Kitobni o'qish: «Павел Дыбенко. Пуля в затылок в конце коридора»

Глава первая
Одесские художества

Закончилась Гражданская война, началось вполне предсказуемое в сокращение непомерно разросшейся Красной армии. Многие военачальники поспешили уйти на а гражданскую и партийную работу. В этих условиях герой революции Павел Дыбенко предпочел остаться в Красно армии. 7 июня 1921 года приказом РВС Республики № 194 П.Е. Дыбенко был назначен начальником 37-й стрелковой дивизии, фактически же принял командование ею только 21 октября. До этого времени он занимался подавлением крестьянского мятежа на Тамбовщине, а потом отдыхал от карательных трудов на курорте. Поэтому 37-й дивизией Дыбенко реально толком не командовал, т. к. уже три месяца спустя стал командиром знаменитой 51-й Перекопской стрелковой дивизией. Однако фактически вступил в должность комдива лишь в марте 1922 года, т. к. до этого времени снова отдыхал.

Командующий войсками Украины и Крыма М. В. Фрунзе вручает Почётное революционное Красное Знамя начальнику 51-й дивизии П. Е. Дыбенко. Крым, 1921

Удивительные вещи узнаешь о деятельности комдива-51 Дыбенко, например, из книги писателя В.А. Нелаева «Павел Дыбенко» (Изд-во политической литературы, М., 1965 г.): «Наступили мирные дни. П.Е. Дыбенко весь свой незаурядный организаторский талант, все свои силы отдает строительству Советских Вооруженных Сил, укреплению их боевой мощи…Штаб дивизии размещался в центре Одессы, в гостинице «Пассаж». Дни нового комдива протекали в напряженной деятельности. Население и войска испытывали нехватку продовольствия, транспорт и промышленность ждали восстановления, подходила пора уборки урожая. Преодолевая трудности, П. Е. Дыбенко твердо проводил в жизнь требования нашей партии об укреплении государственных границ. Старый большевик П. Г. Пашковский вспоминает: «Никогда не изгладится из памяти огромное трудолюбие, забота и внимание, которые вкладывал Дыбенко в дело боевой и политической подготовки войск. Все ответственные совещания местных органов в Одессе проводились при активном участии П.Е. Дыбенко. К нему приходили все, кому были дороги завоевания революции, выслушивали его мнение и считались с ним. Особую заботу Павел Ефимович проявлял о бойцах и командирах. Павел Ефимович был человеком разносторонних интересов. Как-то ему стало известно, что в Одессе гастролирует прославленная балерина Е.В. Гельцер. Павел Ефимович выразил пожелание, чтобы актриса выступила перед воинами дивизии. Концерт Е.В. Гельцер состоялся в Доме Красной Армии и прошел с большим успехом».

В то, что Дыбенко с распростертыми объятьями принимал балерину Гельцер, я нисколько не сомневаюсь. Относительно огромного трудолюбия, заботы и внимания Дыбенко к людям, относительно его одержимости повышением боеготовности дивизии у меня большие сомнения. Впрочем, в особняк, где жил и весьма нескучно проводил время Павел Ефимович, действительно могли приходить те, кому были дороги завоевания революции, т. е. его друзья и сослуживцы. Сегодня трудно достоверно судить, насколько грамотно командовал Дыбенко вверенными ему дивизиями и корпусами в начале 20-х годов. Доподлинно известно лишь то, что писал он, по-прежнему, с массой грамматических ошибок, а в общении с подчиненными предпочитал мат.

Среди командиров 51-й дивизии был и будущий Маршал Советского Союза, а тогда командир одного из артиллерийских дивизионов, Л.А. Говоров. К этому времени, за мужество при штурме Перекопа он был уже удостоен редкого тогда ордена Красного Знамени. Думаю, как профессионал своего дела, Говоров вполне устраивал своего комдива. При этом сам он вряд ли в глубине души, как бывший царский, а потом и колчаковский офицер, симпатизировал недавнему революционному матросу. Как бы то ни было, но именно по представлению П.Е. Дыбенко, Говорову за хорошую службу были торжественно вручены Л.Д. Троцким перед строем дивизии красные бриджи, весьма серьезная по тем временам награда. В октябре 1923 года Л. А. Говоров назначается начальником артиллерии 51-й Перекопской стрелковой дивизии.

Говорят, что впоследствии Дыбенко старался не вспоминать о временах своего командования 51-й дивизией. Дело в том, что когда в начале 1922 года голод выкашивал целые деревни юга Украины, красноармейцы 51-й дивизии занимались реквизицией продовольствия в степных селах. Забирали последнее, что еще оставалось у крестьян после уплаты продовольственного налога. При этом не обошлось без грабежей, избиений и изнасилований. На все преступления подчиненных Дыбенко смотрел снисходительно. Это вызвало конфликт с местными партийными властями. Они требовали поставить на место Дыбенко, убрать его с юга Украины. Однако командующий войсками Советской Украины и Крыма М.Ф. Фрунзе ограничился директивой – «неусыпно наблюдать за Дыбенко, как за ненадежным командиром".

Любопытно, что выступая на параде войск 1 мая 1922 года, Дыбенко во всеуслышание называл местных коммунистических лидеров «бездельниками» и предложил «разогнать» исполком Одессы. Другого, за такое высказывание сразу бы упекли в ОГПУ, обвинив в контрреволюции. Дыбенко все сошло с рук.

При этом служебными обязанностями Павел Ефимович себя не обременял, справедливо полагая, что в мирное время он, как герой революции, должен отдыхать и жить в свое удовольствие. Поэтому Дыбенко не стеснялся. Революционный аскетизм – это не о нем. В Одессе они с Коллонтай поселились в лучших номерах лучшей гостиницы «Пассаж», что на Дерибасовской, заняв там целый этаж. По воспоминаниям современников, комнаты были завалены конфискованной антикварной мебелью, картинами, коврами… У подъезда круглые сутки дежурило несколько выездов и автомобиль.

Павел Дыбенко и Александра Коллонтай

К этому времени Дыбенко уже тяготился своей постаревшей, хотя по-прежнему, весьма влиятельной в высших большевистских кругах, женой – Александрой Михайловной Коллонтай, тем более что его покровительница влезла в очередную оппозиционную группу. Александра Коллонтай неосмотрительно приняла участие в т. н. «рабочей оппозиции» РКП (б), которая открыто выступила против диктатуры В.И. Ленина. Но это выступление было вначале разгромлено на X съезде РКП (б) в 1921 году, а затем окончательно добито на Х1-м съезде в 1922 году, причем лидерам «рабочей оппозиции» Шляпникову, Медведеву и Коллонтай было объявлено последнее предупреждение. Дзержинский же вообще предлагал их расстрелять.

Боясь оставаться в Москве, Коллонтай и поспешила к мужу в Одессу. Но там ее ожидал новый удар – любимый Павлуша был не слишком рад появлению жены, которая начала, не только руководить всеми женсоветами, но, по старой привычке, принялась активно вмешиваться и в командование дивизией, а кроме этого пытаться отлучить мужа от пьянства и распутства.

В своих воспоминаниях А.М. Коллонтай так описывает свои воспитательные беседы с Дыбенко: «… Твой организм уже поддался разрушительному яду алкоголя. Стоит тебе выпить пустяк, и ты теряешь умственное равновесие. Ты стал весь желтый, глаза ненормальные…» Пытаясь отвратить своего непутевого мужа от пьянства, Коллонтай сразу же настояла на продолжении учебы Дыбенко в военной академии, а так как учиться сам Дыбенко не желал, Коллонтай фактически сама за него и училась.

Александра Михайловна Коллонтай

"Вернувшись" в 1922 году в академию, Дыбенко «как особо талантливый» (!) закончил ее уже экстерном, проучившись не более года. 4 февраля 1923 года приказом РВС СССР № 32 Павел Ефимович был объявлен в списке лиц, успешно окончивших военную академию РККА в 1922 году. Это значит, что Дыбенко не прослушал даже минимального количества лекций, не говоря уже о семинарах, войсковой практике и штабных играх. Скорее всего, ему было просто лень учиться. Понять Дыбенко можно – пусть учатся те, у кого нет заслуг перед Советской властью! А легендарному герою революции за партой делать нечего! В своих воспоминаниях А. Коллонтай пишет, что ночами писала Дыбенко во время его учебы в академии контрольные и даже дипломную работу «о роли полководца в военных действиях». Возможно, это вообще единственный случай, когда жена командира дивизии фактически училась за мужа в академии, делая диплом и разрабатывая идеи реорганизации армии, которые Дыбенко потом зычным голосом озвучивал с трибун. Все же Коллонтай была дочерью полного генерала и бывшей женой генерала-инженера, вот былые навыки и пригодились. Да и что не сделаешь ради любимого!

Советские военачальники. 1. В первом ряду: крайний слева – М. Н. Тухачевский; в центре – С. М. Буденый; крайний справа – П. Е. Дыбенко

В то время, как Коллонтай корпела над контрольными, Дыбенко пил и гулял, причем так, его кутежи надолго запомнились одесситам. При этом впоследствии он беззастенчиво приписывать себе все идеи по реорганизации армии, написанные ему Коллонтай. Думаю, что Павел Ефимович и сам, в конце концов, поверил в свое авторство.

Более того, умная и практичная Коллонтай объединила все свои контрольные работы и диплом под одну обложку, и, назвав книгу «Военная доктрина и эволюция армии. Опыт исследования», издала ее в том же 1922 году в Одессе. Разумеется, книга вышла с авторством П.Е. Дыбенко, который, согласно воспоминаниям, был немало удивлен, увидев впервые «свой труд», о котором имел самое смутное представление.

Известно, что во время своего весьма недолгого пребывания в академии, Дыбенко не слишком утруждал себя изучением военной науки. Куда ближе были ему политические дискуссии.

В уголовном деле П.Е. Дыбенко имеется выписка из архивных материалов военной академии имени М.Ф. Фрунзе: "Дыбенко Павел Ефимович, член ВКП (б) с 1912 г., в академии с 1919 по 1922 гг. По заявлению т. Венцова на бюро фракции ВКП (б) Дыбенко говорил о ликвидации бюрократических главкомов, имел в виду, очевидно, не только вопрос об изменении тактики компартии, но и вопрос о замене персонального состава руководства кадров и в т. ч., и в первую очередь, ЦК и Совнаркома. На собрании коммунистической фракции академии 13.11. 1920 г. по докладу т. Стецкого о положении в партии, был принят троцкистский наказ делегатам на Московскую партконференцию. На этом собрании Дыбенко заявил: "Убита самодеятельность рабочего и крестьянина. Все решения конференции остались на бумаге".

Данная выписка из архива академии им. Фрунзе весьма любопытна. Прочитав ее, можно сделать вывод, что вернувшись после разгрома при Лихтфельде доучиваться в академию, Павел Ефимович громко критиковал руководство РККА, обвиняя его в бюрократизации. Кроме этого он, как и раньше, продолжил свои нападки на руководство ВКП (б) и Совнаркома, а, следовательно, и на В.И. Ленина, как на вождя партии и председателя Совнаркома. Дыбенко опять играет в опасные игры с властью, опять всем недоволен, опять в оппозиции к власти. При этом следует признать, что рассуждения Павла Ефимовича об убитой самодеятельности рабочего и крестьянина достаточно странны. Во-первых, такой самодеятельности никогда не было, да ее никто никогда бы и не позволил. При этом даже попытка проявить эту самую самодеятельность крестьянами Тамбовщины, как и рабочими Кронштадта, как мы уже знаем, была утоплена в крови самим же Дыбенко.

Если называть вещи своими именами, то в реальности в академии Дыбенко не учился, так как уровень его образования и интеллекта просто не позволял нормально усвоить преподаваемый материал. Для чего же Дыбенко вообще поступал в академию? Для того, чтобы серьезно учиться и по настоящему освоить современное ему оперативное искусство, чтобы научиться воевать с серьезным и технически оснащенным противником? Или же для того, чтобы заполнить соответствующую графу в личном деле для дальнейшей карьеры. Ответ, думается, однозначен.

Дело в том, что разгульная жизнь героев революции имела под собой определенное морально оправдание, мол, мы столько вынесли горя от царского режима. И, несмотря на это, именно мы, а никто иной, сражались с этим режимом и победили его. Так что теперь именно нам, а не кому-нибудь иному, и позволено, наконец-то, насладиться плодами одержанной победой в виде баб и водки. Многие революционеры пустились в 20-е годы во все тяжкие, но Дыбенко переплюнул всех. В Одессе снова заговорили о «дыбенковщине». Мы помним, что весной 1919 года "дыбенковщиной" называли режим правления Павла Ефимовича в Крыму, когда он расстреливал всех, кто попадался ему под руку, не всегда, кстати, и трезвую. Если крымская "дыбенковщина" была символом кровавого произвола, то "дыбенковщина" одесская уже стала символом распутства и пьянства. Так что определенный прогресс в поведении Павла Ефимовича все же наметился, теперь он, хотя бы, беспричинно не убивал людей.

П.Е. Дыбенко – наркомвоенмор Крымской республики. 1920

* * *

В 1922 году, благодаря стараниям Коллонтай, Павла Ефимовича восстанавливают и в партии, причем, с весьма сомнительным партийным стажем с 1912 года. Дело в том, что в то время существовала неофициальная, но четкая градация внутри большевистской партии по стажу партийной работы, которая обязательно учитывалась при назначении на руководящие должности. Особо ценились ветераны партии со стажем до 1914 года. Это была т. н. "ленинская гвардия", прошедшая и ссылки и эмиграцию. Даже следовали вступившие в партию в 1917 году, это была своеобразная "молодая гвардия", причем и среди "семнадцатого года" было неофициальное подразделение. В более выгодном положении были вступившие в партию до Октябрьской революции и в менее выгодном те, кто вступил после нее. За этой категорией шли вступившие в партию в годы Гражданской войны и уже последними по престижности значились принятые в партийные ряды в годы мирного строительства. Заполучить привилегии "старого большевика" стремились в послереволюционный период многие, так что Дыбенко не исключение. То, что партстаж Дыбенко был определен именно с 1912 года, было для него очень важно, так как отныне он автоматически становился "старым большевиком". При этом в отличие от других с Дыбенко никто никаких документов с подтверждением партийного стажа с 1912 года почему-то так и не потребовал. Дыбенко в виде исключения "поверили" на слово. Почему партийные чиновники закрыли глаза на явный обман Дыбенко? Во-первых, потому что герой Великого Октября просто не мог быть случайным человеком. Он должен был являться старым и испытанным членом партии, пусть даже не в реальности, а на страницах официальной истории революции. Да и Александра Коллонтай так же неплохо поработала в этом направлении. Так что и своим званием "старого большевика" Павел Ефимович обязан не мифическому подпольному прошлому, а связям жены. Если раньше, Дыбенко, несмотря на свой неофициальный титул героя Октябрьской революции, являлся беспартийным – это создавало для него много неудобств, в том числе и ограничение в карьерном росте. Теперь же, став "старым большевиком", он мог наверстать упущенное. Отныне герой Октября и "старый большевик", да еще выпускник военной академии, Дыбенко имел все для того, чтобы сделать мощный карьерный рывок.

Александра Михайловна Коллонтай

Что касается Коллонтай, то переждав гнев Дзержинского, она снова помчалась в Москву, чтобы заявить об ошибочности своей политической линии и попытаться восстановить утраченное влияние в ЦК. Дыбенко тоже время зря не терял и, пользуясь отсутствием жены, пил и гулял с одесскими девицами. Из немалого количества девушек бывших в это время у него в истории Одессы остались лишь две его постоянные зазнобы, некие подруги Шура и Валя, хотя и от них он частенько «уходил по бабам».

Несколько позднее у Дыбенко завязался роман с «буржуйкой» Валентиной Стафилевской. Существует целый ряд версий относительно знакомства Дыбенко с этой сексуальной одесситкой. По одной из них, Дыбенко спас ее от депрессии, в которой она находилась после того, как при бегстве врангелевских войск из Крыма, ее столкнули с парохода, на котором находились родители. Спасенная рыбаками, Валя оказалась в Одессе. Согласно другой версии, Дыбенко спас ее от кровожадных чекистов, которые уже точили ножи на пойманную буржуйку. На самом деле все было гораздо прозаичней. Стафилевской было двадцать два года, когда один из краскомов 51-й дивизии взял ее «как трофей» при разгроме армии Врангеля в Крыму. На одной из совместных гулянок девица приглянулась Дыбенко, и тот отобрал ее у подчиненного. Нравы среди краскомов были простые, а девушка Валя была, как говорят, без комплексов.

Появление молодой красивой соперницы, разумеется, осталось без внимания Коллонтай. Начались скандалы. Коллонтай подняла вопрос о разводе. Дыбенко пытался вымолить прощение. Рыдая, он ползал на коленях, обещая «исправиться», порвать «с буржуйкой Валькой» и бросить пить. Нервная система Павла Ефимовича к этому времени была уже ни к черту. Кончилось все тем, что когда в очередной раз пьяный Дыбенко появился утром, Коллонтай решила поставить все точки над «и». В книге воспоминаний А.М. Коллонтай так описала тот памятный скандал: «Я проводила отпуск у моего мужа в Одессе. Жили мы на Большой Фонтанке в нарядной вилле какого-то бежавшего с белыми богача… Мучительноповторное объяснение между мной и мужем происходило в саду. Мое последнее и решительное слово сказано: «В среду я уезжаю в Москву». Ухожу от мужа навсегда. Он быстро повернулся ко мне спиной и молча зашагал на дачу. Четко прозвучал выстрел в ночной тишине удушливой ночи. Я интуитивно поняла, что означает этот звук, и, охваченная ужасом, кинулась к дому… На террасе лежал он, мой муж, с револьвером в руке".

В дневнике Коллонтай изложила произошедшую трагедию несколько иначе: «Не лги. Мне все равно, где ты был. Между нами все кончено. В среду я еду в Москву. Совсем. Ты можешь делать что хочешь – мне все равно. Павел быстро, по-военному, повернулся и поспешил к дому. У меня мелькнуло опасение: зачем он так спешит? Но я медлила. Зачем, зачем я тогда не бросилась за ним? Поднимаясь по лестнице террасы, я услышала выстрел… Павел лежал на каменном полу, по френчу текла струйка крови. Павел был еще жив. Орден Красного Знамени отклонил пулю, и она прошла мимо сердца… Только позднее я узнала, что в тот вечер «красивая девушка» поставила ему ультиматум: либо я, либо она».

Вообще странно, что профессиональный военный, желающий покончить жизнь самоубийством, стреляет прямо в орден на своей груди, а не рядом с ним. Впрочем, скандал скандалом, театр театром, а жить все же хочется…

Отдадим должное Александре Коллонтай. Она лично приняла участие в лечении неверного мужа. При этом Коллонтай знала, что более молодая и успешная соперница продолжает борьбу за ее мужа: "Бедный Павел! Она (В. Стафилевская – В.Ш.) навещала его больного тайком, когда я уезжала в партком. Я больше не говорила Павлу о своем намерение уехать. Но это решение крепло. Я выходила Павла. Рана оказалась менее опасной, чем вначале опасались. Павел стал быстро поправляться. Но ко мне он был нетерпелив и раздражителен. Я чувствовала, что он винит меня за свой поступок и что его выстрел вырос в непроходимую моральную стену меж нами». Несмотря на это, Коллонтай в данном случае оказалась на высоте, она не только выходила самоубийцу-неудачника, но отчиталась перед парткомом за «непартийный поступок Павла", взяв всю вину на себя… Только тогда, когда Дыбенко пошел на поправку, она уехала в Москву, оставив Дыбенко с красоткой Стафилевской. Следствием перенесенного ранения у Дыбенко стали частые на боли в сердце, а иногда и потеря сознания. Вообще-то, после данного происшествия его следовало немедленно уволить в запас. Но кто бы отважился поднять руку на героя Октября и "старого большевика"!

А вскоре из печати вышла книга П.Е. Дыбенко «Мятежники», рассказывающая о Кронштадском мятеже и героической роли Дыбенко в деле усмирения мятежа. И хотя книга была написана А.М. Коллонтай, в авторах ее значился сам Павел Ефимович.

* * *

Как мы понимаем, при столь насыщенной личной жизни у Павла Ефимовича, времени на служебные дела в вверенной 51-й дивизии просто не оставалось. При этом, судя, по личному делу Дыбенко он фактически и прокомандовал-то этой дивизией всего три месяца. 30 июня 1922 года приказом РВС № 148 еще не оправившегося от "сердечной раны" Дыбенко назначают с повышением командиром 6-го корпуса.

Из книги писателя В.А. Нелаева «Павел Дыбенко»: "Полученные в академии теоретические знания он с большой охотой и настойчивостью передавал своим подчиненным, прилагал много усилий, чтобы вывести корпус в передовые соединения Красной Армии. И деятельность Дыбенко высоко оценивалась высшим командованием. «За несколько месяцев работы, – отмечал в своей аттестации на Дыбенко М.Н. Тухачевский, – зарекомендовал себя отличным командиром: требовательным и справедливым. Хороший хозяин. Много занимается военно-научной работой. С оперативной стороны показал себя способным, твердым начальником. Чрезвычайно вынослив. В общем, выдающийся комкор, достоин выдвижения…»

То, что Дыбенко был вынослив и мог пить без удержу, тут спору нет. Здесь Тухачевский объективен. И то, что хорошим хозяином был Павел Ефимович, я тоже согласен, мимо рта ложку, как говорится, не проносил. А вот относительно «выдающегося командования корпусом» и особенно относительно его «военно-научной работы»… То ли Тухачевский подписывал характеристику на Дыбенко, не глядя, то ли это ирония.

Павел Дыбенко в 1930-х годах

На должности командира 6-го корпуса Дыбенко задержался опять всего лишь на три месяца, т. к. приказом РВС № 202 от 2 октября 1922 года назначен командиром 5-го корпуса, куда вошли и части сокращенного 6-го корпуса. Какое тут повышение боеготовности. За три месяца в пору только принять дела, познакомиться с подчиненными и более-менее войти в курс дел, тем более, что корпусная организация сложнее дивизионной.

В состав подчиненного Дыбенко корпуса входила его бывшая 51-я Перекопская стрелковая дивизия (комдив Н.Е. Княгницкий, управление в Одессе) и 15-я Сивашская стрелковая дивизия (комдив М.Я. Германович, управление в Николаеве). Управление корпуса с мая по июнь 1922 года согласно директиве командующего Украинским округом должно было дислоцироваться в Киеве, а с июня 1922 по март 1923 года в Елизаветграде, и только с марта этого года в Одессе. Однако ни в Киеве, ни в Елизаветграде Дыбенко не появлялся, предпочитая проводить время в более приятной и близкой ему Одессе, где уже обжился будучи комдивом. Это другие комкоры безвылазно сидели в указанных для дислокации их штабов городах, но для Дыбенко никто не был указ, он жил там, где хотел. Самое удивительное, что к этому снисходительно относился, как М.В. Фрунзе, так и А.И. Корк, да и все другие начальники. Думаю, что просто с Дыбенко никто не хотел связываться. Войны пока, слава богу, не было, ну, а то, что Павел Ефимович гуляет, так ведь по праву заслужил своим огромным вкладом в победу Октября!

Командарм Тухачевский в годы Гражданской войны

К сожалению, став «выдающимся комкором», Павел Ефимович на военно-научной работе, пьянках и бабах не остановился, а пошел далыпе. Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе 13 мая 1938 года: «В 1922 году я командовал корпусом в Одессе и жил на даче Вагнера по соседству с отделом АРА. Там я познакомился с сотрудником отделения АРА по фамилии Холен. Знакомство переросло в личную дружбу. Он начал снабжать меня разными продуктами питания, одеждой и т. д. Холен давал продукты не только для меня, но и для других сотрудников штаба. Я взамен посылал ему вино, которое я доставал из погребов бывшего удельного ведомства. По мере нашего сближения он подробно расспрашивал меня о положении в стране, о настроениях в РККА и я подробно рассказывал ему обо всем, что его интересовало. В одной из бесед, когда мы остались вдвоем у меня на даче, во время ужина, Холен поставил передо мной вопрос о том, что он готов гораздо больше снабжать меня всем о необходимым и если мне понадобиться, то и деньгами. «Конечно, – добавил Холен, – если Вы будете снабжать меня сведениями, которые будут меня интересовать».

Следователь: Шпионскими сведениями?

Дыбенко: Да.

Следователь: Какие именно сведения Вы ему передали?

Дыбенко: Я согласился на предложения Холена, и по его требованию передал ему следующие материалы: о состоянии судостроительных верфей в Николаеве, о бытовом положении в РККА начальствующего состава, дал письменный обзор политико-экономического положения СССР по тем сведениям, которые я имел. Как член бюро окружкома я дал так же материалы о состоянии промышленности Украины. По требованию Холена я разрешил ему провести фотоснимок артполка, стоявшего в 25 километрах от Одессы в бывшем имении. Полк в это время был раздет и снимок дал возможность создать впечатление о том, что РККА находится в состоянии развала.

Следователь: Деньги Вы от Холена получали?

Дыбенко: Нет, не получал. Я получал разные продукты и вещи в неограниченном количестве. А затем наша связь прекратилась с моим отъездом из Одессы».

Теперь давайте разбираться с показаниями П.Е. Дыбенко о его развеселой одесской жизни. Во-первых, что эта за такая организация АРА и чем она занималась в России? АРА – американская администрация помощи, по-английски American Relief Administration (ARA). Формально АРА – негосударственная организация в США, существовавшая с 1919 года до конца 1930-х годов. Первоначально в задачи АРА входило осуществление американского плана по «остановке большевизма в странах Европы посредством обеспечения продовольствием. Второй задачей АРА была квотированная продажа продовольствия и товаров, накопленных в США в качестве военных запасов, с целью пресечения обрушения цен на него. И, наконец, еще одной задачей АРА было ее участие в оказании помощи Советской России по ликвидации голода 1921–1923 годов, с целью последующего заключения выгодных для США межгосударственных контрактов.

После полуторагодичного наблюдения за работой АРА в России было установлено, что эта организация помимо помощи голодающим вела весьма серьезную разведывательную работу. Так, к примеру, Цдрицынским губотделом ГПУ в местном отделение АРА был задержан с поличным американский разведчик Д. Фой, которого немедленно выслали из Советской республики. Сегодня факт наличия в штате АРА в России большого количества кадровых разведчиков признается и американскими историками. То что сотрудник АРА Холен познакомился с комкором Дыбенко, напросился к нему в дружбу, а потом и предложил снабжать его определенной информацией выглядит не только вполне реально, но, зная Дыбенко и закономерно.

Откровения Дыбенко о его одесской жизни вообще дают немало материала к размышлению. Как вам, например, упомянутые вскользь на допросе Дыбенко бесчисленные дармовые вина из «погребов бывшего удельного ведомства», которые находились в единоличном ведении нашего героя! К сказанному на допросе Дыбенко добавим, что вино в подвалах было не простым, а коллекционным.

Ну, а «дача Вагнера» – место проживание комкора. И сегодня дом Вагнера – это один из красивейших особняков Одессы, где некогда размещался Ришельевский лицей, посещавшийся многими знаменитыми людьми, начиная с А.С. Пушкина. И сегодня этот дом поражает своими размерами и красотой. А ведь тогда практически весь город ютился в коммуналках…

Жизнь в 1922 году и на Украине, и в Одессе была очень тяжелой. В письме 5 июля 1922 года даже председатель Украинского ГПУ Манцев отчаянно жалуется Дзержинскому: чекисты для пропитания продают на черном рынке личные вещи, голодают, предаются унынию. Если верить письму Манцева, среди сотрудников Украинского ГПУ в 1922 году имелись случаи самоубийств из-за маленького пайка и унижения голодом. Манцев писал: «Арестованы и расстреляны за налеты уже десятки наших сотрудников, идет повальное бегство из ГПУ, некоторые сотрудницы уже занимаются проституцией, чтобы не умереть с голоду… Если ЧК больше не нужна, то пусть нам об этом скажут прямо». Трудности со снабжением ГПУ к концу того же 1922 года были преодолены. Но это ГПУ, а как жили тогда рядовые люди? Возникает закономерный вопрос: как же должен был вести себя в этой ситуации старый большевик Дыбенко? Думаю, ответ однозначен – и огромный особняк, и найденное вино, отдать на дело народа.

Но не таков был Павел Ефимович! Его дом – это его крепость, а обнаруженное в подвалах вино – его личный трофей, делиться которым он ни с кем не собирался, разве что выгодно менять баш на баш. Как здесь не вспомнить былое возмущение команды военного транспорта «Альфа» на то, что баталер Дыбенко не только грабил сослуживцев и жульничал в картах, но еще и спекулировал казенным вином. Как говориться, обстоятельства меняются, но человеческая сущность остается неизменной. Что и говорить, Павел Ефимович по праву победителя пожинал свой личный урожай с революции. Казалось бы, что еще не хватало Дыбенко? Жильем обеспечен, вина столько, что можно залиться. Зачем еще продаваться американцам? К тому же совершенно очевидно, что не Холен изощренно вербовал Дыбенко, а сам Дыбенко вприпрыжку спешил завербоваться к Холену!

Но для чего Павлу Ефимовичу понадобилось продаваться за кусок американской колбасы? В чем смысл его предательства? Чтобы ответить на этот вопрос, начнем с того, что именно во время своей службы в Одессе, Дыбенко пустился во все тяжкие. Начало НЭПа, объявленного Советской властью в марте 1921 года, вызвало не только оживление частного сектора, но и моду на красивые и хорошие вещи, изысканную одежду, дефицитные продукты. Текстиль, продукты и другие товары на прилавках магазинов уже стали появляться, но это были простые отечественные продукты, простой текстиль и простые товары. Хозяевам же новой жизни и их окружению хотелось иного – самого модного, дорогого и эксклюзивного. Особенно это касалось жен и любовниц больших начальников. Что касается жены Павла Ефимовича Коллонтай, то она была в силах всем этим обеспечить себя сама, тем более что обладала куда более изысканным вкусом, чем ее супруг.

Но Коллонтай уже жила отдельно от мужа в Москве, а безутешный Павел Ефимович содержал в Одессе целый гарем любовниц и проституток. Как же он расплачивался с ними? Конечно, каждой из его дам льстило уже то, что она близка с самим Дыбенко, который может прислать ей в благодарность за любовь свиной окорок или несколько мешков картошки. Но ведь не картошкой жива душа настоящей ночной бабочки! Ведь одно дело перелицовывать маменькины дореволюционные платья и донашивать старые туфли и совсем иное – пройтись по Дерибасовской в супермодном габардиновом плаще-тренчкоте или появиться на пляже в Аркадии в умопомрачительной шелковой пижаме, с сигаретой «Кэмэл» в длинном мундштуке. А вечером, между прочим, угостить потрясенных подруг консервированными омарами и ананасами! Да за такую роскошь одесские девицы в 1922 году были готовы носить Павла Ефимовича на руках! Обо всем этом, разумеется, прекрасно знал мистер Холен, который и наладил бесперебойное снабжение Дыбенко и его ближайшего окружения американским эксклюзивом. Слухи о богатстве и щедрости Дыбенко быстро всполошили одесский полусвет. И вскоре от жаждущих получить от его щедрот не было отбоя. Былые загулы быстро переросли в одну беспрерывную оргию. На военную службу у Дыбенко уже просто не оставалось ни времени, ни физических сил. Думаю, что это время было для него по-настоящему счастливым. Павел Ефимович достиг того, о чем не мог и мечтать некогда отбирающий у сослуживцев последние медяки баталер Дыбенко.

Когда в Одессе еще бывала наездами Коллонтай, то Дыбенко кое-как сдерживался, но когда она уехала навсегда, тут уж он оторвался по полной. Ежедневные оргии с проститутками начинались около полудня и заканчивались далеко за полночь. Завершались гулянки неизменным катанием на автомобиле и купанием нагишом при лунном свете. Помните знаменитого автомобилиста Козлевича из «Золотого теленка» И. Ильфа и Е. Петрова, купившего автомобиль и мечтавшего обслуживать свадьбы: «Все шло совсем не так, как предполагал Адам Казимирович. По ночам он носился с зажженными фарами мимо окрестных рощ, слыша позади себя пьяную возню и вопли пассажиров, а днем, одурев от бессонницы, сидел у следователей и давал свидетельские показания. Арбатовцы прожигали свои жизни почему-то на деньги, принадлежавшие государству, обществу и кооперации». Поэтому когда к Козлевичу подошел Остап Бендер с Шурой Балагановым, Козлевич перво-наперво поинтересовался:

– Пить не будете? Голые танцевать не будете при луне?

Ильф и Петров знали, о чем писали, так как были одесситами. А Одесса долго помнила скандальные автомобильные загулы всесильного Павла Ефимовича с вином и девками. Признаем, что Павел Ефимович был не одинок в своем пристрастии к ночным оргиям на автомобилях, но именно Дыбенко был зачинателем этого нового модного увлечения советских нуворишей. Он был первым, с него брали пример, ему подражали. Кстати, совсем не случайно и герои знаменитого романа собирались ехать на авто ни куда-нибудь, а именно в Черноморск. Под этим названием в романе была описана именно Одесса. Для современников Ильфа и Петрова, читавших роман, намек на Дыбенко был более чем прозрачным…

Ну, как теперь не поверить проникновенным словам писателя В.А. Нелаева из книги «Павел Дыбенко»: «В одесском гарнизоне Дыбенко пользовался большим уважением и любовью. В личной жизни он был скромен, на службе – требовательным и справедливым. Командующий Харьковским военным округом А. И. Корк высоко оценивал деятельность Дыбенко. Он отмечал, что П.Е. Дыбенко обладает большой силой воли, энергией и решительностью. Хотя в военной обстановке, отмечает Корк, я его не видел, но судя по действиям в военной игре старших начальников, Дыбенко быстро и правильно разбирается в обстановке. К подчиненным весьма требователен, и пользуется среди личного состава несомненным авторитетом. Любит военное дело и работает добросовестно…»

Особенно мило звучит рассказ о скромности в личной жизни. Похоже, что В.А. Нелаев обладал неплохим чувством юмора. Ну, а в том, что Дыбенко пользовался авторитетом, но и любовью у определенных категорий жителей Одессы писатель был абсолютно прав. Что же касается служебной характеристики, данной Корком Дыбенко, то ее можно оставить на совести Корка, которого Павел Ефимович, кстати, тоже не раз привечал на «даче Вагнера». При этом Корк в своей характеристике все же подстраховывается, и на всякий случай отметив, что многоуважаемого Павла Ефимовича «в военной обстановке… не видел».

Глава вторая
Норвежский вояж

Несмотря на пятый, «окончательный», разрыв с Коллонтай, Дыбенко продолжает состоять с ней в переписке. Последний эпизод их романа приходится на 1923 год. Едва А.М. Коллонтай была назначена советником посольства СССР в Норвегии, она тут же неожиданно получила телеграмму от Дыбенко: «Люблю! Хочу в Норвегию!»

Что касается, Коллонтай, то она, несмотря на произошедший разрыв, видимо, все еще любила Дыбенко. Он об этом прекрасно знал и пользовался. В смятении от неожиданной телеграммы Дыбенко и его последующих слезных писем, Коллонтай пишет подруге: "…Видишь ли, мой муж стал засыпать меня телеграммами и письмами, полными жалоб на свое душевное одиночество, упреков в том, что я несправедливо порвала с ним… Письма были такие нежные и трогательные, что я проливала над ними слезу и уже начала сомневаться в правильности моего решения разойтись с Павлом… И я узнаю, что Павел вовсе не одинок, что, когда его корпус перевели из Одесского круга в Могилев, он захватил с собой "красивую девушку" и она живет у него. Ночью со мной случился сердечный приступ и нервный припадок…”

После нескольких бессонных ночей Коллонтай решает все же организовать приезд Дыбенко в Норвегию. Но с какой стати начальство будет отправлять обычного комкора гулять и веселиться в буржуазную Европу? И снова Коллонтай начинает действовать, забрасывая старых друзей в ЦК письмами с просьбой разрешить приезд мужа. Вопрос о разрешении на поездку Дыбенко был вынесен на заседание ЦК. Окончательное разрешение дал лично И.В. Сталин, подписавший бумагу об отпуске комкора Дыбенко "для лечения в Норвегии». Думаю, что добиваясь приезда Дыбенко, Александра Коллонтай, как и всякая любящая женщина, мечтала, что его приезд перечеркнет все старые недоразумения и их любовь вспыхнет вновь. Но ничего подобного не произошло. После нескольких страстных дней и ночей, Коллонтай случайно обнаружила письма Дыбенко к Валентине Стафилевской в Одессу, в которых Павел Ефимович, не только изъясняется своей пассии в безумной любви, но одновременно поносит последними словами "опостылевшую старуху Коллонтаиху". Для Коллонтай это был еще один удар, которого она Дыбенко уже не простила никогда. Пятилетний революционный роман закончился. Павел Ефимович был немедленно со скандалом выдворен из Норвегии домой, проведя там всего неделю из положенных пяти. По другим данным, он все же сумел потянуть время и задержаться в Норвегии на три недели.

Но если, порвав с Дыбенко, Коллонтай сохранила благородство и никогда в дальнейшем особо не хулила своего бывшего мужа и не трепала его имени, то Дыбенко поступил совершенно иначе. В 1938 году он припомнит Коллонтай все свои унижения перед ней, при этом совершенно забыв, скольким ей обязан…

Выпроводив неверного мужа, Коллонтай написала два письма. Первое – официальное Сталину: "Товарищ Сталин. Прошу больше не смешивать имена Коллонтай и Дыбенко. Наши пути разошлись. Наш брак не был зарегистрирован, так что всякие формальности излишни". Второе неофициальное в Одессу пассии Павла Ефимовича В. Стафилевской с пожеланием счастья в личной жизни. И здесь Коллонтай оставила за собой последнее слово. Впрочем, Коллонтай, несмотря на все свои сильные переживания, в одиночестве не осталась. Вскоре у нее появились новые любовники, наиболее известными среди них были французский социалист Марсель Боди и бывший бундовец Семен Мирный. Последний то время работавший сотрудником советского посольства в Норвегии (т. е. находился у Коллонтай в непосредственном подчинении) и был по возрасту младше ее сына.

В последний раз Коллонтай и Дыбенко случайно встретились в Москве в 1928 году на приеме у афганского посла. Александра Михайловна вспоминала об этой встрече так: «Ко мне подсел Павел Дыбенко. Подошел и Раскольников. Втроем сели за маленький столик. Ели мороженое. «Будто 17-й год», – пошутил Раскольников. И как тогда, на него тотчас огрызнулся Павел, стал прохаживаться, что Раскольников растолстел и похож на буржуя. «Что ты такой злой, Павлуша?» – обычный вопрос Раскольникова, как в те годы. Что-то сейчас, как и тогда, кипит у Павла против Раскольникова. Ревность прежних лет? Или память мрачных, жутких дней весны 18-го года? Я посмотрела на себя в зеркало. Очень я другая, чем в 17-м году. О себе судить трудно. А к Павлу у меня все умерло. Ни тепла, ни холода. Равнодушно. Странно…"

Первая делегация ВЦИКа, отправленная за границу как специальные представители большевистской Советской республики А.М. Коллонтай, Берзин, Натансон, Устинов, 02.1918

* * *

В истории с норвежским вояжем Дыбенко имеется определенная загадка. Если Павлу Ефимовичу уж так опостылела старая жена, и он уже планировал создать новую семью, зачем ему вообще было проситься в Норвегию и изображать там перед Коллонтай пылкого влюбленного? Я еще понимаю, если бы он приехал и объявил: "Между нами все кончено. Я ухожу к другой". Но он ведь этого не сделал? Хотя для того, чтобы объясниться с Коллонтай, вполне можно было бы просто послать ей письмо. Но Павлу Ефимовичу, по какой-то причине, надо было приехать именно в Норвегию. Что же это была за причина?

На допросе 15 мая 1938 года на вопрос следователя: "Вы принимали меры в дальнейшем к осуществлению Ваших планов побега из СССР?", Дыбенко ответил следующее: "В апреле 1923 года я возвратился в Советский Союз и разошелся с Коллонтай, т. к. в это время я собирался жениться на Валентине Александровне Стефилевский. Это не послужило причиной того, что на время отпал вопрос о возможности моей поездки на работу за границу и невозвращения в Советский Союз. Однако мысли об отъезде за границу не оставляли меня и позже".

Изучая следственное дело П.Е. Дыбенко, больше всего меня удивили его показания на свою бывшую супругу и соратницу Александру Коллонтай. Дело в том, что следователей Коллонтай не особо и интересовала, но Павел Ефимович снова и снова возвращался к разговору о ней, при этом не жалея черных красок, чтобы как можно больше облить Коллонтай дерьмом. Честно говоря, зная, сколько хорошего сделала для Дыбенко Коллонтай, читать его откровения насчет бывшей жены было омерзительно.

Так на допросе 15 мая 1938 года Дыбенко несколько раз не совсем к месту упоминает имя Александры Коллонтай, вследствие чего следователь нехотя переходит к расспросам о ее деятельности:

"Следователь: Коллонтай знала о Вашей попытке поднять антисоветское восстание и о Ваших связях с эсерами и анархистами?

Дыбенко: Да, знала. Я от нее тогда эти факты не скрывал.

Следователь: Вы ранее показывали, что в 1918 году были завербованы германской разведкой для шпионской работы. Знала ли об этом Коллонтай? Дыбенко: нет. Это я от нее скрывал. Однако, решившись рассказать следствию обо всех моих преступлениях перед народом, я не могу скрыть известные мне факты предательства со стороны Коллонтай – некогда близкого мне человека.

Следователь: Какие факты преступной деятельности Коллонтай Вам известны?

Дыбенко: В 1918 году после суда надо мною и снятия с поста наркома Морских Сил, я через ЦК КП (б) Украины был направлен на подпольную работу на Украину и в Крым. При вербовке мне была показана немецким офицером Крейценом записка и телеграмма за подписью Коллонтай о том, что я буду освобожден.

Следователь: Как попала телеграмма и записка Коллонтай в Крым в тюрьму? Дыбенко: По возвращении в Москву, я спросил об этом у Коллонтай, т. к. меня крайне удивило это обстоятельство. На мой вопрос о ее записке и телеграмме. Коллонтай ответила, что для моего спасения она действовала не только через Советское правительство, но и через немецкое посольство. При этом Коллонтай, как мне рассказала, использовала свои связи у немцев и в частности своего давнего знакомого – немецкого офицера, с которым она познакомилась, еще проживая в Берлине в эмиграции до революции 1917 года. Этот офицер, по ее словам, был социал-демократ.

Следователь: Какой характер связи Коллонтай с немцами?

Дыбенко: Так как я сам уже был завербован немцами, мне показалось подозрительным эти связи Коллонтай. Я спросил ее, не давала ли она каких-либо обязательств немцам. Коллонтай смутилась, обругала меня и ответила, что она готова для меня на любую жертву. Однако о подробностях и мерах, принятых ею к моему освобождению она говорить со мной не считает возможным. В этот период я почти все время был на фронтах и с Коллонтай встречался редко. Снова вернулись мы к разговору об ее отношении к немцам в 1921 году, когда я учился в Москве в военной академии и вместе с Коллонтай примыкал к «рабочей оппозиции». После разгрома «рабочей оппозиции» на Х-м съезде партии Коллонтай, входившая в группу «рабочей оппозиции» была долгое время не у дел и проявляя крайнее озлобление против ЦК и Ленина. Когда я заговорил с ней в этот период о ее перспективах, Коллонтай заявила мне, что она была бы счастлива, если бы ей удалось уехать за границу. Тут же она рассказала, что у нее за границей есть свои связи, которые бы поддержали ее морально и материально.

Следователь: О каких связях за границей говорила Коллонтай?

Дыбенко: Я ухватился за фразу Коллонтай о ее заграничных связях и стал требовать от нее полной откровенности. Я говорил ей, что поскольку мы являемся самыми близкими людьми, она должна доверять мне и что меня обижает ее скрытность. Я напомнил Коллонтай обстоятельства моего освобождения немцами в 1918 году и спросил, не о немецких ли связях говорит сейчас. Коллонтай после некоторых колебаний и раздумий, призналась мне, что немецкий офицер, с которым она познакомилась в Берлине и о котором она мне рассказывала в 1918 году, является сотрудником германской контрразведки. Это свое знакомство она использовала для моего освобождения. Коллонтай добавила при этом, что «ее немецкие друзья» в любое время окажут мне поддержку. Я задал ей вновь вопрос: «Значит, ты связана с немецкой контрреволюцией?» Коллонтай ответила, что она по этому поводу говорить со мной не хочет и не может, что я и сам должен понимать. И на этом она разговор прервала. Сколько потом я не пытался выяснить подробности ее связей с немцами, мне это не удалось, т. к. Коллонтай по этому вопросу говорить категорически отказывалась. Исходя из этого, я ей о вербовке меня немцами, говорить не стал".

* * *

На допросе 15 мая 1938 года П.Е. Дыбенко уже сам неожиданно заявляет: "Я хочу сделать официальное заявление о контрреволюционной деятельности моей бывшей жены Коллонтай!"

Следователь на это отвечает, что сейчас Дыбенко допрашивают по другой теме, но Дыбенко настаивает на своем заявлении и следователь уступает. Здесь, как говорится, комментарии излишни…

Из допроса 15 мая 1938 года:

"Дыбенко: Целью всех стремлений Александры Коллонтай было тайно уехать и остаться навсегда за границей. В 1922 году Коллонтай была назначена полпредом в Норвегию. Перед отъездом она приехала в Одессу, где я в то время командовал 51-й дивизией, и прожила у меня месяц. В разговорах со мной она говорила. Что постарается, используя свое положение полпреда СССР, устроиться за границей так, что в случае если ее будут отзывать на постоянную работу в СССР, не возвращаться. А остаться за границей навсегда. При этом Коллонтай обычно добавляла: «Мне бы только тебя вытянуть за границу и все будет в порядке». Уезжая в Норвегию, Коллонтай взяла с собой в качестве сотрудника полпредства вторую жену своего бывшего мужа – генерала Коллонтай – Марию Игнатьевну Коллонтай, которая в 1923 году вышла замуж за какого-то норвежца в Осло. Затем Коллонтай добилась и перевода в Германию своего сына с семьей, работавшего в Германии в одной из немецких фирм. В 1923 году по ходатайству Коллонтай и моему, я получил разрешение и так же выехал в Норвегию к Коллонтай.

Следователь: Какова была цель Вашей поездки за границу?

Дыбенко: Моя поездка внешне была оформлена как отпуск для встречи с женой. В действительности же я имел цель выяснить возможность устройства на работу в торгпредстве или полпредстве в Норвегии с тем, чтобы впоследствии не возвращаться в Советский Союз. Основные причины к этому были те, что я боялся раскрытия меня рано или поздно, как немецкого шпиона. Кроме того, несмотря на то, что я знал о сожжении матросами жандармского отделения в Гельсингфорсе и убийстве вербовавшего меня офицера Ланге, я опасался, как бы, не всплыла моя роль в прошлом, как провокатора. По приезде в Осло Коллонтай со мной неоднократно разговаривала, что она была бы счастлива, если бы мне удалось перевестись за границу на работу военного атташе или в торгпредство. Мы договорились, что она поставит вопрос Наркоминдела о включении в штаты советского посольства в Норвегии должности морского атташе, с тем, чтобы затем ходатайствовать о моем назначении на эту работу. И при встречах в Норвегии и до этого еще в СССР Коллонтай в разговорах со мной высказывала открыто антисоветские взгляды. Она клеветнически отзывалась о положении в СССР и всегда восхищалась Норвегией, утверждая, что это самая демократическая страна в мире, которую она любит, как настоящую родину. Она утверждала, что советский режим в Норвегии никогда не привьется и компартия там успеха иметь не будет. Коллонтай подчеркивала, что так мыслит не только она, но и ее «друзья» в Скандинавии.

Следователь: Какие антисоветские зарубежные связи Коллонтай Вам известны?

Дыбенко: Мне известно от Коллонтай, что она была в большой дружбе с лидером «рабочей партии» Норвегии Траммелем, который в том же 1923 году вместе со своей партией вышел из Коминтерна. В очень близких отношениях она была так же с руководителем компартии Швеции Хеглундом, впоследствии вышедшим из компартии и бывшим коммунистом, впоследствии руководителем троцкистской организации в Норвегии Олафом Шефло. Хотя недостаточно ясно, однако уже и тогда в 1923 году Коллонтай говорила мне о том. Что Траммель, Хеглунд и Шефло недовольны политикой Коминтерна и ЦК ВКП (б) и готовят раскол в компартиях Норвегии и Швеции и выход из Коминтерна".

На следующем Дыбенко опять, по собственной инициативе, начинает разговор об А.М. Коллонтай: "В апреле 1923 года я возвратился в Советский Союз и разошелся с Коллонтай, т. к. в это время я собирался жениться на Валентине Александровне Стефилевский. Это не послужило причиной того, что на время отпал вопрос о возможности моей поездки на работу за границу и невозвращения в Советский Союз. Однако мысли об отъезде за границу не оставляли меня и позже. В 1925 году я обратился к Фрунзе с ходатайством о посылке меня военным атташе за границу, или на работу в одно из торгпредств по военным заказам. Фрунзе мне в этом отказал. В более поздний период при встречах с Коллонтай я вновь ставил вопрос о моем отъезде заграницу. Этот вопрос я с ней обсуждал неоднократно. Однако бежать за границу, и тем более остаться без средств к существованию, я не хотел. Поехать на официальную работу заграницу мне не удавалось. Кроме того, уже в 1931 году мне немецкая разведка предложила, как своему агенту, оставаться в СССР для проведения шпионской и подрывной деятельности. Об этом мне так же прямо заявил при встрече в Москве еще в 1926 году немецкий генерал Кюльман, с которым я был связан.

Александра Коллонтай (в центре) и Павел Дыбенко (второй справа) с первой делегацией в Швеции..

Следователь: Расскажите о встречах с Коллонтай после приезда из Норвегии. Дыбенко: С Коллонтай, как мы разошлись, было несколько встреч. В том же 1923 году осенью она приезжала специально для того, чтобы выяснить окончательно ли я с нею разошелся. Затем в 1925 или в 1926 году она приезжала по своим делам в Москву в Наркоминдел и я с ней встречался в доме Наркоминдела на Спиридоньевке. Во время этой встречи Коллонтай, как и раньше, была резко антисоветски настроена. Она говорила о своем неверии в возможность построения социализма в СССР, о своей дружбе с социал-демократами и сторонниками Троцкого за границей. В конце этой беседы Коллонтай заявила, что она виделась со Шляпниковым и что этот человек на сегодня является и физическим, и политическим трупом. Кроме того, сейчас она окончательно убедилась, что старые отношения со мной восстановлены не будут и что, следовательно, теперь ее с Советским Союзом ничего не связывает. Коллонтай сказала: «Все мои симпатии лежат за пределами советских границ и если станет вопрос об отзыве моем в Советский Союз, я твердо решила сюда не возвращаться, тем более, что мне удалось вывезти всю свою семью в Норвегию». Должен отметить, что при этой встрече Коллонтай, зная, что я работаю начальником артиллерийского управления РККА, подробно расспрашивала меня о состоянии вооружения РККА и перспективах закупок и заказов за границей…Кажется в 1928 году Коллонтай приезжала в СССР для сопровождения Аммануллы Хана (падишаха Афганистана – В.Ш.), однако, встретиться с ней мне не удалось. Вновь встретился я с Коллонтай в 1929 году, когда она приехала в Москву… При встрече она, по-прежнему, высказывала свои антисоветские взгляды, выражая свое возмущение начавшейся коллективизацией и называя фантазией планы индустриализации. Я рассказал тогда Коллонтай о моих правых взглядах и о том, что такие же взгляды разделяет вместе со мной группа крупных военных и что мы твердо решили бороться за наши взгляды. Коллонтай заявила, что мы совершенно правы, что «с политикой Сталина надо бороться» и что «Россия должна учиться у Запада, а не пытаться строить социализм». Тут же она мне рассказала, что продолжает поддерживать связь с бывшим секретарем шведской компартии Хеглундом и с Шефло в Норвегии. Она доказывала мне, что «лучшие люди» разочаровываются в коммунизме и уходят из Коминтерна… Коллонтай с возмущением говорила о высылке Троцкого из СССР и рассказала, что будет принимать все меры, чтобы Троцкий получил пристанище в «свободной» Норвегии.

В 1931 году, когда я находился на учебе в германской военной академии, я списался с Коллонтай. Просил ее приехать для встречи со мной в Германию. Я хотел осуществить свое намерение не возвратиться в СССР, но немецкое командование не разрешило этого сделать. Узнал от немецкого офицера Шпальке. Я думал договориться с Коллонтай о ее содействии мне в этом. Я был убежден, что Коллонтай продолжает сотрудничать с немцами. Я считал, что она сможет помочь мне, воздействует на немцев и устроит меня за границей. Однако Коллонтай в Германию не приехала. Одним из моментов помешавших ее приезду было то, что я в Берлине находился со своей второй женой Валентиной Александровной Стефилевской.

Встречался я с Коллонтай в 1933 или в 1934 году в Москве, там же где она останавливалась обычно – в доме Наркоминдела на Спиридоньевке. Коллонтай, по-прежнему, стояла на антисоветских позициях. При встрече я подробно рассказал ей, что в Красной Армии существует заговор…, что я вхожу в подпольную антисоветскую военную организацию правых и в ее руководство. Коллонтай меня внимательно выслушала и заявила, что об этом антисоветском заговоре она уже осведомлена и рада тому, что и я принадлежу к нему и играю там активную роль. Рассказала мне о своей антисоветской связи с Троцким и зарубежными троцкистами.

Коллонтай рассказала, что поддерживает постоянную связь с Троцким…, что имеет задание Троцкого подготовить почву для его приезда в Норвегию, где он мог бы создать свой штаб по руководству антисоветской и антикоминтерновской работой. Это поручение Троцкого, несмотря на все трудности, выполняется успешно… Коллонтай заявила мне, что если не удастся создать для Троцкого возможность проживания в Скандинавии, она постарается использовать свои связи в Мексике, где она была полпредом СССР. В этом же разговоре 1934 года Коллонтай рассказала, что она поддерживала антисоветскую связь с Раскольниковым (полпред СССР в Болгарии), который так же, как и она, связан с Троцким и активно ведет антисоветскую работу по заданию Троцкого.

А.М. Коллонтай на лестнице Полпредства СССР в Мексике 1926

Ну, что тут можно сказать? И как человек и как мужчина, Дыбенко проявил себя в данном случае откровенным негодяем. Посудите сами, он сделал все возможное, чтобы постараться упрятать за решетку ту, кто, в свое время, не раз спасала его от тюрем и расстрелов, выхаживала после неудачного самоубийства, да и вообще любила Дыбенко так, как только может любить настоящая женщина. Разумеется, что любящий мужчина никогда не предаст любимую женщину, пусть даже под самыми страшными пытками. Примеров тому не счесть. Допустим, что Дыбенко уже (или вообще никогда) не любил Коллонтай, но ведь чувство элементарной благодарности за все то, что она для него сделала, должно было у него остаться? При этом откровения Дыбенко об антисталинской активности Коллонтай, столь изобилуют всевозможными деталями, что исключают насильственное получение данной информации. Ведь если бы Павла Ефимовича действительно колотили "звери-следователи", то он, "вынужденный" оговаривать Александру Михайловну, вполне мог отделываться общими фразами, а не рассказывать целые "поэмы" о нюансах ее политических метаний. Ну, не могли "подлые" следователи сами придумать столь подробную информацию о Коллонтай, все ее перемещения, встречи с различными людьми, которые (если это было действительно придумано) всегда можно было легко проверить, а, следовательно, и легко опровергнуть. Только Дыбенко и мог рассказать о таких деталях в закрытой для посторонних политической жизни Коллонтай. Так как эти детали, кроме нее и его знать, а тем более придумать не мог больше никто. Увы, как это не прискорбно, но Павел Ефимович не только откровенно предал, но и в буквальном смысле слова усиленно "топил" свою бывшую возлюбленную, в последней отчаянной попытке спасти собственную персону.

Уже через много лет после смерти П.Е. Дыбенко, в 1956 году, при его реабилитации, неожиданно всплыл следующий любопытный документ: "Архивная справка МВД СССР, Главное архивное управление, Центральный Государственный особый архив, 18.04. 1956, № 16-6-001263 Совершенно секретно. Экз.-1. В документальных материалах Центрального государственного архива СССР имеются следующие сведения о Дыбенко. По делу, заведенному французской контрразведкой на А. Коллонтай проходит ее муж Дыбенко (имя не указано), комиссар, бывший матрос. По сведениям за март 1923 года Дыбенко приехал в Христианию, имея визу, выданную по распоряжению министра иностранных дел Новинкеля. По сведениям французской контрразведки за этот год, норвежские коммунисты неприязненно относятся к Коллонтай Александре за ее высокомерие, распускали слух о том, что Дыбенко приехал в Христианию из-за любовной интриги его жены с одним из служащих советской делегации. В действительности, как сказано в документе, Дыбенко приехал с миссией 111-го Интернационала. Ему было поручено, как специалисту, установить на месте степень революционной подготовки скандинавского пролетариата, и в частности, норвежского. В зависимости от выводов, которые сделает Дыбенко, исполком Интернационала решит нужно или нет продолжать затрачивать деньги на вооружение норвежских рабочих. Эта миссия, сказано в документах, тесно связана с последним визитом Бухарина, который во время своего пребывания, настаивал на возможности поднятия скандинавского пролетариата в случае осложнений в Центральной Европе. Далее указывается, что, несмотря на то, что Дыбенко, находился под постоянным наблюдением полиции, ему удалось встретиться с наиболее активными комитетами. Сведения за 1923 г. На карточке, заведенной французской контрразведкой на Дыбенко в 1924 году имеется следующая служебная запись: "Дыбенко, муж известной Александры Коллонтай. Тот и другой являются активными (ярыми) пропагандистами большевистских идей.

Дыбенко, возможно, является агентом большевистской разведки. Его жена после руководства большевистской политикой в Швеции, Норвегии и Дании назначена послом в Тегеран. Кроме того в картотеке французской полиции имеется карточка на Дыбенко и его жену Коллонтай, заведенную в 1919 году контрразведывательной службой французской полиции: "Дыбенко главнокомандующий большевистскими войсками. Его жена писала ему о заговоре против Клемансо, Ллойд Джорджа и Вильсона. Начальник Центрального Государственного особого архива СССР И. Каверин, начальник 3-го отдела ЦГОА СССР ст. л-т Валикова".

Честно говоря, в секретную миссию П.Е. Дыбенко я не слишком верю. В то время в распоряжении Коминтерна было большое количество куда более надежных и опытных специалистов, чем Дыбенко. Впрочем, вопрос об истинных мотивах поездки Павла Ефимовича в Норвегию до настоящего времени следует считать открытым.

Глава третья
Главный баталер РККА

Но вернемся в 1923 год. Письмо Коллонтай Сталину, о ее полном разрыве с Дыбенко, сразу же развязало руки дыбенковским начальникам. Теперь, лишившись влиятельной заступницы, они могли сделать Дыбенко более управляемым. Поэтому сразу же после возвращения Павла Ефимовича из Норвегии в Одессу, ему был поставлен ультиматум: или он прекращает пьянство и распутство, заводит семью и тогда остается на военной службе, или же его выгоняют на все четыре стороны. Дыбенко сразу все "осознал" и в том же 1923 году расписался с Валентиной Стафилевской, чтобы "родить с ней сына и жить дружно". Изменение образа жизни не замедлило сказаться на карьере, где, опять же, сыграли немаловажную роль дореволюционный партийный стаж и диплом военной академии. И, если 5 апреля 1924 года Дыбенко приказом РВС СССР № 85 был назначен командиром (как выпускник военной академии) и комиссаром (как старый большевик) 10-го корпуса, то уже ровно через год, 4 мая 1925 года, приказом РВС СССР № 299 старый большевик и герой Гражданской войны был утвержден начальником артиллерийского управления – начальником снабжения РККАФ.

Ходит легенда, что вскоре после одного из совещаний Реввоенсовета к Дыбенко неожиданно подошел Сталин и спросил:

– А скажи-ка мне, Дыбенко, почему ты разошелся с Коллонтай?

Дыбенко попытался что-то объяснить, но вождь, не дослушав, прервал его:

– Ну, и дурак. Большую глупость сделал.

Думается, в словах Сталина был большой смысл. Как знать, останься Дыбенко с Коллонтай, может быть, и удалось ему пережить 1938 год…

И.В. Сталин

Но до этого еще далеко и пока награды на "старого большевика" Дыбенко продолжают сыпаться как из рога изобилия. 13 мая 1925 года приказом РВС СССР № 316 Дыбенко было присвоено звание «почетного красноармейца» 16-го стрелкового полка. Сегодня традиция награждения званием «почетный красноармеец» и «почетный солдат» ушла в прошлое, но в 20-е годы прошлого века она процветала. Приказ о присвоении этого звания принимался на самом высшем уровне – Реввоенсоветом и объявлялся по всей Красной армии. Это была особая форма награды государственным деятелям и военачальникам. Причем, в отличие от более поздней традиции посмертного зачисления в списки личного состава, звание «почётного красноармейца» присваивалось при жизни отличившегося. Как Герои Советского Союза, в то время были и дважды, и трижды, и даже четырежды «почетные красноармейцы».

Для начальника, зачисленного «почётным красноармейцем» в списки личного состава, в спальном помещении на видном месте устанавливалась кровать, которая всегда содержалась в образцовом состоянии. А вдруг «почетный» когда-нибудь завернет на огонек и захочет отдохнуть на своей личной кровати? Над кроватью обязательно вывешивался портрет зачисленного «почётным красноармейцем» и описание его заслуг. На вечерних поверках всегда зачитывалась его фамилия, и кто-то выкрикивал из строя: «Почетный красноармеец Дыбенко временно отсутствует!» По большому счету, это был культ личности отдельного начальника в отдельно взятой воинской части.

Одним из первых «почётным красноармейцем» в октябре 1919 года был избран В.И. Ленин. Ну, а потом вслед за вождем стали «записываться» в «почетные» и все остальные. Между военачальниками шло настоящее состязание, кто из них заслужит больше «почетных красноармейств». Победитель считался фаворитом начальства, тот же, кого же этими почестями обходили, считался неперспективным. Любопытно, что Ленина переплюнуть не удалось, так как он избирался «почётным красноармейцем» около двадцати раз, причем, последний перед самой смертью. «Почетным конником» 1-й Конной армии был избран в 1920 году и И.В. Сталин Несколько раз избирался «почётным красноармейцем» и даже «почётным комсомольцем» Троцкий. Последний вообще был падок на подобные знаки внимания к своей особе, а потому в 1922 году даже санкционировал переименование в свою честь эсминец «Лейтенант Ильин». Чуть позднее, в знак своих особых заслуг, Троцкий переименовал в Троцк город Гатчину, причём, помимо этого, был одновременно определен и «почетным председателем горсовета» города своего имени… Поэтому, когда нам сегодня рассказывают о культе личности Сталина, мы должны понимать, что не Сталин все это придумал, и не Сталин был в первых рядах восхвалителей своих собственных персон.

Так что, Павел Ефимович, думается, был несказанно рад, получивши первый почетный титул. Второй раз «почетным красноармейцем» Дыбенко стал год спустя, теперь уже «почетным красноармейцем» легкого артиллерийского полка особого назначения.

21 мая 1925 года Дыбенко был введен в состав Химического комитета при Реввоенсовете СССР, а еще пять месяцев спустя стал еще и членом центрального комитета военно-научного общества СССР. Уж не знаю, насколько разбирался наш герой в науке в целом и в химии в частности, но сидеть в президиумах с умным видом он все же умел. В следующем, 1926 году Дыбенко становится еще и членом бюджетного комитета ЦИК СССР, а чуть позднее еще и введен в состав высшей аттестационной комиссии РККА и одновременно введен в состав военно-кооперативного комитета при РВС СССР в качестве заместителя председателя. Но и это еще не все! Буквально месяц спустя Дыбенко дополнительно становится еще и с членом комитета государственных заказов от РВС и членом мобилизационного комитета.

8 января 1926 года Дыбенко был назначен временно исполняющим делами начальника снабжения РККА. Думаю, что эта должность была Павлу Ефимовичу по душе. Как-никак, но первые "университеты" на снабженческих (баталерских) должностях он прошел еще на проклятом царском флоте. Так что некоторый опыт был. Поменялись лишь масштабы. Тогда Дыбенко "баталерил" на каком-то заштатном транспорте, теперь же перед ним были практически безграничные возможности – вся Рабоче-Крестьянская Красная армия. Однако времени на исполнение своих служебных обязанностей у него было немного.

Осенью 1926 года Дыбенко входит в состав бюджетной комиссии ЦИК СССР. Он был членом Высшей аттестационной комиссии. Совет Труда и Обороны СССР утверждает П.Е. Дыбенко членом Комитета государственных заказов от Реввоенсовета. Принимал участие Дыбенко и в работе мобилизационного комитета. Перечень должностей, которые одновременно занимал Павел Ефимович во время работы в Москве, вызывает уважение, но работал ли он на этих должностях фактически, вот в чем вопрос. Честно говоря, я слабо представляю Дыбенко в составе "Химического комитета при РВС СССР", Какие вообще он мог иметь познания в химии? А если ни черта не понимал в химии, значит, просто просиживал штаны на комитетских заседаниях, если вообще там появлялся.

Однако во время службы в Москве Дыбенко весьма активно занимался совершенно иной деятельностью – он с головой окунулся в закулисную борьбу высшего руководства РККА. Отныне и до самого своего ареста он будет принимать самое активное участие в возникавших и исчезавших неофициальных группировках. Будет интриговать, строить козни, распускать и собирать слухи.

Из признаний П.Е. Дыбенко в 1938 году: "Я много раз обманывал партию и при вызове всей нашей группы правых (Егорова, меня и Буденного) в ЦК в 1938 году я так же скрыл всю эту борьбу с партией и советским народом, которую проводила наша организация. Сейчас мне скрывать уже нечего, и я буду говорить правду. Прежде чем рассказать о деятельности нашей организации я хочу рассказать о мотивах приведших меня в эту организацию. Из показаний Дыбенко во время следствия в 1938 году: "…Я все годы всегда с неприязнью относился к Ворошилову. Считаю, что Сталин и Ворошилов встали на пути к моему продвижению. Я мог бы быть претендентом на пост Наркома, каким я уже был в 1918 году. Я знал, что Сталин, еще со времен Гражданской войны считал меня плохим военным и аморальным человеком, и это препятствовало моему продвижению. В результате я временно занимал руководящие посты, затем направлялся на командование тыловыми и окраинными округами. Вся моя дальнейшая контрреволюционная борьба – борьба лично против Ворошилова, которого я ненавижу и против Сталина, как олицетворявшего коммунистическую партию и Советскую власть. Отсюда вытекало мое искание тех групп, к которым бы я мог примкнуть в борьбе против руководства РККА и партии. К моменту, когда стало ясно, что Троцкий будет снят с поста Наркома и выдвигалась фигура Фрунзе, среди высшего комсостава велись разговоры, что на пост Наркома необходимо выдвинуть кого-то из крупных специалистов, например Каменева, Тухачевского, Егорова. Я видел, что группа Тухачевского, к которой примкнул Уборевич, Лебедев, Петин, Корк и большая группа молодых командиров, в т. ч. Вахитов, Вольде, Белицкий, Полгорецкий и т. д. имеют большой вес в армии и лично Тухачевский имеет большие перспективы на продвижение. Учитывая это, я примкнул к группе Тухачевского. Я сблизился с ним лично, высказал свое восхищение его военными талантами, и прямо заявил, что лучшего Наркома, чем он, я себе не представляю и буду его всеми силами поддерживать. Однако Наркомом был назначен Фрунзе. Но групповая борьба продолжалась, и я поддерживал Тухачевского. После смерти Фрунзе встал вопрос о новом Наркоме. Вновь началась борьба между разными группировками в армии за продвижение своих кандидатов. Я вначале поддерживал Тухачевского, однако затем убедился, что его кандидатура не проходит и начал искать близость к Ворошилову. С этого времени с Тухачевским я окончательно разругался. К этому времени (1925–1926 год) я сблизился с Егоровым и Бубновым.

Отбившись от группы Тухачевского, я желал иметь опору в армии, искал к кому бы мне примкнуть для того, чтобы использовать этих людей, как трамплин для дальнейшего продвижения, в первую очередь я обратил внимание на группу Егорова и Буденного. Группа Егорова-Буденного считалась «демократической» группой и занимала особое место в РККА. Им удавалось спекулировать на том, что в период Гражданской войны они воевали со Сталиным и были близки к нему… Егоров и Буденный были лично озлоблены против Ворошилова, считая, что он выдвинут на пост Наркома без достойных оснований к тому. В моих беседах с ними и Егоров, и Буденный открыто высказывали свое озлобление против Ворошилова, пытаясь всячески дискредитировать его.

Буденный, например, в 1926 году, когда я был у него на квартире с Тухачевским, начал как обычно, рассказывать о роли 1-й Конной армии в Гражданской войне, хвалился, что Конная армия решила исход Гражданской войны. Тут же он заявил, что он не давал Ворошилову хода, не допускал его к решению оперативных вопросов и тем зачастую спасал свою армию. Он обвинял Ворошилова в том, что тот вытащил 7-ю польскую дивизию из Киева, т. е. дал возможность отступить польской армии без полного ее разгрома. Тухачевский посмеивался и называл Буденного молодцом. Аналогичные разговоры вел и Егоров, который считал себя крупнейшим военным деятелем-стратегом. В армии Егоров и Буденный считались людьми близкими Сталину, и я считал эту группу силой, а Егорова и Буденного людьми, которые в перспективе займут решающее положение в армии и пошел на сближение с ними.

Я вел разговоры с ними в том же духе в 1925–1926 годах, как с Тухачевским. Я настраивал Буденного против Ворошилова, доказывал ему, что Ворошилову незаслуженно присваиваются успехи 1-й Конной армии, что его, Буденного, держит в черном теле, подчеркивая его роль инспектора кавалерии, т. е. генерала без армии. Егорову я прямо заявил, что считаю его наиболее подходящим кандидатом в Наркомы или хотя бы на первое время начальником штаба, моя поддержка Егорова и Буденного сблизила нас, и я стал участником этой группы, который впоследствии переросла в руководство военной организации правых. Наша дружба была наглядна для всей армии и нас даже называли «триумвират». Этот термин я стремился распространять, желая подчеркнуть свою связь с такими крупными военными. Помимо этого я учитывал, что Егоров и Буденный пользуются покровительством занявших тогда руководящие посты в стране Рыкова и Бубнова.

Сочи, 1933. Слева рядом со Сталиным Климент Ворошилов, справа Тухачевский и Нестор Лакоба (партийный руководитель Абхазии)

Таким образом, в 1926 году сложилась наша группа, и мы начали подбирать сторонников в армии. Вначале под флагом борьбы против Ворошилова Мы использовали и то недовольство, которое было у ряда кадров РККА к Тухачевскому, как к аристократу «голубых кровей» и стремились поднять свой вес в борьбе с ним.

Я лично после ссоры с Тухачевским имел личные мотивы борьбы с ним. Наш спор по вопросу реорганизации наркомата усилилась в 1927 году. Я уже тогда добивался реорганизации наркомата так, чтобы отнять самостоятельные функции снабжения у артиллерийского и химических управлений и все отдать главному управлению снабжения, начальником которого я являлся.

Но этот мой план провалился. Известную роль в этом сыграл Тухачевский, который к концу 1928 года выжил меня из наркомата. Он использовал при этом, то недоверие, которое питал ко мне Ворошилов. Таковы корни моей личной неприязни к Тухачевскому. Егоров и Буденный видели в группе Тухачевского ту силу, которая может помешать им, добиться плана захвата власти в РККА. Это не была политическая борьба двух различных группировок. Мы видели в группе Тухачевского своих конкурентов и стремились убрать со своего пути.

Начиная с 1926 года, одновременно с Егоровым сблизился командующий Кавказской армией Левандовский. Левандовский – старый эсер, кадровый офицер царской армии, так же как и мы все считал себя ущемленным в продвижении по службе, т. к. его долго не выдвигали, а затем он долгие годы командовал окраинными округами. Левандовский, не входя формально в нашу руководящую тройку, был, по сути, нам самым близким человеком. Левандовского Егоров иногда в шутку называл генералом Ермоловым и наместником Кавказа. Левандовский, будучи уроженцем Кавказа, и воевавший там, в годы Гражданской войны, все последующие годы командовал Кавказским военным округом и там имел широчайшие связи среди националистов – грузин, армян, тюрок, среди эсеров. Основные связи Левандовского шли по линии эсеровской организации. Левандовский входил в военно-эсеровскую организацию, действовавшую в РККА еще в годы Гражданской войны, и через него мог осуществить блок с эсерами. Однако об этом я узнал позднее, примерно в 1931 году.

К 1928–1929 году группирование недовольных среди высшего комсостава усиливается и обостряется борьба. Я в конце 1928 года был направлен в Среднюю Азию командующим САВО и несколько оторвался от этой борьбы. Приезжая в Москву я встречался с Егоровым и Буденным и знал от них. Что «подполье копошиться», как любил выражаться Егоров. Я знал, что Егоров укрепляет связь с правыми, с Рыковым и Бубновым. С Бубновым он был в близких отношениях. Будучи в Москве, я посещал Егорова на его квартире. Либо встречались у Буденного, и он информировал нас о том, что Рыков и Бубнов считают необходимым, в связи с проводимой партией сплошной коллективизацией и индустриализацией (это было уже в 1929 году), активизировать свою работу, для того, чтобы при «неизбежном крахе» политики партии выступать, как организованная сила. Во исполнение этих директив я начал в Средней Азии устанавливать связи с правыми. Кроме того, я и сам признавал программные требования правых правильными и полезными для страны.

Я видел в программе правых путь к восстановлению таких порядков, которые бы дали мне возможность знать в будущем руководящее положение в стране и устроить свою личную жизнь так, как мне этого хотелось. Скажу прямо, я мечтал жить так, как живут крупные военные в буржуазных странах. Кроме того, я думал, что кулацкие хозяйства – основа сельского хозяйства страны и разрушение кулацких хозяйств мне казалось вредным".

Подводя итог признаниям Дыбенко можно констатировать, что после прибытия в Москву, он там времени зря не терял.

П.Е. Дыбенко в Средней Азии

П.Е. Дыбенко выступает перед населением

* * *

Надо ли говорить, что едва Павел Ефимович принял весьма важную должность в военной иерархии РККА, как о себе напомнили его немецкие коллеги. В этом нет ничего удивительного, любая разведка никогда бы не упустила шанс возобновить контакты со своим старым завербованным агентом, достигшего серьезного административного поста, а потому сделался весьма ив весьма полезным.

Из показания П.Е. Дыбенко на допросе в 1938 году: "После того, как я был освобожден в Симферополе из тюрьмы и как агент германской разведки был обменен и возвращен в Советскую Россию, на некоторый период моя связь с немцами оборвалась. Я имел лишь одну встречу с вербовавшим меня немецким офицером разведки Крейценом. С ним я встретился на Украине, когда германская армия эвакуировалась с Украины. Несколько немецких эшелонов в 1918 году должны были пройти через территорию, занятую частями Красной Армии, которыми я командовал (группой Екатеринославского направления). Я имел задание разоружить немецкие эшелоны. С Крейценом, который ехал в этом эшелоне, я встретился на станции Мерефа чисто случайно. Однако он, увидев меня, потребовал я чтобы я не принимал активных мер к разоружению эшелонов и пропустил их, в противном случае – заявил мне Крейцен, – факт Вашего сотрудничества с германской разведкой станет известным Советскому правительству. Я был вынужден согласиться с его требованиями и формально для того, чтобы прикрыть себя, забрав небольшое количество оружия, пропустил немецкие эшелоны. До 1921 года я ни с кем из представителей германской разведки я не был связан. Я считал, что революция в Германии и последующие там события не дали возможности выявить связь со мной".

После этого следователь задает логичный вопрос:

– А что же произошло в 1921 году?

На это Дыбенко рассказал следующее:

– В 1921 году, когда я учился в военной академии, ко мне в гостиницу «Националь» в Москве явился неизвестный мне человек в штатском и заявил, что он имеет поручение от Крейцена установить со мной связь. На мой вопрос, что ему конкретно надо, он заявил, что он имеет поручение от Крейцена установить со мной связь. На мой вопрос, что ему конкретно надо, ответил, что ему нужны данные о кронштадтских событиях и подробные данные об укреплениях Кронштадта. На следующий день я передал этому представителю германской разведки (фамилию его не помню) подробную докладную записку о кронштадтских событиях, дав ему одновременно подробный анализ причин, вызвавших кронштадтские события, начавшийся поворот к НЭПу и в общих чертах изложил известные мне данные о состоянии РККА. Я дал ему известную мне схему всех укрепрайонов самого Кронштадта, так и фортов в районе Кронштадта. На этом наше свидание закончилось, и он ушел, заявив, что когда я понадоблюсь, со мной свяжутся по тому же паролю: «Привет от Крейцена».

На это последовал следующий вопрос следователя:

– Когда вы снова связались с германской разведкой?

На это Дыбенко поведал:

– После моей встречи с представителем германской разведки в 1921 году со мной никто не связывался до 1926 года и только в 1926 году я восстановил связь с генералом Кольманом, приехавшим в СССР.

– Расскажите подробнее?

– Генерал Кольман – представитель рейхсвера при «Рейнметалле», член комиссии прибыл по вопросу о заказах РККА на вооружение. Я в этот период работал начальником артиллерийского управления, а затем с осени 1926 года начальником снабжения РККА и мне приходилось иметь с ним непосредственный контакт. Генерал Кольман на первой же встрече, когда мы остались наедине у меня в кабинете, заявил мне, что он имеет поручение, как он сказал, «от германского правительства» восстановить со мной прерванное сотрудничество. Я сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь, однако, Кольман напомнил мне о моей вербовке в Севастополе и Симферополе и о встрече с их представителем в 1921 году. Я понял, что Кольман осведомлен обо мне и имеет соответственное поручение, и я сказал, что готов к сотрудничеству.

– Какие конкретно услуги Вы оказывали?

– Генерал Кольман потребовал от меня подробной информации обо всех намечающихся заказах Наркомвоенмора на вооружение о ценах и когда я его подробно проинформировал, генерал Кольман предложил мне оказывать их комиссии всяческое содействие.

– В чем именно содействие?

– Немецкая комиссия, в которую входил Кольман, привозила с собой для испытания образцы вооружения, в т. ч. ручной пулемет Дрейзе, автоматический пулемет, различные оптические приборы и т. п. При испытаниях обнаружилось, что предложенное немцами оружие не совершенно и требуют переделок и исправлений. Цены, на которых настаивали немцы, были невероятно высоки. Несмотря на это, я по требованию генерала Кольмана дал санкцию как начальник снабжения РККА на защиту этого оружия. Помимо всего прочего, купив оружие, я поставил РККА на прямую зависимость от германской промышленности.

– Почему?

– К пулеметам требовались специальные патроны, которые в СССР не изготовлялись. Их надо было закупать в Германии. В то же время я имел предложение советского изобретателя Колесникова, изготовившего более совершенный пулемет, чем немецкий. Но, по требованию Кольмана, реализация этого изобретения, так же, как и пуск в производство в больших масштабах пулемета Дягтерева, были мною заморожены. Всех вопросов не помню. Помню. Тогда поднимался вопрос о новой форме для РККА и по предложению Кольмана я поднял вопрос взять за образец немецкую форму и сделать соответствующий заказ в Германию. С этого момента была установлена практика широкой немецкой помощи в деле вооружения и снаряжения РККА, и я стремился закупать оружие у немцев.

Следователь: Передавали ли что еще?

Дыбенко: Я информировал Кольмана обо всем, что мне было известно, как начальнику управления снабжения РККА, в т. ч. о численности и дислокации и боеспособности частей РККА".

Насколько невероятны показания Дыбенко о том, что он откровенно лоббировал германские интересы в деле обеспечения РККА заведомо устаревшим вооружением? Не напоминает ли это нам не столь давние события с закупкой вооружения, связанные с российским министром обороны Серюковым? Увы, за последние девяносто лет ничего не изменилось. Так же как некогда Дыбенко лоббировал интересы германских концернов, так Сердюков и его команда совсем недавно столь же нагло лоббировали интересы итальянских и французских промышленников. В чем разница? Только в том, что девяносто лет назад справедливость все же восторжествовала, и виновник получил по заслугам. Сегодня все закончилось совсем иначе…

Но вернемся к допросу Павла Ефимовича. Следователь снова задает вопрос. На это раз он спрашивает, о чем еще просил Дыбенко германский генерал.

Дыбенко отвечает: "Всех вопросов не помню. Помню, когда подписывал вопрос о новой форме для РККА и по предложению Кольмана, я поднял вопрос взять за образец немецкую форму и сделать заказ в Германию. С этого момента была установлена практика широкой немецкой помощи в деле вооружения и снабжения РККА, и я стремился закупить вооружение у немцев.

Следователь: Передавали ли Вы немцам что-либо еще?

Дыбенко: Я информировал Кольмана обо всем, что мне было известно, как начальнику управления снабжения РККА, в т. ч. о численности и дислокации и боеготовности частей РККА. В этот период немцы, по словам Кольмана, интересовались РККА с точки зрения того, насколько СССР может быть ценным союзником для Германии. Этой информацией я удовлетворил немцев полностью. Более тесная связь с германской разведкой установилась в 1930 году, когда я выехал на учебу в германскую военную академию. Через Кольмана немцы предложили мне принять все меры, чтобы я повысил свое значение в РККА и приносить большую помощь Германии. Заявили, чтобы я объединил в управление снабжения артиллерийское и технические управления, и чтобы занял пост заместителя наркома по снабжению РККА. В конце 1928 года я был переведен командующим САВО до поездки в Германию в 1930 году на обучение".

* * *

Впрочем, долго на всеармейском баталерстве Павел Ефимович не задержался. О причинах его перемещения со столь лакомого места мы не знаем. Скорее всего, в силу своей малограмотности, он просто не мог исполнять в должной мере свои служебные обязанности. Понимая, что надо подыскивать себе другое место службы, Дыбенко засуетился.

Из показаний П.Е. Дыбенко на допросе 15 мая 1938 года: "1925 году я обратился к Фрунзе с ходатайством о посылке меня военным атташе за границу или на работу в одно из торгпредств по военным заказам. Фрунзе мне в этом отказал. В более поздний период при встречах с Коллонтай я вновь ставил вопрос о моем отъезде заграницу. Этот вопрос я с ней обсуждал неоднократно. Однако бежать за границу, и тем более остаться без средств к существованию, я не хотел. Поехать на официальную работу за границу мне не удавалось. Кроме того, уже в 1931 году мне немецкая разведка предложила, как своему агенту, оставаться в СССР для проведения шпионской и подрывной деятельности. Об этом мне так же прямо заявил при встрече в Москве еще в 1926 году немецкий генерал Кюльман, с которым я был связан".