый в коричневую бумагу, а сверху к нему привязан ярко-желтый конверт. Письмо слегка влажное и пахнет солью. Миранда годами не выходила на связь, и тем более странно, что она написала мне сегодня, вскоре после смерти своей наставницы. Кладу сверток на стол и читаю.

Дорогая Геката!
Раз уж ты наслаждаешься уединением в своем коттедже, то, скорее всего, не слышала последние новости. С прискорбием сообщаю, что старейшина Маргарет Халливел сегодня рано утром отчалила в свою следующую жизнь. Конечно, худшего момента и не придумаешь. Именно Маргарет в этом году отвечала за организацию Самайна, и теперь все планы полетели в тартарары. Она действительно не рассчитала время своего ухода. Разрушительнее шторма и не придумаешь. К счастью, похорон не потребуется. Согласно ее завещанию, тело предадут морю. Так как живых потомков она не оставила, ее гримуар отправят в архив ковена. Маргарет успела уладить дела и оставила несколько коробок для разных членов Атлантического ключа, в том числе и тебе. Я удивилась такому решению, но, как мы обе знаем, в последнее время она была немного не в себе. Так или иначе, посылаю тебе твой короб.

Оторвавшись от письма, разглядываю сверток на столе. Маргарет что-то мне оставила? С тех пор как она заболела в прошлом году, мы очень мало общались, да и в целом Маргарет всегда предпочитала нам с Селестой Миранду. Я нерешительно разворачиваю короб. Он из мангрового дерева, на крышке вырезан бушующий океан. Сверху приклеена маленькая желтая записка, на которой изящным почерком Маргарет выведено: «Геката Гудвин».

Крышка со скрипом открывается, а внутри – все шесть банок бальзама из боярышника, который я сделала для Маргарет в прошлом году. Совершенно нетронутые.

– Ох, Маргарет, – с грустью шепчу я.

Похоже, мою помощь она принять не пожелала. Как жаль. Что ж, содержимое коробки придется сжечь: бальзамы делались специально для старейшины. Если передать их кому-то еще, намерение может запутаться. Внезапно я обнаруживаю внутри еще один предмет: маленький стеклянный флакон, полный какой-то темно-коричневой жидкости. Она мутная, с осадком.

– Что же ты такое? – спрашиваю я, вытаскивая его из коробки и крутя, чтобы рассмотреть получше. Никаких опознавательных знаков. Я даже проверяю обратную сторону записки со своим именем: вдруг там есть какое-то объяснение. Но нет, никаких подсказок. Как странно.

Может, Миранда знает, что это и для чего? Вновь беру письмо и продолжаю читать с того места, где остановилась.

У нас тут полный бардак. Я написала в ковен и предложила встретить Хеллоуин в особняке Гудвин. Люди, конечно, удивились, но обрадовались. Это все очень некстати, но я твердо намерена исполнить свой долг как ведьма Атлантического ключа.
Пожалуйста, открой особняк и подготовь его к сроку. Мы с Селестой прибудем накануне Ночи шалостей и уедем после хеллоуинских празднеств. Хорошо, что первый Самайн без мамы мы встретим вместе. Старые традиции помогут исцелить печаль. И если найдется время, постараемся заодно отпраздновать твой день рождения.
Дай знать, как быстро ты сумеешь подготовить дом. Я пришлю список гостей и меню.
И надо же было так совпасть, что и мама, и Маргарет покинули нас в один и тот же год. Порой мне кажется, мир со мной жесток. Хочется верить, все пройдет гладко, но я особо не надеюсь.
С любовью
твоя сестра
Миранда Хеления Спенс Гудвин

По мере чтения глаза мои становятся все больше и круглее. Сестры приедут в четверг; у меня меньше пяти дней, чтобы подготовить тот Самайн, к которому они привыкли. Обе захотят выставку тыкв, дурацкий ужин, коктейли, пир в честь Хеллоуина. Не говоря уже о ковенских празднованиях, которые проводят в Самайн после захода солнца. Да мне ни в жизнь вовремя не управиться. Я кладу письмо на стол и смотрю на свою метлу, все еще покоящуюся на кухонном столе. Действительно, кто-то придет. Так, человек пятьдесят, подумаешь.

– Ну спасибо за предупреждение, – ворчу я метле.

Все остатки симпатии к старшей сестре рассеиваются без следа. Только Миранда могла воспринять уход наставницы так, будто та специально померла, чтобы добавить ей проблем.

Все мысли о явлении Маргарет и коробке, которую она мне прислала, отходят на задний план. Мне нужно прочистить голову. При такой непогоде было бы неразумно идти в лес. Значит, надо приниматься за готовку.

Высыпаю в сковороду нут и лесные грибы, чтобы запечь их в духовке. Добавляю лимоны, чеснок и розмарин для вкуса. Голос матери эхом раздается в моей голове, когда я нарезаю травы.

– Что это, Геката?
Она указывает на растение с десятками тонких зеленых иголок, торчащих из длинного тонкого стебля.
– Розмарин.
– Очень хорошо, – кивает мама. – А для чего нужен розмарин?
– Оттенить вкус подливки? – отвечаю я через мгновение. Она смеется.
– Это, конечно, один из вариантов. Любой – ведьма, колдун или простой смертный – может использовать розмарин, чтобы придать блюду прекрасный вкус. Но у него есть и другие свойства. Розмарин – для памяти. В руках грамотной ведьмы розмарин может подкрепить и усилить ее намерение почтить память предков. Понимаешь?
Я качаю головой. Моя мать берет стебель розмарина и объясняет, спокойно и терпеливо:
– Любую магию питает намерение. Это желание что-то сделать и повысить шансы на успех. – Она протягивает мне траву, чтобы я рассмотрела листья. – В конце концов, что есть магия, как не способ повернуть судьбу в свою пользу. Усилить вероятность желаемого результата. В Атлантическом ключе мы опираемся на собственное намерение и магию тех ведьм, что были до нас. Души их уходят, но силы остаются. Эта мощь у тебя в крови. – Она щекочет мне нос другой веточкой розмарина, и я пищу от неожиданности. – Однако, – продолжает мать, – сила требует жертв. Иначе она начнет питаться тобой.
Я испуганно таращусь на нее, и мама смеется.
– Не бойся, милая. В нашем ковене волноваться об этом стоит лишь тем, кто практикует метамагию. К счастью, все в этом мире способно давать пищу намерению. Растения, животные, технологии. Если ты можешь этого коснуться, увидеть или представить – оно усилит твои магические таланты. Как ведьма пограничья, ты работаешь с природой. Травы и растения помогут тебе направлять намерение. Очень важно знать, на что можно опереться в своем ремесле. – Она указывает на прочие травы. – Шалфей для мудрости. Сушеные лепестки роз для любви. Тимьян, петрушка, орегано. Все, что можно найти на любой кухне. Запиши это, Геката.

Края овощей и трав начинают припекаться, пока я вытираю слезы с глаз. От внезапного приступа горя, вызванного воспоминанием о моем первом уроке магии, перехватывает дух. Прошло четыре месяца с маминой смерти, а тоска по ней все еще остра, как битое стекло.

Всхлипывая и шмыгая носом, я обжариваю куриную грудку и варю пачку купленных в магазине макарон в воде соленой, как Ипсвичский залив. Когда нут с грибами остывают, я выкладываю на тарелку макароны, курицу и овощи. Последние штрихи – шарик моцареллы, выдержанный пармезан, свежее масло и несколько капель бальзамического уксуса.

Острота и соль от уксуса и пармезана, свежесть от лимона и моцареллы и землистая нотка трав и грибов. Даже со все еще немного заложенным от слез носом я понимаю: сочетание потрясающее. Каждый кусочек – идеально выверенный такт в симфонии. Я останавливаю себя, чтобы не вылизать тарелку дочиста, и вместо этого ставлю ее на пол. Мерлин с радостью принимается чавкать.

Я вычесываю его у огня дольше обычного, пока завораживающее мерцание пламени не усыпляет мою печаль. В конце концов мурлыканье переходит в тихий храп, и он перестает месить лапками мои ноги. Я беру одолженную у Джинни книгу с прикроватного столика и кладу ее себе на колени. Мерлин просыпается от движения и спрыгивает, сворачиваясь калачиком ближе к огню.

– Смотри осторожнее, а то усы припалишь, – предупреждаю его я. Он смотрит на меня сонными глазами, а потом отворачивается обратно к очагу.

– Ну как хочешь, – смеюсь я, открываю книгу и весь следующий час читаю, уютно свернувшись в кожаном кресле.

Когда часы бьют восемь, я готовлю себе завтрак на утро. В углу кухни виднеется мамина книга рецептов. И снова слова Маргарет всплывают в памяти: «Найди книгу матери – и поймешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья».

Убираю чашу овсянки в холодильник и выуживаю гримуар из его угла. Он тяжелый, обложка начинает истираться, изображение бурлящего котла уже не такое четкое.

– Не ревнуй, – предупреждаю я свой «Травник», так и лежащий на столе, а сама принимаюсь листать страницы.

Теперь, когда мамы не стало, вся индивидуальность ее книги исчезла. Если там и есть что искать, придется постараться. Исписанные страницы, которые я столько раз перечитывала с июля. Рецепты, списки дел, дневниковые заметки. Все как у меня. Промучившись полчаса, раздраженно захлопываю том. Единственная разница – в моей есть лекарственные отвары. А в мамином дневнике пропущено несколько дат.

Никакой системы – просто несколько случайных дней, не больше двух на год. Вообще это странно: мама старательно вела дневник. Но, может, в те дни она была слишком занята.

Среди имеющихся записей нет ни намека, почему же она сделала меня именно ведьмой пограничья.

– Это был просто сон, – говорю я Мерлину. – Не каждый сон вещий.

Убрав мамин гримуар обратно, я вновь усаживаюсь в кресло у огня и достаю шитье. После вчерашних приключений неделю к крючку не притронусь. Сейчас я тружусь над шалью, которую расшиваю серебряными звездами. Это подарок Селесте на ее день рождения. Часы бьют девять, десять, одиннадцать. Глаза устают, запястье ноет, но я отсчитываю последний ряд стежков. Когда же обрезаю серебристую нить, Мерлин вдруг подскакивает и несется к входной двери.

– Тебя что-то напугало, маленький волшебник? – лениво спрашиваю я.

Поставив уши торчком и склонив голову набок, он тихонько мурчит в ответ. Внезапно сквозь шум бури раздается громкий стук.

Невольно глянув на метлу на столе, я лихорадочно соображаю, кого там принесло. Насколько мне известно, в городе не ожидается никаких родов, – по крайней мере, ни одна мать не просила себе повитуху. Любой больной, скорее всего, подождет, пока не уляжется буря. Может, это Миранда желает выяснить, почему я не ответила на ее письмо? Нет. Даже она не настолько настырная.

Я тихо встаю со стула и беру с крючка острую кочергу. Из ящика стола вынимаю шелковый мешочек, полный листьев руты, и кладу его в карман. Затем подхожу к двери и смотрю в маленькую щель. На крыльце стоит высокая, окутанная тенью фигура насквозь промокшего человека. Приоткрыв дверь, я выглядываю наружу. Свет от огня тускло сияет на лице гостя. Я улавливаю запах корицы и потрясенно понимаю, кто же пожаловал ко мне на порог.

– Геката Гудвин, – улыбается он. – Именно та ведьма, которая мне нужна.

Глава 4. Старый долг

Я не видела Мэтью Сайфера десять лет. Накануне моего двадцать первого дня рождения старейшины почти дюжины разных ковенов собрались в Ипсвиче, чтобы решить, что делать с группой подростков, которые практиковали опасную магию на Среднем Западе. Старейшины целую неделю прожили в поместье Гудвин, пока разрабатывали стратегию, как справиться с негодяями из «Мичиганской шестерки». Я же все это время хлопотала на кухне и готовила по маминой книге рецептов, пока она, Маргарет и Уинифред принимали гостей.

На третий день Мэтью и его отец, Малкольм Сайфер, явились на совет без приглашения. Я понятия не имела, кто он, и мы с ним быстро сошлись, не имея рядом других ровесников. Я тайком отвела его в заброшенный в то время домик смотрителя. Он стоял на самой границе нашей земли. Мы распили бутылку коричного меда из маминой кладовой, и я поведала ему свои грандиозные планы превратить это здание в настоящий собственный дом, как только мне исполнится двадцать один.

Когда мать нашла нас пьяными в заброшенном пыльном коттедже, то пришла в ярость. Именно тогда она сказала мне правду: Мэтью не какой-то безобидный колдун из Южных или Скалистых ковенов. Он – наследник Тихоокеанских врат. Никогда не забуду самодовольную улыбку на лице Мэтью, когда его обман раскрылся. Сейчас он смотрел на меня с той же ухмылкой.

– Ты не пригласишь меня в дом? – уточняет Мэтью, еще больше расплываясь в улыбке при виде моего изумленного лица. Его темно-каштановые волосы от дождя кажутся черными, но глаза цвета голубого льда все те же, что я помню.

– Чего тебе надо? – спрашиваю я сквозь щель, крепче сжимая кочергу.

– Убежища, – выпаливает он.

– Ты же не серьезно? – фыркаю я.

– Ты ведьма пограничья или нет?

– Это устаревшее правило, – протестую я: в жизни не предоставлю кров и защиту колдуну из Тихоокеанских врат. – Что ты вообще забыл в городе, Мэтью?

Он удивленно вскидывает голову, а потом вновь ухмыляется.

– Пригласи – и скажу.

От его самодовольного вида мне тошно.

– Вот уж нет, – отрезаю я и закрываю дверь у него перед носом. Призрак меня двадцатиоднолетней довольно улыбается.

Но долго моя радость не длится. Меня привлекает шорох где-то на столе. «Травник», как обычно, решает выразить свою точку зрения и открывается на самой неудобной странице.

Обязанности ведьмы пограничья
Пусть ведьма пограничья и существует вне границ ковена или общества, где-то посередине, роль ее крайне важна. Она – источник исцеления, убежища и надежды. Дарит кров, помощь и поддержку тем, кто в ней нуждается.

Это первое, что я вообще написала в своем гримуаре. Мне всегда не нравилось, как крохотный параграф смотрится на пустой странице. Мама заставила меня переписать его десятки раз, критикуя то ужасный почерк, то рисунки, которыми я пыталась заполнить эту пустоту. Даже когда у меня стало получаться вывести абзац более-менее разборчиво, «Травник» все равно считал работу недостойной. Стоило только дописать, как страница выпадала из переплета и рассыпалась пеплом.

«А Уинифред сделала тебе книгу с характером», – засмеялась мама после шестой или седьмой попытки.

«Вредная книга для вредной ведьмы», – подначила Миранда.

В конце концов мать вылила на страницу немного своего обжигающе-горячего закрепляющего сахара, чтобы не дать гримуару ее выбросить.

Оставшийся кристаллизованный след теперь с неодобрением указывает на меня, точно обвиняющий перст.

– Ладно, ладно, – ворчу я, закатывая глаза.

Протопав обратно к входу, распахиваю дверь. Мэтью стоит, прислонившись к одному из деревянных столбов моего крыльца, и проводит рукой по мокрым волосам. Он выглядит измученным, грязным и промокшим, как будто прошел много миль. Никаких признаков машины не видно, а до города отсюда далеко.

Где-то в глубине души екает, когда он смотрит на меня без капли прежнего самодовольства, но с надеждой. Тем не менее я качаю головой.

– Ведьма пограничья я или нет, в мои обязанности не входит подвергать себя прямой опасности, – твердо говорю я. Мэтью все еще колдун Тихоокеанских врат. И если учесть, как мы расстались, с чего он ждал, что я снова впущу его в свой дом?

Мэтью открывает рот и пару секунд в замешательстве таращится на меня, а потом закрывает глаза, тихо и недоверчиво смеется. Затем снова пристально вглядывается и подается к двери.

– Рад встрече, Геката. Будь я проклят! Клянусь, что не причиню тебе вреда.

Его голос едва слышен, но сила сказанного проникает в самое сердце.

Нерушимая клятва.

Я бы пошла против своей магии, если бы после такого обещания отказала ему в убежище.

– Минутку, – неохотно смиряюсь я, закрываю дверь и бегу к плите за солонкой из оливкового дерева. Возвращаюсь назад и рассыпаю полоску крупной соли поперек входа. Еще один завет матери: «Линия соли не даст злу войти в дом. Если же она прервется, человек пришел с дурными намерениями».

Вновь открываю дверь и вижу смущенное, но веселое лицо Мэтью.

– Предупреждаю сразу: малейший подвох – и я наложу проклятие, которое будет преследовать твоих детей и детей твоих детей следующие двести лет, – говорю я, отступая с пути. Ему не нужно знать, насколько пуста эта угроза. Я даже жабе не смогла бы наколдовать бородавки.

Он смеется и поднимает раскрытые ладони, пересекая мой порог.

– Я не кусаю руки, которые меня кормят.

Деревянный пол скрипит под его промокшими ботинками, но линия соли остается нетронутой. Мои плечи слегка расслабляются, и я закрываю дверь, отрезая от нас шум бури.

Мэтью стоит в прихожей и осматривает мой коттедж. Его взгляд перескакивает с пылающего очага на чуть продавленный диван, покрытый толстыми вязаными одеялами, и сушеные травы, свисающие с потолка.

– А тут уютно, – замечает он, рассматривая вязанные крючком украшения и венок на кухонном окне, пока сам расстегивает серое шерстяное пальто. – Ты здорово обустроилась.

– В том и была задумка, – бормочу я.

Так странно видеть его здесь. В последний раз, когда мы вместе стояли в этой комнате, тут были просто пыльные руины. Я рассказала Мэтью, как пряталась здесь от семьи. Как проводила здесь бесчисленные дни после того, как отец заболел лейкемией. Как заброшенные стены стали моим спасением от объятого горем поместья после его смерти. Миранда и Селеста ненавидели коттедж, верили, что в нем обитает призрак давно умершего смотрителя, – я сама пустила этот слух, чтобы прогнать их от своего убежища. Коттедж даже в разрушенном состоянии был местом, которое я любила больше всего на свете. Местом, куда меня всегда тянуло. Это был мой дом.

Все это я вывалила Мэтью. Он смотрел на меня с таким интересом, заботой и пониманием, что я поверила, будто встретила настоящего друга. В тот момент казалось, нас связывает общее желание обрести чувство принадлежности чему-то, чувство дома. Но теперь думаю, он просто расценил мои одиночество и уязвимость как слабость и с удовольствием подыграл, чтобы заморочить мне голову.

Мэтью изящно перекидывает пальто через руку. На нем темные брюки и свитер глубокого темно-синего цвета с V-образным вырезом, из-под которого выглядывают манжеты и ворот нежно-голубой рубашки. А он стал выше. Чем дольше я смотрю на него, тем больше места он, кажется, занимает. Мэтью ухмыляется, заметив мой взгляд.

– Давай повешу, – предлагаю я, кивая на пальто.

– Спасибо.

Оно промокшее насквозь и тяжелое. На мгновение наши руки соприкасаются. Я вздрагиваю, пытаясь скрыть, как у меня от волнения трясутся пальцы. Кожа Мэтью необычайно теплая, хотя он только что с улицы.

– Хочешь чего-нибудь поесть? – спрашиваю я, пристраивая его пальто на вешалку возле двери. К счастью, мой голос не так дрожит, как руки.

– Да, спасибо.

Он с облегчением улыбается, глядя на остатки ужина, все еще стоящие на плите. Я убираю метлу со стола и приглашаю Мэтью сесть.

Собираю в тарелку остатки еды и ставлю ее перед ним вместе с вилкой и салфеткой цвета зеленого шалфея. Мерлин заинтересованно запрыгивает туда же, но я подхватываю его на руки.

– Что-нибудь еще? – спрашиваю я, слишком крепко держа кота, и заставляю себя посмотреть на Мэтью.

Ужасно хочется сбежать и забаррикадироваться в своей комнате. Колдун Тихоокеанских врат. Более того, наследник ковена. С детства я слушала ужасные истории о запретной магии, которую практикуют на другом побережье, а теперь принимаю второго по рангу члена этого общества за своим обеденным столом. Пять минут назад я дремала у огня. Как это все вообще произошло?

– Передай соль, пожалуйста, – отвечает Мэтью. – Если не возражаешь, желательно не ту, что валялась у тебя на пороге.

Старательно не смотрю в сторону двери. Хотя бы не сразу. Мерлин пользуется моим замешательством, чтобы улизнуть из объятий.

– Думаю, еда тебе понравится и так.

Я пытаюсь говорить строго, но в голосе остается мягкость: она никогда не уходит совсем, даже когда злюсь.

– Как скажешь.

Мэтью с усмешкой берет немного пасты и моцареллы на вилку и отправляет в рот.

Выражение его лица мгновенно меняется. Теперь мой черед ухмыльнуться. Пусть блюдо успело остыть, оно производит впечатление. Мэтью определенно испытывает целую гамму чувств. Первоначальное удивление сменяется восхищенным изумлением, а то, в свою очередь, порождает благожелательное любопытство. Однако за всем этим в его глазах сияют отголоски печали. Отзвуки моего горя, должно быть, выплеснулись в блюдо, пока я его готовила.

– Ого, – выдыхает Мэтью и набирает уже побольше.

– Все еще хочешь соли?

Ему хватает совести изобразить пристыженность.

– Все ведьмы Атлантического ключа так готовят?

– Только те, кого наставляла Сибил Гудвин, – честно отвечаю я.

Мэтью сует в рот еще кусочек и откидывается на стуле.

– Никогда не забуду, как меня кормили здесь, в Ипсвиче. В вашем доме толклись, наверное, три дюжины ведьм и колдунов; каждый рвался выступить первым. Затишье наступало лишь во время еды. Даже техасцы ели у твоей матери с рук.

– Помню.

Мы подавали чилаут чили с умиротворяющими булочками: пришлось изменить меню, когда прибыл темпераментный Южный ковен. Извели весь чили в кладовке, но нужного эффекта добились. Ну или так мне сказали. Я лично увидеть результат не успела, меня прогнали из дома. Прогнали из-за Мэтью, напомнила я себе, не желая проникаться к нему симпатией. После моего проступка мама отослала нас с Селестой из особняка на несколько дней. У Миранды был медовый месяц, и она пропустила всю драму. Мы жили на ферме Беннетов, где за нами присматривала Ребекка, развлекали пятилетнюю Джинни простенькой магией и гаданием на Таро. Когда же нам разрешили вернуться, прочие ковены уже уехали нести возмездие «Мичиганской шестерке».

– После первого ужина отец запретил мне притрагиваться к блюдам твоей матери, – смеется Мэтью.

– Умно с его стороны, – замечаю я.

Он ухмыляется и продолжает есть. Такое доверие удивительно. Может, Мэтью не понимает, как тщательно мать наставляла меня в кухонной магии. Сегодняшняя паста, конечно, подвоха в себе не таит, но он же об этом не знает.

– Мне было очень жаль услышать о ее кончине в июле, – говорит Мэтью, встречая мой взгляд.

Однако его искренности я не верю. Наверное, в нем все еще говорит моя печаль, случайно попавшая в блюдо. Я отворачиваюсь и начинаю протирать полки чистой тряпкой, а сама то и дело сглатываю образующийся в горле комок. Мэтью тему не развивает. Следующие несколько минут тишину нарушает лишь скрежет вилки по тарелке.

Наконец Мэтью расправляется с едой, и я убираю посуду, то и дело поглядывая на него краем глаза. Он – совершенно инородное тело в моем идеальном доме, но его убрать тряпкой не получится.

– Итак, Мэтью Сайфер… – начинаю я, когда чистить и мыть больше нечего.

– Да, Геката Гудвин? – переспрашивает он и терпеливо ждет продолжения.

– Кейт, пожалуйста, – поправляю я.

– Хорошо, Кейт, – улыбается он.

– Что колдун Тихоокеанских врат забыл в Ипсвиче? Пришел всполошить женщин Атлантического ключа? Или только меня?

– На самом деле не за этим. Хотя я бы соврал, если бы сказал, будто мне не хотелось бы вас всполошить, – это так легко сделать.

Я сердито фыркаю. Однако он прав. Мы та еще беспокойная компания.

– Как думаешь, мое появление заметят? – спрашивает он.

– Если увидят, разговоров будет на весь ковен, – киваю я.

– Ну, мне определенно придется выйти на улицу. Значит, нам надо потерпеть, пока я здесь.

Я хмурюсь: что еще за «нам»? Он так говорит, будто я стала на его сторону, просто дав ему убежище на ночь.

– Ты так и не сказал, зачем пришел.

– Точно. Не сказал, – кивает он.

Секунду я гневно на него смотрю, хотя знаю, что у меня не получается и вполовину так грозно, как хочется. Мэтью усмехается.

– Мне нужно собрать кое-какие ингредиенты.

– Что? – фыркаю я. – То есть ты забрался аж в Новую Англию – по-видимому, спонтанно, если учесть твою потребность в убежище, – всего лишь за ингредиентами?

– Некоторые из них очень редки.

Я недоверчиво хмурюсь.

Он смягчается.

– Я действительно уехал в спешке, здесь ты права. У нас с отцом возникли небольшие… разногласия. Я подумал: было бы неплохо уехать на некоторое время. Мне в любом случае нужны некоторые травы, растущие недалеко от этого побережья. И я знал, что здесь есть ведьма, которая могла бы предоставить мне убежище. – Он наклоняет голову в мою сторону. – Приехать сюда было самым разумным вариантом.

Я хмурюсь еще сильнее.

– Мой дом не предназначен для того, чтобы спасать людей от мелких семейных склок.

Мэтью цокает языком.

– Ну я бы не сказал, что склока была мелкой.

– Значит, я приютила беглеца из Тихоокеанских врат?

Крайне непривлекательная мысль. С моим везением половина ковена Мэтью уже к утру объявится у меня на пороге, ища своего строптивого наследника.

Он качает головой.

– Я не беглец. Отец быстро вспыхивает, но так же быстро остывает. Надеюсь, к тому времени, как я сделаю все, что нужно, он преодолеет наши разногласия.

– Хотя бы скажи мне, какие ингредиенты тебе нужны, – прошу я. Если смогу достать ему припасы, то, возможно, он уйдет и переждет гнев отца где-нибудь в другом месте.

Губы Мэтью дергаются, и я подозреваю: он точно знает причину моего интереса.

– Один из них – ночная ипомея, собранная на Самайн.

Я подавляю стон. Лунная лоза. У меня сейчас есть несколько штук в саду. Но их следует срезать только через шесть дней, иначе они будут бесполезны.

– Как раздражающе строго, – замечаю я.

Мэтью пожимает плечами.

– Мое ремесло, как правило, требовательно к своим последователям.

– А какое у тебя ремесло? – спрашиваю я прямо, охваченная любопытством. Десять лет назад так и не поинтересовалась.

Его брови удивленно взлетают вверх. Энергия моего коттеджа меняется. Это силы Мэтью смешиваются с воздухом, сбивая меня с толку, выводя из равновесия. Я и забыла, насколько ощутимым может быть его присутствие.

– Это довольно личное, – поддразнивает он.

– Ну ты же знаешь, что я ведьма пограничья, – ворчу я, смущенная своей оплошностью.

– Верно. – Мэтью усмехается, затем колеблется. Кажется, по его лицу пробегает тень неуверенности, однако в конце концов он поясняет: – Я изучаю теневую магию.

Я узнаю эвфемизм и вся холодею. Он некромант!

Теневая магия встречается редко – почти так же редко, как пограничная. А еще это одно из самых темных ремесел, которые только может практиковать ведьма или колдун. Конечно, оно под запретом для членов Атлантического ключа. Представляю, как бы отреагировала моя мать, узнав, что я укрываю в доме некроманта. Миранда тоже пришла бы в ужас. А вот Селеста… ну, Селеста, вероятно, проигнорировала бы его связи с ковеном и флиртовала бы с ним всю ночь. Он как раз в ее вкусе. Высокий, темноволосый, с великолепными голубыми глазами и невероятной линией подбородка. А еще могущественный.

Я отворачиваюсь от него и иду обратно к кухонному столу, заставляя себя не реагировать на то, что он мне сказал, и не краснеть от собственных мыслей.

Затылком чувствую его взгляд.

– Как я и сказал, вас легко всполошить, – тихо смеется Мэтью, но в его тоне проскакивает какая-то горечь.

Я как раз тянулась за кружкой, чтобы заварить ему что-нибудь теплое попить, но морщусь от насмешки. Пусть мерзнет. Какое мне дело?

– Я иду спать, – резко говорю я, оборачиваясь. Он удивленно смотрит на меня, но встает из-за стола.

– Конечно. У тебя наверняка был долгий день.

Он даже понятия не имеет насколько.

– Гостевая спальня там, – указываю я на дверь в коридор.

– Я помню, – отвечает Мэтью.

Я стараюсь не реагировать на то, как небрежно он упоминает нашу первую встречу, но у меня горит шея. Пропускаю его вперед, не желая ни на миг поворачиваться к нему спиной.

Гостевая комната чище, чем могла ему запомниться. Гнилые половицы заменили на прочные доски, стены очистили от пыли и паутины, но это по-прежнему самое скудно обставленное помещение в моем коттедже. Двуспальная кровать, один маленький прикроватный столик и крошечный комод с несколькими гостевыми полотенцами, которые никто никогда не использовал.

Мэтью одобрительно оглядывается.

– Идеально, спасибо, – говорит он. В любых других обстоятельствах я бы рассмеялась. Полупустую комнату вряд ли можно назвать идеальной.

– Тебе нужна сухая одежда? Пижама? – спрашиваю я. Его свитер и рубашка совершенно сухие, но штаны мокрые ниже колен.

– Нет, во сне мне одежда не нужна, – отвечает Мэтью, и его улыбка разгоняет темноту. Он снова пытается вывести меня из себя.

– Как интересно. Мне тоже, – быстро парирую я, не желая быть застигнутой врасплох. Меня охватывает легкое волнение, когда я замечаю, как расширяются его глаза. – Но если не хочешь самостоятельно стирать простыни, предлагаю тебе сегодня остаться в одежде.

– Как пожелаешь, – бормочет он.

– Спокойной ночи, Мэтью, – прощаюсь я, довольная тем, как успешно его заткнула.

– Добрых снов, Кейт, – шепчет он, когда дверь со скрипом закрывается.

Полсекунды я стою неподвижно, пытаясь осмыслить ситуацию. Затем вытаскиваю из кармана мешочек с рутой, наклоняюсь и прикладываю три пальца к двери гостевой комнаты.

– Прошу твоей защиты, – тихо шепчу я, черпая намерение из присущих этому растению отпугивающих зло свойств.

Медленно рисую длинную дугу вокруг деревянной рамы и позволяю своему телу наполниться паникой. Затем резким движением прорезаю этот невидимый круг и засовываю мешочек с рутой прямо под порог. Если Мэтью откроет дверь, в моих мыслях раздастся сигнал тревоги – громкий, как крик банши. Это простая защита, она продержится только до рассвета, но так мне становится немного легче.

Затем как можно быстрее я переодеваюсь в чистую ночную рубашку, чищу зубы и забираюсь под одеяло. Мне требуется больше часа, чтобы успокоиться после всего, что принес с собой этот вечер, но в конце концов я засыпаю, моля рассвет прийти поскорее.

Глава 5. Какие кошмары могут присниться?

Поле возле поместья усеяно весенними цветами, которые колышет морской ветер. Трава щекочет мои ноги, я бегу по росе с мамой и Мирандой, а Селеста гонится за нами. Сестры маленькие, Селесте не больше шести. Она лукаво заявляет, что коснулась волос Миранды и больше не водит. Пятнадцатилетняя Миранда смеется и высокомерно говорит, что волосы не в счет. Слезы наворачиваются на глаза нашей младшенькой, и она убегает. Мама кидает на Миранду неодобрительный взгляд, и они обе бросаются за Селестой.

Я хочу побежать с ними, утешить свою младшую сестру. Но мои ноги не двигаются с места, их опутали лозы, протянувшиеся по всему полю. Я хватаюсь за них, пытаюсь освободиться. Несколько штук отрываются, но одну – особенно толстую – сломать сложнее. Обеими руками я хватаюсь за упрямый стебель, держащий мою правую ногу, и дергаю изо всех сил. Он начинает поддаваться. Краем глаза я замечаю движение на поле. Лоза, обвивающая мою лодыжку, пронизывает землю по всей территории, как нитка в вышивке. Я тяну и тяну, пока не вытаскиваю ее целиком.

Потревоженная земля грохочет и трясется, теперь она нестабильна, ведь я вынула скреплявшую ее нить. Подо мной разверзается трещина, и куски земли падают в никуда. С криком я лечу вниз, но цепляюсь за край скалы, вдруг выросшей на нашем переднем дворе. Подо мной зияет пропасть, уходящая в абсолютную темноту. Я дико кричу и оглядываюсь в попытке отыскать родных. Мама идет через поле, держа на руках Селесту и успокаивая ее. Миранда тоже гладит сестру по волосам и извиняется. Они не видят и не слышат меня. Отчаяние захлестывает разум, но я все равно кричу им, пусть и тщетно.

Земля снова грохочет, пытаясь скинуть меня с опоры. Где-то в пропасти гремит зловещий смех. Я вскрикиваю от страха, когда мои пальцы срываются с края скалы, и падаю в преисподнюю.

Глава 6. Пять дней до Хеллоуина

Я резко сажусь на кровати, путаясь в покрывале. Самые первые лучики рассветного солнца золотят оконные рамы. Ну и ночка выдалась!

– Опять какая-то ерунда приснилась, – бормочу я, выбираясь из постели.

Если так пойдет, к Хеллоуину я изрядно вымотаюсь. Руки трясутся, пока я собираю волосы в низкий хвост зеленой шелковой лентой. В таком состоянии мне поможет лишь одно средство – лес. Мерлин по-прежнему спит, свернувшись клубочком на своем кресле, и ничего вокруг не замечает. Я растапливаю очаг и, прихватив корзину для трав, выхожу из коттеджа.

Утро выдалось туманным. Тусклый рассеянный свет размывает всю рыжину моих волос, делая их цвет соломенным. После вчерашней бури пришли холода, а с ними и полноценная осень. Теперь до весны температура выше плюс десяти не поднимется. На границе чащи я прикладываю ладонь к клену, на котором клялась в своем ремесле.

– Прошу дозволения войти в лес и собрать его дары, – произношу я приглушенным голосом.

Узловатые ветви приветственно качаются, а сама чаща излучает одобрение. Я пересекаю границу и ухожу вглубь леса. Из-за отголосков ночного кошмара невольно почти крадусь, но, к счастью, почва под ногами твердая. Я неторопливо иду по естественным тропинкам, вдыхая утренний воздух. Горьковатый запах мха, растущего на белых соснах, прочищает разум, мимо бредут олени, не то что не пугаясь, а вообще не особо обращая на меня внимание.

Окутанная тишиной леса, я собираю все, что попадается под руку. Сосновые шишки и мелкие палочки прекрасно послужат для растопки очага в грядущие холодные месяцы. Постепенно корзина становится все тяжелее: дикие яблоки, черноплодная рябина, крапива и даже несколько веточек илекса. Лес неизменно меня радует – даже несмотря на его густой полог и в целом мрачноватый вид.

Еще юной ведьмой, постигая азы своего ремесла, я копалась среди корней вместе с Селестой, ходившей за мной темноволосой тенью. Сестра боялась леса. Обычно она ждала на краю чащи, тихонько шмыгая носом, пока я не возвращалась к ней со своей добычей. Крапивой для супов и чаев, спорышем, одуванчиками и желудями для настоек и пирогов. Кленовым соком в весеннюю оттепель, ягодами и грибами все теплое лето.

Благодаря природному чутью я всегда умела отличать полезные растения от ядовитых, хотя мама поощряла меня собирать все, что я находила.

– Главное – дозировка… и намерение, – приговаривала она, подмигивая всякий раз, как я притаскивала ей наперстянку или болиголов.

Никогда не видела, чтобы мама использовала их в готовке, однако склянки с ними постепенно пустели.

Утренний туман начинает рассеиваться. У подножия дерева я натыкаюсь на кучку костей и перьев. Птенец слишком рано покинул гнездо и стал жертвой какого-то хищника. Необычно для этого времени года. Крохотный череп обглодан, но в целом не тронут. Я неохотно его поднимаю. Странное ощущение: как от онемевшей конечности – одновременно холод и покалывание. Я морщусь: так и не привыкла к энергии смерти – все-таки редко с ней сталкиваюсь. В моей практике меня окружает жизнь, яркая и искрящаяся. Смерть же – одновременно пустота и тяжесть. Однажды, еще подростком, я нашла среди деревьев задранного и сожранного падальщиками олененка. Со мной была мама, и, когда я полезла осмотреть кости, она грубо схватила меня за плечо и отругала.

«Никогда не касайся смерти, Геката. – Мать практически с детства вдалбливала мне в голову этот урок. – Она может навредить твоей магии».

Я упрямо вывернулась и вновь попыталась сунуться к костям, и тогда мама влепила мне пощечину. В первый и единственный раз за всю жизнь.

«Никогда не касайся смерти» – это было одно из самых важных маминых правил.

И я нарушила его в день ее кончины. В тот самый момент впервые почувствовала это странное, неправильное, похожее на электрический ток ощущение, присущее энергии смерти. Поначалу я ничего не поняла, увидев маму распростертой на кухонном полу. На плите бурлила позабытая кастрюля с водой. Даже вспоминать не хочу, как начало покалывать руку, когда я коснулась еще теплой щеки и посмотрела в безжизненные глаза. Инсульт. Она умерла до того, как упала на пол. Почти два десятка лет я штудировала исцеляющую магию, но теперь ничем не могла помочь.

Я резко втягиваю воздух, пытаясь прогнать ту картину и вернуться в лес, в настоящее. Голова кружится. Я кладу трясущуюся руку на ковер из сосновых иголок, зарываюсь в них пальцами, стараясь добраться до холодной земли. Энергия почвы, древесных корней откликается на мой призыв. Сперва приходит радость празднования новой жизни. Но затем добавляется какой-то нервный, беспокойный гул. Он поднимается от земли и пульсирует в моей крови.

– Все будет хорошо, – шепчу я, то ли надеясь, то ли заклиная судьбу.

Потом делаю глубокий вдох, втягивая в легкие окружающую меня жизнь, лишь немного оскверненную этой кучкой костей. Выдыхаю, снова вдыхаю – и так пока разум не успокаивается.

Кладу череп обратно на место последнего пристанища, встаю и ставлю тяжелую корзину на бедро. Пора возвращаться. Мерлин наверняка уже извелся в ожидании завтрака. Я босиком ступаю по лесному ковру, опираясь на деревья, но, выйдя из чащи, замираю. Кто-то стоит в моем саду. Мэтью Сайфер.

В мороке кошмара и тяжелых воспоминаний я как-то совсем о нем позабыла. А оказывается, успешно пережила ночь с некромантом под одной крышей.

Почти горжусь собой, но быстро отбрасываю подобные мысли. Ничего я не пережила. Мэтью показал себя вполне приличным гостем.

Его голубые глаза сияют даже в тумане. На нем та же одежда, что и вчера, однако без единой складки.

– Доброе утро, Кейт, – здоровается он, быстро скользит взглядом по моему телу, но затем резко отворачивается, закашлявшись. Отчего-то его ужасно заинтересовала клумба моих новоанглийских астр.

Тут до меня наконец доходит – и становится ужасно неловко. Намокшая во влажном воздухе сорочка облепила тело и стала почти прозрачной. Я прижимаю корзину к груди, коротко киваю Мэтью и спешу в дом.

– Молодец, Кейт, – раздраженно ворчу я, добежав до своей комнаты. – Раз уж начала, в следующий раз устрой стриптиз перед посетителями «Вороны и кроны».

Ругая себя на чем свет стоит, быстро переодеваюсь в узкие черные брюки и фланелевую рубашку в красную, оранжевую и желтую клетку. Застегиваюсь на все пуговицы. Затем чищу зубы, умываюсь и собираю волосы в несколько косичек, которые переплетаются уже между собой и каскадом спадают по спине. За это время как раз получается успокоиться.

Когда я наконец выхожу в гостиную, Мэтью сидит в моем кресле у огня. Довольный Мерлин мурлычет у него на колене. Невероятно: вообще-то мой кот довольно дикий, никого не подпускает, кроме меня и Селесты. Едва выносит Миранду. А тут храпит на руках у Мэтью, пока тот рассеянно его гладит. Несколько секунд разглядываю эту необычную парочку, а потом даю о себе знать тихим покашливанием.

Едва завидев меня, Мэтью порывается встать, но я его останавливаю:

– Нет, сиди: Мерлин не любит, когда его тревожат. А сейчас ему, похоже, очень уютно.

Мэтью медленно опускается обратно в кресло. Мерлин лениво потягивается, но глаз не открывает.

– Еще раз доброе утро, – говорит Мэтью.

– Доброе утро. Нравится мой камин?

И мое кресло? И мой кот?

– Очень. Вижу, ты последовала моему совету, – кивает он на железную пластину за языками огня.

Когда десять лет назад я показывала ему тогда еще полуразрушенный коттедж, Мэтью подсказал несколько решений, как его отремонтировать, включая способ заставить старый камин протапливать все помещение.

– Да мне много кто советовал поставить пластину в камин, когда я принялась за ремонт, – бросаю я по пути на кухню, не желая признавать его правоту. Мэтью лишь усмехается.

Стоит взять в руки баночку влажного кошачьего корма, как раздаются бряканье колокольчика и топот мягких лапок по деревянному полу. Мерлин крутится у меня под ногами и мяучит, пока я не ставлю миску ему под нос.

Мэтью тихо смеется, встает со стула и присоединяется ко мне. Под его взглядом я достаю из холодильника большую миску мюсли. А также беру миску клубники, пару инжиров и палочку корицы с одной из моих многочисленных полок со специями.

– У меня есть велосипед, можешь съездить на нем в город, – сообщаю я Мэтью, растирая корицу пестиком в ступке. – Энн Макалистер заправляет ипсвичской гостиницей. В это время года свободных номеров почти не бывает, но Энн всегда держит один на всякий случай.

И она мне задолжала: два года назад я избавила ее старшего сына от прыщей к выпускному балу.

Я продолжаю:

– А Ребекка из аптеки «Ворона и крона» поможет тебе приобрести редкие ингредиенты. Возможно, у нее даже найдется немного лунной лозы прошлогоднего сбора. – Хоть бы она и правда ему все нашла. – Кроме того, муж Энн – механик. Он может отбуксировать твою машину.

Мэтью удивленно вздыхает:

– У меня нет никакой машины.

Я на мгновение перестаю готовить завтрак и смотрю на него.

– Тогда почему… – Но осекаюсь и не договариваю.

Я думала, что он сломался на какой-нибудь грязной проселочной дороге и шел пешком до самой моей двери. Мэтью выжидающе смотрит на меня, словно догадываясь о ходе моих мыслей. Должно быть, он добрался сюда каким-то волшебным способом. Мне любопытно, но я не собираюсь доставлять ему удовольствие и расспрашивать. Если он хочет быть загадочным и странным, то ладно. Я не стану ему потакать.

– Хорошо. Однако номер в гостинице тебе все равно понадобится. Так что предложение насчет велосипеда остается в силе.

– А ты уже распланировала мой день, – с неизменным весельем замечает он.

– Ну, я подумала, так ты побыстрее соберешь свои ингредиенты и отправишься назад домой.

Теперь, когда я знаю, что Мэтью работает с магией теней, мне даже задумываться не хочется, на что он эти самые ингредиенты пустит.

– Разумное заключение, – соглашается он. – Но лучше я выжду день-другой, пока отец не успокоится.

– А из-за чего вы, собственно, поругались? – интересуюсь я. Вероятно, дело серьезное, раз Мэтью забрался аж на другой конец континента. На долю секунды его глаза гаснут, но он тут же вновь посылает мне ослепительную улыбку.

– Скажем так: мы не сошлись в тонкостях идеологии. – Не успеваю я закатить глаза от столь явной увертки, Мэтью продолжает: – Ничего страшного, со временем он меня простит. Но, как я и сказал, лучше выждать несколько дней. Да и не понимаю, зачем мне связываться с местной гостиницей? Разве нельзя просто остаться здесь?

Нож, которым я нарезаю клубнику, едва не выскальзывает у меня из рук, а сердце начинает частить.

– Прошлой ночью был особый случай, и я выполнила свой долг по отношению к тебе. Но на неделе слишком занята и не могу и дальше изображать радушную хозяйку, – заявляю я слегка дрожащим голосом.

Мэтью разглядывает меня.

– Серьезно? А что, у тебя большие планы на Самайн?

– На самом деле да. Если хочешь знать, мои сестры приедут домой на праздник и будут ждать всех этих прибамбасов, которыми традиционно принято заниматься на Хеллоуин. Всю неделю мне придется возиться с поместьем, закупать продукты, готовить и украшать особняк. И я бы предпочла не оставлять кого-то одного в моем коттедже на весь день.

Вообще-то с появления Мэтью у меня на пороге я и не вспоминала о записке Миранды, но технически я не лгу. И все же, когда я озвучиваю планы, меня саму угнетает масштабность предстоящих работ.

Я собираю ягоды и специи, перемешиваю их с мюсли. В качестве завершающего штриха выкладываю нарезанную клубнику в виде солнышка по центру и поливаю сверху маленькой ложечкой меда. Затем протягиваю миску Мэтью, и он с готовностью берет угощение.

– Почему мое пребывание здесь в одиночку должно стать проблемой? – спрашивает мой незваный гость. Я инстинктивно ощетиниваюсь от его настойчивости, но, судя по интонациям, ему просто любопытно. И все же я чувствую необходимость защититься.

– Ну, во-первых, когда я в последний раз приглашала тебя в этот коттедж, ты весь день лгал мне.

Брови Мэтью удивленно взлетают вверх.

– Я никогда тебе не лгал, – говорит он озадаченно.

Я усмехаюсь.

– Ты сказал мне, что ты техасский колдун!

Он качает головой и поднимает палец.

– А! Видишь, тут мы расходимся во мнениях. Ты сама предположила, что я принадлежу к той группе. Я же никогда не утверждал, что имею отношение к тому ковену.

– Ну… ты…

Я осекаюсь. Ну разумеется, я решила, что он оттуда. Большинство ковенов – матриархальные. И колдуны Скалистых гор выглядят… несколько растрепанно. Техас был самым очевидным вариантом. Я и представить себе не могла, что члены Тихоокеанских врат появятся на Восточном побережье, если учесть их многолетнее соперничество с Атлантическим ключом.

– Ты ни разу меня не поправил, – наконец говорю я. – Я все время спрашивала, нравится ли тебе кататься на лошадях! И кажется, в какой-то момент даже попросила тебя описать мне Техас.

Мои щеки краснеют от неловких воспоминаний. Мэтью выглядит смущенным, но не может сдержать улыбку.

– Если не ошибаюсь, я сказал тебе, что люблю кататься верхом. Это правда. И я честно ответил, что считаю Техас прекрасным штатом, хоть и немного жарким.

А ведь технически он прав. Я раздраженно вздыхаю. Мэтью поднимает руку.

– Сдаюсь. Прости. Ты права, я плохо себя повел. Мне было любопытно узнать о тебе, и я боялся, что ты отвергнешь меня, если я поправлю тебя.

Так и вышло. Когда моя мать нашла нас и сказала мне, что Мэтью – наследник Тихоокеанских врат, я сбежала.

– Как бы там ни было, мне не нравится, когда люди вторгаются в мой дом. Я не смогу перестать думать о том, что ты здесь, пока меня нет. А мне нельзя отвлекаться, раз я должна подготовить все к празднику.

– Я могу помочь в качестве своего рода оплаты, – предлагает он. – В таком случае мне не придется сидеть тут в одиночку без присмотра. Эта мысль, кажется, немало терзает твою душу.

Он криво улыбается мне, прежде чем положить в рот кусочек мюсли. Позабыв про все насмешки, Мэтью с удовольствием принимается уплетать овсянку.

– Как именно помочь? – спрашиваю я, скривившись.

– С украшением и подготовкой, – отвечает он так, словно это самая очевидная вещь на свете.

– И какой в этом от тебя прок?

– Знаешь, мы вообще-то празднуем Хеллоуин на Тихом океане, – саркастически замечает он, прежде чем проглотить еще ложку.

Мне нечего ему ответить. Не каждый день некромант предлагает помочь тебе вырезать тыквы и вытереть пыль в старом доме. Прежде чем я успеваю что-то сказать, он продолжает:

– Кроме того, ты не должна взваливать на себя всю работу. Не тогда, когда тебе нужно сосредоточиться на своем дне рождения.

Я качаю головой. Неужели он до сих пор об этом помнит?

– Мне всегда приходится делить свой день рождения с другим праздником. Этот раз не исключение.

Я начинаю прибираться на кухне, складывая грязную посуду в раковину.

– Но в этом году тебе исполняется тридцать один, – настаивает Мэтью.

– Да. Я знаю.

– Разве тебе не нужно подготовиться? Ты не нервничаешь? – подначивает он.

– А с чего мне вдруг волноваться? – отзываюсь я. Мэтью отставляет свою миску в сторону.

– Ну не знаю. Этот ваш ковен со всеми его правилами, касающимися магии… Я бы занервничал, если бы мою силу собиралась отнять у меня жаждущая власти ведьма-метамаг.

Так вот в чем дело? В Сдерживании? Мне хочется рассмеяться.

– Сдерживание не отнимает магию, которую мы хотим использовать. Оно просто позволяет нам сосредоточиться на том, в чем мы хороши. Блокируя ненужные ответвления, ведьма укрепляет выбранное ею ремесло. Это повышает вероятность того, что ее намерение сработает.

Мэтью качает головой, и его темные волосы шелестят при этом движении.

– Даже представлять не хочу, чтобы меня так ограничили.

– Ну а я не хочу представлять, как можно быть таким рассеянным и неопределившимся. Так что, полагаю, у каждого из нас свой взгляд на вещи, – парирую я, скрестив руки на груди.

– Возможно, – хмурится Мэтью.

Эти слова повисают между нами, пока мы смотрим друг на друга. Мерлин радостно чавкает мюсли из миски, которую Мэтью оставил на столе. Никто из нас не делает ему замечания. Мы смотрим друг на друга, и никто не хочет сдаваться первым.

Напряжение прерывается знакомым звуком набежавшей волны, ударившей о мою входную дверь. Я подпрыгиваю – и Мэтью тут же вскакивает со стула.

– Кто там? – громко спрашивает он.

– Все в порядке, – заверяю я его, пробегая мимо к порогу. – Это всего лишь моя сестра. У нее всегда была склонность к излишнему драматизму.

Мэтью хватает меня за руку, прежде чем я успеваю открыть дверь.

– Подожди, – настаивает он. Я подчиняюсь, но больше от неожиданности.

Мэтью ослабляет хватку, но продолжает держать меня за руку, глядя в маленькое боковое окошко.

– Это не твоя сестра, – напряженно произносит он. Его взгляд скользит по лесу и холму, который ведет к особняку. – Там никого нет.

Я смеюсь и высвобождаюсь. Он неохотно отпускает меня.

– Поверь мне. Это была Миранда. Ей всегда нужно точно знать, что ее послание доставлено.

А если попасться ей под руку в особенно плохой день, есть риск, что она использует против тебя свою песню Сирены – один из многих инструментов в ее арсенале, с помощью которых сестрица обычно добивается своего. Я открываю дверь – и, конечно же, на крыльце лежит еще одно письмо, влажное и пахнущее солью. Сегодня запах сильнее. Рыбный. Я вздыхаю. Она злится на меня. Я разрываю конверт и читаю послание.

Геката!
Я до сих пор не получила от тебя подтверждения планов на конец недели. Ты не понимаешь, как это срочно? Пожалуйста, дай мне знать, что ты жива и что поместье будет готово к нашему с Селестой приезду! Если тебе так проще, мы могли бы остановиться в твоем коттедже, хотя ты знаешь, что я его ненавижу. Двадцать четыре члена ковена уже отписались, что приедут на Самайн. В ближайшие дни я ожидаю получить еще больше подтверждений и буду держать тебя в курсе, чтобы ты могла соответствующим образом скорректировать меню. Пожалуйста, ответь мне как можно скорее. Я не шучу.
Миранда Хеления Спенс Гудвин

Я невольно смеюсь. Мэтью подходит ко мне сзади, и я не пытаюсь спрятать от него письмо, пока он читает его через мое плечо.

– А она несколько требовательная, не так ли? – замечает Мэтью с легким ужасом. От былого напряжения не осталось и следа.

– Имей я хоть каплю смелости, проигнорировала бы это письмо и еще двадцать панических посланий, которые последуют за ним. Пусть она сама разбирается с праздниками, – отмахиваюсь я. Мэтью смотрит на меня с заговорщическим восторгом.

– Так и сделай. Это будет не более бесцеремонно, чем ее требования.

Впервые с тех пор, как я увидела его вчера вечером на пороге, мое отношение к Мэтью Сайферу слегка меняется к лучшему. Редко кто-то встает на мою сторону против Миранды. Мэтью улыбается мне, в его глазах пляшут озорные огоньки, и мне очень хочется последовать его совету. Особенно если учесть угрозу сестрицы остановиться погостить у меня. Наши энергии ужасно сочетаются в тесном пространстве. Я не удивлюсь, если к концу ее визита коттедж сгорит дотла.

– Увы. Селеста ужасно расстроится, если я отменю встречу, – говорю я в конце концов и не могу сдержать улыбку, когда Мэтью в притворном разочаровании надувает губы. – Однако твое предложение помочь все еще в силе? – спрашиваю я, чувствуя, как меня осеняет то ли гениальная, то ли безумная идея.

– Я сделаю все, что ты от меня потребуешь.

Он расплывается в улыбке.

Большего мне и не требуется. Я подхожу к столу, беру ручку, переворачиваю письмо сестры и пишу на обратной стороне влажной, пахнущей рыбой бумаги.

Миранда!
Поместье будет готово к твоему приезду в четверг вечером. Коттедж недоступен. У меня гость.
Кейт

Я сворачиваю письмо и обматываю его ниткой из сушеных цветков бузины, пока бумага почти не скрывается из виду. Затем зажигаю серебристо-пепельную свечу, которую держу на столе, и заношу письмо над пламенем. Огонь белый, почти опаловый, и холодный. Уходит всего несколько секунд, а потом сверток вспыхивает и исчезает у меня в руке, как папиросная бумага.

– Ну вот, – говорю я, смиряясь с неизбежным. – Теперь их не остановить.

На самом деле иного выбора мне никто и не предлагал, но было что-то успокаивающее в том, чтобы тянуть с ответом.

– Ты всегда можешь передумать, – уверяет меня Мэтью.

– В этом нет необходимости. Я люблю это время года и все связанные с ним традиции. И теперь у меня есть ты – отличный повод не дать Миранде вторгнуться в мой настоящий дом.

– Значит, я могу остаться здесь? – радостно уточняет он. Я киваю. Его улыбка становится шире. – Я удивлен, – признается Мэтью. – Учитывая линию соли и руту под дверью моей спальни прошлой ночью, а также все разговоры об ипсвичской гостинице, как-то уже и не думал, что у меня есть шанс.

– Уж лучше напротив меня будет спать колдун из Тихоокеанских врат, чем придется принимать в гостях Миранду: это куда более пугающая перспектива, – признаюсь я.

Мэтью весело смеется, и я невольно улыбаюсь в ответ.

– Да и мой кот тебе доверяет… По крайней мере, это уже кое о чем говорит, – добавляю я.

Словно по сигналу, Мерлин принимается ласково тереться о ноги Мэтью. Я закатываю глаза при виде такой идиллии. Мэтью наклоняется и долго гладит его по голове.

Снаружи звучит еще один оглушительный всплеск воды. Я издаю раздраженный стон. Мэтью распахивает дверь и с усмешкой наклоняется за мокрой желтой запиской, прилипшей к входному коврику.

Ну вот, чего сразу не ответила? Разве так трудно было?
И что у тебя там за гость? Кто у тебя остановился?
Миранда Хеления Спенс Гудвин

– А твоя сестра такая очаровашка, – ухмыляется Мэтью, комкая записку и зовя меня за собой прочь из коттеджа.

– Я рада, что мне придется иметь с ней дело не в одиночку, – признаю я уже на ходу.

– Невзирая на то, какая странная у тебя компания? – поддразнивает он.

– Да уж, очень странная, – смеюсь я.

Мой прежний страх перед Мэтью просто ничто по сравнению с ужасом, который испытает Миранда, узнав, что ее сестра-отшельница приютила мастера запрещенных искусств.

Глава 7. Труды и заботы

Трехэтажное поместье Гудвин, построенное из выцветшего красного кирпича и с едва заметным влиянием эпохи Тюдоров, возвышается на вершине большого холма. Оно принадлежит нашей семье с конца девятнадцатого века, и в нем больше окон и дымоходов, чем можно сосчитать. Лужайка по-прежнему выглядит идеально, несмотря на то что уже нескольких десятилетий за ней никто не ухаживает. За поместьем расстилается осенний Ипсвичский лес, а перед ним – сверкающий сине-черный океан.

Я открываю заднюю дверь, и мы заходим в темный безмолвный дом. В гостиной царит немного потусторонняя атмосфера, все диваны и подушки застелены белыми и серыми простынями.

– Нет ничего более странного, чем войти в место, когда-то полное смеха и жизни, и обнаружить, что там тихо.

Я озвучиваю эту мысль, прежде чем успеваю ее обдумать.

– Что ж, кому, как не ведьме пограничья, возвращать что-то к жизни, верно? – мягко замечает рядом со мной Мэтью.

Я тихо смеюсь.

– Если бы я только могла. Кроме того, разве это больше не по твоей части?

Он бросает на меня вопросительный взгляд, но качает головой.

– Магия теней не может создавать жизнь.

– Жаль, – бормочу я. Затем подхожу и начинаю срывать простыни с мебели. Через мгновение Мэтью присоединяется ко мне.

Показав ему, как именно нужно складывать простыни, я оставляю его в гостиной и иду на кухню. Вдоль кирпичных стен выстроилась сверкающая медная посуда. Я достаю одну из маминых кастрюлек для соуса с полки над кухонным островком и наполняю ее водой. Пока та закипает, я проверяю все приборы и протираю стол. Затем уменьшаю температуру и добавляю немного сушеных специй из маминого шкафчика.

Мускатный орех, душистый перец, лавровый лист, корица, ваниль и листья черного чая. С каждым новым ингредиентом я представляю, как деревянные полы и стены дома впитывают аромат осени и наполняются энергией грядущего года.

Кухня теперь сияет чистотой. Тем временем Мэтью уже привел в порядок гостиную, библиотеку и столовую. Вся мебель стоит без чехлов, а распахнутые ставни впускают яркий солнечный свет. Нижний этаж, вычищенный и проветренный, выглядит совершенно по-другому. Запах готовящейся на кухне еды и знакомый октябрьский ветерок, проникающий в окна, будто переносят меня на год назад, когда в поместье еще кипела жизнь. Я почти жду, что мама вот-вот войдет в гостиную и начнет давать нам указания.

– Что дальше? – спрашивает Мэтью из столовой. Он смотрит в окно, выходящее в сад.

Я перевожу дыхание, оставляя прошлое в прошлом.

– Нужно застелить кровати наверху, а потом украсить дом, – говорю я, ведя его в прихожую и вверх по величественной винтовой лестнице. Пока мы поднимаемся, я втягиваю в грудь воздух, радуясь, что аромат моего попурри уже начал распространяться по второму этажу.

Сначала мы направляемся в комнату Селесты. Темно-синее с антикварным золотом помещение забито ее астрономическим оборудованием и все еще пахнет благовониями, хотя сестра не была в особняке уже более четырех лет. Мэтью снимает простыню с кровати, пока я провожу тряпкой по астролябии, которая стоит на прикроватном столике.

– Вы все еще близки? С твоими сестрами? – спрашивает он, наблюдая, как я аккуратно расставляю фигурки знаков зодиака на полке над кроватью.

– Ты задаешь много вопросов, – замечаю я.

Он смеется.

– Боюсь, эту черту я унаследовал от своего отца. Он все подвергает сомнению. Самый подозрительный мужчина, которого я когда-либо встречал.

– Еще одна ваша общая черта, – замечаю я с легкой ухмылкой. Мэтью оставляет свою работу и смотрит на меня. Я прикусываю губу.

– Извини, – бормочу я, сама испытывая неловкость от собственной грубости. Но Мэтью, к моему удивлению, снова смеется.

– Нет, все хорошо. Забавное замечание, – улыбается он. – И как бы то ни было, я пойму, если ты станешь относиться ко мне с недоверием.

– Я и отношусь, – честно признаюсь я. Мэтью, похоже, не удивлен таким ответом. – Итак, твой отец по жизни подозрительный… А как насчет матери?

Мэтью так много обо мне знает. Неплохо бы хоть как-то сравнять счет. Его, кажется, не беспокоит мой прямой вопрос.

– У меня прекрасная мама, – говорит он. – Она замечательно уравновешивает эксцентричность моего отца.

– Как же? – удивляюсь я, продолжая вытирать пыль.

Он поднимает глаза к потолку, словно всерьез задумывается над ответом.

– Когда я был мальчишкой, отец вечно играл со мной в одну игру. «Три правды и одна ложь», знаешь такую?

Он выжидающе смотрит на меня.

Я киваю. Сама не раз играла в нее с Мирандой. Она всегда побеждала.

– Он хотел убедиться, что я смогу распознать, когда кто-то мне лжет, – продолжает Мэтью. – И что я, в свою очередь, сумею солгать под давлением.

Я морщусь, хотя и не удивляюсь, учитывая то, что он уже рассказал о своем отце и что я сама знаю о Тихоокеанских вратах. Они там, похоже, параноики, неуравновешенные люди.

– Но моя мать терпеть не могла эту игру. Отказалась играть в нее со мной.

Он теребит кружевные края аккуратно сложенного покрывала Селесты. Я позабыла про уборку и теперь наблюдаю за ним.

– Я просил ее сыграть в «Три правды и одну ложь», чтобы потренироваться. Но вместо этого она настаивала на своем варианте – «Четыре абсолютные истины». – Он улыбается так нежно, что захватывает дух. – Затем мама называла три случайных факта, всякий раз какие-то новые. Например, что Земля круглая, пауки меньше людей, а конфеты вкусные. – Мэтью смеется. – После этого она заключала меня в объятия и говорила свою четвертую абсолютную истину, каждый раз одну и ту же.

– Какую? – спрашиваю я. Мэтью поднимает глаза и встречается со мной взглядом.

– «Я люблю тебя», – произносит он через мгновение.

У меня сжимается сердце. Все бы отдала, лишь бы снова услышать, как моя собственная мать произносит эти слова, увидеть, как она входит в спальню и говорит, что все будет хорошо. Я сглатываю. Мэтью смотрит на меня с болью в глазах.

– Прости, – говорит он, словно точно знает, о чем я думаю.

Я прочищаю горло и подхожу к окну, распахивая темные бархатные шторы, чтобы в комнату проник солнечный свет. Смотрю в сторону заднего двора, где мамин сад багровеет осенней листвой.

– С этой комнатой закончили. Как только здесь все будет готово, мы должны собрать в саду цветы и поставить их в спальнях, – говорю я, радуясь, что мой голос не дрожит.

Мэтью переминается с ноги на ногу, явно чувствуя себя неуютно.

– Возможно, тебе придется сделать это в одиночку. Я не очень хороший садовник.

– Тебе не пришлось бы ничего сажать, – забавляюсь я. – Просто возьми кухонные ножницы и подрежь разросшиеся фиолетовые подсолнухи.

– Даже если так. Я, скорее всего, принесу больше вреда, чем пользы, – мрачно говорит он, когда я веду его из комнаты Селесты к покоям Миранды. – Мое ремесло, намерение, которое я распространяю вокруг себя, мешает росту растений. Жизнь пробивается с трудом, – объясняет Мэтью. – Но мне всегда нравилось смотреть на цветущий сад. В детстве я наблюдал за своей тетей, когда она ухаживала за розами и тыквами. Восхищался мелкими изменениями, которые происходили почти каждый день. Но чем больше я практиковал теневое ремесло, тем хуже становилось саду. Когда тетя в конце концов поняла, что я и был причиной упадка, меня попросили держаться подальше.

Мы как раз складываем покрывало Миранды. У меня снова сжимается сердце, и, несмотря на все мои предрассудки, мне становится грустно за Мэтью.

– Мне жаль, что тебя держали вдали от того, что ты любил, – говорю я.

Мэтью странно смотрит на меня, словно смущенный моим сочувствием.

– Не знаю, что бы я делала, если бы не могла гулять по саду каждый день, – добавляю я. В его глазах появляется понимание.

– А, да, конечно. – Он прочищает горло. – Я быстро привык.

И улыбается мне.

– Я тоже оценила масштабы твоей силы, – признаюсь я. Осознание, что колдун настолько связан с теневым ремеслом, что жизнь вокруг него с трудом процветает, ужасает, но я стараюсь не показывать волнения.

– Что у нас по планам на ближайшие несколько дней? – спрашивает он, меняя тему, когда мы заканчиваем с кроватью Миранды.

Я мысленно возвращаюсь к списку задач.

– Сначала нам нужно будет съездить на ферму Беннет, забрать тыквы. Потом мне придется вырезать из них фонари, чего я, признаться, боюсь, – говорю я, качая головой: тыквы всегда были самой ненавистной для меня работой. – Миранда и Селеста приедут в четверг. В тот же вечер будет немой ужин. Ночь шалостей мы обычно проводим, готовясь к Самайну. Хотя я уверена, что Селеста убедит меня устроить одну-две шалости. В субботу мы поедем в Ипсвич на утренний парад. Члены ковена соберутся в поместье ближе к вечеру. И остаток дня мне придется слушать, как десятки женщин рассказывают о своих браках, здоровье и финансовых неурядицах, – ворчливо заканчиваю я, но Мэтью смеется.

– Это, безусловно, интересный способ провести свой день рождения.

Я пожимаю плечами.

– Таков мой долг как ведьмы пограничья.

– Это не входит в обязанности ведьмы пограничья, – недоверчиво тянет Мэтью. Я непонимающе смотрю на него.

– Конечно входит, – возражаю я. – Я должна предлагать кров, помощь и возможность выговориться тем, кто в этом нуждается. Будь то человек, животное или растение.

Именно эти слова моя мать заставляла меня повторять снова и снова в первый год моего обучения. Именно эти слова заставлял переписывать мой «Травник», пока я не выучила их наизусть.

– И? – уточняет Мэтью с очередным смущенным смешком, но на этот раз почти нервным, как будто он надеется, что я шучу.

– И что? – недоуменно переспрашиваю я.

Он переводит взгляд на меня, изучая мое лицо, и я замечаю, что он крепче сжимает простыню.

– Искусство пограничья – это прежде всего поддержка баланса между энергиями жизни и смерти. Ведьма пограничья – хранительница как живых, так и мертвых.

На мгновение я теряю дар речи.

– Магия пограничья магия не имеет ничего общего с энергией смерти, – холодно отрезаю я. Сама мысль о том, что ведьма из Атлантического ключа свяжется с подобным непотребством, абсурдна. Как он может так говорить, если моя мать защищала меня все мое детство от воздействия смерти? Как будто от одного ощущения этой энергии, от ее жгучей гнили меня не тошнит?

Мэтью бледнеет от моих слов.

– Тебя что, не учили твоему ремеслу? – спрашивает он. Растерянность в его глазах сменяется ужасом. – Твоя мама не показывала тебе ничего, кроме своих кухонных трюков?

С каждым словом его голос становится все более взволнованным.

Я чувствую, как вспыхиваю, точно спичка. Мое сердцебиение учащается, и на секунду мне снова тринадцать, я стою перед ковеном и лесом, убежденная, что не готова. Я пытаюсь стряхнуть с себя это воспоминание, и мое лицо каменеет.

– Рецепты моей матери – не трюки. Она передала мне все, что знала сама. Я училась оберегать и сохранять жизнь. Училась лечить и защищать.

– Да, это достойные восхищения занятия, – подтверждает он. – Но не вся область твоего ремесла. Ты когда-нибудь училась привязывать или ходить тенями? Перекачивать? Направлять?

– Нет, – твердо говорю я, не понимая ни слова. – Это все похоже на магию теней. Что запрещено.

– Только не для ведьмы пограничья! – не выдерживает он. – Боже мой! Ты совершенно не подготовлена.

Мэтью явно пребывает в панике, но мне все равно. Я едва сдерживаю гнев.

– Моя мать посвятила себя мне и моим сестрам. Я не позволю тебе стоять здесь, в ее доме, и заявлять, что она якобы не смогла обучить ведьму. Мама была одной из тринадцати старейшин Атлантического ключа и одной из трех ведьм за всю историю ковена, которые действительно обладали какой-либо значительной силой. Свою она использовала, чтобы помогать людям. Каждая золотая ниточка счастья в этом городе связана с блюдом, которое она готовила в какой-то момент своей жизни.

Мэтью морщится. Его взгляд тверд и серьезен.

– Ты включаешь себя в это число? – тихо спрашивает он. От его тона у меня мурашки.

– Какое число? – растерянно переспрашиваю я. Мне хочется отвести от него взгляд, но я не могу.

– Трех ведьм за всю историю Атлантического ключа, кто обладает значительной силой. Считаешь ли ты себя одной из них? Считаешь ли ты себя могущественной? – спрашивает он почти яростно.

Ком застревает у меня в горле.

– Я хорошая целительница. Даже отличная, – говорю я.

Мэтью качает головой.

– Ответь на вопрос, Кейт, – настаивает он.

Это непростой вопрос. Сила имеет множество разных проявлений. Благодаря Сдерживанию ведьмы Атлантического ключа успешны в своем ремесле. Но большинство из нас практикуют мелкую и специализированную магию. Очень немногие смогли бы попытаться сделать что-то в больших масштабах. Миранда за все свои годы в качестве морской ведьмы так ни разу и не вызвала бурю. Но сильна ли она по сравнению с членами других ковенов? По сравнению с Мэтью, чья теневая магия настолько мощная, что от одного его присутствия увядают целые сады?

– Я умею больше, чем большинство ведьм в Атлантическом ключе, – говорю я. – За это мне стоит благодарить свою мать. Но нет, я не обладаю значительной силой. Не такой, как она. И не такой, как ты, судя по всему.

Рот Мэтью сжимается в тонкую линию, а глаза расширяются от ужаса и гнева.

– Ты ошибаешься, – говорит он, глядя в открытое окно на океан. – И тот факт, что твоя собственная мать позволила тебе так думать…

– Какое тебе до этого дело? – перебиваю я, и во мне закипает гнев. За считаные секунды мое тело бросает то в жар, то в холод.

Мэтью переводит взгляд на меня.

– То, обучена ли ты должным образом, важно для каждого члена каждого ковена. Это непростительно. Ты осталась беззащитной!

Он выглядит ошеломленным.

– Беззащитной? – У меня кружится голова. – Против чего?

Он открывает рот, но вдруг резко закрывает его. Какое-то время Мэтью глубоко дышит, но, похоже, все равно не может успокоиться. Когда же он наконец заговаривает, ему так же не по себе, как и мне, – даже больше.

– Против всего, чему ты стала открыта с того момента, как объявила себя ведьмой пограничья.

Воздух в комнате настолько насыщен нашими намерениями, что становится трудно дышать. Я сжимаю руки в кулаки, и что-то вокруг Мэтью искрит и потрескивает. Разворачиваюсь на каблуках и выхожу. Дверь за мной захлопывается. Не знаю, кто это был – Мэтью, ветер или я.

– Кем он себя возомнил? – шепчу я, ни к кому конкретно не обращаясь, пока поднимаюсь по лестнице на третий этаж.

С большим драматизмом, чем мне хотелось бы, я дергаю шнур. Складная потолочная лестница разворачивается с почти оглушительным грохотом. Я устало выдыхаю. Нельзя, чтобы этот дом наполнился слишком большим количеством негативных эмоций. Тогда мне ни за что не избавиться от них к Хеллоуину. Члены ковена начнут ссориться друг с другом после первого же коктейля. Я делаю несколько глубоких вдохов и закрываю глаза, позволяя гневу медленно отступать.

Лучше думать о других, более радостных вещах. Я представляю, как сижу над большой кастрюлей с бурлящей карамелью. Слушаю старую мамину пластинку с музыкой на Хеллоуин. Танцую с Селестой и Мирандой под песню Coolest Little Monster. Вдыхаю аромат пряных яблок, сахара и натуральных чистящих средств.

Меня охватывает долгожданное спокойствие. Я открываю глаза, делаю глубокий вдох и поднимаюсь по лестнице.

Сначала на чердаке темно, но я включаю лампу, и все помещение наполняется теплым оранжевым светом. Он озаряет старинную мебель, сундуки, набитые семейными сокровищами и всяким хламом, и десятки прочных картонных коробок. Пылинки танцуют в лучах солнца, что просачиваются через маленькое окошко, выходящее на море. В углу, где хранятся праздничные украшения, громоздится около двадцати коробок разного размера и формы. Внутри – бесконечные гирлянды с тыквами, оранжевые и фиолетовые огоньки, похожие на паутину салфетки, скатерти и самые разные тематические безделушки, которые только можно вообразить. Есть также коробки с более крупным и массивным декором, таким как чугунные котлы и металлические фонари в виде метел, которые мы выставляем вдоль подъездной дорожки.

– О боже, – шепчу я.

В порыве гнева совсем забыла, что это работа не для одного человека. В последний день сентября мы с мамой обычно сутки просто вытаскивали все эти коробки, чтобы первого октября сосредоточиться исключительно на украшении.

Со стоном я хватаю пластиковый контейнер, который стоит рядом со мной, на мгновение теряю равновесие и ударяюсь бедром о груду коробок прямо за моей спиной. Маленькая коробочка соскальзывает с полки и с глухим стуком приземляется за одним из антикварных сундуков. Мой желудок сжимается от приглушенного звука бьющегося стекла.

– Вот дерьмо, – бормочу я.

Осторожно опустив емкость на пол, я тянусь за сундук и стараюсь нащупать упавшую коробку. Получается плохо, ведь она застряла между стеной и сундуком. Там же, чуть в стороне, обнаруживается еще что-то – твердое и кожистое.

Я просовываю руку под коробку и этот предмет, медленно вытаскиваю их из щели. Коробка распахивается, и я сразу узнаю в ней футляр для красивой хрустальной тыквы, которую отец подарил моей матери за несколько месяцев до своей смерти. Каждый год мама убирала это украшение в последнюю очередь. На глаза наворачиваются слезы. Скорее всего, тыква разбилась. Прежде чем я успеваю как следует оплакать этот кусочек своего детства, мое внимание привлекает блеск латуни. Второй предмет, который я вытащила, теперь лежит на пыльном сундуке. Это большая книга размером примерно с мой «Травник», скрепленная кожаным ремешком и латунной пряжкой. Переплет из темно-коричневой кожи украшен слабыми красными узорами, которые трудно разглядеть в тусклом свете чердака. Этот орнамент мне незнаком.

Я расстегиваю пряжку, с трудом раскрываю обложку и заглядываю сразу в середину. Страницы пожелтели от времени и покорежились, точно долгое время подвергались воздействию влаги. Однако все они пусты. Я перелистываю весь том – ничего. Вдруг у меня за спиной раздается скрип, и я резко оборачиваюсь с отчаянно колотящимся сердцем.

Никого, лишь коробки и пыль. Сама не знаю, чего я переполошилась, – не делаю же ничего плохого. Прежде чем захлопнуть книгу, перелистываю в самое начало: хочу убедиться, что это и правда просто какой-то блокнот, который мама приобрела по случаю. Может, даже найду где-то небольшой значок «Сделано в Китае». Первая страница желтоватая, как и все прочие, вот только на ней есть слова. Прямо посреди листа ярко-красными чернилами выведено:

Король, Что Внизу, больше никогда не узнает мои секреты.
Сибил Гудвин

Ностальгия, которую я ощутила из-за хрустальной тыквы, меркнет на фоне меланхолии, что накрывает меня при виде маминой подписи. Я обвожу пальцем буквы, и с губ срывается тихий всхлип. Этот всхлип превращается в изумленный вздох, когда отчего-то еще влажные чернила пачкают мне руку, а слова растекаются ручейками, расползаясь по краям бумаги, и наконец исчезают, как будто книга их впитала. Теперь первая страница такая же пустая, как и все остальные. Я завороженно смотрю на нее, разинув рот.

– Что это такое? – шепчу я, обращаясь к окружающей меня пыли.

Снова пролистываю все страницы, чтобы посмотреть, не появились ли еще какие-нибудь странные надписи. Мысли лихорадочно мечутся в голове.

– Кейт? – раздается позади меня голос Мэтью. Я коротко вскрикиваю и оборачиваюсь. Он стоит на краю лестницы и виновато смотрит на меня.

– Ты плачешь! – вдруг пугается Мэтью и устремляется ко мне, не сводя с меня глаз. Только теперь я осознаю, что мои щеки мокрые от слез.

– Нет, я в порядке, – отнекиваюсь я, быстро отворачиваясь обратно к книге.

Я прячу ее за коробки и встаю, когда он подходит ко мне.

– Прости, – говорит Мэтью. – Я повел себя очень бесчувственно.

Я качаю головой.

– Нет, дело не в этом. Я просто жертва собственной неуклюжести.

Я вновь беру коробку, отстегиваю картонную застежку и открываю крышку. Конечно же, внутри лежат остатки любимой маминой безделушки. Есть дюжина крупных фрагментов, но все остальное разбилось на бесчисленное множество осколков. Мэтью осторожно берет коробку из моих рук и осматривает содержимое.

– Этот предмет для тебя важен? – спрашивает он, снова поднимая взгляд на мои все еще полные слез глаза.

Я киваю.

– Отец подарил его моей матери на Хеллоуин перед смертью. У него был рак крови. Много лет, еще до моего рождения, – объясняю я. – На какое-то время ему стало лучше, но он умер, когда мне было четыре года.

– Я помню, – кивает Мэтью. Конечно, он помнит. Казалось, Мэтью сохранил в памяти каждый важный секрет, которым я поделилась с ним при нашей первой встрече.

Я отвожу взгляд и сосредоточиваюсь на разбитой хрустальной тыкве.

– Раньше она стояла в окне гостиной, отражала солнечный свет и отбрасывала маленькие радуги по всему потолку. Мы с мамой лежали на полу и искали в узорах формы, притворяясь, что это послания от папы.

В любой другой день я бы расплакалась от такой потери, но сейчас мой разум слишком занят мыслями о книге, которую я только что поспешно спрятала.

– Но ты же можешь ее восстановить! – предлагает Мэтью.

Я еще раз осматриваю осколки, но в итоге лишь качаю головой.

– У меня есть рецепт клея, с помощью которого можно быстро заделать трещины. Но он бесполезен для того, что почти рассыпалось в порошок. Придется ее выбросить.

Какое-то время Мэтью молча разглядывает содержимое коробки, отвернув от меня свою темноволосую голову. В конце концов он поднимает на меня голубые глаза и мягко улыбается. Обычного самодовольства в его взгляде на этот раз нет.

– Давай отнесем это в твой коттедж, когда закончим, и посмотрим, можно ли что-нибудь спасти.

Я забираю у него коробку.

– Раз ты настаиваешь.

Но это бесполезно, ничего не поделаешь. Я с трудом сглатываю комок в горле. В моей голове роятся мысли и вопросы, но я не могу продолжать изучать книгу, пока Мэтью в доме. Мне придется подождать, пока я останусь одна, чтобы снова заглянуть внутрь.

Глава 8. Что мы делаем с тенями

К концу дня ящики для хранения пусты, каждая безделушка красуется на своем месте и каждая крошечная лампочка в доме светится оранжевым. Настольные лампы покрыты черными кружевными абажурами, а на каминных полках развешаны оранжевые гирлянды. Тыквы, смешные ведьмочки и фигурки привидений расставлены по всем доступным уголкам. Светящиеся гирлянды в виде фонариков обвивают перила главной лестницы. На каждой плоской поверхности стоит конфетница, ожидающая, когда ее наполнят шоколадом, карамелью и кислыми конфетами. Наконец-то в поместье снова чувствуешь себя как дома.

Я поручаю Мэтью разложить треугольные леденцы по крошечным тарелочкам и расставить их в спальнях моих сестер. Пока же он занят, бегу на чердак, хватаю таинственную книгу и кладу ее в холщовую сумку, пряча под грудой искусственной паутины и тыкв из валяной шерсти.

– Ужин будет около семи, – говорю я Мэтью, когда мы возвращаемся в домик привратника. Мерлин радостно мяукает нам из кухни. – Мне нужно кое над чем поработать…

Я неопределенно машу рукой, надеясь, что он не станет задавать лишних вопросов.

– У меня тоже есть кое-какая работа, – отвечает Мэтью, загадочно улыбаясь.

Увесистый том буквально прожигает дыру в боку моей холщовой сумки. Я оставляю Мэтью на кухне и спешу в свою комнату. Мерлин бежит за мной.

Дожидаюсь, пока он юркнет внутрь, прежде чем запереть дверь.

– Не могу рисковать, чтобы меня прервали, – заговорщически шепчу я ему. Он запрыгивает на кровать и смотрит на меня, его оранжевые глаза светятся в темноте комнаты.

Сделав несколько глубоких вдохов ради успокоения нервов, я вываливаю содержимое сумки на тканое одеяло. Мерлин недовольно пищит, пока вокруг него падают шерстяные тыквы, паутина, иголки, нитки и обрывки бумаги. Наконец с мягким стуком кожаный том приземляется на мою кровать.

Я нетерпеливо хватаю его и открываю на первой странице. Мои глаза расширяются при виде мерцающих красных чернил. Слова вернулись.

Король, Что Внизу, больше никогда не узнает моих секретов.
Сибил Гудвин

Теперь, когда я уже видела мамину подпись, шок от горя не такой сильный, и я сосредоточиваюсь на предложении выше. Король, Что Внизу. Имя, которое Маргарет Халливел произносила в моем сне. Имя, которое, как я думала, сочинило мое подсознание. Я снова осторожно провожу кончиком указательного пальца по словам. Чернила холодные и размазываются по бумаге. Я быстро отдергиваю руку и смотрю, как красная жидкость растекается по первой странице – точно как тогда, в поместье. Она расползается по краям тома, а затем исчезает, словно впитываясь в бумагу.

Я в изумлении смотрю на пустую страницу. Есть способы выпытывать секреты у людей. Все, что мне нужно сделать, – это приготовить мамины спагетти «Раскрой свои тайны».

Одна порция – и любой поделился бы со мной своими самыми сокровенными мыслями. Но книга с секретами? Я никогда не встречала ничего подобного. И нельзя же заставить книгу есть спагетти.

Я зажигаю свечу, которую держу на табурете возле кровати. Пламя шипит, отбрасывая тени по всей комнате.

– Может быть, там есть какой-то ключ? – говорю я Мерлину. Он поворачивает голову, его бубенчик издает тихий звон.

Я подношу книгу к свече и переворачиваю снова и снова, осматривая переплет и швы в поисках какого-нибудь потайного отверстия, которое вернет чернила на место. Обложка пахнет настоящей кожей, бумага внутри толстая и шероховатая, но с чисто технической точки зрения в ней нет ничего необычного. Я несколько раз закрываю и открываю книгу, прикидывая, сколько времени потребуется, чтобы вернулись красные чернила. Но почерк моей матери больше не украшает страницу.

– Ну это провал, – бормочу я, сажусь на кровать и принимаюсь думать, а сама все вожу по корешку книги на случай, если что-то пропустила. Мерлин утыкается лбом в мою руку. – Может, пришло время пустить в ход тяжелую артиллерию, а, приятель? – спрашиваю я кота, когда его шершавый язык щекочет кончики моих пальцев. Я глажу Мерлина по голове и кладу книгу на одеяло.

Затем подхожу к маленькому туалетному столику и выдвигаю ящик с фальшивым дном.

Среди пакетов с редкими травами и пыльных кристаллов спрятана цепочка с молочно-бледным мерцающим кулоном. Это лунный камень в кружевной латунной оправе – талисман, который особенно хорошо распознает различные формы магии. В зависимости от ее типа он светится разными оттенками. Селеста подарила его мне в прошлом году на мой тридцатый день рождения. С тех пор как сестра добилась успеха в мире знаменитостей и влиятельных людей, ее подарки стали довольно экстравагантными. До этого момента я никогда по-настоящему не находила кулону применения, разве что носила в качестве изысканного украшения.

Я возвращаюсь к кровати, сжимая его в руках. Лунный камень свисает до земли. Открываю книгу и осторожно кладу талисман поперек чистой первой страницы. Не успевает сердце отсчитать и трех ударов, как молочно-белый камень начинает темнеть, сначала приобретая очень бледный оттенок, а затем быстро становясь рубиново-красным.

Магия крови.

Воздух с шумом вырывается из моих легких. Я хватаю талисман и делаю защитные пассы у груди, прежде чем спихнуть книгу с кровати. Та падает на пол обложкой вверх, несколько желтых страниц загибаются внутрь. Лунный камень в моих руках приобретает тускло-зеленый оттенок лесной чащи, реагируя на мою природную магию. Все еще не в силах отдышаться, я прижимаюсь спиной к двери спальни, уставившись на том. Что, черт возьми, книга, насквозь пропитанная магией крови, делала в доме моей матери?

Что она скрывала?

Раздается быстрый и настойчивый стук в дверь.

– Кейт? Все в порядке? – доносится до меня взволнованный приглушенный голос Мэтью.

Боже. Ну почему этот мужчина никак не оставит меня в покое?

– Да! Все в порядке! – откликаюсь я. Открываю дверь и вижу его удивленное лицо. Мэтью тут же принимается сканировать взглядом темную комнату, но я вынуждаю его отойти и быстро закрываю за собой дверь, пряча лунный камень в карман брюк. Ужасно хочется оказаться подальше от страшной книги.

Мэтью хмурится.

– Я услышал какой-то шум. Ты уверена, что с тобой все в порядке? – спрашивает он.

– Абсолютно. Я нечаянно сбросила с кровати сумку. Она была набита под завязку украшениями для коттеджа, так что довольно сильно грохнулась об пол.

Мэтью хмурится еще сильнее.

– Кейт, – говорит он, наклоняясь ко мне. Я задерживаю дыхание. – Если бы я сказал тебе, что мне можно доверять, ты бы поверила? Несмотря на то, кто я. Несмотря на то, откуда я родом.

Он пристально смотрит на меня, оценивая или выискивая во мне что-то, а что – сама не знаю. Я начинаю краснеть под его пристальным взглядом.

– Это была просто сумка, – упрямо повторяю я.

Не давая ему возможности ответить, отворачиваюсь и направляюсь в гостиную. Я хочу забыться на своей кухне и не думать обо всех видах запретной магии, которые ненароком привлекла в свой коттедж. Приютить некроманта – это одно: Атлантический ключ не может наказать меня за то, что я чту свой долг. Но владеть томом, защищенным магией крови? Это совсем другое.

Хотя, если так прикинуть, возможно, это не совпадение, что я нашла такую книгу на следующий же день после появления Мэтью. Может, он стоит за происходящим? Может, каким-то образом подбросил ее на чердак?

От этой мысли у меня по коже бегут мурашки.

– Я думала приготовить что-нибудь на скорую руку на ужин, – бросаю я через плечо. – Ты вообще есть хочешь?

Вопрос звучит слишком громко. Я слышу нервозность в собственном голосе.

Но замираю, когда подхожу к столу.

Хрустальная тыква моей матери – та, которую я разбила на чердаке, – мерцает в свете лампы на одной из тарелок, совершенно целая. Только отломленный зеленый вьющийся стебель лежит в сторонке. Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть поближе. Бока тыквы совершенно гладкие, каждый крошечный осколок вернулся на свое место.

Я оборачиваюсь. Мэтью стоит в дверях, наблюдая за мной.

– Ты это сделал? – спрашиваю я шепотом. Он кивает. – Как? Я думала, ты не силен в созидании.

– Так и есть, – подтверждает он. – Но исправление сломанного – не акт творения. Фрагменты уже существовали в природе. Один из первых уроков магии теней – научиться обращать разрушение вспять.

Я смотрю на него, потом на хрусталь.

– Но зачем ее чинить? – спрашиваю я. Моя рука дрожит, когда я провожу пальцами по боку тыквы.

Мэтью наклоняет голову, как будто ответ и без того очевиден.

– Потому что она дорога для тебя, – говорит он.

Мне становится ужасно стыдно. Не могу поверить: минуту назад я мысленно обвиняла его в том, что он тайком пронес запретную магию в дом моей матери.

Мэтью заходит на кухню и встает рядом со мной.

– Я оставил последний кусочек тебе, – говорит он, указывая на стебель. Я вопросительно смотрю на него. Он отвечает понимающей улыбкой. – Урок номер два по магии теней. В размещении завершающего фрагмента кроется особая сила.

Меня до странного трогает его доброта. На моем рабочем столе хранится маленький глиняный горшочек, наполненный специальным клеем, моей волшебной смесью для починки. Я беру его и прихватываю маленькую кисточку из чашки. Мэтью спокойно наблюдает за мной.

Сначала я окунаю кисточку в мерцающую медную жидкость, затем провожу ею по краям спиралевидного зеленого стебля. Нанеся немного клея и на верхнюю часть основы, я соединяю обе части. Тыква, которую я держу в руках, становится теплее. Она нагревается так, что ее становится почти больно касаться. Затем тепло медленно рассеивается. Только когда хрусталь остывает до первоначальной температуры, я убираю руки. Тыква цела, лишь тонкий бронзовый шрам у верхушки служит единственным свидетельством ее временного разрушения. Мэтью мягко проводит пальцем по мерцающему краю шва.

– Вышло не так гладко, как у тебя. Но в воспоминаниях кроется особая сила, – говорю я с улыбкой, возвращая ему его же слова. Он тихо смеется.

– Так стало даже еще красивее, – замечает Мэтью. Я смотрю на безделушку и понимаю, о чем он. Бронзовая полоса – свидетельство истории тыквы, доказательство того, что она пережила.

Мне следовало бы разозлиться на Мэтью за то, что он практиковал магию теней в моем доме, но я не могу, особенно когда результат такой. Я осторожно беру хрустальную тыкву и подношу ее к одной из кухонных ламп. По стенам кухни разлетаются сотни полупрозрачных оранжевых искорок.

– Красиво, – говорит Мэтью у меня за спиной.

– Не знаю, как тебя отблагодарить, – признаюсь я, поворачиваясь к нему. – За это и за твою сегодняшнюю помощь.

Он улыбается.

– Было приятно видеть, как дом снова оживает. Твоим сестрам повезло, что у них есть ты.

Мое сердце тихонько екает. Мерлин мяукает у моих ног. Я подхватываю его на руки и крепко прижимаю к себе. От него пахнет тыквенным пирогом.

– Ты голоден?

Я поворачиваюсь к Мэтью. Мерлин думает, что я обращаюсь к нему, и слегка утыкается носом в мою шею.

– Умираю с голоду, – кивает Мэтью.

– Тогда сядь, – требую я.

– Как пожелаешь.

С едва сдерживаемой усмешкой он выполняет мой приказ и плавно занимает место за столом.

Я осторожно опускаю Мерлина на пол и подхожу к плите, зажигаю конфорки и ставлю кастрюлю с водой. Глаза Мэтью снова сверлят мой затылок. Однако впервые с его появления в доме мне не хочется поспешить прочь и скрыться от столь пристального взгляда. Этот некромант, который напугал меня прошлой ночью, оказался внимательным, отзывчивым и добрым.

«И немного самоуверенным…» – напоминаю я себе с легкой улыбкой.

Но совсем успокоиться не выходит. Я вспоминаю вопрос, который он задал перед тем, как я убежала на кухню.

Могу ли я ему доверять?

Странно. Оказывается, где-то в глубине души мне самой этого хочется. Но, несмотря на всю его щедрость, Мэтью еще многого мне не рассказал. Однажды я доверилась ему – и сильно ошиблась. Нельзя также игнорировать то, как он появился у меня на пороге, казалось бы, из ниоткуда, заявив, что ему якобы нужны редкие ингредиенты, но при этом с радостью потратил свой первый день в Ипсвиче на другие дела. Что-то здесь не сходилось.

Отвлекшись, я беру пакет равиоли, упаковку брюссельской капусты и перевязанный шпагатом коричневый сверток с беконом, который купила у мясника несколько дней назад. Задумка в том, чтобы растопить немного сливочного масла, обжарить на нем бекон и капусту, смешать все ингредиенты и на том закончить. Мне нужно что-нибудь простое, но сытное – мой мозг не может сосредоточиться ни на чем другом, – а это блюдо всегда выручает.

Равиоли отправляются прямиком в воду, которая уже закипает благодаря моим не очень стабильным эмоциям. Я начинаю резать брюссельскую капусту пополам, но мои руки слегка дрожат. Один особенно противный кочанчик упрямо откатывается в сторону. Я издаю разочарованный смешок, когда он выскальзывает из пальцев уже в третий раз.

– Дай мне.

Я замираю, когда рука Мэтью обхватывает и поддерживает мою в борьбе с несносным овощем. Затем он аккуратно разрезает его ножом пополам. Я оглядываюсь через плечо, и лицо Мэтью оказывается в опасной близости от моего. Он отпускает меня, но не раньше чем осторожно вытаскивает нож из моей хватки.

– Я прекрасно управляюсь на кухне, – с легким раздражением замечаю я, немного восстановив дыхание. Мэтью улыбается, продолжая нарезать капусту.

– В этом я нисколько не сомневаюсь. Но хочу и сам внести лепту в процесс, – говорит он.

Успокоившись, я еще немного наблюдаю за ним. Он быстро расправляется еще с несколькими кочанами. Длинные пряди темных волос падают ему на лицо, когда он смотрит на разделочную доску. А при улыбке на одной из щек появляется небольшая ямочка. Так мило.

«Уймись, Геката», – ругаю я себя.

Вновь вспомнив о еде, я быстро нарезаю мясо кубиками и плюхаю щедрый кусок сливочного масла на обжигающе горячую сковородку. Оно тает почти мгновенно, приобретая приятный золотисто-коричневый оттенок. Мэтью бросает туда же разрезанную пополам брюссельскую капусту, и она с шипением начинает обжариваться. Следующим идет бекон, жир тает, и зелень еще больше покрывается хрустящей корочкой.

– Вода от равиоли, – подсказываю я Мэтью. Он зачерпывает половину половника бурлящей воды из кастрюли и добавляет ее в коричневый сливочный соус, делая тот чуть более текучим.

– Готово? – спрашиваю я. Мой помощник кивает, хватает шумовку и принимается вылавливать равиоли, которые всплывают на поверхность кастрюли. Он перекладывает их на шипящую сковородку, и я ворошу равиоли, чтобы они равномерно покрылись блестящим сливочным соусом.

Через несколько минут блюдо готово. Мэтью раскладывает равиоли по отдельным тарелкам, а я выставляю на стол буханку ржаного хлеба на темном пиве и немного медового масла.

Мэтью водружает обе тарелки на стол и подводит меня к одному из свободных стульев, галантно его выдвигая. Затем садится рядом со мной и сразу же принимается за ужин. В том, как он ест, есть определенное изящество: Мэтью накалывает на вилку разом равиоли, капусту и бекон и с удовольствием пережевывает, наслаждаясь всем букетом.

– Мне следовало бы поостеречься и проследить за тем, чтобы ты попробовала еду первой, – признается он, мельком подмигивая. – Но твоя стряпня слишком хороша, устоять невозможно.

– Честно говоря, я немало удивилась такому уровню доверия с твоей стороны, – подхватываю я, невольно улыбаясь.

– Что ж, тогда мы оба полны сюрпризов, – усмехается Мэтью. – Я почти ждал, что ты вышвырнешь меня, как только увидишь «воскрешенную» тыкву.

– Эта мысль приходила мне в голову, но я не хотела показаться неблагодарной, – смеюсь я.

Он тоже смеется, отправляя в рот еще кусочек.

– Кроме того, – продолжаю я, пожимая плечами, – то, что ты сделал с тыквой, не так уж сильно отличается от того, что делаю я, когда кто-нибудь в Ипсвиче обращается ко мне с серьезным порезом или сломанной костью.

Мэтью мгновение смотрит на меня, прежде чем заговорить:

– Остальные члены вашего ковена думают так же? Или они отвергли бы меня, если бы увидели, что я делаю?

Я качаю головой.

– Каждая женщина в Атлантике хотела бы обладать таким талантом к практической магии.

Мое замечание вызывает у него еще один смешок: надо же, сравнить теневую магию с простым практичным ремеслом.

– Тогда почему существует вражда между нашими двумя ковенами? – спрашивает он.

– Потому что вы не только чините сломанные предметы, не так ли? Теневая магия – это контроль над телами, которые долгое время оставались незанятыми, или, что еще хуже, воскрешение и порабощение душ, а те следует оставить в покое.

Большинство ковенов запрещают некромантию, но для Атлантического ключа это ремесло особенно оскорбительно, ведь мы глубоко чтим души предков. Те несколько раз, когда моя мать упоминала о некромантах, она рассказывала мне истории о развращенных колдунах и ведьмах, как те выкапывали кости своих давно умерших родичей, чтобы сделать их могущественными рабами. Она всегда говорила, что магия предков – это дар, который должен передаваться свободно, а не похищаться насильно.

Мэтью над чем-то глубоко задумывается.

– Я не стану оспаривать вашу точку зрения касаемо упокоенных душ. Но какой вред в использовании того, что они оставляют после себя? Почему нерастраченный потенциал должен пропадать даром?

Я качаю головой.

– Ты не спрашиваешь разрешения.

Он поднимает брови.

– Это весьма спорное предположение. Вдобавок, если я правильно помню, твоя собственная мать редко спрашивала разрешения, прежде чем навязать свою волю гостям.

Он прав. И мне это ужасно не нравится. Я не могу найти ответ, поэтому решаю приняться за еду. Блюдо солоноватое из-за бекона и капусты, но эту нотку смягчает мягкий сыр, которым начинены равиоли. Я медленно жую, наслаждаясь вкусом.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Мэтью после минутного молчания.

– Я думаю, что ты поймал меня в ловушку, указав на мое же собственное лицемерие, – признаюсь я с легкой гримасой.

Мэтью откидывается назад и улыбается своей фирменной улыбкой. Впервые я понимаю, что его лицо освещает не обязательно самодовольство, но и веселье тоже. Как будто он радуется и наслаждается всем окружающим миром.

– Геката Гудвин, ты совсем не такая, какой я сначала тебя считал, – признается Мэтью.

– Серьезно? А вот вы именно такой, каким я вас себе представляла, мистер Сайфер, – лгу я. Он счастливо смеется.

– Мне кажется, ты втайне начинаешь испытывать ко мне симпатию.

– Думаю, что нет, – снова лгу я. Его это не смущает, он с удовольствием продолжает есть. Воспоминания о блюдах, которые готовила мать, занимают мой разум. Все браки, которые она помогла заключить. Все дети, родившиеся через девять месяцев после того, как она дала будущим матерям кое-что съесть для плодородия… Мама действительно окутала всю ипсвичскую деревню пеленой собственного контроля. Но она всегда действовала во благо. Помогала, исцеляла и защищала.

А еще она что-то скрывала. Я прикусываю губу, вспомнив о книге, что сейчас валяется у моей кровати, согнутая и заброшенная. И теплый алый оттенок лунного камня.

«Найди книгу своей матери – и узнаешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья».

«Если бы я сказал тебе, что мне можно доверять, ты бы поверила?»

Я резко встаю из-за стола. Мэтью перестает есть и встревоженно смотрит на меня.

– Все в порядке? – спрашивает он, мгновенно подбираясь и порываясь тоже встать.

– Да. Продолжай есть. – Я поднимаю руку, останавливая его. Он опускается обратно, но не сводит с меня глаз. – Я… я сейчас вернусь.

Я выхожу из кухни и направляюсь в свою комнату.

Книга все еще лежит на полу, в точности там, где я ее оставила. Мои руки немного дрожат, совершенно не хочется брать том.

– Ты несла его всю дорогу вниз по холму от поместья, Геката. У тебя не выросло третье ухо тогда и не вырастет сейчас, – шепчу я себе под нос.

Тем не менее я беру одну из своих шалей со стула, где обычно спит Мерлин, и заворачиваю в нее книгу. Сверток оттягивает мне руки, когда я осторожно выхожу из своей комнаты, внезапно испугавшись: вдруг один неверный шаг – и книга вспыхнет. Или растворится в крови.

При моем появлении Мэтью встает из-за стола.

– Что случилось? – спрашивает он. Без сомнения, страх и замешательство отражаются в каждой черточке моего лица.

Слова не идут на ум. Действительно ли я поступаю правильно? Сегодня днем я изо всех сил старалась спрятать от него книгу, а теперь, после того как он починил красивую стеклянную безделушку и похвалил мою стряпню, готовлюсь выложить ему все как на духу? Я почти отступаю в тень коридора, но наши взгляды встречаются. На его лице нет веселья, только беспокойство. Одна его рука вытянута и чуть касается моей, как будто он инстинктивно хочет поддержать меня. Я слегка подаюсь навстречу его прикосновению, ошеломленная облегчением, которое оно мне приносит.

– Я нашла это сегодня у мамы на чердаке, – признаюсь я, разворачивая шаль. Темная кожа тома царапает ладони. – Я никогда не видела ее раньше. Она была хорошо спрятана. Думаю, даже скована магией. Но я не могу понять, в чем дело.

Мэтью хмурится.

– Можно?

Он оставляет в покое мой локоть и тянется к книге. Я позволяю ему взять ее. Мэтью осторожно осматривает переплет, латунную пряжку, корешок. Затем открывает ее на случайной странице и проводит пальцами по бумаге.

– Мастерство исполнения впечатляет. А почему ты решила, что она запечатана магией? – спрашивает он.

– Открой начало, – тихо подсказываю я. Мэтью повинуется и резко вдыхает. Я украдкой бросаю взгляд. Конечно же, алые слова вернулись на первую страницу.

– Гвэд. Магия крови, – шепчет он, глядя на меня. Я торжественно киваю. – Твоей матери?

– Я не знаю, зачем ей это. Какая-то бессмыслица.

Но том явно принадлежал ей. Да и Мэгс говорила о книге. Что еще это могло быть?

– Этот почерк. Написано ее рукой? – уточняет Мэтью.

Я снова киваю. Он делает долгий медленный вдох.

– Как ты думаешь, что это? – спрашиваю я.

Мэтью еще немного изучает книгу, прежде чем снова посмотреть на меня.

– Я не могу сказать наверняка, что это за книга. Но надпись на обложке – серьезная магия, такую я уже встречал. Простая, но мощная. На страницы наложены защитные чары. Только кровь владельца книги может их проявить. Никто другой не в состоянии получить к ним доступ.

– Так вот почему чернила исчезают всякий раз, когда я прикасаюсь к подписи? – спрашиваю я. Мэтью вдруг становится бледным как полотно. Я испуганно отступаю.

– Ты касалась этих слов? – настойчиво спрашивает он.

Я киваю, встревоженная паникой в его голосе.

Он захлопывает книгу и швыряет ее на ближайший кофейный столик, я даже подпрыгиваю от неожиданности. А Мэтью снова поворачивается и кладет руки мне на плечи.

– У тебя же здесь есть травы, да? Какие-нибудь готовые пасты для вытягивания ядов? На случай, если туриста укусит змея? – говорит он спокойно, но держит пугающе крепко.

– Д-да, конечно, – заикаюсь я.

– Хорошо. Тогда сядь и скажи мне, где я могу их найти.

Он решительно ведет меня к одному из кресел в гостиной.

– В кладовой. В конце коридора. У задней стены есть стеклянный шкаф. Все антидоты в желтых керамических горшочках…

Я даже не успеваю закончить предложение, как он срывается с места и убегает в указанном направлении. Я сажусь, внезапно обессилев, и лишь улавливаю, как Мэтью торопливо роется в моих припасах.

Пока его нет, прислушиваюсь к себе. Голова в порядке, дыхание не затруднено. Пульс учащается, но я отношу это не столько к какой-то темной магии, сколько к общему стрессу, вызванному реакцией Мэтью. Не проходит и минуты, как он снова оказывается рядом со мной, притащив несколько моих самых мощных средств в борьбе с отравлениями.

– Это точно необходимо? – едва не смеюсь я, но затихаю под его совершенно серьезным взглядом.

– Какой рукой ты прикасалась к чернилам? – тихо спрашивает Мэтью. Я поднимаю правую. Он сжимает ее, сначала грубо, но его хватка тут же ослабевает, когда я удивленно ахаю. Мэтью внимательно осматривает мою ладонь и кончики пальцев. Тепло его руки согревает мою, когда он проводит по моей линии жизни. Я вздрагиваю от прикосновения, только сейчас поняв, какой холодной стала моя кожа.

– Тебе нужно довериться мне, Кейт, – просит Мэтью. Свободной рукой он лезет в карман брюк и достает маленький кожаный футляр, не больше табакерки. Отпускает мою руку на мгновение, чтобы открыть футляр и вынуть лежащий внутри предмет. Маленький, но смертельно острый серебряный перочинный нож с рукояткой из светлой кости. Мэтью снова нежно сжимает мою руку, не давая мне отстраниться.

– Ты не собираешься объяснить мне, что происходит? – возмущаюсь я, пытаясь высвободиться.

Он лишь крепче сжимает мое запястье. Не настолько, чтобы причинить боль, но ровно так, чтобы помешать мне вывернуться.

– Магия крови – одна из самых могущественных практик, – говорит Мэтью. – Но еще и самая жадная. Это не обычные защитные чары. В Гвэде вообще нет такого понятия, как «обычный». В этом ремесле чары и проклятия – две стороны одной медали. Вероятно, ты заразилась. Мне нужно это вытащить.

Я немедленно прекращаю сопротивляться. Мэтью выжидающе смотрит на меня, так и держа за руку. Мне удается кивнуть в знак согласия.

Он намазывает антисептической пастой всю мою ладонь и кончики пальцев. Сильный аромат эвкалипта обжигает мои ноздри. Мэтью подносит лезвие ножа к моей руке и прижимает кончик к мизинцу. Выступает крошечная ало-красная бусинка. Он порезал меня так бережно, что кровь даже не вытекает из ранки. Мэтью повторяет процесс на безымянном и среднем пальцах, и снова появляются лишь алые бусинки. Его плечи слегка расслабляются.

Но когда он нажимает на мой указательный палец, я невольно вскрикиваю. Мою руку пронзает боль, но не от ножа. Обжигающий ледяной холод пробирает меня до костей. Я с ужасом наблюдаю, как из крошечной ранки вытекает густая черная жижа.

Глаза Мэтью устремляются на меня, в них мелькает сожаление. Он не тратит время на успокаивающие слова, вместо этого прижимает мою руку к своим губам и шепчет что-то, чего я не могу расслышать из-за стука сердца в ушах. Его дыхание согревает тыльную сторону моих пальцев, а черная жидкость продолжает литься из раны. Мэтью берет нож и делает еще несколько маленьких надрезов под первым. Черная кровь сочится и из них. Он морщится и наносит последний надрез прямо у основания моего пальца, там, где начинается ладонь. Оттуда вытекает несколько капель обычной ярко-красной крови.

– Все далеко не так плохо, как могло бы быть, – говорит мне Мэтью, и его гримаса сменяется облегчением. – Инфекция распространилась не очень далеко.

Он снова поворачивается к моей руке и продолжает шептать. Я понимаю, что дело было не в испуге. Мэтью говорит на каком-то незнакомом языке. Может, валлийском? Пока он работает, меня мучит досада на собственную беспомощность. Но делать нечего, остается только смотреть. В какой-то момент кажется, что тени стекают с его рук и обвиваются вокруг моего пальца. Но я моргаю, и морок исчезает.

Наконец все порезы начинают кровоточить красным, а вскоре и вовсе закрываются. Мэтью влажной тряпкой вытирает капельки крови, собравшиеся на моем запястье. Затем он наносит успокаивающий бальзам на всю мою руку. Расторопша и камнеломка. Он нежно втирает мазь большим пальцем в мою кожу. Я наслаждаюсь ощущением тепла, возвращающегося к онемевшей конечности.

Но, несмотря на его осторожность, я не могу бесконечно игнорировать боль от порезов.

– Позволь мне, – говорю я ему через некоторое время, медленно забирая кисть и набирая успокаивающей мази. Я мягко втираю лечебный крем в кожу, напевая при этом несколько низких нот. Вибрации проходят по всему моему телу, но я направляю их к руке и вздыхаю с облегчением, когда они воздействуют на ингредиенты крема и начинают наполнять ранки намерением и энергией. Мэтью с интересом наблюдает за происходящим: как порезы на моей коже превращаются из грубых и открытых в тонкие розовые линии, а затем и вовсе перестают быть заметными.

– Потрясающе, – выдыхает он, когда я заканчиваю. – Поистине феноменально.

Я поднимаю руку, чтобы мы оба могли осмотреть ее. Единственные признаки недавнего испытания – лишь несколько участков вокруг указательного пальца, которые немного краснее прочей области. Но это раздражение скоро пройдет.

Мэтью берет мою ладонь в свою, с любопытством притягивая ее ближе.

– Я никогда не умел так идеально манипулировать живой плотью, – замечает он.

Я качаю головой и смеюсь над его формулировкой. Никто не умеет так отстраненно говорить о коже, как некромант.

– Ты когда-нибудь пробовал? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Скорее всего, я принесу больше вреда, чем пользы. Если не предмету, то самому себе.

– И тем не менее, благодаря твоим уникальным хирургическим навыкам, я отделаюсь практически без следа, – говорю я. – Более глубокие порезы и раны труднее заживить так гладко. В Ипсвиче есть горстка людей, у которых шрамы примерно как у той тыквы.

Я смотрю на хрустальную статуэтку, которую починил Мэтью. Бронзовая трещина сияет в свете свечей.

Он не отвечает, просто продолжает изучать мою руку. Его пальцы гладят мои костяшки, большой касается запястья. Кожа после магии, которая прошла через нее, стала особенно чувствительной, и от его прикосновения по руке пробегают мурашки.

– Чернила попадали на какие-либо другие части твоего тела? – внезапно спрашивает Мэтью.

Я быстро качаю головой.

– Ты клянешься? – настаивает он.

Я почти готова закатить глаза и соврать ему, что облизала книгу. Но сейчас не время для шуток. И я не хочу, чтобы этот костяной нож каким-то образом соприкасался с моим языком.

– Клянусь, – твердо повторяю я. Мэтью какое-то время всматривается в мое лицо, но наконец успокаивается.

– Хорошо, – говорит он. – Итак, теперь нам нужно выяснить, что твоя мать так отчаянно пыталась скрыть, раз даже прибегла к магии крови.

Я в замешательстве качаю головой.

– Она чуралась запрещенных ремесел даже больше, чем любой другой старейшина.

В глазах Мэтью появляется сочувствие. Он все еще держит меня за руку, но уже не так, как прежде. Нет, теперь моя ладонь лежит на его, наши пальцы почти переплелись.

Я нерешительно отстраняюсь. Он смотрит на свою руку и мягко раскрывает ее. Мерлин запрыгивает на стул и встревоженно теребит мое предплечье.

– Все в порядке, милый, – уверяю я, подхватывая его и поднося лицу, чтобы поцеловать в пушистую макушку. Он сразу же принимается громко мурлыкать. – Если книга действительно принадлежит моей матери, то, возможно, моя кровь откроет ее? Раньше я только прикоснулась к ней. Но крови не предлагала, – сообщаю я, почесывая Мерлину шейку.

– И слава богу! – невесело восклицает Мэтью. – Если бы ты отдала ей свою кровь, боюсь представить, что могло бы произойти.

Bepul matn qismi tugad.