Kitobni o'qish: «Павел Дыбенко. Невероятные приключения уголовника и революционера»

…Близ одного города завелся дракон. Он обложил данью местное население, кроме того каждую субботу требовал себе юную девицу, которую съедал. Однажды в город забрел солдат, возвращавшийся с войны. Жители стали просить избавить их от дракона. Солдат сразился с драконом и убил его. А потом. сам стал драконом, поскольку свято место пусто не бывает.

Древняя истина

Глава первая
Ранние годы героя

Согласно официальной биографии, Павел Ефимович Дыбенко родился в феврале 1889 года в селе Людков Черниговской губернии в семье батраков. Увы, в первой же строчке своей автобиографии Дыбенко не удержался от вранья. Дело в том, что у «батрака» Ефима Дыбенко была и лошадь, и две коровы и около пяти гектаров земли, т. е. на самом деле он являлся крепким середняком и, конечно же, ни на кого не батрачил, так как при таком хозяйстве впору было управиться на собственной земле. Впоследствии, сама, не желая того, Дыбенко уличила в обмане его жена Александра Коллонтай, которая, побывав в гостях у свекра, честно написала: «Хатка середняка. Много икон… Вряд ли он (отец Павла – В.Ш.) в душе за советскую власть».

Заметим, что после ареста в 1938 году на одном из допросов Дыбенко так же неожиданно (хотя его об этом и не спрашивали) заявил: “Мой отец был зажиточным крестьянином в Ново-Зыбковском районе, нынешней Черниговской области. Моя мать – дочь мелкого помещика Черниговской губернии, дворянка”. Так что на самом деле никаким батрачеством в семье Дыбенко и не пахло, а маленький Павлик всегда в детстве и сытно ел, и сладко пил.

Разумеется, что происхождение человека никак от него не зависит и ставить это в вину просто глупо. Кстати, следователь этого в вину Дыбенко и не ставил. Он просто констатировал факт очередного дыбенковского обмана. А обман был и весьма серьезный. Во всех своих анкетах, на всех митингах, во время выборов и назначения на руководящие посты Дыбенко всегда напирал именно на то, что он, по происхождению из беднейших крестьян, а сам, что ни на есть пролетарий из пролетариев.

Вообще, в своей книге воспоминаний патетически названной «Из недр царского флота к Великому Октябрю» Дыбенко привирал почти на каждой странице, придумывая себе мифическую революционную биографию, которой на самом деле у него никогда было. При этом делал это не всегда убедительно. Так, уже рассказывая о своих школьных годах, он в красках описывает «зверства» своей учительницы (разумеется, поповской дочери!) которая не столько учила, сколько его избивала. Видать чуяла поповна будущего ниспровергателя царизма! Может поповская дочь и вправду слишком много била Павла линейкой по голове, но три начальных класса он едва одолел за пять лет. Что и говорить маленький Паша явно звезд с неба не хватал! Свой первый прокол в биографии впоследствии Дыбенко, конечно же, попытался приукрасить. Он писал: «Будучи учеником городского училища в 1905 г., еще не отдавая точного отчета, что именно происходит, принимаю участие в забастовочном движении учеников реального, технического и городского училища, за что… привлекался к ответственности стародубским окружным судом. На суде был оправдан». Вот такой малолетний революционер-второгодник! Как и следовало ожидать, никто впоследствии никаких документов о причастности 10-летнего Дыбенко к стародубским “революционерам” так и не нашел.

Братья Дыбенко – Павел и Федор

Как бы то ни было, но после получения начального образования, отец пристроил Павла работать рассыльным в казначейство в городе Новоалександровске, «где казначеем был один из родственников». О том, что он работал в казначействе именно рассыльным Дыбенко, разумеется, не упоминает. Ну, а кем еще могли назначить подростка, едва осилившего за пять лет три класса начальной школы, не вести же учет расходных ордеров и платежных поручений!

В казначействе Дыбенко проработал недолго и был изгнан. По одной версии его выгнали за воровство денег, по другой за вопиющую безграмотность, а может и за то, и за другое. В биографии Дыбенко этот грустный факт, разумеется, подан иначе. По версии самого Павла Ефимовича он был изгнан как… член некой мифической нелегальной организации. Что это была за тайная нелегальная организация, так и осталось загадкой для потомков. Оказавшись за воротами казначейства, Павел подается в неблизкую Ригу. Почему именно туда? Рига в то время был портовым городом средней руки, и в рижском порту у Дыбенко работали земляки.

Александра Коллонтай и Павел Дыбенко в деревне, у родителей Павла. На скамейке рядом с родителям – сестра Павла с ребенком

Официально считается, что Дыбенко работал портовым грузчиком и одновременно посещал курсы электротехников. Что на самом деле делал Дыбенко в Риге неизвестно. Известно лишь то, что, будучи от рождения крепким физически, он часто избивал портовых рабочих, впрочем, порой и сам бывал ими бит. Вполне возможно, что никаким грузчиком Дыбенко не был, а являлся обычным бойцом-рэкетиром, выбивающим деньги за «крышу» с портовых рабочих и мелких предпринимателей.

* * *

Однако в 1911 году настало время призыва в армию. Ну, а так, как защита Отечества в планы Павла никак не входила, наш герой уклонился от призыва. Разумеется, в мемуарах Дыбенко написал, что не желал служить в армии исключительно по идейным соображениям.

Какие именно это были соображения, он почему-то не пояснил. В конце концов, полиция все же поймала уклониста в одном из рижских притонов и силой водворила на службу. В официальной биографии Дыбенко значится, что вначале он, якобы, как «революционер-уклонист», попал на штрафной корабль «Двина», и только через полгода оказался в минной учебной школе, в уже потом был направлен на линкор «Павел Первый», где сразу же (кто бы сомневался!) и вступил в подпольную группу большевиков. Таким образом, и Дыбенко, и его не очень грамотные биографы стремятся уверить потомков в том, что еще до призыва на службу наш герой был уже почти профессиональным большевиком.

Здесь все неправда. Дело в том, что на учебное судно «Двина» отправляли не штрафных матросов, т. е. совершивших уголовное преступлении во время прохождения воинской службы, а учеников той же минной школы для получения практических знаний о корабле и для приобретения первичных навыков корабельной службы. Так как Дыбенко, по его же рассказам, в начале службы никакого преступления не совершал, а в момент уклонения от службы еще не принимал присяги, то никакого уголовного наказания он не мог нести.

Кстати Дыбенко в своих воспоминаниях сам опровергает легенду о том, что его, как «революционера-уклониста» сразу же упекли на плавучую тюрьму. Из воспоминаний Павла Дыбенко: «Лейтенант в сопровождении кондукторов и врача обходит новобранцев и опрашивает, чем занимался до службы, грамотен или нет, где жил, был ли под судом и если был, – за что. Дошла очередь и до меня. Отвечаю:

– Окончил четырехклассное городское училище, жил в Новоалександровске Ковенской губернии, в Риге, Либаве.

Председатель комиссии прерывает:

– Во Второй Балтийский…

Но ведь 2-й Балтийский экипаж – это обычная воинская часть.

Во многих источниках Дыбенко представлен, этаким Гераклом. Кто первый пустил в обиход эту байку, сказать сложно, возможно, что и сам Дыбенко. На самом деле он имел рост лишь несколько выше тогдашнего среднего роста мужчины, а по сегодняшним меркам вообще среднестатистический – два аршина, семь и четыре восьмых вершка. Это около 175 сантиметров. Брал же Дыбенко другим: он имел зычный голос, был физически хорошо развит, имел крепкие кулаки, которые пускал в ход по первому поводу и без повода. Легенды, опять же, не имеющие конкретного источника, говорят, что он, якобы, обладал неимоверной силой и мог гнуть кочергу. Возможно, что так все и было, а возможно и здесь не обошлось без легендирования образа Дыбенко.

Линейный корабль «Император Павел I»

Остаток 1911 года Дыбенко провел в Кронштадте в минной школе. В летнюю морскую компанию следующего 1912 года был в плавании в Финском заливе на учебном корабле «Двина», где познавал азы корабельной службы. Из воспоминаний от службы на «Двине» у Дыбенко остался, конечно же, только негатив. В данном случае он запомнил лишь ордена на груди унтер-офицеров, участвовавших в 1906 году в подавлении мятежа. В декабре 1912 года наш герой окончил минную школу. Наступала пора корабельной службы.

Глава вторая
Служба на линкоре «Император Павел Первый»

Линейный корабль «Император Павел Первый» принадлежал к двум последним балтийским линкорам преддредноутного типа. Служить на «Павле», на котором весьма часто поднимал свой флаг не только командир бригады, но и командующий Балтийским флотом адмирал Эссен, было достаточно почетно и для офицеров, и для матросов.

Согласно мемуарам самого Павла Ефимыча, на «Павел» он попал в декабре 1912 года. По словам Дыбенко он очень быстро освоил свою специальность и завоевал огромный авторитет на корабле, даже среди старослужащих матросов. Как именно он завоевывал авторитет, Дыбенко не пишет, но, скорее всего, не обошлось без кулаков. Силу уважают везде, в том числе и на флоте. Но уважение это, мягко скажем, специфическое…

В начале 1933 года писатель Е. Юнга встречался с Дыбенко, работая над статьей о нем для газеты «Красная звезда». В той давней статье была впервые приведен знаменитый разговор Дыбенко с адмиралом Эссеном. Е. Юнга так описывал своего лихого героя: «…(Вот) слова адмирала фон Эссена, в свое время командовавшего Балтийским флотом, сказанные во всеуслышание на линейном корабле «Император Павел I» (впоследствии «Республика») еще в 1915 году. Произошло это на практических стрельбах, которыми управлял командующий флотом. Дыбенко, служивший на этом корабле, стоял на своем посту у дальномера и неоднократно поправлял ошибавшегося в расчетах адмирала. Раздосадованный Эссен рявкнул:

– Тебе или на моем месте быть или в тюрьме сидеть!..

– Есть, ваше высокопревосходительство, – невозмутимо ответил Дыбенко. – Могу делать и то и другое…

Николай Оттович фон Эссен

Волей революции и победившего народа история зло подшутила над издевательским пророчеством царского адмирала барона фон Эссена.» История эта, по словам писателя, была в свое время рассказана самим Павлом Ефимовичем. Отметим, что линкор «Павел Первый» являлся на тот момент лучшим кораблем Балтийского флота по артиллерийской подготовке и из года в год завоевывал призы по стрельбе, а адмирал Эссен, как известно, являлся выдающимся флотоводцем с громадным боевым опытом и прекрасным морским глазомером. А потому потуги Дыбенко показать себя, чуть ли не как лучшего артиллериста Балтийского флота выглядят не только смешными, но и наивными.

Однако эту сказку вот уже много десятилетий рассказывают и пересказывают историки и писатели. Возникает вопрос, а где истоки этой легенды? Как оказывается источник всего один – Евгений Юнга он же (Евгений Семенович Михейкин).

Но получается, что кроме самого Юнга артиллерийский талант и наглость в общении со знаменитым адмиралом Дыбенко подтвердить никто не может. Эссен, как известно, умер в 1915 году. Дыбенко, как известно, был впоследствии расстрелян. Так можем ли мы на слово верить Е. Юнга, или же имеем право в его словах усомниться?

Начнем с датировки времени. Е. Юнга утверждает, что это знаменательное событие произошло в 1915 году. Но все выходы в море командующего Балтийским флотом вице-адмирала Н.О. Эссена в 1915 году документально известны, тем более что их было немного. Дело в том, что к началу морской компании 1915 года вице-адмирал Н.О. Эссен был уже серьезно болен. До середины апреля он вообще не мог покинуть морем Гельсингфорс (где стояли линейные корабли) из-за трудной ледовой обстановки. Финский залив до конца апреля был весь во льду и никакие линкоры выходить на практические стрельбы в море просто не могли. Впрочем, в конце апреля нетерпеливый Эссен все же отправился в Ревель на ледоколе «Сампо». У Ревеля он перешел на эсминец «Видный», на котором осмотрел ревельские береговые батареи, посетил, готовившиеся к отправке в Рижский залив канонерские лодки «Сивуч» и «Кореец». Затем поднял флаг на стоявшем на зимовке в Ревеле крейсере «Громобой», проверил готовность к компании минной дивизии контр-адмирала П.Л. Трухачева. Затем на эсминце

«Видный» адмирал вернулся в Гельсингфорс, где, уже почти не вставая с постели, занимался наращиванием сил на Або-Оландской позиции на случай прорыва немцев в этом направлении. 1 мая, вопреки советам врачей, уже умирающий Эссен убыл на эсминце «Видный» в Ревель, чтобы ускорить отправку эсминцев к Ирбенскому проливу, а уже 7 мая скончался на борту эсминца «Пограничник».

Группа моряков на палубе линейного корабля “Павел I”, слева направо: В.Н.Захаров, А.Н.Горбунов, П.Е.Дыбенко, эстонец-минер и И.Ф.Шпилевский. 1916 г

Так что ни о каком учебном выходе на линкоре «Павел Первый» в забитый льдом Финский залив для каких-то практических стрельб у Эссена просто не было времени. Так что относительно присутствия вице-адмирала Эссена на стрельбах “Павла Первого” в 1915 году Е. Юнга однозначно лжет. Но может быть, Дыбенко давал свои мудрые советы Эссену на каких-то других стрельбах, а его восторженный почитатель просто запамятовал дату?

Теперь разберемся и с самими артиллерийскими стрельбами. Возможно, что Дыбенко повествует о некой другой артиллерийской стрельбе корабля, на которой присутствовал Эссен. Юнга пишет о 1915 годе, но все же посмотрим все артиллерийские стрельбы “Императора Павла”, на которых присутствовал Эссен. Таких артиллерийских стрельб было несколько. Обстоятельства и результаты каждый из них сегодня достаточно известны.

Прибыв на корабль в начале компании 1912 года молодой гальванер Дыбенко участвовал в артиллерийской стрельбе 1912 года, которая выявила рассогласование прицелов, крепления которых оказались слабыми в сравнении с более тяжелыми новыми указателями высоты прицелов системы завода Гейслера. Но это была проблема конструктивная. О ней знали на «Павле» и без Дыбенко. Данную проблему Металлический завод решил к

1913 году. В состязательных стрельбах на императорский приз 1912 года линкор «Павел Первый» занял третье место среди десяти кораблей, уступив только линкору “Цесаревич” и крейсеру “Адмирал Макаров”. Прекрасный результат. Ни о каких ошибках при стрельбе не было и речи.

4 июля 1913 года состоялась полубригадная стрельба линейных кораблей «Император Павел Первый» и «Андрей Первозванный» в присутствии императора Николая Второго и, разумеется, командующего флота адмирала Эссена. Но во время этой стрельбы Дыбенко не мог ничего «советовать» Эссену, так, а как и без его советов стрельба была выполнена с блеском, оставив Николая Второго в полном восторге. В том же году происходила и состязательная стрельба плутонговых командиров четырех линейных кораблей и крейсера “Рюрик” на высочайше утвержденный переходящий приз. По итогам этой стрельбы линкор «Павел Первый» завоевал первый приз. За лучшее управление огнем 120-мм пушек мичман Рязанов был дополнительно награжден особым призом. Именно мичман Рязанов, а не полуграмотный артэлектрик Дыбенко, в данном случае работал на приборах управления артиллерийским огнем.

28 июля 1914 года состоялся поход главных сил флота к берегам Швеции. При этом свой флаг во время этого похода Эссен держал на броненосном крейсере «Рюрик»» и никак не мог встретиться с Дыбенко. 26–27 августа

1914 года, в ответ на проводившуюся у Либавы демонстрацию германского флота, Эссен вывел эскадру в море, но снова держал флаг на «Рюрике».

Вообще при отработке возможного боя на Центральной позиции, «Павел Первый» неизменно считался лучшим артиллерийским кораблем, как до появления на нем Дыбенко, так и при нем. Совсем не случайно в ноябре 1914 года именно на «Павел Первый» легла задача передачи своего искусства ведения точного артиллерийского огня только что входящему в боевой строй дредноуту “Севастополь”. Как ни крути, но и тут никак не получается, чтобы Дыбенко имел возможность лично давать советы неумелому вице-адмиралу Эссену.

Линкор «Севастополь».

Во время первой военной зимовки 1914–1915 гг. команда «Павла Первого» была занята проведением тактических игр, ремонтом техники, освоением носовых тралов, выставлением сетевого заграждения. В свободное время матросы катались на коньках, на сооруженных рядом с кораблями катками и ходили в лыжные походы (по два раза в неделю!). Катался ли на коньках и лыжах Дыбенко нам неизвестно. В своих воспоминаниях он на сей счет промолчал.

В апреле 1915 года командир корабля капитан 1 ранга А.К. Небольсин ушел на повышение, став командиром бригады линейных кораблей. Командиром «Павла» был назначен капитан 1 ранга С.Н. Дмитриев-5-й, герой обороны Порт-Артура, георгиевский кавалер, награжденный золотой саблей “за храбрость.

* * *

Что касается самого Е. Юнга, то, несмотря на флотский псевдоним, он, судя по всему, имел о реалиях военно-морского флота самое смутное представление. Например, о каком определении дистанции стрельбы орудий главного калибра «на глаз» вообще могла идти речь, когда в 1914 году дистанция возможного артиллерийского боя линкоров определялась в 100110 кабельтовых? Определить точность дистанции на таком удалении возможно исключительно с помощью специальных приборов – дальномеров. А может Дыбенко был дальномерщиком? Увы, как бы кому-то не хотелось притянуть нашего героя к дальномеру – это не получится. Свою специальность Дыбенко обозначил в мемуарах весьма туманно, как гальванера. Однако гальванеры (т. е. специалисты, обслуживающие сети электропитания) были на кораблях, как артиллерийские, так и минные. Поэтому Дыбенко теоретически мог обслуживать и общие электрические системы корабля, и артиллерийские электрические цепи, а мог вообще отвечать за подачу электропитания на приборы центральной наводки. Помимо этого, были и обычные электрики, которые обслуживали общекорабельные электросети. Последних так же в быту именовали гальванерами.

При этом в описываемый период в русском флоте дальномеры обслуживали не какие-то непонятные гальванеры, а особые специалисты – дальномерщики из числа высокоподготовленных сверхсрочников в чине унтер-офицера или кондуктора, имевших к тому же особое стереоскопическое зрение (!), для того чтобы иметь возможность совмещать риски в окулярах дальномера. К тому же дальномеры были установлены, как известно, не на ходовом мостике, а в артиллерийских башнях и на особом дальномерном боевом посту, располагавшемся на мачте в т. н. «курятнике», с тем, чтобы с высоты лучше обозревать морское пространство.

Если судить о его «инциденте с Эссеном», то, возможно, Дыбенко был ответственным за приборы управления артиллерийским огнем. Что ж касается его почитателя писателя Е. Юнга, то он, не будучи сам профессиональным моряком, просто перепутал ПУА с дальномером. Впрочем, если верить тому же Дыбенко, несколькими страницами далее в мемуарах он пишет, что отвечал за состояние электропроводки на корабле, чинил розетки и выключатели, вкручивал лампочки, т. е. исполнял обязанности общекорабельного электрика. Каждый служивший на флоте человек понимает, что обслуживание ПУА и обшекорабельных электрических систем – это совершенно разные специальности.

Заметим, что после своего последнего ареста на первом же допросе 15 мая 1938 года, Дыбенко был вынужден рассказать, кем же на самом деле служил на «Императоре Павле». Цитирую «Дыбенко: “Я был рядовым электриком». Еще позднее Дыбенко рассказал и о том, что в его служебные обязанности входил исключительно ремонт электропроводки во внутренних помещениях корабля и не более того. Итак, все становится на свои места. Это значит, что Павел Ефимович был, по сути дела, электриком «куда пошлют». Учитывая скандальный и невоздержанный характер Дыбенко, его склонность к дракам, определение для него именного такого круга служебных обязанностей вполне логично. На самом деле, пусть вкручивает лампочки и чинит выключатели с пакетниками, чем натворит дел на боевом посту, от которого зависит успех в бою.

Так, каким же образом, Дыбенко вообще оказался у дальномера, когда для этого имеется специальный сверхсрочник-дальномерщик? Может быть, к дальномеру Дыбенко поставили за какие-то особые заслуги или достижения в службе? Но когда Дыбенко успел стать классным гальванером? Даже по его официальной биографии видно, что он, то бунтовал, то сидел на гауптвахте, где уж тут заниматься повышением профессионального мастерства!

Теперь подумаем, а что вообще мог делать электрик «куда пошлют» на ходовом мостике рядом с командиром корабля и командующим флотом? Вкручивать лампочки? На ходовом мостике при нахождении корабля в море посторонние люди находится просто не могут, тем более во время проведения артиллерийских стрельб, тем более во время присутствия там командующего флота. Ходовой мостик – это не проходной двор, а место, почитаемое на корабле особо. Даже офицер, поднимаясь туда, обязан получить «добро» у старшего должностного лица, находящегося в этот момент на мостике. Поэтому реального Павла Ефимовича на мостик не допустили бы и близко, тем более, что в это время у него было много и собственной работы. Дело в том, что при стрельбе из 305-мм орудий главного калибра линейные корабли испытывали такое сотрясение, что с переборок отлетала старая краска и крошка, лопались лампочки, возникала опасность коротких замыканий в корабельных электросетях. А потому, если чем и занимался во время артиллерийских стрельб гальванер Дыбенко, так только тем, что бегал по внутренним помещениям линкора, вывинчивал патроны лопнувших лампочек и вкручивал новые. Все остальное – это лишь плод буйной фантазии Е. Юнга и самого Павла Ефимовича, если он в действительности рассказывал о своем «геройстве» перед неумехой Эссеном писателю и другим таким же наивным слушателям.

Известный военно-морской историк Р. М. Мельников, автор монографии о линкоре «Павел Первый» вообще утверждает, что на самом деле Дыбенко служил на «Павле» в должности баталера, на которую был переведен из гальванеров из-за своей… профнепригодности.

И еще один нюанс легенды о разговоре Дыбенко и Эссена. Приводя в предисловии к книге воспоминаний П.Е. Дыбенко «Из недр царского флота к Великому Октябрю» эту историю, Е. Юнга, видимо, в глубине души понимал, что-то в этом рассказе не так, а потому в конце рассказа поместил ссылку, обозначенную за № 12. Однако если посмотреть в примечания данной книги, то обнаруживается, что адрес данной отсылки отсутствует. В этом странном факте может убедиться каждый читатель, найдя в интернете текст мемуаров Дыбенко.

Как ни крути, но рассказ Е. Юнга о морских талантах Дыбенко и его лихости в общении с адмиралом Эссеном выдумка. В том, что это сочинил Е. Юнга, я сомневаюсь. Легенда была запущена самим Павлом Ефимовичем. Но для чего она понадобилась? А для того, чтобы поднять свой революционный статус. Ведь далеко не каждому балтийскому матросу довелось нахамить знаменитому адмиралу и, якобы, заставить этого адмирала признать ум и лихость Дыбенко

* * *

Отметим, что если Эссен, согласно версии Дыбенко, испытывает восторг по отношению к нему, то сам Дыбенко был об Эссене совершенно иного мнения. Вот что пишет П.Е. Дыбенко: «22 июля командующий Балтфлотом фон Эссен, окруженный жандармами, появился на боевых судах. В час ночи, когда почти вся команда на кораблях спала, за исключением тех, кто дежурил и ожидал получить боевой сигнал о восстании с броненосца «Цесаревич», фон Эссен вместе с жандармами стоял на верхней палубе броненосца «Император Павел I», где в первую очередь должно было вспыхнуть восстание. Отдавая старшему офицеру список зачинщиков, фон Эссен приказал немедленно их арестовать.

Офицеры, кондуктора вместе с жандармами вытаскивали в одном белье бунтарей. На верхней палубе взоры мятежников встретились с яростным взглядом фон Эссена. Арестованные поняли свою участь. Их построили во фронт в непривычной на кораблях форме – в белье. Их слух ловил рычанье фон Эссена:

– Вы, сволочи, вздумали делать бунт против царя. Прикажу всех расстрелять, сгноить в тюрьмах, на каторге! Я не остановлюсь ни перед чем, хотя бы мне пришлось взорвать весь флот!»

Воистину надо было иметь воспаленную фантазию, чтобы писать о том, что Николай Оттович Эссен посещал корабли вверенного ему флота лишь в сопровождении жандармов. Никогда не поверю, что Эссен публично обзывал матросов сволочью и грозился взорвать (!) вверенный ему Балтийский флот. Весьма тенденциозно и лживо описывает Дыбенко и общую обстановку на кораблях Балтийского флота в преддверии Первой мировой войны: «На кораблях царил неудержимый произвол. Шпики шныряли во всякое время и по всем уголкам корабля. Потянулись суровые дни царской службы. Свободного времени у команды не было: ей не давали одуматься и оценить то, что произошло в ночь на 22 июля. Начальство заставляло выполнять самые нелепые работы: ежедневно чистить деревянную палубу стеклом, чистить «медяшку» во время дождя, привязав шлюпку, заставляло часами грести на месте. Карцер и сидение на хлебе и воде стали частым явлением. Команды кораблей изнемогали под уродливой тяжестью службы. Многие предпочитали попасть в тюрьму, только бы не оставаться на корабле. Кошмарная жизнь матросов еще более ухудшалась скверной пищей. Суп с крупой и протухшее мясо с червями, которое среди матросов называли «606», – были обычным явлением. Жаловаться на плохую пищу не смели. На всякую жалобу был один ответ: «Бунтовать вздумали!» Пробовали показывать врачу суп с червями – тот с иронической улыбкой отвечал:

– Что ж, черви разве не мясо? Чем больше червей, тем лучше должен быть суп».

О каком произволе на кораблях Балтийского флота ведет речь Дыбенко? О том, что у него было мало свободного времени? Так он для того и призван на флот, чтобы осваивать вверенную ему технику и оружие, содержать корабль во всегдашней готовности к бою. Почему Павел Ефимович считает, что ежедневная приборка верхней палубы, со скоблением тиковых досок это офицерская блажь? Можно подумать, что в советском флоте не драили и не скоблили палубу, и не чистили «медяшку» невзирая на наличие дождя. Причем дождь, когда есть установленный распорядок и чистота корабля не зависит от капризов природы? Почему отработка слаженной гребли на шлюпке Дыбенко считает идиотизмом? Можно подумать, что он сам был первоклассным гребцом! Что касается плохого питания матросов, то здесь Дыбенко вообще превзошел во лжи самого себя. На кораблях российского флота в предвоенные годы кормили очень хорошо. Кстати, недовольство матросов в 1916 году на линкоре «Гангут» произошло только потому, что им один раз выдали перловую кашу с мясом вместо любимых «макарон по-флотски».

Линкор «Гангут»

О червивом мясе я уже и не говорю. Павел Ефимович натужно пытался нарисовать себя и своих сотоварищей этакими «потемкинцами». Для чего он писал эту заведомую неправду? Да для того, чтобы оправдать все последующие зверства, которые спустя несколько лет произойдут на «Павле Первом». Во вранье Дыбенко есть своя логика – да матросы в феврале 1917 года перебили своих офицеров, но сделали они это не просто так, а потому, что те кормили их все время червивым мясом. Все как на знаменитом мятежном броненосце «Потемкин». Так сказать, революционная преемственность…

Дальше в мемуарах Дыбенко пускается в пространные рассуждения: «А разве «Император Павел I» лучше Кронштадта?.. Ведь это с него в ночь на 22 июля фон Эссен, угрожая расстрелом, отправлял моряков по тюрьмам и на каторгу. Среди моряков броненосец «Император Павел I» иначе и не называли, как плавучей морской тюрьмой. Он выделялся среди всех кораблей жестоким режимом, суровой дисциплиной. Его кочегарки и трюмы напоминали удушливую, затхлую могилу, где изредка, шепотом, озираясь кругом, говорили о всех пережитых днях в втихомолку мечтали о новом свете».

Вообще линейный корабль «Император Павел Первый» был самым обычным кораблем и кочегарки и трюмные помещения на нем были точно такие же как на других кораблях. Да и вообще, в чем именно, видит Дыбенко каторгу? В том, что на корабле поддерживался строгий уставной порядок и дисциплина? В том, что по ночам играли ученья? Так для того, извините, и создаются боевые корабли, чтобы находиться в полной боевой готовности и иметь отработанные команды, а не для кайфования и пьянства матросов, как думалось Дыбенко. И почему матросам, чтобы потравить байки надо озираться кругом?

А вот еще одни откровения бравого матроса: «Угасли благие надежды… Везде хорошо – где нас нет. Разница только в том, что в минном отряде мы учились, а здесь несли вахту и стояли в карауле. В промежутках же, то мотор от вентилятора исправляешь, то выключатели чинишь или новую проводку ладишь. Без работы не бываешь. Развлекаться некогда и нечем. От поры до времени по указке командира «святому» делу поучали: читали лекции по истории по учебнику Рождественского, рассказывая родословную царей, а иногда и поп «святыми» мучениками угощал да о похождениях Иисуса Христа рассказывал. Только в кубрике, завалившись в койку…”

Что и говорить, нелегко служилось будущему наркому по морским делам. Чего стоят только вопиющие издевательства командира, который вместо того, чтобы потакать пьянству и дракам, читал матросам лекции по истории России, рассказывал родословную правителей России, изучал «Евангелие». Дыбенко жалуется на трудную службу, на то, что ему приходилось стоять вахты, нести караулы, чинить вентиляторы и выключатели. Но согласитесь, что все это гораздо легче, приятнее и главное безопаснее, чем кормить вшей в залитых водой окопах, ходить в штыковые атаки на пулеметы и задыхаться от германских газов. Впрочем, Дыбенко особо и не скрывает, что во время войны ему не хватало одного – развлечений.

* * *

А вот как описывает П. Дыбенко начало Первой мировой войны на Балтике на линейном корабле «Павел Первый»: «Война началась. На кораблях – невообразимый хаос. Не знаю, как на других, а на «Императоре Павле I» командир совсем растерялся: приказал перед походом к острову Даго выкатить из судового погреба вино на верхнюю палубу, разрешил команде пить, играть и веселиться, а сам стоит в судовой церкви и богу молится. Правда, он слишком набожный был. Старший же офицер Гертнер оповестил команду, что в 8 часов будет первое сражение, а потому все то, что быстро воспламеняется, надо уничтожить и сбросить за борт. Смотришь – ничего не понимаешь: в жилой палубе богу молятся, и поп заунывно напевает о спасении в царстве небесном грешной души; с верхней палубы за борт летят бочки с бензином, керосином – сбрасывают все, что может быть лишним на корабле. В офицерских каютах даже занавеси срывают, боясь, что и они могут быстро воспламениться и помешать сражению. Наблюдая все это, не знаешь, воевать ли идут или заранее себя погребают. А ведь только вчера, осеняемые «святым крестом», так патриотически-воинственно потрясали шпагами. Сегодня все ждут смерти… Только маленькая группа моряков, собравшись в уголке, обсуждает: теперь настанет момент для нашей работы, нужно все пустить в ход и агитировать против войны. Но как начать? Нет никаких указаний, а сами путаемся, не знаем с чего начать».

Что тут сказать? Удивительно безграмотный наш Дыбенко, если даже в 30-е годы все еще не понимал, что от легковоспламеняющихся и горючих материалов лучше избавиться до боя, чем они будут гореть во время него. И дело тут вовсе не в неком “самопогребении», а в элементарной предусмотрительности. Вообще, все кто готовится к возможному бою, по мнению Дыбенко, идиоты, а те, кто, еще не начав воевать, уже желают смыться с войны – это самые, что ни на есть, хорошие люди. Жалко, конечно, что пока «это маленькая группка», но подождите, лиха беда началом! Сам же Дыбенко, надо понимать, так же был из числа тех, кто отлынивал от корабельных работ в неком «уголке» и думал, как бы ему не попасть-то на эту опасную войну.

Но вот Эссен выводит эскадру в море, и хотя встречи с германским флотом не предвидится, адмирал хочет отработать эскадренную организацию.

Вот как это выглядит в интерпретации Дыбенко: «Эскадра в море. По пути встречаются сторожевые миноносцы. За Гогландом мимо нас быстро промчался эскадренный миноносец «Новик» и сообщил, что он успел потопить несколько неприятельских торговых пароходов. Будто все как по маслу идет. Только командир, капитан 1 ранга Небольсин, сам не свой: трусит невероятно. Все молит бога, как бы избежать встречи с немцами. Своим видом на всех панику наводит. Зато старший офицер Гертнер, типичный морской волк, браво расхаживает по верхней палубе и нетерпеливо ждет, когда, наконец, начнут сыпаться снаряды. Командир в боевой рубке от страха выпил три бутылки содовой воды и допивает четвертый стакан черного кофе. Замучил вестовых. Бедняги без боя убиты. Рулевой, боцманмат Павлов, злобно нахмурив брови, смотрит на своего командира и шепчет: «С бабами тебе воевать, а не на море». Дежурим с ним в походной рубке и поражаемся воинственности «патриота». Наконец командир выбился из сил и совсем занемог. Ушел в каюту отдохнуть. Хорошо, если проспит до утра. Всю вахту спокойно простояли бы.

Два часа ночи. Горнисты играют боевую тревогу. В палубах невообразимая толкотня: все впопыхах бегут по своим местам. Несется и командир, но – о, ужас! – в одном нижнем белье… Что значит долг защиты «царя и отечества», даже штанов некогда надеть… Все смолкло. Кругом гробовая тишина. Сотни пытливых взоров смотрят в ночной мрак. Ничего не видать. В боевую рубку важно, с достоинством входит старший штурман лейтенант Ланге, докладывает:

– Господин капитан, на горизонте замечена эскадра противника, сигнальщики и наблюдатели выясняют число вымпелов. Что прикажете?

Совсем зарапортовался: какой черт ночью «горизонт»?

Дрожащим голосом командир отдает распоряжение:

– Прикажите зорко следить и докладывать через каждые пять минут, а мы повернем на зюйд-вест.

– Слушаюсь!

Штурман лейтенант Ланге уходит. Вслед за ним вбегает растерянный ревизор лейтенант Левицкий:

– Аркадий Никанорыч! Как быть с буфетом и продуктами? Нельзя ли из буфета перед боем раздать все сладости команде?

Командир согласен. Он даже забыл, что команда занимает посты по боевой тревоге. Кто же будет разносить ей буфетные лакомства?

– Да, да, Сергей Владимирович, это очень умно. Вы великолепно придумали. Но нужно как можно скорее… Мы сегодня, наверное, погибнем. Нужно все раздать команде. Она любит сладкое. Пусть матросы знают, как о них заботится командир…»

В описании Дыбенко его командир полный идиот. На самом деле, в сравнении с Небольсиным, полным неучем выглядит именно Дыбенко, который, как мы знаем и три класса начальной школы смог-то осилить за пять лет. Что касается А.К. Небольсина, то его отличала широкая эрудиция и передовые взгляды, проявившиеся в составлении обстоятельнейшего “Описания” своего корабля, знание двух языков (английского и французского), разносторонняя теоретическая подготовка. За плечами опытнейшего офицера была учеба по гидрографической специализации в Морской академии, штурманский класс, курс военно-морских наук. Помимо этого, весомый служебный и боевой опыт (старший офицер броненосца “Ростислав” и старший офицер “Авроры” в 1904–1905 гг. во время перехода 2-й Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток и участие в Цусимском сражении). Отличился Небольсин и на военно-дипломатическом поприще, будучи морским агентом в США в 1905–1909 гг.

Что касается описываемой Дыбенко ситуации в море, то это была всего лишь учебная отработка маневрирования эскадры на Центральной минноартиллерийской позиции, прикрывавшей вход в Финский залив. И полным бредом выглядит утверждение Дыбенко, что Небольсин причитал: “Мы сегодня, наверное, погибнем!” С чего погибать-то, когда главных сил германского флота вообще нет в Балтийском море, и все об этом знают! Кстати об опытности Небольсина, как командира. Хорошо известно, что во время цусимского сражения, когда был убит командир “Авроры” капитан 1 ранга Егорьев, крейсер возглавил именно Небольсин, причем командовал он “Авророй” достойно.

Ну, а тот факт, что Небольсин несколько суток не сходит с мостика “Павла”, поддерживая свои силы горячим кофе, а, услышав звонки боевой тревоги, стремглав прибегает в ходовую рубку, не успев даже одеться, говорит о нем, как об ответственном и опытном командире. Да и о подчиненных он не забывает. Так как кофе матросам не был предусмотрен, то командир распоряжается, чтобы на боевые посты доставили сладости из буфета и матросы, вчерашние мальчишки, могли хоть чем-то себя порадовать. Все это почему-то вызывает у Дыбенко смех, вот ведь как смешно, что и командир все время наверху, а матросы угощаются конфетами и шоколадом. Вот если бы командир дрых беспробудно в своей каюте, а матросы сидели сутками без пищи, тогда бы и на корабле легче было бы затеять бузу, да и голодные матрос – куда революционнее, чем матрос, объевшиеся конфетами.

Кстати, на этом выходе в море на «Павле Первом» действительно произошла неприятность, о которой Дыбенко почему-то не вспомнил. Дело в том, что, уже возвращаясь в Гельсингфорс, «Павел» коснулся необозначенного на карте камня у Базановской косы, получив по правому борту продольную вмятину днища длинной в 53 метра. Если Дыбенко пишет, что все время видел и слышал, что делает командир корабля, то почему-то это событие прошло мимо него, а вот раздача конфет и шоколада запомнилась. Как говорится, кому что ближе…

Очень странно, что, работая над своими мемуарами уже в 30-е годы, и имея доступ к архивным материалам, командарм 2 ранга Дыбенко вполне мог бы доподлинно выяснить, что же происходило на его корабле, да и вообще на Балтийском флоте на самом деле. Но не удосужился.

В целом же Дыбенко здорово повезло, ибо за три года войны его корабль не сделал по врагу ни одного боевого выстрела. Так почти всю войну в Гельсингфорсе наш герой безвылазно и просидел, только пил казенную водку, хлебал флотский борщ, да материл начальство. Тот факт, что за шесть лет флотской службы, являясь, якобы, уникальным специалистом, Дыбенко не дослужился даже до первичного чина младшего унтер-офицера, говорит о том, что никаким лучшим специалистом он никогда не был. Ну, а о том, каким был Дыбенко революционером, разговор особый.

Глава третья
Во главе мифического восстания

Позиционируя себя в мемуарах, как активного борца с царизмом с дореволюционным стажем, Дыбенко надо было иметь хоть какие-то доказательства. Разумеется, придуманное участие в неких детских подпольных группах или братание с люмпенами в Рижском порту в зачет пойти не могло. Надо было предъявить товарищам по партии куда более существенное и весомое доказательство. Таким доказательством могло быть только участие в каким-нибудь мятеже, или, хотя бы, в локальной «бузе» во время службы на флоте.

Павлу Ефимовичу пришлось ждать долгих три с лишним года, прежде, чем представилась возможность отличится на ниве революционной борьбы. В октябре 1915 года произошел знаменитый «макаронный бунт» на новейшем дредноуте «Гангут». И снова облом, хотя «Гангут» стоял на том же гельсингфорском рейде, что и «Павел Первый», но там как-то обошлись без Павла Ефимовича.

Впрочем, Дыбенко в собственных мемуарах все же самым активным образом участвует в событиях, происходивших на чужом корабле, находясь при этом, почему-то, на своем.

Дело в том, что Дыбенко, не имея совершенно никакого отношения к событиям на “Гангуте”, умудрился расписать все так, что именно он был чуть ли ни руководителем этого бунта. Как говорится, за неимением лучшего, приходилось шить белыми нитками, хотя бы то, о чем, хоть краем уха слышал.

Восставшие матросы Балтийского флота

Перед нами письмо главнокомандующего Северным фронтом от 5 января 1916 г. № 159 начальнику штаба Верховного Главнокомандующего.

«Секретно»: «17 декабря 1915 г. в Кронштадтском военно-морском суде разбиралось дело о беспорядках на линейном корабле «Гангут»; суду было предано 34 матроса, из коих двое были присуждены к смертной казни, 24 к каторжным работам на разные сроки и 8 человек оправдано. Как выяснилось на судебном следствии; обстоятельства этого дела заключались в следующем. Неудачи наших войск на сухопутном фронте, совпавшие с отсутствием активной деятельности линейных кораблей, в непобедимости которых уверены матросы, породили среди них толки, что это является следствием измены служащих в армии и флоте немцев, которые «продали Россию». На этой почве в командах кораблей появилось глухое недовольство против офицеров с немецкими фамилиями, а 17 октября 1915 г. в гальюне «Гангута» было обнаружено воззвание ко второй бригаде линейных кораблей с призывом к беспорядкам с целью потопить всех таких офицеров. Об этом обстоятельстве было доложено командиру корабля, флигель-адъютанту Кедрову, который приказал произвести расследование для доклада Начальнику эскадры. 19 октября команда корабля «Гангут» грузила уголь. На ужин в этот день, по случаю тяжелой работы, ожидались макароны, но так как их не оказалось в продаже, то баталер Подкопаев распорядился готовить кашу. Узнав об этом, команда осталась очень недовольна и отказалась ужинать, о чем старший офицер корабля, старший лейтенант барон Фитингоф, доложил командиру корабля. Последний, однако, не придав особенного значения случившемуся, приказал ничего больше не давать матросам, и сам съехал на берег. Между тем, после вечерней молитвы матросы отказались брать койки и ложиться спать, а большинство их надели бушлаты и вышли на палубу. Здесь среди групп матросов стали раздаваться крики: «долой немцев», «давай другой ужин», «из-за немцев наши большие корабли не действуют» и т. д. Когда же ротные командиры, по приказанию старшего офицера, отправились к своим людям в помещения рот и стали уговаривать их прекратить беспорядки, то матросы там также сильно волновались, слышались одиночные голоса: «да что с ними разговаривать», «бей его в рожу», «выходи все наверх», а в двух офицеров были даже брошены полена, причем один из них был задет по ноге. В это время находившаяся на палубе толпа матросов направилась к кают-компании за винтовками; заметив это, старший лейтенант барон Фитингоф преградил им дорогу и, угрожая револьвером, принудил остановиться; но, когда из задних рядов толпы послышались крики: «долой немцев, пускай стреляет» и стало ясно, что возмущение матросов направлено, главным образом, против барона Фитингофа, который не пользовался симпатиями команды за свою строгость, то другие офицеры уговорили его уйти, и сами принялись уговаривать матросов образумиться и ложиться спать. Однако матросы долго не подчинялись уговорам, продолжали оставаться на палубе, бранили немцев, звонили в судовой колокол и требовали, чтобы к ним присоединились товарищи, оставшиеся в ротных помещениях. Беспорядки прекратились только к 11 часам ночи, когда на корабль вернулся отсутствовавший командир корабля флигель-адъютант Кедров, успокоивший команду и разрешивший выдать ей вместо ужина консервы и чай. Следственная комиссия, назначенная Командующим флотом Балтийского моря для выяснения обстоятельств дела, установила, между прочим, что между офицерами и командой нет достаточной связи, взаимного доверия и уважения, что создает возможность вредной агитации среди матросов. Свободное от занятий время начальствующие лица и младшие офицеры предпочитают проводить на берегу, хотя замеченное брожение среди команд, казалось бы, обязывало их оставаться на судах и иметь за ними наблюдение. Между тем, когда старший офицер барон Фитингоф командировал в штаб эскадры с докладом о беспорядках на «Гангуте» инженер-механика капитана 2 ранга Тона, то последний не привез на судно никаких инструкций, ибо ни начальника эскадры, ни начальника штаба его на «Петропавловске» не оказалось. Озабочиваясь восстановлением нормальных отношений между офицерами флота и матросами, а также поддержанием должного порядка и дисциплины в судовых командах, мой предшественник, генерал-адъютант Рузский, в письмах к вице-адмиралу Канину от 16 и 28 ноября 1915 г. изложил свои соображения по поводу данных расследования о беспорядках на «Гангуте» и рекомендовал ряд мер, необходимых для поддержания авторитета офицеров в глазах нижних чинов и наилучшего осведомления о настроении последних. Однако до сих пор в штаб вверенного мне фронта не поступало сведений о том, насколько эти меры в настоящее время проведены в жизнь и какие достигнуты ими результаты. Со своей стороны, я нахожу, что наложенные на командира и офицеров линейного корабля «Гангут» дисциплинарные взыскания не соответствуют совершенным ими проступкам, о чем мною ставится в известность Командующий флотом Балтийского моря. Приложение: копии трех писем и приказа. Вр. Главнокомандующий армиями Генерал от кавалерии Плеве. И. д. Начальника штаба Генерал-майор Бонч-Бруевич».

По факту беспорядков на линкоре “Гангут” было проведено расследование, которое выявило серьезные упущения в действиях офицерского состава корабля. В ходе расследования обстоятельств дела 95 матросов было арестовано, 34 из них привлечены к суду. 26 матросов были приговорены к каторжным работам на срок от 4 до 15 лет, а 8 матросов судом были оправданы. Приказом командующего Балтийским флотом были объявлены взыскания и командному составу.

Из воспоминаний кандидата исторических наук Н. Красильникова: “Я пришел на флот в 1938 году. Первую морскую практику проходил на линкоре «Октябрьская революция» – такое имя получил «Гангут» в 1925 году. В первые же дни нам, молодым курсантам, рассказали о волнениях на корабле в 1915 году. Участников тех событий на «Октябрьской революции» уже не было, а вот в нашем военно-морском училище такие ветераны еще были. В минном и торпедном классах демонстрантами (лаборантами) служили двое старшин (помнится, Кабанов и Баранов, мы их часто путали), активные участники бунта, избежавшие, однако, ареста и суда. Они долго не хотели говорить о «Гангуте», считая, что в газетах, журналах и книгах искажается правда о тех событиях.

– Не было никакого революционного восстания, никакой партийной ячейки, – говорили они. – Брожение было, команды не выполнялись, офицеров били, но не сильно. А всего нас бунтовало человек 100–150 из тысячной команды. Большинство матросов пошло на камбуз, взяли хлеб, чай и пошли спать, пока на корабле не сыграли общий сбор"

Ну, а теперь посмотрим, как в своих мемуарах Дыбенко описывает то, как он «возглавил восстание» на линкоре «Павел Первый» в поддержку восстания на «Гангуте»: «В ночь на 18 ноября (откуда Дыбенко взял эту дату совершенно непонятно, т. к. на самом деле «буза» произошло вечером 19 октября – В.Ш.) на броненосце «Император Павел I» по инициативе товарища Марусева и моей было созвано собрание в броневой палубе всех активных работников среди моряков. В 2 часа ночи на собрание явилось до 130 человек. Кроме того, у орудий, пороховых погребов, винтовок, на телеграфе, у машин и в походной рубке были поставлены свои люди. Ключи от погребов, где хранились револьверы, были в наших руках. По радиотелеграфу была установлена связь с «Гангутом», телефонную связь держали с броненосцами «Андрей Первозванный» и «Цесаревич». Там в эту ночь тоже происходили собрания. Мы должны были решить: присоединиться ли к «Гангуту» и поднять всеобщее восстание или пожертвовать командой «Гангута» и выждать более удобного момента? Мнения разделились. Мое предложение – немедленно приступить к активным действиям, уничтожить офицерский состав и поднять всеобщее восстание – было большинством отвергнуто. Принято предложение товарища Марусева: выждать, установив тесный контакт с Кронштадтом и петроградскими организациями. Свое решение мы передали на другие корабли. Однако тут же написали воззвание: оказывать активное противодействие при арестах. Принятое решение и написанное воззвание в корне противоречили друг другу. Спор между собравшимися обострялся и затягивался. Время приближалось к побудке. Кроме того, наше собрание могло быть ежеминутно открыто, тем более, что дежурным офицером в эту ночь был лейтенант Ланге. В 5 часов утра собрание разошлось. Команды на кораблях были наэлектризованы. Можно было ожидать дезорганизованных выступлений. Однако уже к вечеру 19 ноября повстанцы на «Гангуте» были арестованы и под усиленным конвоем жандармов отправлены на берег. Ждали арестов и на других кораблях. У нас на корабле было арестовано только два человека – Марусев и Ховрин. Это объяснялось тем, что многие из офицеров были против арестов, они считали, что аресты могут вызвать общее восстание».

Лихо закрутил Павел Ефимович! Если верить его словам, то на сутки раньше погрузки угля на «Гангуте», он, Дыбенко уже знал, что там начнется большое восстание, так как на «Гангут» вовремя не завезут вовремя макарон, которые гангутцы очень любят. Не очень верю я и в то, что на боевом корабле ночью в каком-то закутке может собраться чуть ли ни четверть команды и заседать несколько часов. Для этого надо, чтобы на корабле вообще отсутствовала дежурно-вахтенная служба и офицеры отстранились от выполнения своих обязанностей, чего по определению не могло иметь место в российском флоте, да еще во время войны. А где были вахтенный офицер корабля, дежурный по низам и т. д.? А как же командир, который по свидетельству того же Дыбенко, каждую ночь обходил весь корабль и проверял кубрики на наличие команды? Неужели и он не заметил отсутствия сразу 130 человек? В целом, все написанное Дыбенко выглядит фантастично.

Ну, ладно, допустим, каким-то образом, матросы все же собрались, чтобы обсудить волнующие их вопросы. Но для чего выставлять людей к погребам, у машин и т. д.? Еще никто ничего не решил, никто ничего толком не знает и не понимает. Но кто-то без согласия «братвы» уже до собрания единолично принял решение о готовности к мятежу и даже начал притворять этот план в жизнь. Кто же мог приказать команде исполнять его приказы и вместо сна торчать у орудий, одновременно скрываясь от глаз начальства. Да и зачем их сторожить? Неужели их могут унести или выбросить за борт? Это полный бред.

Далее Дыбенко утверждает, что именно по его приказу телеграфисты «Павла» установили связь с «Гангутом». Если это так, то можно представить какой кабак творился в телеграфной рубке на образцовом «Павле», а ведь это строго режимное помещение, куда вход посторонним заказан, и каждая телеграфная передача фиксируется и заносится в журнал телеграфной связи. Ведь в разгаре война и враг не дремлет. Неужели на «Павле», в отличие от всего остального Балтийского флота, где связь находилась под строжайшим контролем не только органов контрразведки, но и лучшей на тот момент в мире службы связи во главе с капитаном 1 ранга Непениным, все было так запущено? Не верю!

Казалось бы, кто мог подтвердить, давал ли тогда в реальности какие-нибудь команды на «Гангут» Дыбенко. Но вот незадача матрос с “Гангута” Д.И. Иванов, оставивший мемуары об этом мятежее, оказалось, отвечал именно за связь с другими кораблями… Вот что он пишет: «По поручению Полухина распоряжения восставшим передавал машинист Павел Петров… Увидев меня, Петров крикнул:

– Бери, Иванов, людей – и на бак, сигнальте кораблям!

Я вбежал на бак, ударил в колокол, Талалаев с Питляком (матросы «Гангута»

– В.Ш.) стали кричать в мегафон:

– «Гангут» восстал! «Гангут» восстал! Власть в наших руках. Присоединяйтесь к нам павловцы! Присоединяйтесь, рюриковцы! Все присоединяйтесь!

Сменяя друг друга, мы долго звонили, долго кричали, но Гельсингфорская бухта не отзывалась. Словно и не стояли здесь корабли 1-й и 2-й бригад. Подавленными спустились на кормовую палубу.»

Конечно, Иванов с сотоварищами в данном случае действовали как настоящие провокаторы, обманывая команды других кораблей, будто у них произошла не «буза» из-за макарон, а самое настоящее восстание. Я уже не говорю, о том, что они, якобы, уже захватили власть на корабле, которую, как нам известно, никто вообще не собирался брать. Но речь наша сейчас все же о Дыбенко, который, обманывая своих читателей, нагло врет о том, чего никогда не было. Ведь если не было никакой связи с «Гангутом», то вообще непонятно зачем собирались 130 человек глубокой ночью накануне “макаронного бунта"?

Перед нами еще одни любопытные мемуары «Балтийцы идут на штурм!» известного матроса-большевика с дореволюционным стажем Н.А. Ховрина. Для нас они интересны тем, что Ховрин и Дыбенко, служили на одном корабле. Но удивительно, что фамилию такой яркой личности как Павел Ефимович, Ховрин, рассказывая о годах службы на «Павле Первом», упоминает только один раз, да и то не слишком лицеприятно. О себе Ховрин, при этом пишет, как об одном из руководителей корабельного подполья, вместе со своим другом – матросом Марусевым. Факт того, что именно Ховрин и Марусев были в рядах главных заговорщиков на «Павле» признает и Дыбенко, Однако, в отличие от Ховрина, к этим двум вожакам Дыбенко добавляет и третьего – себя.

Странная ситуация, Дыбенко утверждает, что являлся руководителем корабельного подполья, а те вроде как его и не замечают. Как же так, как могли они не заметить рядом с собой такого пламенного революционера и вожака матросских масс? Дело в том, что Дыбенко был действительно весьма известен на «Павле Первом», но не как революционер, а как пьяница и дебошир. Именно поэтому такие признанные «авторитеты», как Ховрин и Марусев, к своим делам его близко не подпускали.

Реальность «бузы» на «Павле» в 1915 году не признал даже известный своей тенденциозностью историк революционного движения в российском флоте С.Ф. Найда. Скорее всего, имела место быть ночная сходка нескольких матросов, на которой, якобы, звучали антиправительственные лозунги (версия историка С.Ф. Найды, да и то лишь со ссылкой на воспоминания Дыбенко). Здесь тоже много неясностей. Неужели собравшиеся в каком-то трюме матросы наперебой выкрикивали антицарские воззвания и вовсю горланили революционные песни? Если все обстояло именно так, то в своем ли уме они были? Ну, собрались, ну, пошептались, и тихонько разошлись. Впрочем, нет никаких свидетельств, что ночные бдения нескольких матросов на самом деле имели революционный оттенок. Известно лишь то, что они нарушили распорядок дня и ночью где-то собрались гурьбой – вот и все. А раз так, то почему бы не предположить, что собравшиеся старослужащие-«годки» могли просто организовать себе ночной ужин с распитием горячительных напитков (как это, кстати, нередко бывало и в советские времена). Затем они были застигнуты на месте преступления и подвергнуты наказанию за нарушение дисциплины.

Заметим, что в отличие от Дыбенко, в своих мемуарах тот же Ховрин ни словом не обмолвился и о «тайной вечере» на «Павле», то ли, в ночь на 18, то ли, в ночь на 19 октября 1915 года. А ведь, по словам Дыбенко, именно Ховрин, Марусев и Дыбенко были инициаторами этого ночного сборища, которое Дыбенко гордо именует «восстанием». Ховрин в своих воспоминаниях, разумеется, пишет о массовом недовольстве матросов на «Гангуте», но однозначно утверждает, что на «Павле», обо всем случившемся они узнали значительно позднее, да и то, лишь отрывочно, так как пользовались лишь слухами. Вот ведь как получается, один вожак подполья чуть ли не руководит неким восстанием, а второй в тот момент не имеет об этом ни малейшего представления!

Итак, Дыбенко принять участие в «бузе» 1915 годана «Гангуте» участвовать не мог. И все же Дыбенко сумел до революции реально отметиться в матросском подпольном движении, впрочем, совсем не так, как ему бы хотелось рассказать в своих поздних воспоминаниях.

* * *

В своих мемуарах П.Е. Дыбенко пишет: «У нас на корабле было арестовано только два человека – Марусев и Ховрин». Если верить Дыбенко двух руководителей корабельного подполья Ховрина и Марусева арестовали непосредственно после «бузы» на «Гангуте, т. е. в октябре 1915 года. Однако как оказалось, один из арестованных Ховрин о своем аресте в октябре 1915 года ничего не знал и в своих воспоминаниях об этом аресте даже не вспомнил! Кому прикажите верить в данном случае? Может быть, Дыбенко что-то запамятовал или была причина, чтобы ввести заблуждение читателей? Как оказывается, причина для вранья у Павла Ефимовича имелась.

Для начала, восстановим цепь событий. Итак, вскоре после инцидента на «Гангуте» линейный корабль «Павел Первый» совершил переход в Кронштадт на плановый ремонт. И Ховрин, и Марусев в это время, как ни в чем не бывало, продолжали службу на корабле.

Более того, Ховрин даром времени в Кронштадте не терял и занимался антигосударственной деятельностью. Из воспоминаний Н.А. Ховрина «Балтийцы идут на штурм!»: «Наша центральная пятерка поручила каждому члену партии через знакомых и родных узнать, что только можно о кронштадтских большевиках. Первым радостную весть принес нам матрос четвертой роты Василий Ломакин. На берегу он встретил своего двоюродного брата Федора, который тоже служил на флоте… Он сообщил, что на “Павел” придет представитель кронштадтского подполья… Кронштадтцы передали нам манифест Циммервальдской конференции и другие материалы… Стал известен нам и взгляд ленинцев на выход из войны: только превращение ее в войну гражданскую может дать демократический мир. Полученные материалы легли в основу нашей агитационной работы. Наконец, в один из вечеров Дмитриев и Марусев отозвали меня в сторонку и сообщили, что завтра на линкор придет представитель кронштадтской большевистской организации Иван Давыдович Сладков. Вести переговоры с ним поручалось мне. Основная цель визита Сладкова на наш корабль состояла в том, чтобы договориться о способах связи в дальнейшем, когда “Павел” вернется в Гельсингфорс. Мы просидели с ним часа два. Для маскировки на столе стояли чайник и кружки. Но чаепитием нам некогда было заниматься – мы составляли шифр. Так, крейсер “Рюрик” условились называть Антоном, линейный корабль “Гангут" – Гаврилом, крейсер “Диану" – Дашей. Фраза “мама жива и здорова”, например, обозначала, что в организации все обстоит благополучно. Шифр составили в двух экземплярах – один для Сладкова, другой для меня. Все черновики были тут же уничтожены. Сладков рассказал, что через несколько дней из Петрограда должны поступить прокламации, и обещал занести пачку к нам на корабль. В случае, если к тому времени “Павел” уйдет, политические листовки будут доставлены в Гельсингфорс».

Можно по-разному относится на деятельность Ховрина, но следует признать, что он действительно был реальным вожаком матросского подполья на линкоре «Павел Первый», причем, работал весьма активно. В воспоминаниях Н. Ховрина о его службе на «Павле», в отличие от воспоминаний Дыбенко, есть конкретные факты подпольной работы, которые напрочь отсутствуют в воспоминаниях последнего. Отметим, что в своих мемуарах Дыбенко именует матроса Марусева своим ближайшим соратником по революционному делу. При этом Дыбенко практически нигде не упоминает Ховрина. Самое интересное в том, что Марусев погиб в начале 1918 года и не мог свидетельствовать, чей же он в действительности был друг и соратник – Ховрина или Дыбенко. При этом именно Марусев в воспоминаниях Дыбенко – главный свидетель всех его дореволюционных подвигов. Что и говорить, брать в свидетели покойника – прием далеко не новый, хотя и не слишком убедительный.

Заметим, что после возвращения «Павла Первого» в Гельсингфорс, на линкоре произошло весьма странное событие, главным действующим лицом которого на сей раз оказался именно Дыбенко.

Предоставим слову Н.А. Ховрину: «В это время произошло событие, которое едва не закончилось трагически. В центре его оказался матрос Павел Ефимович Дыбенко. Высокий, плечистый, быстрый в движениях, он отличался шумным и общительным нравом… По специальности Дыбенко был электриком, следил за исправностью электрических сетей. Имея доступ во все уголки корабля, он успел завести немало приятелей среди специалистов самых разных служб. Дыбенко смело и убедительно критиковал существовавшие порядки. Он мог бы стать прекрасным большевистским агитатором. Но нас смущало одно обстоятельство – уж слишком открыто выражал он свои мысли. Порой ругал царя и правительство со всеми его министрами даже в присутствии малознакомых людей. Бывало даже, вступал в споры с офицерами, в присутствии непроверенных людей позволял себе нелестно высказываться о командовании. Из-за этого мы воздерживались давать ему какие-либо поручения. Однажды декабрьским вечером Дыбенко вернулся на корабль из увольнения очень возбужденным и начал собирать вокруг себя матросов. Через некоторое время ко мне прибежал взволнованный Марусев. С трудом переводя дыхание, он сказал:

– Срочно собирай центральную пятерку!

– А что случилось?

– Дыбенко агитирует матросов начать сегодня восстание.

От этой новости я чуть не сел на палубу. Звать команду к неподготовленному выступлению – значило бессмысленно подставить людей под пули, обречь восстание на неизбежное поражение. Я помчался по кубрикам, разыскал Дмитриева, Чистякова, Чайкова и других членов комитета. Мы подошли к группе, в центре которой находился Дыбенко. Он рассказывал, что побывал в «Карпатах» (так у нас называли скалистое место за городом, где обычно собирались матросы, желавшие быть подальше от глаз начальства). Дыбенко говорил, что в «Карпатах» состоялось собрание военных моряков. Оно постановило сегодняшней ночью подняться на всех кораблях и освободить ожидавших суда матросов «Гангута». Мы видели, что идея пришлась многим по душе. Даже отдельные члены нашей организации поддержали мысль о восстании. Эти горячие головы могли наломать немало дров. Некоторые из них предлагали не дожидаться ночи, а начать действовать немедленно. С большим трудом нам удалось унять разгоревшимся страсти и уговорить матросов подождать, что скажут представители всех рот корабля. Созывать многолюдное собрание было, по меньшей мере, неосторожно. Однако в сложившейся ситуации мы, скрепя сердце, вынуждены были пойти на это. Собраться договорились на броневой палубе. После отбоя пробирались туда с большой осторожностью, торопливо спускались в единственный люк. Когда пришли все, выделили товарищей, которые в случае опасности должны были предупредить нас, и собрание началось. Дыбенко изложил суть дела. В заключение сказал, что первым выступить предстоит экипажу нашего линкора. На вопросы, кто присутствовал на сходке в «Карпатах», Дыбенко не мог ответить толком. Разогрелись ожесточенные споры. Решить задачу было сложно. Если восстание на других кораблях, в самом деле начнется, то мы не имели права остаться в стороне, обязаны были выступить вместе со всеми. Если же это была затея лишь группы не в меру горячих голов, то, поднявшись, мы подставим под удар сотни матросов, провалим с таким трудом налаженную организацию. Представители рот, в конце концов, поддержали точку зрения комитета – сейчас не выступать. Расходились не спеша, по одному, по двое. Вышедший за мной Дмитриев заметил:

– Больше никакой такой неосторожности допускать нельзя! Стоило только одному шпику выследить нас и захлопнуть люк, как весь актив очутился бы в мышеловке.

Он был прав. Но, к счастью, все обошлось благополучно. Я думаю, что никто из матросов не заснул в ту тревожную ночь. Лежали молча, чутко прислушиваясь – не донесутся ли звуки выстрелов с соседних кораблей. Однако на рейде было спокойно.

Прошло утро, за ним день – никаких событий. Члены нашей организации, увольняющиеся на берег, получили задание разузнать все, что возможно, о собрании, которое, по словам Дыбенко, происходило в «Карпатах». Выяснить ничего не удалось. На Дыбенко стали смотреть косо. Не знаю, как сложились бы наши отношения с ним дальше, но вскоре он был отчислен в батальон морской пехоты, направляемый на фронт. Я вспоминаю об этом вовсе не для того, чтобы как-то опорочить человека, который впоследствии так много сделал для революции, стал одним из крупных военноначальников Красной Армии. Мне и самому приходилось впоследствии работать с Дыбенко бок о бок, и действовали мы дружно. Скорее всего, тот случай был следствием нетерпеливости и горячности Дыбенко, который, не подумав, как следует, решил своим вмешательством ускорить события, поднять матросов «Павла», а там, дескать, и весь флот поддержит…»

В своих воспоминаниях Н.А. Ховрин, разумеется, смягчает формулировку истинного отношения к Дыбенко и затеянной им провокации, но это ему до конца не удается. Если внимательно прочитать написанное Ховриным, то получается, что Дыбенко, которого не подпускали к серьезной подпольной работе, так как не доверяли, решил перехватить инициативу и фактически придумал мифическое совещание, чтобы самому встать во главе очередной «бузы» на «Павле». При этом Ховрин пишет, что никакой закадычной дружбы Дыбенко с Марусевым не существовало и в помине. Более того, именно благодаря активным действиям Ховрина и Марусева удалось вывести на чистую воду Дыбенко, как реального провокатора. После этого встал вопрос: что же делать дальше с провокатором Дыбенко? Думается, что его ожидал нож под ребро в трюме или падение ночью головной вниз на лед с верхней палубы. По крайней мере, Ховрин намекает о то, что он и его соратники горели желанием разобраться с провокатором.

Помимо воспоминаний Ховрина, относительно предательства Дыбенко делу революции, есть и определенная информация в интернете. Конечно, интернет – это не источник, которому следует полностью доверять. Однако уж больно все сходится там с осторожными выводами старого большевика Ховрина.

Итак, источник http://maxpark.eom/community/129/content/5132365пишет: «Дыбенко показал на допросе, что в мае 1915 года, когда он работал в машинном отделении корабля “Император Павел I”, у него была обнаружена нелегальная литература, и он был арестован. На допросах ему было сделано предложение офицером Ланге сотрудничать в охранном отделении. Ланге предупредил, что в противном случае Дыбенко будет предан военному суду за подготовку восстания на военном корабле. Дыбенко на предложение жандармского офицера ответил согласием, в результате до февральской революции он был связан с указанным офицером Ланге и выполнял задания охранки по освещению революционных матросов на кораблях Балтийского флота. В частности, по заданию охранки он вёл наблюдение за революционными матросами корабля “Император Павел I” Ховриным и Марусевым. В ноябре 1915 г. Дыбенко выдал охранке планы организации большевиков во флоте по подготовке восстания на линейном корабле “Севастополь”, им же выданы организаторы этого восстания Полухин, Ховрин и Сладков».

Разумеется, что Владимир Карлович Ланге не был жандармским офицером, а являлся штурманским офицером на линкоре «Павел Первый». Впрочем, вполне возможно, что, стремясь не допустить беспорядков, он вполне мог вербовать осведомителей. Конечно, это выглядит не совсем благородно, но после кровавых мятежей на «Потемкине» и «Памяти Азова» офицеры стремились хоть как-то себя обезопасить. Надо признать, что в сообщении из интернета есть явная ошибка, относительно В.Ф. Полухина, на самом деле он служил на линейном корабле «Гангут», а после «макаронного бунта» был не арестован, а разжалован из унтер-офицеров в матросы и переведен в службу связи Белого моря.

В целом же данные интернета дополняют воспоминания Ховрина, что руководители реального матросского подполья на «Павле» никогда не доверяли Дыбенко и сторонились его.

Из воспоминаний Н.А. Ховрина «Балтийцы идут на штурм!»: «28 декабря вечером, уже после отбоя, я лежал в койке и читал книгу. Другие матросы укладывались спать. Неожиданно в каземат вошел наш ротный командир мичман Князев, в сопровождении фельдфебеля. В визите командира не было ничего необычного. Он обязан был время от времени посещать нас, смотреть за порядком. Но то, что вместе с ним был фельдфебель, сразу насторожило. Пришедшие подошли к старшине Веремчуку и что-то тихо у него спросили. Мне показалось, что была произнесена моя фамилия. Я быстро отложил книжку и притворился спящим. Мичман Князев вышел, а фельдфебель, приблизившись к моей койке, потряс меня за плечо.

– Одевайся! – приказал он.

Натягивая робу, я лихорадочно думал: “Что могло случиться?” Провожаемый молчаливыми взглядами товарищей, вышел вслед за фельдфебелем из помещения. Он направился к матросским рундукам. Похоже было, что сейчас начнется обыск. Тут я вспомнил, что у меня на одном кольце с другими ключами и ключ от нашей подпольной библиотеки. Хорошо, что спохватился вовремя. Когда спускались по трапу, мне удалось незаметно отцепить ключ от фанерного ящика и засунуть его в сапог. Подойдя к рундукам, фельдфебель спросил, какой из них мой, и потребовал открыть. Я повиновался. Среди вещей ничего крамольного не оказалось. Фельдфебель забрал только письма из дому и несколько старых журналов. По возвращении в каземат, он приставил ко мне матроса, объявив, что это мой выводной и без него я не могу никуда выйти. А выводному велел никого не подпускать ко мне. Но как только фельдфебель ушёл, меня сразу же окружили товарищи и начали спрашивать, в чем дело. А я и сам ничего не знал. Кто-то из подпольщиков тихо спросил, не приходилось ли мне в последнее время разговаривать с кем-нибудь из посторонних. Я отрицательно покачал головой. Не прошло и часа, как фельдфебель появился вновь.

– Забрать койку, – сказал он.

Это означало, что меня отправляют в судовой карцер. В нем я пробыл двое суток, безуспешно гадая: за что могли меня посадить, в чем проявил неосторожность? Держали в полной изоляции и никуда не вызывали. Лишь мельком удалось увидеть Марусева. Он воспользовался тем, что помещенным в карцер приносили пищу матросы их же роты. Передавая миску, он шепотом спросил:

– За что?

Я развел руками. Обеспокоенный Марусев забрал грязную посуду и ушел. Глядя на уходившего товарища, я не знал, что вновь встречу его только после Февральской революции… В тот же вечер под конвоем двух матросов и одного унтер-офицера меня сняли с корабля и пешим порядком отправили на гарнизонную гауптвахту. Затем арестовали и Марусева».

Тогда же, якобы, арестовали и Дыбенко. Но из-за чего конкретно арестовали Павла Ефимовича? Может быть, он слишком активно агитировал матросов за свержение государственной власти или его кто-то выдал? Оказывается, не первое и не второе. Дыбенко, по его словам, в воспоминаниях, «погорел» на своей записной книжке, в которой он, якобы, писал что-то крамольное. Эту книжку у него нашли при обыске, и именно она стала основанием для ареста. Историю с записной книжкой Дыбенко повторил и в своих показаниях много лет спустя после ареста за участие в заговоре против Советской власти. Однако на этом совпадение с мемуарами заканчивается. В мемуарах Павел Ефимович далее рассказывает о том, как трудно ему жилось в царской тюрьме, а затем как-то весьма невнятно сообщает, что его вдруг как-то случайно выпустили, причем без всякого суда.

Казалось бы, признание исчерпывающее, но не будем торопиться! Во-первых, любопытно какие именно тайные записи мог вести Дыбенко? Глубоко сомневаюсь, что в его записной книжке был расписан план мировой или хотя бы российской пролетарской революции, но даже план мятежа на отдельно взятом корабле или даже ховринские шифры. Какие именно записи о предстоящем мятеже вообще мог вести непосвященный ни во что матрос? Поминутный план захвата корабля, расстановки людей, тексты речей перед командой? Но это, явно не уровень Дыбенко, для этого надо было быть настоящим, а не мнимым руководителем. Так какие же записи могли быть в его записной книжке? Перечень имен участников? Но это граничило с откровенным предательством!

Наверное, все служившие на нашем флоте в 70-80-х годах ХХ века помнят, что каждый уважающий себя матрос имел тогда при себе записную книжку, куда записывал то, что его больше всего интересовало в период флотской службы. Что же записывали советские матросы? Прежде всего, какую-ту информацию по своей специальности, ТТД своего корабля, самодеятельные матросские песни с гитарными аккордами, которые можно было бы выучить и потом спеть. Кроме этого в записные книжки записывались поговорки, и матросские афоризмы, типа: «Призрак бродит по Балтфлоту – это призрак ДМБ» или «Дембель неизбежен как приход коммунизма», которые, так же можно было выучить, и при случае блеснуть остроумием. Периодически эти записные книжки просматривались начальством во время проверки кубриков и рундуков, на предмет наличия в них секретной информации. За такие записи наказывали. На остальное смотрели обычно лояльно, понимая, что доморощенные афоризмы и не менее наивные песни – это лишь дань матросской моде. Думаю, что и в матросской записной книжке Дыбенко «джентльменский набор» был примерно такой же. Истинную причину своего освобождения Павел Ефимович разъяснил лишь на допросе в 1938 году, после причитаний об ужасах царской тюрьмы, сообщив, что сразу же после ареста был завербован сотрудником контрразведки Балтийского флота.

В случае с Дыбенко записная книжка оказалась настоящей палочкой-выручалочкой. Так как в реальности никакой революционной работы он не вел, то записная книжка с некими мифическими записями (книжечку кроме ее владельца, никто, разумеется, не читал) явилась формальным обвинением против него. В этом признается сам Дыбенко. При этом, что именно было записано в пресловутой книжке, Дыбенко так и не упоминает, думается, так же не случайно. Для офицера же контрразведки, осведомителем которого являлся Дыбенко, придуманная история с записной книжкой была идеальным вариантом для разгрома революционного корабельного подполья с последующим выводом Дыбенко из-под удара. Ну, нашли у неосторожного и лихого Дыбенко во время «шмона» записную книжку, что ж, такое бывает. Затем в книжке и кое-какие записи антигосударственные обнаружили, ну, это Павел Ефимович по наивности и неосторожности написал! К тому же, как рассказал сам Дыбенко, записи в записной книжке, которые вначале были предъявлены ему в качестве обвинения, затем, когда, выданные им матросы-революционеры были арестованы, мгновенно стали поводом для его оправдания. Провокатора выпустили из-под мнимого ареста, и он «на голубом глазу» рассказал своим наивным сослуживцам, что при более тщательном прочтении его записей в книжке, жандармы не обнаружили там ничего особо крамольного. Вроде как зазря и посадили. А так как кроме самого Павла Ефимовича, разумеется, никто не знал, что именно он чиркал вечерами в своей книжице, то никаких конкретных обвинений в предательстве предъявить ему не могли. Впрочем, несмотря на отсутствие конкретных доказательств предательства, матросы все же его подозревали Дыбенко в провокаторстве. Как оказалось, подозревали не зря.

Дыбенко утверждал, что участвовал в подготовке восстания в 1915 году и даже был за это арестован. Но следов его участия в подготовке восстания, как и следов ареста, так и не нашли.

В деле о реабилитации П.Е. Дыбенко имеется справка Центрального архива управления ВМФ от 21 апреля 1956 года № 0419: “Секретно. Экз – 1. На запрос Главной военной прокуратуры сообщаем, что в документальных материалах архива сведений об аресте Дыбенко Павла Ефимовича за подготовку восстания на линейном корабле “Император Павел I” в 1915 году… В документах обнаружена резолюция общего собрания команды транспорта “Альфа” от 9 июля 1917 года, характеризующая Дыбенко с отрицательной стороны. Других сведений не обнаружено. Начальник ЦГА ВМФ полковник А. Самаров, начальник отдела А. Блинов”.

Отсутствие документов об аресте за подготовку восстания на линейном корабле «Император Павел Первый» в 1915 году тоже настораживает. Ведь “царским сатрапам” уничтожать такие документы было явно ни к чему. Ну, а после революции на них бы вообще молились, ведь это реальные факты “широты и глубины” революционного матросского движения в царском флоте! Да такой исследователь революционного движения в российском флоте, как генерал-майор С.Ф. Найда, эти листочки бы расцеловал! А как бы порадовался сам Павел Ефимович, положи перед ним работник архива доказательства его революционной деятельности при старом режиме! Но ничего подобного в архиве не оказалось. Может плохо искали? Сомневаюсь, в 1956 году, при реабилитации, искали не просто хорошо, искали тщательно. Но почему тогда не нашли? А потому, что документов об аресте П.Е. Дыбенко в 1915 году “за подготовку восстания на линейном корабле «Император Павел Первый» просто не существовало. Другие, может быть, в чем-то и участвовали, но только не наш герой. Вывод может быть только один – никакого ареста П.Е. Дыбенко в реальности просто не было, как и не было в реальности никакой его революционной деятельности, а была работа провокатором.

* * *

Много лет спустя, когда Дыбенко уже был арестован за участие в антисоветском заговоре, 15 мая 1938 года на допросе между ним и следователем состоялся весьма интересный диалог. Начав допрос, следователь спросил подследственного о том, занимался ли он когда-либо антисоветской деятельностью

На это Дыбенко ответил следующее: “Антисоветской деятельностью никогда не занимался. Вам ведь известно, что я член партии с 1912 года и вел революционную работу при царизме.

Следователь: Не торопитесь…

Дыбенко: Я повторяю, что никогда против компартии и Советской власти не боролся. Я честный член партии с 1912 года. Я все время проводил активную революционную деятельность во флоте. Я подвергался репрессиям со стороны царского правительства во время моей революционной деятельности и отдавал свою жизнь за Советскую власть.

Следователь: При каких обстоятельствах вы вступили в партию?

Дыбенко: Находясь на военной службе в Балтфлоте, я в 1912 году в Кронштадте в минном отряде связался с большевистской организацией через артиллерийского унтер-офицера старого большевика Сладкова и с этого времени непрерывно проводил активную революционную деятельность и был настолько популярен среди революционных матросов, что с наступлением революции и был избран председателем Центробалта. За свою революционную деятельность, повторюсь, я подвергался репрессиям и дважды арестовывался, как организатор подготовления большевиками вооруженного восстания.

Следователь: Когда и за что вы арестовывались во флоте?

Дыбенко: Первый раз я был арестован в 1915 году, будучи электриком на военном корабле «Император Павел Первый», за подготовку вооруженного выступления.

Следователь: При Вашем аресте были ли обнаружены какие-либо улики о Вашей принадлежности к революционной организации во флоте?

Дыбенко: Да. При обыске во время моего ареста в 1915 году у меня морская контрразведка обнаружила у меня революционную литературу и некоторые записки, касающиеся подготовки революционного восстания.

Следователь: Вы были осуждены?

Дыбенко: Нет, я был освобожден.

Следователь: Как же так? В военное время Вы, военнослужащий флота – арестованы за подготовку вооруженного восстания, у Вас морская контрразведка обнаруживает документальные улики и вместе с тем Вы освобождены. Непонятно это, Дыбенко, скажите лучше правду.

Дыбенко: Нет, прошу мне верить. Я не был провокатором царской охранки. Мне просто удалось выкрутиться из этого дела, прикинувшись простаком. Я объяснил, что ко мне все это попало случайно, что я с революционными матросами вообще связался случайно, лишь по роду работы сталкиваясь с ними.

Следователь: Вторично за что Вы были арестованы?

Дыбенко: Второй раз я был арестован в 1916 году за большевистскую подпольную деятельность и революционную агитацию среди матросов Балтийского флота.

Следователь: И, наверняка, опять были освобождены!

Дыбенко: Да, совершенно верно”.

Ну не чудо ли это! Когда-то сразу арестовывают и на каторгу, а Павла Ефимовича даже после второго ареста почти сразу же отпускают без всяких последствий и все потому, что он умеет гениально прикидываться простаком. Вы в это верите? Я нет!

На следующем допросе 17 мая 1938 года следователь продолжил выяснение прошлого Павла Дыбенко. Рассказал в тот день Павел Ефимович немало, причем поведал такое от чего волосы могли бы стать дыбом… Потому и нам будет не лишне познакомиться с его откровениями. Итак, перед нами подписанные Дыбенко листы его допроса от 17 мая 1938 года:

«Дыбенко: Мне очень тяжело вспоминать мое темное прошлое, вспоминать свою позорную провокаторскую работу среди матросов Балтийского флота. Однако, решившись говорить правду, как бы мне не было тяжело. Я расскажу все до конца и ничего не скрою. Действительно, ни при моем аресте в 1915 году, в связи с тем, что у меня нашли документальные улики моего участия в подготовке восстания на судах Балтийского военного флота, мне грозил военно-полевой суд и расстрел. Это использовал офицер морской контрразведки на корабле «Император Павел Первый» старший лейтенант Ланге, который запугал меня и пообещал освобождения в случае, если я соглашусь выдать всех своих соратников и затем буду продолжать освещать, как он выразился тогда, революционную деятельность матросов военного Балтийского флота.

Следователь: Вы дали согласие?

Дыбенко: Да, я дал согласие и был освобожден.

Следователь: А как Вы это объяснили товарищам?

Дыбенко: Товарищам своим я сказал, что у меня ничего не было найдено при обыске, что при аресте я все отрицал и меня за отсутствием улик освободили. Это дало мне возможность продолжить пользоваться доверием революционных матросов и сообщать о деятельности большевиков на Балтфлоте в контрразведку через офицера Ланге.

Следователь: Какова была ваша агентурная кличка?

Дыбенко: Ланге при вербовке мне заявил, что я должен подписывать свои материалы каким-нибудь вымышленным именем и дал мне кличку «Хмара». Следователь: Кого Вы именно выдали?

Дыбенко: По заданию Ланге я освещал работу большевиков “Императора Павла Первого" – Ховрина и Марусева. Затем, в связи с подготовкой восстания на линейном корабле «Севастополь», мне старший лейтенант Ланге поручил связаться с большевиками этого корабля, и я выдал организаторов контрразведке большевиков (так в тексте – В.Ш.) Полухина и Сладкова с броненосца «Император Александр Второй». Все они были арестованы. Вместе с ними был арестован и я.

Следователь: С какой целью Вас арестовали?

Дыбенко: Арестовали меня, главным образом, для зашифровки моей, и вместе со всеми арестованными я был списан с корабля в баталеры на транспорт «Ща». В дальнейшем я систематически при встречах с Ланге сообщал ему о деятельности революционеров на кораблях, о большевистских агитаторах и обо всем, что мне было известно, как члену партии большевиков.

Следователь: Где вы встречались с Ланге?

Дыбенко: Когда я работал (так в тексте – В.Ш.) до 1916 года электриком на «Императоре Павле Первом», я, под видом ремонта электропроводки, часто заходил в каюту старшего лейтенанта Ланге, или он посылал меня куда-нибудь на берег. И мы с ним в Гельсингфорсе встречались у него на квартире, а затем, уже, будучи на военном транспорте, я чаще всего встречался у него на квартире. Там я передавал ему все свои материалы, сообщал о революционной деятельности матросов на кораблях”.

Некоторые историки утверждают, что арестованным в 37–38 годах органами НКВД придумывали преступления следователи, а те лишь послушно подписывали в протоколах. Но следователи не могли знать всех нюансов службы Дыбенко на “Павле”, конкретных фамилий и т. п. Это мог знать только сам Дыбенко

* * *

Итак, разобраться с провокатором Дыбенко Ховрину и Марусеву, как мы понимаем, не удалось именно из-за их ареста, санкционированного тем же Дыбенко. Возникает закономерный вопрос: не связаны ли внезапные аресты Ховрина и Марусева именно с их желанием призвать к ответу провокатора? Не об этом ли намекает в своих воспоминаниях Ховрин?

Что касается Дыбенко, то после его освобождения, контрразведчики вполне разумно решили засветившегося агента обратно на «Император Павел Первый» уже не возвращать. Это было логично. Подозрения в предательстве на Дыбенко у “павловцев” уже имелись и вполне вероятно, что они устроили бы Павлу Ефимовичу допрос с пристрастием по-матросски. Зная же, что Дыбенко на расправу жидок и сразу во всем признается, не сложно было предугадать его дальнейшую судьбу. Утром следующего дня у борта корабля просто нашли бы труп, утонувшего по пьянке матроса и на этом все бы закончилось. Стоило ли рисковать ценным агентам? А поэтому после освобождения, Дыбенко направляется для дальнейшего прохождения службы на вспомогательный транспорт «Альфа», причем не в прежней заурядной должности рядового электрика, а в куда более престижной и сытной должности баталера. Между двумя должностями разница настолько разительная, что это, разумеется, не осталось без внимания следователей в 1938 году.

На вопрос следователя о том, что было с ним после освобождения, Дыбенко попытался прикинуться дураком, заявив: “Меня освободили и в наказание меня списали на военно-транспортный корабль баталером на хозяйственную работу.

Следователь: А до этого Вы были в каком чине?

Дыбенко: Я был рядовым электриком.

Следователь: А на транспорт Вы были назначены баталером. Это значит, что Вы получили повышение.

Дыбенко: Да, в некотором смысле это было повышение.

Следователь: Чем это объяснить, что при втором аресте Вас вновь освобождают и не только не репрессировали, но даже повышают в чине.

Дыбенко: И этот случай я объяснить не могу…

И факт назначения Дыбенко баталером, и его поведение в бытность его баталерства на военных транспортах, заслуживают осмысления, для уяснения характера нашего героя и понимания его последующего жизненного пути.

Итак, после ареста за революционную пропаганду и затем стремительного освобождения, Дыбенко переводят с боевого корабля на вспомогательный транспорт (где служба несравненно легче). При этом с должности рядового матроса электрика на должность баталера, к которой наш герой не имел ранее никакого отношения. Что же представляла из себя должность баталера в предреволюционном российском флоте?

В “Военной энциклопедии 1911–1914 года” значится, что баталер – это специальное унтер-офицерское звание, установленное в русском флот Петром I для нижних чинов, исполнявших при судовых комиссарах обязанности помощников по заведыванию денежным довольствием, провиантом и обмундировкой команды. В настоящее время (имеется в виду как раз предреволюционное время – В.Ш.) это звание приобретается путем прохождения избираемыми для этой цели матросами (в течение шести зимних месяцев) курса обучения в особой “школе писарей и содержателей”, по окончании которой нижний чин, успешно сдавший экзамены, получает право на производство в баталеры 2-й статьи, которые в течение своей службы повышаются в баталеры 1-й статьи и на общих для кондукторов флота основаниях производятся в старшие баталеры-кондукторы. На судах, в помощь баталерам, могут назначаться матросы, не прошедшие курса обучения, которым присваивается наименование баталерских юнгов».

Итак, по мановению ока Дыбенко из рядового матроса, только что привлекавшегося к уголовной ответственности, вдруг становится кандидатом в кондукторы, т. е., говоря современным языком, кандидатом в сверхсрочники. Но ведь в баталеры, как мы только что уяснили, был особый отбор. Кандидат в баталеры должен был быть грамотным и, что самое главное очень честным человеком, а последнего сказать о Дыбенко было сложно. Кроме этого, будущих баталеров специально готовили на протяжении полугода, ведь он должен был разбираться в продуктах и вещевых аттестатах, уметь вести документацию и знать многое другое. Дыбенко, разумеется, ни в чем совершенно не разбирался. При этом уже первичное звание баталера 2-й статья являлось, в современном понимании, не матросским, а старшинским званием.

Можно было бы еще понять, если бы Дыбенко просто перевели с должности рядового электрика на должность баталерного юнги, куда, как мы читали выше, брали матросов без специального обучения. Но ведь Дыбенко сам заявляет, что он был переведен именно баталером и сам оценивает это (хотя и с явной неохотой), как явное повышение в своей службе. Заметим, что для рядового матроса такое назначение – это не просто повышение, это фантастический карьерный взлет. Думается, что здесь офицеры контрразведки поступили достаточно опрометчиво, т. к. от матросской общественности такое стремительное превращение вчерашнего никому не нужного рядового электрика в престижнейшего баталера не укрылось и симпатий к Дыбенко не добавило. Матросы тоже ведь не последние дураки были и понимали странность ситуации – несколько человек арестовали, как заговорщиков, затем всех отправили на каторжные работы, а Дыбенко выпустили, и он получил повышение по службе. Вряд ли назначение Дыбенко баталером произошло по инициативе офицеров контрразведки. Скорее всего, это было условие самого Дыбенко, которому казалось, что, удрав с боевого корабля на тыловое судно и, дорвавшись до должности, которая позволит ему жить и служить в свое удовольствие, он воплотит в жизнь свою мечту. А мечта у Павла Ефимовича была вполне конкретная – держаться подальше от фронта, сытно есть, хорошо пить и весело проводить время в ожидании неизбежной демобилизации. Для осуществления такой мечты лучшей должности, чем должность баталера на вспомогательном транспорте трудно и придумать.

При этом Дыбенко знал, куда просился, ведь с начала войны все вспомогательные транспорта Балтийского флота фактически безвылазно стояли в тыловых портах из-за опасения атак подводных лодок противника и подрыва на минах. Линейный корабль «Император Павел Первый», на котором до этого служил Павел Ефимович, так же в боевых действиях не участвовал, однако, по мере продвижения немцев вдоль балтийского побережья все реальней становилась перспектива генерального сражения главных сил Балтийского флота с линейным флотом Германии на т. н. Центральной минно-артиллерийской позиции перед входом в Финский залив. Не будь февральской революции такое сражение вполне могло бы произойти и в нем «Император Павел Первый» участвовал бы обязательно. А потому рисковать Дыбенко не собирался. Он оказал контрразведке услугу, пусть теперь и она в ответ окажет ему тоже.

Любой, служивший на флоте или в армии читатель знает, что самыми уважаемыми в матросской (солдатской) среде всегда были сослуживцы, имевшие доступ к распределению материальных благ – коки, хлеборезы, всевозможные каптерщики и штабные писари, то есть, все те, кто мог подкинуть лишний кусок масла или солидный «масел», выдать лишнюю тельняшку, содействовать во внесении фамилии товарища в приказ командира части о поощрении и т. д.

Так что в 1916 году и Дыбенко попал на дело. Впрочем, возникает вопрос, а каким именно баталером был назначен Павел Ефимович вещевым или продовольственным? Если вещевым, то тогда ему сподручнее было торговать ворованной формой одежды, если продовольственным, то, соответственно, продуктами. Из резолюции команды транспорта «Альфа», с которой мы познакомимся чуть ниже, становится ясно, что назначен был Дыбенко на должность баталера продовольственного, и, весьма быстро войдя в курс дела, пустился во все тяжкие.

В 1956 году в ходе компании по реабилитации Дыбенко, как «жертвы сталинского произвола», был сделан запрос о его дореволюционном прошлом на Балтийском флоте в Центральный Государственный архив ВМФ. Передо мной ответная архивная справка за номером № 0419 от 21.04.1956 г. Надо ли говорить, что в 1956 году запросы КГБ выполнялись архивами с максимальной тщательностью. Итак, познакомимся с ответом архива ВМФ: «.В документах обнаружена резолюция общего собрания команды транспорта «Альфа» от 9 июля 1917 года (после расстрела июльской демонстрации и роспуска Центробалта) характеризующая Дыбенко П.Е. с отрицательной стороны». К архивной справке в деле Дыбенко приложена и копия самого документа: «Резолюция общего собрания команды транспорта «Альфа». Мы, команда транспорта «Альфа» на общем собрании 9 сего июля, обсудив вопрос о положении в России и о последних событиях в Питере, а также возможных эксцессах в Гельсингфорсе, пришли к выводу, что во главе Центрального комитета Балтийского флота председателем состоит бывший наш сослуживец Павел Дыбенко, которого мы, команда, не можем аттестовать, как человека достойного, в виду того, что при совместной службе Дыбенко запятнал себя как-то: взяточничеством, торговлей вином, выхватыванием денег без согласия на то хозяина их и не возвращение их впоследствии ему обратно, а так же шулерством в карточной игре. Дальше со слов самого Дыбенко видно, что он служил до службы во флоте в полиции (!!!) и взгляд его совершенно не демократический возмущал команду постоянно. Команда транспорта «Альфа» требует расследования о деятельности Дыбенко на транспортах «Альфа», «Анадырь», «Ща» и «Твердо». Председатель судового комитета транспорта «Альфа»… Секретарь… Подписи…»

При всей лаконичности резолюции команды транспорта «Альфа», для нас она имеет огромное значение, как единственно реальный документ, в котором рядовые матросы выражают свое истинное отношение к Дыбенко, причем не голословно, а говорят о его конкретных прегрешениях. Что и говорить, познакомившись с резолюцией, проникаешься негодованием к Павлу Ефимовичу. Еще бы, что может быть более мерзким, чем взяточничество, спекуляция ворованным казенным вином, шулерство и особенно открытый грабеж сослуживцев. При этом заметим, что речь идет о службе Дыбенко на транспорте «Альфа» в 1916 года, когда ни о какой революции никто и не помышлял. Это уже многим позднее, возмущенные внезапным стремительным возвышением своего бывшего баталера, матросы «Альфы» напишут свое гневное письмо, на которое, кстати, революционеры не обратят никакого внимания.

Теперь вопрос, мог ли подобными делами заниматься настоящий матрос-большевик, ведущий подпольную агитацию? Ответ очевиден. Логичен и вопрос, а мог ли это Дыбенко творить все свои безобразия на «Альфе» в одиночку? Вряд ли. Матросам всегда присуще чувство коллективизма и, начни Дыбенко свои грабежи и прочие гадости, по приходу на «Альфу» в одиночку, думаю, с ним поступили бы жестко. В лучшем случае отлупили, в худшем вообще бы ночью отправили бы в мешке за борт. Да и сам Павел Ефимович не был полным идиотом, чтобы нарываться на серьезные неприятности. Поэтому Дыбенко несомненно сплотил вокруг себя несколько таких же, как и он уголовников. С ними Дыбенко делился ворованным вином и “жратвой”, те, в свою очередь, почитали его как пахана, запугивая, грабя и избивая недовольных.

* * *

А вскоре Дыбенко покинул «Альфу» перебравшись служить на другой транспорт, потом на третий. Так он постоянно меняет свое место службы, пока, наконец, во время прорыва фронта немецкими войсками у Риги, Дыбенко (по его словам) неожиданно оказывается в составе некого добровольческого морского батальона, который был брошен на ликвидацию этого прорыва.

Хотелось бы верить нашему герою на слово, что он добровольно отправился на сухопутный фронт, но снова не получается. Дело в том, что никаких добровольческих морских батальонов в 1916 году просто не существовало. С боевых кораблей, а тем более с линкоров, никто личный состав в морскую пехоту тогда не снимал. Солдат в 1916 году и так хватало. Однако матросский батальон на Рижском фронте действительно существовал, однако был он не добровольческий, как рассказывает нам Дыбенко, а штрафной. Этот батальон в 1916 году дрался под Ригой.

Но как же там оказался агент Дыбенко? Дело в том, что подозрения сослуживцев в провокаторской деятельности Дыбенко накапливались, а потому вовсе не случайно за несколько месяцев до Февральской революции Павел Ефимович успел поменять четыре судна, потом послужить на берегу, а, в конце концов, вообще дезертировать. По сути дела, его все время перемещали с одного судна на другое, явно не давая их командам пристальнее присмотреться к новому сослуживцу.

Сказка Дыбенко о его добровольческом геройстве понятна, это попытка показать, что он не был трусом и добровольно пошел на сушу бить ненавистного германца. На самом деле никаким добровольцем Дыбенко не был. На берег он попал в числе других штрафованных за дисциплинарные нарушения (за какое именно, мы, к сожалению, не знаем) был отправлен в окопы, кровью искупать свою вину. Впрочем, вполне возможно, что Дыбенко специально совершил какое-то правонарушение, чтобы побыстрее списаться на берег и избежать разбирательства с матросами-большевиками.

Отдельный батальон Балтийского флота в составе трех стрелковых рот и пулеметной команды был направлен в район Сарнанайса, где держала оборону 12-я армия генерала Радко-Дмитриева. Генерал пополнению обрадовался. Он, по наивности считал, что “братишки” поднимут дух стрелков 2-го Сибирского корпуса. Но “братишки” генеральских надежд не оправдали. Прибыв на позиции, они начали пьянствовать и дебоширить. От участия в боях отказывались наотрез, крича:

– Офицеры пропили наше жалование, а потому мы в атаку не пойдем!

Впрочем, может быть это кричали другие, а сам Дыбенко проявил себя на фронте героем и мы, зря к нему придираемся? Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «В декабре началась запись в этот отряд добровольцев-моряков. Вербовка скоро закончилась. В этот отряд попали многие из активистов, записавшиеся с согласия активно действующих групп. С этим отрядом ушел и я… Недолго продержали отряд моряков на фронте. Они и там сыграли свою роль. С первого же момента прибытия на участок «Пулеметной Горки» мы начали агитацию среди солдат против войны. Через несколько дней в отряде вспыхнул бунт из-за несвоевременной выдачи жалованья и из-за пьянства командного состава. Отряд был переброшен на другой участок, и его попытались ввести в бой. Но отряд отказался… Той же ночью он был снят под предлогом переброски на другой фронт и отправлен в Петроград. По дороге отряд был обезоружен, раздет. Многие были арестованы, некоторые дезертировали».

Вы что-нибудь из написанного Дыбенко поняли? Я ровным счетом ничего! Зачем он вообще шел, якобы, “добровольцем” на флот, наверное, чтобы сражаться с врагами? Но если это так, то зачем же, творить то, что творил он? Мятеж из-за несвоевременной выдачи жалования на фронте в боевых условиях – это не что иное, как самая настоящая измена. За такое Дыбенко и его дружков следовало тут же расстрелять перед строем. Представьте, что стало бы с солдатами, затеявшими подобное в годы Великой Отечественной войны? А ведь к этому времени Первая мировая война стала для нас именно войной Отечественной. Да и зачем солдату и матросы в окопе деньги? Кормят и обмундировывают его и так, да еще и сто граммов наливают. Если деньги матросам на Рижском фронте и были нужны, то только для одного, чтобы раздобыть спиртного. Видимо, от страха Дыбенко с сотоварищами в окопах действительно не просыхал, а когда деньги закончились, и купить алкоголь стало не на что, тут-то они и подняли очередную «бузу».

Итак, факт остается фактом, едва прибыв на фронт, «доброволец» Дыбенко сразу же уклонился от участия в бою, а потом начал подговаривать к дезертирству и сдаче в плен немцам матросов и солдат 45-го Сибирского полка. Вовремя вмешавшееся командование, однако, приняло соответствующие меры, и небоеспособный штрафной батальон отвели на переформирование, а некоторых матросов арестовали. Что касается Дыбенко, то он и здесь обвел всех вокруг пальца. Подставив товарищей под военнополевой суд, сам же он (по его воспоминаниям) «под видом болезни» оказался на два месяца в госпитале, т. е. попросту симулировал несуществующие недуги и уклонялся от фронта. Что и говорить и доброволец, и герой! Затем Дыбенко вернули на флот, где сразу же за очередное пьянство он получил 40 суток гауптвахты. Когда же Дыбенко отсидел положение на гауптвахте, его сразу же подхватил вихрь февральской революции. В жизни Павла Ефимовича начинался новый этап.

Глава четвертая
Кровавый февраль

Участие Павла Дыбенко в февральской революции – отдельная тема в непростой и запутанной биографии нашего героя. Дело в том, что штрафной матрос Дыбенко (по его словам) во время событий февральской революции был, что называется в «свободном плавании», т. е. вне своего корабля, ездил куда хотел и делал что хотел. Как и почему такое вообще могло произойти? Как и почему все произошедшее в последние дни февраля и первые дни марта 1917 года с Дыбенко, так и осталось для историков великой загадкой? Попробуем разобраться в этой непростой ситуации.

Казалось бы, что было бы совсем логично, если бы в своих мемуарах Дыбенко описал свое участии в февральских событиях 1917 года на своем корабле, что именно он, а никто-либо другой подвигал матросов на новую «бучу» и поднимал красный флаг, взывал к убийству офицеров и первым срывал с них погоны. Тем более, что на «Павле Первом» на самом деле происходило в те дни немало событий, вызвавших большой резонанс в стране. Но наш герой, почему-то, никогда не желал распространяться на эту тему. В своих мемуарах он писал нечто почти фантастическое. Дыбенко утверждал, что именно 23 февраля (надо же какое счастливое совпадение!) он был отправлен в одиночку (!) по каким – то особо важным служебным делам (!) и именно в столицу.

Итак, только что дезертир Дыбенко отсидел 40 суток на гауптвахте и, после этого, в награду за совершенное преступление, внезапно отпускают из неблизкого Гельсингфорса (ныне Хельсинки) в Петроград, по неким-то непонятным, но «чрезвычайно важным делам», причем в одиночку! Какое такое важное дело могли поручить дезертиру Дыбенко начальники – привезти на корабль партию электрических лампочек? Но для этого существовала вполне отлаженная работа службы снабжения. Починить электропроводку на питерской квартире какого-нибудь начальника? Думаю, не нашлось бы такого начальника, который доверил бы свою квартиру дезертиру, пьянице и дебоширу, за которым тянулся шлейф нарушений и преступлений. Поэтому в сообщение Дыбенко о неком «важном деле», которое, якобы, было ему поручено, я не верю. Странно и то, почему Дыбенко не пишет, какое конкретно дело было ему поручено. Кстати, если мы почитаем воспоминания Павла Ефимовича, то увидим, что в реальности никакого поручения он и не собирался выполнять. Тогда возникает вопрос, зачем вообще его посылали в Питер? Так может все обстояло иначе, и Дыбенко вообще никто никуда не посылал? В очередном вранье Дыбенко я вижу лишь два возможных варианта.

Вариант первый. На самом деле Дыбенко ни в какой Петроград не ездил, а в период февральско-мартовских событий находился на родном линкоре «Павле Первом». Как флотский офицер с большим стажем службы, еще раз ответственно заявляю, что ни один здравомыслящий командир никогда бы не отпустил дезертира, да еще одного, да еще в столицу, да еще в столь неспокойное время. Разве на линейном корабле не было кроме Дыбенко дисциплинированным матросов или унтер-офицеров? Если все обстояло именно так, то почему же Дыбенко постеснялся рассказать о своем участии в февральских событиях на «Павле» потомкам? Гадать здесь нечего, так как причина такой забывчивости очевидна. Все дело в том, что из всех стоявших тогда в Гельсингфорсе кораблей, наиболее жестоко расправлялись с офицерами именно на «Павле Первом». Их там не только убивали, им крушили головы кувалдами и вспарывали животы кухонными ножами. Это было настолько жутко, что впоследствии, все революционные партии и, в первую очередь большевики, как могли, открещивались от своего участия в этих кровавых событиях. Поэтому, если Дыбенко действительно находился в те кровавые дни на «Павле Первом», ему тоже пришлось откреститься. Ведь никто бы не поверил, что такой старый борец с царским режимом, такой «матросский авторитет», как Дыбенко, мог остаться в стороне от происходившего в те дни на залитой кровью палубе «Павла»? Именно поэтому и пришлось сочинять сказку о неком «важном задании», и своем срочном откомандировании в Петроград.

Вариант второй. Дыбенко действительно оказался 23 февраля в Петрограде, но его туда никто не посылал. Дезертир Дыбенко, просто, отсидев свои 40 суток, снова подался в бега. Только на этот раз он решил, что ему будет проще затеряться в многолюдном Петрограде. Если все было именно так, то пребывание нашего героя в столице действительно могло иметь место.

Но пора послушать и самого Павла Ефимовича о его участии в событиях февраля 1917 года. Вот что пишет сам П.Е. Дыбенко: «Вечером 23 февраля еду по делам службы в Петроград… На дебаркадерах, где раньше шумной толпой неслась к поезду публика, медленно шагают один-два жандарма… Непонятна обстановка. Во всем резкая перемена. Как-то инстинктивно тянет скорее в Петроград…

Но не прошло и получаса, как послышалась ружейная стрельба. По улице промчались два грузовых автомобиля с вооруженными рабочими, студентами, женщинами. Стрельбой полицейских автомобили были остановлены. На автомобиле падает раненная женщина. Остальное быстро выскакивают, прячутся за автомобиль и начинают отстреливаться. Кто-то около автомобиля возится с пулеметом. Подбегаю, схватываю пулемет и открываю стрельбу по полицейским. А из-за заборов и угла улицы в полицейских летят камни и поленья. Через несколько минут полицейские сдаются. Двое из них убиты. Ко мне обращается студент:

– Вот хорошо, вы, конечно, с нами поедете, не правда ли?

– Да, я с вами. Но скажите, что творится в городе?

– В городе восстание. Есть сведения, что присоединился Волынский полк и выступил на улицу.

Едем в Московский полк. Подъезжаем к казармам. Около казарм стоят грузовые автомобили с красными флагами. Полк колеблется. После кратких переговоров полк переходит на сторону восставших.

Революция началась… Судорожно сжималось сердце при мысли: как хорошо было бы теперь бросить, хотя один отряд моряков в Петроград! Началось ли восстание во флоте? Ведь никто ничего не знал! Кто руководит восстанием? К кому обращаться? На эти вопросы никто в эти минуты не дал бы ответа. Народ поднялся стихийно, без руководства, без указаний и управления. Петроград объят пламенем восстания. На улицах льется кровь. Воздвигаются одни за другими баррикады.

Не забыть этой первой ночи, когда все восставшие, объятые пламенным восторгом, сметали устои царского престола! Они не знали преград и не оглядывались назад. Толпы восставших с каждой минутой все ширились и росли. Квартал за кварталом переходил в их руки. Для них не было ночи. Они были на улицах, в борьбе. Стихийно вырастали штабы, лазареты, перевязочные пункты, скорая помощь, питательные пункты… Далеко за полночь, после освобождения Тучкова моста от жандармов, с поручениями от Выборгской стороны еду в Таврический: там, говорят, главный штаб, еду связаться, доставить донесения и получить указания. Но, увы! В Таврическом полная неразбериха. К утру, уже выбившись из сил, мертвецки уснул на перевязочном пункте Выборгской стороны. Проснулся около 12 часов. Возле дома шла усиленная трескотня. Засевшие на чердаке полицейские и один священник отстреливались из пулемета и винтовки.»

Попробуем прокомментировать данный отрывок воспоминаний нашего героя. Начнем с того, что если военнослужащий по официальным документам едет в командировку, то ему нет никакого дела до каких-то жандармов, т. к. все документы у него в полном порядке, а вот если он дезертир, то тогда появление жандармов и возможность проверки документов, несомненно вызывает страх, что и чувствуется в откровениях Дыбенко. Далее рядом с Дыбенко начинают происходить события достойные голливудского боевика: мчащийся автомобиль, перестрелка, эффектно падающая женщина, злодеи полицейские. И тут появляется он – красавец матрос в эффектно расстегнутом бушлате. Оттолкнув неумеху пулеметчика, «роковой красавец» начинает палить из пулемета по «плохим парням». Разумеется, что появление Дыбенко сразу решает исход боя и «плохие парни” сдаются. Спасенные им студенты (а это оказывается именно они гоняли по улицам на авто с пулеметами, из которых не умели стрелять), слезно просят Павла Ефимовича возглавить их отряд. Конечно, наш герой сразу же соглашается, ведь боевого опыта у него хоть отбавляй! Далее Дыбенко, уже во главе отряда, мчится в Московский полк, солдаты которого еще думают, что им делать дальше. Однако, увидев Дыбенко и услышав его революционные призывы, они больше не колеблются и теперь все, как один, готовы умереть за революцию. Именно с этого момента сама Февральская революция, собственно и начинается. Дыбенко так и пишет: «После кратких переговоров (которые, как следует из текста, ведет именно Дыбенко), полк переходит на сторону восставших. Революция началась.»

Если вы раньше думали, что кто-то иной начал Февральскую революцию, то теперь, после прочтения данного пассажа в точности знаете, что истинный руководитель Февральской революции в Петрограде это никто иной, как Павел Ефимович.

Между тем, революция ширится, а вместе с тем нашего героя уже одолевают мысли глобальные, он мечтает о матросских отрядах, которые бы наводнили столицу и быстро навели бы в ней матросский порядок. Неким образом, наш герой мгновенно становится уполномоченным от Выборгской стороны (там, что своих проверенных и толковых людей не нашлось?) с какими-то донесениями в Таврический дворец. Как видно из текста мемуаров, с Таврическим дворцом у нашего героя что-то не выгорело, там его донесения оказались никому не нужны. Он явно обижен, к тому же еще и выбился из сил, а потому где-то засыпает. Когда же просыпается, то, как настоящий супермен, сразу бросается в бой. Снова неравный поединок с «плохими парнями». На этот раз противостоят Дыбенко не кто-нибудь, а самые что ни на есть главные враги трудового народа – мордовороты полицейские и подлый поп, который, залегши за пулеметом (!), поливает горячим свинцом свою паству… Тут, надо признать, что наш герой несколько увлекся, потому, что поп-пулеметчик – это уже явный перебор.

Из дальнейших пространных воспоминаний Дыбенко явствует, что на самом деле никакого реального участия в событиях февраля 1917 года в Петрограде он не принимал. Просто шлялся по городу и собирал слухи. Заметим, что в данном случае Павел Ефимович не упоминает ни одной конкретной фамилии тех, с кем он контактировал в эти дни. Только какие-то безымянные студенты и некие лица, дававшие ему некие поручения. А потому возникает законный вопрос – случайна ли такая забывчивость? Может, и не было в реальности никакого лихого боя с жандармами и с попом-пулеметчиком? Ведь все, что пишет Дыбенко, является кратким содержанием популярных брошюр о Февральской революции, и не более того.

Далее Дыбенко описывает свое возвращение в Гельсингфорс, попутно пересказывая все небылицы, которые услышал в дороге: «Вечером уезжаю в Гельсингфорс… По дороге масса всевозможных рассказов, разговоров. Рассказывают, как Вирена в Кронштадте выводили на Соборную площадь и ставили под винтовку. Стронский стоял под винтовкой с полной выкладкой; в Гельсингфорсе, прямо к пристани, было прислано несколько распечатанных вагонов водки и спирта, но матросы пить не стали, а все уничтожили (в этом я серьезно сомневаюсь – В.Ш.). Командир бригады, бывший командир броненосца «Император Павел I», стоя на коленях, просил отпустить его и обещал раздать все из буфета и выдавать на обед двойную порцию… Когда началось восстание и корабли уже были в руках матросов, новый командир броненосца «Император Павел I» капитан Дмитриев 5-й попросил вывести его на верхнюю палубу посмотреть, что творится на белом свете. Увидев везде красные огни, перекрестился и со слезами на глазах сказал: «Так и нужно». Торжественнее всего было избрание нового командующего флотом – адмирала Максимова».

После прочитанного возникает подозрение, что Дыбенко даже на “Павле” служил именно баталером, а не гальванером. Кстати, могло быть и так, что он просто стоял на штате гальванера, фактически выполняя обязанности баталера. В ВМФ бывало и так. Помните, что запомнилось ему в день объявления войны? Только то, что командир хотел раздать матросам сладости из буфета и корабельной лавки. Теперь он рассказывает нам басни о том, что Небольсин, якобы, унизительно выторговывал себе жизнь за две миски борща. Так рассуждать мог только баталер, мерящий человеческие отношения пайками борща и котлетами. Что касается Небольсина, то, разумеется, Дыбенко врал, герой Порт-Артура перед своими убийцами не унижался.

Честно скажу, я не понимаю, зачем надо было Дыбенко пересказывать заведомую чушь, при написании своих мемуаров в 30-е годы, когда все обстоятельства расправы с адмиралами и офицеров в Гельсингфорсе и Кронштадте были уже хорошо известны, в том числе и самому Дыбенко.

* * *

Итак, если верить мемуарам Дыбенко в самые горячие февральские дни 1917 года его в Гельсингфорсе не было и ко всему, тому, что там происходило, он не имел никакого отношения. В это время Дыбенко «руководил Февральской революцией в Петрограде. Ну, что же происходило в это время на бывшем корабле Павла Ефимовича линкоре «Павел Первый»?

Читая воспоминания участников и свидетелей тех кровавых событий, возникает впечатление, что именно линкор «Павел Первый» являлся основной базой террористов и убийц на Балтийском флоте. На других кораблях тоже безобразничали и даже убивали, но не столь массово и столь зверски только на «Павле». Мало того, не удовлетворившись убийством своих офицеров, негодяи с «Павла» ходили по другим кораблям, убивая офицеров и там. Где-то им это вполне удалось, где-то матросы с кораблей грудью встали на защиту своих офицеров от озверевших «павловцев». Кстати, на однотипном с «Павлом» линкоре «Андрей Первозванный», несмотря на происходивший там мятеж, офицеров все же не убивали. Таких зверей, как на «Павле», там не нашлось.

Военно-морской историк Р.М. Мельников пишет о преддверии событий на линкоре «Павел Первый» так: «Здесь на корабле (на линкоре «Павел» – В.Ш.) была создана, глубоко законспирированная ударная группа, которая на диво слаженными действиями при полном неведении офицеров сумела организовать подачу питания на башни, взять на себя управление, поднять на корабле боевой флаг и привести в действие мгновенно рассыпавшиеся по кораблю группы боевиков….Очевидно, что меры “отеческого отношения” к матросам или хотя бы элементарного политического надзора на корабле отсутствовали или были слишком слабы. От адмирала В. А. Белли, служившего в те годы на “Цесаревиче”, автор как-то услышал рассказ о том, как, будучи за старшего офицера он с полного одобрения офицеров, доставил прибывающего по какому-то делу жандарма дожидаться ответа у трапа, но не пустил его на корабль. Быть в стороне от “политики” считалось среди офицеров знаком хорошего тона, и теперь за этот неуместный снобизм им пришлось расплачиваться самым жестоким образом. Роковой просчет власти, дважды, в 1915 и в 1916 гг., не решившейся перебазировать додредноуты в Рижский залив, отчего они, стоя в Гельсингфорсе, подверглись интенсивному революционному разложению, отразился на “Павле I” особенно успешной деятельностью подпольных организаций. Для командира и офицеров зревший на корабле мятеж оказался полной неожиданностью. В отличие от 1912 г., когда в команде нашлось немало матросов, считавших своим долгом предупредить офицеров о подготовке мятежа, в 1917 г. такой информации офицеры, похоже, не получали. Не было, как видно, и попыток “отеческого отношения” к матросам, о чем не раз скорбел в своих «Воспоминаниях» министр И.К. Григорович, но к налаживанию которых не приложил никаких усилий. И мятеж, организация которого до настоящего времени остается совершенно не освещенной никакими документами и исследованиями, произошел так же вдруг, как это было на “Потемкине”, но вовсе не стихийно, а по сигналу хорошо законспирированных организаторов».

Большинство матросов, стоявших на зимовке в Гельсингфорсе кораблей и, в первую очередь линкоров, за время войны не сделали по врагу ни единого выстрела, так как командование держало крупные корабли в резерве на случай прорыва германского флота к Петрограду. Несколько лет существования в постоянной готовности к бою, но вне реальных боевых действий, строгая дисциплина, нечастые выходы в море, а больше всего активная разлагающая деятельность революционеров всех мастей – всё это в известной степени обостряло противоречия между офицерами и матросами. Практически на всех линейных кораблях действовали подпольные ячейки различных партий, причем первенствовали в этом вопросе эсеры и анархисты. Впрочем, пока не было мощного толчка извне, ситуация находилась под полным контролем командования. Этим толчком стало внезапное для всех отречение от престола Николая Второго.

Как известно, 3-го марта матросам стало известно об отречении царя. Вицеадмирал Непенин издал приказ по флоту, объявляющий об отречении императора, и одновременно напоминающий о дисциплине, о том, что идёт война, а потому требуется сохранение спокойствия и порядка. Командирам кораблей было приказано вечером зачитать текст манифеста об отречении и приказ командующего перед строем командам. Таким образом, Непенин надеялся предотвратить возможные волнения среди команд, но, вышло все как раз наоборот, именно оглашение манифеста и спровоцировало последующие кровавые события. Ряд историков считает, что роковой ошибкой стала попытка командующего флотом вице-адмирала Непенина задержать объявление манифеста об отречении Николая Второго почти на сутки. Думается, что действия Непенина в данной ситуации мало что могли изменить.

Первым «отличился» линкор «Император Павел I», где подпольщики только и ждали повода для новой «бузы».

Около 20 часов 3 марта 1917 года, как свидетельствует флагманский исторический журнал 1-й бригады линейных кораблей, “линейный корабль “Павел I” поднял боевой флаг и навел башни на стоявший рядом с ним линейный корабль “Андрей Первозванный”, после чего на “Андрее” был также поднят боевой флаг. На обоих кораблях были слышны выстрелы”. За ними боевой флаг подняла стоявшая рядом “Слава” и почти тотчас же – дредноуты “Севастополь” и “Полтава”. Мятеж охватил весь флот, не исключая “Гангут”, на кораблях не прекращались крики и выстрелы. С оказавшегося во главе мятежа “Павла I”, па флагманский “Петропавловск” клотиком передавали: “Расправляйтесь с неугодными офицерами, у нас офицеры арестованы. На “Андрей” и “Петропавловск” с “Павла” были отправлены делегации для ускорения ареста тех офицеров, кто избежал уже совершившихся расправ.

Из воспоминаний очевидца событий с линкора «Полтава»: «После ужина в 19 часов в кают-компанию быстро вошёл старший офицер В. Котовский. – Взбунтовалась 2-я бригада, подняли красные флаги. – Выйдя на палубу, я увидел такую картину: на кораблях 2-й бригады – «Императоре Павле I», «Андрее Первозванном» и «Славе»… раздавались частые беспорядочные винтовочные выстрелы и слышались крики. На мачтах этих кораблей виднелись поднятые красные флаги… На «Павле» замигал белый клотиковый огонь. с призывом: «Расправляйтесь с неугодными офицерами, у нас офицеры арестованы!».

После этого начались убийства. После убийства первого офицера, на его предсмертные крики на верхнюю палубу выбежал старший офицер линкора старший лейтенант Яновский, но ничего не успел сделать, так как был схвачен, избит до полусмерти и выброшен с борта на лед. Затем во внутреннем коридоре был остановлен лейтенант Савинский. Несколько матросов предупредили его, чтобы он не ходил наверх, так как там начали убивать офицеров. В этот момент сзади к Савинскому подбежал некто кочегар Руденок (из полтавских крестьян, работавший до призыва забойщиком скота на бойне) и кувалдой нанес удар в затылок. Тот упал. Матросы, якобы, хотели отнести тяжело раненного офицера в лазарет, но Руденок не дал им этого сделать, и несколькими ударами кувалды буквально размозжил голову Савинскому. Затем все тот же Руденок настиг и убил кувалдой лейтенанта Шиманского и мичмана Булича.

Из воспоминаний уже известного нам подпольного вожака «Павла» матроса Н. Ховрина: «По приказу еще не вышедшего из подполья комитета большевистской организации матросы захватили винтовки в караульном помещении и бросились на палубу. Вставший па их пути мичман Булич был убит. Против него никто не имел зла. Но он преградил дорогу восставшим, и его убрали. Командира 2-й роты лейтенанта Шиманского застрелили, когда он открыл огонь по матросам из своей каюты. Вслед за ним погиб старший офицер Яновский. Возле карцера матросы прикончили лейтенанта Славинского, отказавшегося выпустить арестованных. Вскоре линкор был в руках революционных моряков. На клотике мачты вспыхнул красный огонь. На «Павле I» убили всего нескольких офицеров, тех, кто пытался оказать восставшим сопротивление. Исключение составляет лишь старший офицер Яновский. С ним рассчитались за прежние издевательства”.

В воспоминаниях Ховрина есть неточности, т. е. к моменту мятежа на «Павле» он уже давно находился под арестом. Однако ряд моментов в его воспоминаниях весьма любопытны. Это, прежде всего, попытка присвоить своей партии честь начала «бузы» и захвата оружия. На самом деле среди подполья на «Павле» преобладали эсеры и именно они доминировали на линкоре долгое время, а никак не большевики. При этом, называя инициаторами беспорядков своих товарищей по партии Ховрин, сам того не понимая, делает большевикам медвежью услугу. Пройдут годы, и правящая партия в СССР будет всеми силами открещиваться от былых массовых убийств офицеров, сваливая все на анархиствующих и хулиганствующих матросов.

Разумеется, что Ховрин постарался обелить своих соратников в совершенных ими убийствах. Если внимать логике его рассуждений, то все офицеры сами виновны в своей смерти. Нечего, мол, было нарываться на неприятность! Кстати, командир корабля капитан 1 ранга Дмитриев никак не пытался вмешаться в события, не пытался успокоить команду, а всю ночь провёл в своей каюте.

В течение суток на всех находившихся в Гельсингфорсе линкорах офицеры были арестованы и изолированы в своих каютах, причём в этот процесс активно вмешивались убийцы с «Павла», свободно заходя на корабли и требуя расправы над офицерами. На трапе линкора «Андрей Первозванный» был застрелен в спину недавний командир «Павла» контр-адмирал Небольсин, причем, опять же, в него стреляли именно «павловцы. Убили его, как и других офицеров, подло – пулей в спину. Командующий флотом вицеадмирал Непенин пытался хоть как-то образумить матросов, но из этого ничего не получилось.

* * *

Убийства продолжились и утром 4 марта. С линкора «Император Павел I» в 05 час. 30 мин. утра была принята радиограмма: «Товарищи матросы! Не верьте тирану… от вампиров старого строя мы не получим свободы… нет, смерть тирану и никакой веры!». Тираном матросы «Павла» почему-то назвали Непенина, почему? А для оправдания уже задуманного убийства комфлота. Сигнал с «Павла» был услышан: в воротах порта, когда там появился направлявшийся в город Непенин. Там же в воротах он и был убит выстрелом в спину. Любопытно, что впоследствии известный советский писатель-маринист Борис Лавренев (на флоте никогда не служивший), будучи сам бывшим офицером, оправдывал убийство Непенина, совершенное «революционным матросом» Гулявиным с “Петропавловска”, как акт законной пролетарской мести.

Тем временем, по льду замерзших бухт вовсю рыскали бродячие группы матросов с «Павла», убивая всех попадавших им на пути офицеров. Действовали они на редкость подло. Так утром толпа вооруженных матросов во главе с «павловцами» подошла к транспорту «Твердо». У командира и офицеров отобрали оружие, после чего командир транспорта лейтенант фон Стихт был расстрелян. При схожих обстоятельствах был убит командир сетевого заградителя «Зея» лейтенант Подгоричани-Петрович. Около полудня «павловцы» подошли к посыльному судна «Куница» и стали требовать от его командира лейтенанта Ефимова, чтобы офицеры сдали своё оружие. Едва тот дал согласие, его тут же расстреляли из винтовок.

Павел Дыбенко – председатель Центробалта, командующий флотом во время Октябрьской революции

Затем настал черед эсминцев. Первым стал жертвой «Эмир Бухарский». Убийцы беспрепятственно вошли на миноносец и спустились в кают-компанию. Там сидели за обедом три офицера: старший лейтенант Варзар, мичман Лауданский и мичман Нейберг. Все они были расстреляны прямо за столом. Затем были ранены и еще живыми брошены в прорубь офицеры транспорта «Наш». Убили «павловцы» и попавшегося им случайно на пути старшего офицера крейсера “Диана” капитан 2 ранга Рыбкина. Тяжелораненого из винтовки, его добили ударами прикладов. Всего считается, что в те дни погибло до 100 офицеров.

Впрочем, иногда матросам других кораблей все же удавалось защитить своих офицеров от убийц с «Павла». Из воспоминаний капитана 1 ранга Г.О. Гадда, командовавшим в те дни линкором «Андрей Первозванный»: «Вдруг к нашей толпе стали подходить несколько каких-то матросов, крича: «Разойдись, мы его возьмем на штыки». Толпа вокруг меня как-то разом замерла; я же судорожно схватился за рукоятку револьвера. Видя все ближе подходящих убийц, я думал: мой револьвер имеет всего девять пуль: восемь выпущу в этих мерзавцев, а девятой покончу с собой. Но в этот момент произошло то, чего я никак не мог ожидать. От толпы, окружавшей меня, отделилось человек пятьдесят и пошло навстречу убийцам: «Не дадим нашего командира в обиду!» Тогда и остальная толпа тоже стала кричать и требовать, чтобы меня не тронули. Убийцы отступили… Позже выяснилось, что, когда шайка убийц увидела, что большинство команды на моей стороне, она срочно собрала импровизированный суд, который без долгих рассуждений приговорил всех офицеров, кроме меня и двух мичманов, к расстрелу. Этим они, очевидно, хотели в глазах остальной команды оформить убийства и в дальнейшем гарантировать себя от возможных репрессий. Во время переговоров по телефону с офицерами, в каземат вошел матрос с «Павла I» и наглым тоном спросил: «Что, покончили с офицерами, всех перебили? Медлить нельзя». Но ему ответили очень грубо: «Мы сами знаем, что нам делать», – и негодяй, со сконфуженной рожей, быстро исчез из каземата. Скоро всем офицерам благополучно удалось пробраться ко мне в каземат, и по их бледным лицам можно было прочесть, сколько ужасных моментов им пришлось пережить за этот короткий промежуток времени. Сюда же был приведен тяжелораненый мичман Т.Т. Воробьев. Его посадили на стул, и он на все обращенные к нему вопросы только бессмысленно смеялся. Несчастный мальчик за эти два часа совершенно потерял рассудок. Я попросил младшего врача отвести его в лазарет. Двое матросов вызвались довести и, взяв его под руки, вместе с доктором ушли. Как оказалось, после, они по дороге убили его на глазах у этого врача…»

Войдя во вкус убийств, бандиты с «Павла» продолжали подобные дела и в дальнейшем. Теперь они, однако, стали уже осторожнее и старались не оставлять свидетелей. Так несколькими днями позднее пропали без вести трюмный механик и водолазный офицер «Павла», скорее всего, они, так же были убиты.

16 апреля «Император Павел Первый» за большие заслуги перед революцией был торжественно переименован в «Республику».

Матросы “Павла Первого” вообще трепетно оберегали свое революционное лидерство. При этом команда вскоре практически разделилась на две группировки. Часть ее 520 человек в апреле 1917 года объявили себя социал-демократами (т. е. большевиками и меньшевиками), остальные 400 эсерами. Впрочем, цифра приверженцев к той или иной партии чуть ли не ежедневно менялась, так как после каждого очередного митинга матросы десятками переписывались из одной партии в другую, порой по несколько раз в день. Все большую популярность приобретали анархисты с их простыми и понятными лозунгами. В это время помимо уже знакомых нам по предшествующим событиям матросских лидеров Ховрина и Марусова, выдвинулись такие матросы, как Светличный, Алпатов, Чайков, Чистяков. Заметим, что Дыбенко в лидеры революционного подполья «Павла» не попал даже в трудах историков. Да, его упоминают, как служившего на линкоре, но никогда, как вожака матросских масс. На это Павел Ефимович был, похоже, без посторонней помощи не способен.

Заметим, что тема кровавой расправы с офицерами проходит красной нитью через все первые главы мемуаров нашего героя. При каждом удобном случае Дыбенко пишет, что скоро он будет убивать офицеров. Хотелось бы верить, что это он писал фигурально…

Возникает законный вопрос, а за какие, такие прегрешения жаждал наш герой обильной офицерской крови? И это притом, что в своих воспоминаниях Дыбенко не приводит нам ни одного конкретного случая издевательств офицеров над матросами, а уж тем более, лично над собой. В его описании лишь общие обвинения в том, что офицеры – это офицеры, а корабельная служба тягостна и нерадостна.

Но офицеры являются офицерами при любом режиме и при любой власти, а корабельная служба одинаково нелегка и сопряжена с определенными лишениями и при царизме, и при социализме. Так какие конкретные претензии были у Дыбенко к царской власти? А собственно говоря, никаких конкретных претензий и не было, было лишь желание поучаствовать в хорошей «бузе» и заработать на этом себе авторитет среди сослуживцев, о котором Дыбенко очень страстно мечтал, и которого у него, несмотря на все его усилия, так и не было. Что же касается убийств офицеров, то если бы Дыбенко был 3 марта на борту «Павла Первого», то, судя по его мемуарам, он бы с радостью помогал таскать кувалду неутомимому кочегару Руденку… Но на самом деле Дыбенко оказался хитрее.

* * *

Из воспоминаний Н. Ховрина: “Нам было известно, что жандармское охранное отделение на каждом корабле имело своих людей, и поэтому держали ухо востро. Агенты-осведомители служили вместе с нами и ничем не выделялись из общей массы. На крупных кораблях с охранкой обычно был связан, и кто-либо из офицеров. У нас на «Павле» таким жандармским прихвостнем был старший штурман Ланге (лейтенант В.К. Ланге – штурманский офицер линкора “Император Павел Первый” – В.Ш.). Этот человек, разумеется, скрывал свое истинное лицо не только от матросов, но и от командного состава: многие офицеры, даже из самых заядлых монархистов, брезгливо относились к таким типам. Осторожный Ланге однажды допустил довольно грубый промах, благодаря которому нам и удалось его раскрыть. Штурмана подвел разорванный конверт, оставленный им в офицерском гальюне. На измятом клочке хорошо были видны фамилия Ланге и штамп жандармского управления. Находка попала в руки вестового матроса, входившего в одну из наших пятерок. Он немедленно уведомил об этом своих товарищей, а связной сообщил в руководящую группу. Мы организовали наблюдение за штурманом и теми, с кем он чаще всего общался, надеясь выявить провокаторов. Однако сделать это нам не удалось. А в том, что агенты на линкоре есть, никто из нас не сомневался. Мы даже подозревали нескольких человек. Но прямых улик против них не было… Старший штурман Ланге в момент восстания был на берегу. На борт вернулся, когда все уже было кончено. Едва он появился на палубе, его окружила группа разъяренных моряков. Услышав их возгласы, Ланге понял, что ему угрожает. Он стал умолять, чтобы ему сохранили жизнь. Признался, что шпионил за матросами, но не один. – Вы и не подозреваете, кто еще ходит среди вас, – выкрикивал Ланге. В этот момент его кто-то ударил прикладом по голове. Упавшего штурмана добили. В ту минуту все считали такой поступок естественным. Лишь потом многие стали высказывать мысль, что договорить Ланге не дал один из тех, кто сам был связан с охранкой. Разоблачить этого человека не удалось”.

В воспоминаниях Н.А. Ховрина обращает на себя внимание сразу несколько фактов. Во-первых, он подтверждает информацию П.Е. Дыбенко о связях Ланге с жандармами и его неофициальной деятельности на корабле, как внештатного контрразведчика. Во-вторых, Ховрин утверждает, что в момент массовых убийств офицеров на “Павле”, Ланге там было. По утверждению Дыбенко тогда на линкоре не было и его. Спустя некоторое время Ланге возвращается на “Павел”. Спустя некоторое время, туже же возвращается и Дыбенко. Если Дыбенко действительно являлся информатором Ланге, то Ланге был смертельно опасен для Дыбенко, потому, что бы он заговорил, да еще к своим словам приложит соответствующие бумаги, то Дыбенко бы просто растерзали.

В свою очередь, и Дыбенко был смертельно опасен для Ланге, так как было понятно, что он постарается уничтожить лейтенанта, как можно быстрее, пока тот не заговорил. В такой ситуации задача Ланеге сводилась к тому, чтобы, как можно быстрее, рассказать правду о Дыбенко. Задача же Дыбенко была совершенно противоположной – уничтожить лейтенанта, пока тот не открыл рот.

В рассказе Н.А. Ховрина все происходит именно в соответствии с тем, что стремились сделать и Ланге, и Дыбенко. Едва Ланге попадает к матросам, он тут же заявляет, что готов назвать имя провокатора, который находится среди них. Он готов дать информацию взамен на жизнь. При этом фраза “Вы и не подозреваете, кто еще ходит среди вас”, говорит о том, что информатором являлся не какой-то безвестный кочегар или ученик машиниста, а весьма популярный и знакомый всей команде человек, которого никто никогда и не подумал считать предателем. Итак, Ланге делает свой ход первым. Еще несколько мгновений и он может спасти свою жизнь, назвав имя провокатора. Но инициативу перехватывает противоположная сторона и лейтенант тутже получает смертельный удар прикладом по голове. Согласитесь, чтобы хладнокровно и расчетливо убить человека прикладом, причем убить в самый нужный момент, ни раньше, ни позже, надо обладать не только огромной силой, но и определенными навыками. Разумеется, что сам Дыбенко прикладом Ланге не убивал. Во-первых, у него не было таких навыков, а во-вторых, он был весьма заметной фигурой на корабле, чтобы стоявшие вокруг матросы не увидели, кто именно убивает. В – третьих, убив Ланге, Дыбенко бы просто подставился.

Однако навыки подобных убийств имелись у уже известного нам кочегара Руденка, который, как мы помним, ходил и убивал попавшихся ему на пути офицеров чугунной кувалдой. При этом бил всегда именно по голове. Именно кочегар Руденок являлся для убийства Ланге идеальной фигурой. Было очевидно, что матросы воспримут еще одно его убийство как данность

– всем известный кочегар-садист кончает в порыве злости еще одного золотопогонника. Ну, поторопился, ну, погорячился. Ну, это же Руденок, что с него взять!

Вполне возможно, что ситуация развивалась следующим образом. Узнав о прибытии Ланге на корабль, Дыбенко срочно находит Руденка и уговаривает его, за некие будущие преференции, совершить еще одно убийство. Условие одно – убить лейтенанта следует немедленно, пока Ланге не начал порочить некоторых честных людей. Уговаривать Руденка долго не пришлось. Кувалды под руками не оказалось, и Дыбенко сунул палачу винтовку.

Я не поверю, что матросы не видели, кто именно долбанул Ланге по голове прикладом. Все всё видели. Но так как Руденок не мог быть провокатором, в силу своей дебильности, никто ничего доказать и не смог. Думаю, что данную ситуацию хорошо понимал и Н.А. Ховрин. Поэтому он и говорит о естественности такого поступка для садиста Руденка. При этом активисты были весьма раздосадованы тем, что провокатор ускользнул у них из рук.

Что касается садиста с линкора «Император Павел Первый» кочегара Руденка, то во время допроса мая 1938 года, Дыбенко, рассказывая о своих художествах во время Гражданской войны, неожиданно проговорился, выдав следующую фразу: «С 1918 со мной на фронтах были мои верные товарищи, которых я знал еще по службе в царском флоте – матросы Омельчук, Пиянский и Руденок. На них я мог положиться как на самого себя». Руденок – фамилия не слишком распространенная, поэтому с большой долей уверенности мы можем утверждать, что верным товарищем, на которого он мог положиться «как на самого себя», был уже известный нам неутомимый убийца с линкора «Император Павел Первый» кочегар Руденок. Становится понятным и та причина, по которой Дыбенко так приблизил к себе палача Руденка. После окончания Гражданской войны следы кочегара-садиста навсегда теряются в круговерти Гражданской войны

Как мы уже знаем, о своих подозрения в провокаторстве Дыбенко, Ховрин намекал и в других местах своих мемуаров. Большего позволить себе он не мог. В 30-е годы, когда Н. Ховрин первый раз издал мемуары, Дыбенко ходил в героях и был при власти, а потому с легкостью бы свел счет со своим старым недругом. При переиздании же мемуаров в 60-х годах, над Павлом Ефимовичем уже витал ореол жертвы сталинского произвола, а сам Н.А. Ховрин был в слишком преклонных годах, чтобы начинать разоблачать Дыбенко, не имея при этом, к тому же, никаких реальных доказательств. Впрочем, кое-что Н.А. Ховрин нам все же поведал.

Ну, а теперь вспомним в этой связи показания Дыбенко на допросе в 1938 году, когда он признал факт того, что был завербован, как осведомитель, именно лейтенантом Ланге, Имя штурмана всплыло тогда совершенно неожиданно.

17 мая 1938 года на допросе П.Е. Дыбенко следователь не обошел вниманием весьма немаловажный вопрос: каким образом Дыбенко удалось скрыться от разоблачения после Февральской революции? На это Дыбенко ответил следующее: «Обстоятельства сложились для меня в этом отношении очень удачно. Все же, несмотря на это я всю жизнь вплоть до ареста боялся разоблачения. В момент Февральской революции восставшие матросы убили Ланге, вместе с другими 15 офицерами этого корабля. Таким образом, единственный живой свидетель исчез. В том же 1917 году моряки в Гельсингфорсе разгромили и сожгли здание, где помещалось охранное отделение, в котором чаще всего бывал с моими материалами старший лейтенант Ланге. Таким образом, я предполагаю, были уничтожены все документы, обличающие меня. Среди моряков, симпатизирующих большевикам, я пользовался славой революционера, арестовывавшегося, преследовавшегося царским правительством и это дало мне возможность в первые же месяцы после революции выдвинуться на пост председателя Центробалта, а после Октябрьской революции на пост Наркома Морских Сил».

На допросе Дыбенко заявляет, что и убийство Ланге и поджег охранного отделения в Гельсингфорсе стали для него счастливой случайностью и что ни к тому, ни к другому, он не приложил свою руку. Данное утверждение сомнительно. Относительно убийства Ланге мы уже говорили выше. Что же касается поджога охранного отделения в Гельсингфорсе, то, по-видимому, оно было организовано или Дыбенко, или другими такими же как он еще неразоблаченными провокаторами, с целью сокрытия своих преступлений перед матросами. Для Дыбенко уничтожение охранного отделения являлся вопросом жизни и смерти и он, наверняка, сделал все возможное, чтобы уничтожить все улики. Поэтому думаю, что, говоря, что после Февральской революции “обстоятельства сложились для него в отношении возможного разоблачения очень удачно”, Павел Ефимович по своему обыкновению лгал. Не обстоятельства сложились удачно, а сам Дыбенко сделал все от него зависящее, чтобы они сложились именно так, как ему было нужно.

Но, думается, говоря о том, что после смерти Ланге о его провокаторской роли больше никто не знал, Дыбенко, обманывал следствие. На самом деле о нем, как об агенте, должны были знать и вышестоящие над Ланге офицеры контрразведки. Что стало с этими, слишком много знавшими офицерами, мы не знаем. Вполне возможно, что все они в скором времени были физически устранены боевиками Павла Ефимовича. Председателю Центробалта такие свидетели были совершенно не нужны. Кстати, уже в 1918 году, незадолго до ухода Балтийского флота из Гельсингфорса, там при таинственных обстоятельствах был убит начальник контрразведки Балфлота генерал И. Симонич. Обстоятельства его убийства неизвестны до сих пор. Любопытно, что дочь генерала – Кира Симонич стала впоследствии женой маршала Советского Союза Г.И. Кулика. Судьба дочери главного контрразведчика Балтийского флота была так же трагичной. В 1940 году она бесследно пропала. Впоследствии утверждали, что ее похитили и тайно убили сотрудники НКВД. Последнее, разумеется, к нашему герою не имеет никакого отношения. Однако, тот факт, что генерала Симонича убили не в 1917, а в 1918 году и именно перед уходом флота из Гельсингфорса, говорит о том, что кто-то “зачищал” напоследок наиболее осведомленных, а потому и наиболее опасных контрразведчиков. Убить именно перед уходом флота, это значит исключить всякое расследование преступления. Конечно же, заказчиками такого убийства вполне могли быть как немцы, так и белофинны, мог быть заказчиком убийства и Дыбенко.

Глава пятая
Вошествие во власть

Итак, Дыбенко, согласно его воспоминаний, возвращается в Гельсингфорс. Казалось бы, Дыбенко не повезло, ведь во время самых «интересных» событий на «Павле» он там отсутствовал. Тут бы посочувствовать вернувшемуся дезертиру. Но вот чудо, «блудный сын» мгновенно оказывается, кем-то востребован во власть, и самым невероятным образом становится членом городского Совета. Кто же его туда выбрал? Может матросы «Павла Первого» или всей бригады линкоров или матросы с транспортов, на которых он числился в последнее время? А может Дыбенко выбрали вообще от всего Балтийского флота, стоящего в Гельсингфорсе, так сказать, кого первым на улице поймали, того и избрали? Если вы думаете, что сам Павел Ефимовича прояснил в своих мемуарах свое невероятное мгновенное вознесение во власть из небытия, то вы глубоко ошибаетесь. Наш герой пишет совсем об иных вещах.

Из воспоминаний Дыбенко: «Сегодня, собравшись в городском театре, они (матросы – В.Ш.) решают свою судьбу… Театр переполнен. Оживление царит во всех уголках. Спорят о многом, только не о партийных группировках. Этот «соблазн» еще не проник в толщу матросских и солдатских масс. Ярко и отчетливо бросается в глаза картина: в сторонке, плотно сомкнувшись, небольшие группы офицеров втихомолку что-то обсуждают; рядом – группа матросов, солдат и рабочих с радостными, задорными лицами доказывают друг другу, кто больше сделал для переворота и кто теперь должен стать у власти. В группу офицеров влезает матрос и сразу же переходит в наступление. Видно, как офицеры, слабо, уклончиво парируя матросу, постепенно отступают, расходятся. Продолжительный, громкий звонок. Взвивается занавес. Ярко освещенная сцена, убранная красными флагами, привлекает всеобщее внимание. Оркестр играет революционный гимн. Из глубины сцены несется приятный, звучный и властный голос председателя Совета.

– Товарищи, объявляю третье заседание Гельсингфорского Совета рабочих, матросских и солдатских депутатов открытым…

В театре – гробовая тишина. Ее прерывают громкие крики «ура», несмолкаемые аплодисменты. Все встают. Взоры всех обращены в одну сторону. По театру идет мощный человек с поседевшими волосами и радостной улыбкой на лице. Это – любимец матросов, вновь избранный ими командующий Балтийским флотом – адмирал Максимов. Он смущенно раскланивается, но твердой, уверенной походкой приближается к сцене. Его появление на сцене вызывает новый взрыв аплодисментов и криков «ура». Наконец все смолкает. Председатель громко произносит: «Товарищи из президиума, прошу занять места».

Матросы, солдаты и рабочие с просветленными, радостными лицами, чисто одетые, мягкими шагами подходят к большому столу, покрытому красным сукном. Председатель оглашает число жертв, погибших во время переворота в Гельсингфорсе. Все встают и стройно, с проникающей в душу скорбью, поют: «Вы жертвою пали»… Оркестр играет похоронный марш. В ушах еще долго звучит последний аккорд. Председатель оглашает ряд телеграмм и сообщений о ходе революции. Опять аплодисменты и радостные крики «ура». Затем оглашается повестка дня. Повестка принята…

Заседание продолжается. Обсуждается резолюция. Бурные дебаты и споры по различным вопросам и предложениям. Резолюции со всевозможными поправками и дополнениями, наконец, приняты. Заседание закрывается. Поют «Марсельезу». Театр медленно пустеет.»

Сколько патетики в воспоминаниях Дыбенко! Здесь и ярко освещенная сцена и взвивающийся занавес, и председатель с приятным голосом, и члены президиума, идущие «мягкими шагами»! А чего стоит оркестр! Он, то революционный гимн играет, то похоронный марш, то «Марсельезу». Не собрание, а концерт. Офицеров, чтобы группами не шушукались, разгоняют «влезающие» матросы. Обо всем написал Дыбенко, только не о том, как именно он попал в члены Гельсингфорского Совета. Может именно поэтому он начинает описывать работу Совета не с первого его заседания, что было бы логичным, а только с третьего. Но почему именно с третьего, а, например, ни с пятого, или с десятого?

Дело в том, что писать о причинах своей стремительной карьеры Дыбенко явно не желал, для этого у него имелись веские основания. Так как же Дыбенко попал в Гельсингфорский совет? Об этом никакой информации нет. Возможно, что вместо беготни с таинственными пакетами по улицам Петрограда, он на самом деле занимался делами несколько иными. Каким-то образом наш герой вышел на представителей новой власти и предложил им свои услуги, как «вожака матросов Гельсингфорса». При этом Дыбенко оказался первым, кто такие услуги предложил. У лидеров государственного переворота в тот момент была масса других, куда более важных проблем, чем разбираться в том, кем в реальности является наглый визитер (действительно ли он любимец матросских масс, как утверждает) и предложение Дыбенко было принято. Возможно, что кто-то просто подписал подсунутую ему Дыбенкой соответствующую бумагу. Поэтому в Гельсингфорс Павел Ефимович возвращался, уже имея на руках соответствующий документ от новой власти. Далее все логично. С подписанной в столице бумагой Дыбенко сразу же оказался на голову значимее всех местных матросских авторитетов. Кто из них мог еще предъявить персональный мандат от новой власти? Именно поэтому Дыбенко и пробрался в члены городского совета, лихо обойдя таких признанных авторитетов, как Ховрин и Марусев.

Коллонтай сидит справа от Ленина. За её спиной слева стоит Сталин, справа Дыбенко

То, что в своих воспоминаниях Дыбенко не упомянул о мандате от капиталистов, вполне объяснимо. Если ты заявляешь, что являешься членом партии большевиков ни много ни мало, а с 1912 года, то о каком сотрудничестве с классовыми врагами может идти речь! То, что впоследствии о сотрудничестве Дыбенко с министрами-капиталистами напрямую не написал и Ховрин, тоже объяснимо. Вначале, как мы уже говорили, Дыбенко был большим начальником, а потом и сам Ховрин загремел на нары. Когда же он вышел из тюрьмы, вокруг Дыбенко был уже мученическо-героический ореол.

Но и это не все! Еще во время своего недолгого пребывания на фронте, Дыбенко сколотил ватагу лично преданных ему матросов, с которыми он и пил, и гулял. Теперь эта анархиствующая братия стала его своеобразной гвардией, способной не только драть голос за своего вожака, но в случае необходимости и лязгнуть затворами. Чего, например, стоил лишь один кочегар Руденок с его окровавленной кувалдой! В этом не было ничего удивительного. К власти на флоте пришли полубандитские элементы, которые привнесли с собой законы блатного мира. Своя “бригада” была у Дыбенко. Свои “бригады” были и у Ховрина, и у Марусева. Такие же ватаги имели тогда все сколько-нибудь авторитетные вожаки на Балтийском флоте.

Между тем в Гельсингфорском совете началась отчаянная борьба сторонников различных партий. Состав Гельсингфорского совета был весьма пестрым: левые и правые эсеры, большевики и меньшевики, а кроме того анархисты и просто бунтари, не признающие никого. Борьба обострялась с каждым днем и враждующие стороны в средствах не стеснялись.

Из воспоминаний П. Дыбенко: «В апреле группировки в Совете резко обозначились; стали отчетливо проявляться разница во взглядах на революцию и интересы отдельных групп. К меньшевикам примыкали, записывались в их партию почти исключительно офицеры, писаря, баталеры. До поры до времени они в Совете являлись сильнейшей группой, но нас это не огорчало. Свою работу мы направили непосредственно на корабли, в матросскую гущу… Там мы постепенно отвоевывали себе первое место. Уже к концу апреля многие корабли, как-то: «Республика», «Петропавловск», «Севастополь», «Андрей Первозванный», «Аврора», «Россия», а также Свеаборгская рота связи, почти целиком стояли на нашей платформе. На этих кораблях начали выносить резолюции недоверия своим представителям в Совете и требовали переизбрания последнего. Параллельно с нами усиленно боролось за свои взгляды и нарождавшееся левое крыло эсеров; однако левые еще не порывали связи с правым течением своей партии. Меньшевики же, ослепленные своим пребыванием у власти, не замечали, что вокруг них постепенно увеличивалась пустота. Они теряли массу. По существу же, среди меньшевиков было мало таких, кто хорошо знал бы психологию матроса, тонко понимал бы его чувства, умел бы считаться с ним, учесть его настойчивость и упорство в требованиях. Между тем именно знание этих свойств матросов, а не формальная численность членов той или иной партии имело решающее значение. Матрос – это вечно бунтарская душа, рвавшаяся к свободе; он не мог через неделю после революции примириться с «тихой пристанью». Его мятежная душа рвалась вперед, она чего-то искала, она толкала его к действию, к активности. Между тем матрос видел несоответствие между делами и словами меньшевиков и эсеров и терял доверие к этим «вождям» февральской революции. Это прекрасно знала и учитывала наша маленькая группа, вышедшая из тех же матросов, и потому-то матросам удалось постепенно захватить власть в свои руки. Считается, что Временное правительство потеряло свое влияние и свою власть над Балтийским флотом только в конце сентября 1917 года; это неверно. Власть Временного правительства над Балтфлотом фактически была потеряна еще в апреле…”

Матросам безусловно импонировала показанная бравада псевдовожака, его громогласный рык и отборная матерщина, показная бесшабашность и пудовые кулаки. С этой точки зрения Дыбенко был просто идеальной кандидатурой. Что касается автора, то я не уверен, в том, что Павел Ефимович с первых дней пребывания в Совете занимал там твердую большевистскую позицию. Если даже после взятия власти большевиками в октябре 1917 года, он будет выкидывать самые невероятные фортели, то весной 1917 года он вообще имел смутное представление о социал-демократии, не говоря уже о таких тонкостях, как большевизм и меньшевизм. А поэтому, я думаю, что действовал Дыбенко несколько иначе. Он чутко улавливал настроение матросских масс и всегда старался ей угодить, чтобы остаться на плаву. Как известно, в первые месяцы после февраля 1917 года, наибольшей популярностью пользовались эсеры, а потому Павел Ефимович, скорее всего, в данное время больше симпатизировал эсерам, чем социалистом. При этом, до поры до времени, своего членства он ни в какой партии официально не декларировал.

Любая революция – это время наглых и беспринципных людей, могущих постоять за себя и готовых идти по головам других к пьянящей власти авантюристов. Именно таким и был наш герой, обладавший всеми необходимыми для этого качествами – силой, статью, крепкими кулаками, цинизмом, склонностью к дракам и пьяным дебошам. Кроме этого Дыбенко считался страдальцем, так как сидел на гауптвахте (кто там знал, что сидел он вовсе не за политику, а за военное преступление – дезертирство!), так что в глазах большинства матросов он был безусловным героем-бунтарем.

Теперь Дыбенко пребывал в своей стихии. Он почти каждый день выступал на митингах, перекрикивая и матеря своих оппонентов, а порой и просто сшибая их с трибун кулаком. Он демонстрировал свою преданность всем революционерам без разбора, и социалистам, и эсерам, и анархистам. Тогда ему было абсолютно все равно за кого драть горло. Если кого и понимал Дыбенко лучше всех, то это анархистов. У тех все было просто – ни государства, ни армии, и каждый живет, как ему вздумается. Но записываться и в анархисты Дыбенко тоже не торопился. Главное сейчас было не ошибиться и поставить именно на ту партию, которая может вскоре оказаться во власти. А пока Дыбенко набирал очки. Зная матросскую психологию, он задабривает «братву» всяческими посулами, не забывая при этом крутиться возле представителей Временного правительства, быстро учась новой жизни и приспосабливаясь к новым обстоятельствам.