Kitobni o'qish: «От Хивы до Памира. Последние герои Большой Игры»

Name: От Хивы до Памира. Последние герои Большой Игры
Author: Владимир Шигин
ISBN: 978-5-4484-4322-0

Shrift:

Памяти моего учителя Валерия Николаевича Ганичева, открывшего мне путь в русскую литературу, посвящаю.
Автор

Проект «Большая Игра» издается при участии Института стран СНГ в городе Севастополе (исполнительный директор Сергей Павлович Горбачев)

Предисловие

Когда все умрут, тогда только кончится Большая Игра…
Редьярд Киплинг

Термин «Большая Игра» изначально появился в английской историографии. Впервые он, по утверждению английского историка М. Эдвардса, был введен в научный обиход для обозначения политического и дипломатического противостояния между Россией и Великобританией, борьбы между ними за контроль над Центральной Азией историком Британской империи Джоном Уильямом Кеем, который нашел это выражение в путевых заметках английского офицера-разведчика капитана Артура Конолли. Однако широко в западной научной литературе и публицистике этот термин стал применяться с подачи Редьярда Киплинга, который в начале XX века использовал его в своем романе «Ким», посвященном одному из эпизодов противостояния России и Англии в Центральной Азии. В России это противостояние долго называли «Среднеазиатским вопросом». По одной из легенд, ввел его в обиход генерал Михаил Скобелев. Однако наиболее четко понятие «Среднеазиатского вопроса» и роль Индии в российской внешней политике были сформулированы все же в работе известного российского генерала-востоковеда А.Е. Снесарева «Значение Индии в среднеазиатском вопросе». В российской журналистике и литературе использовался еще один аналог «Большой Игры» – «Игра Теней». Поэтому в России термин «Большая Игра» начал употребляться для обозначения соперничества России и Англии в Центральной Азии лишь во второй половине XX века. Окончательно же термин «Большая Игра» прижился в российской исторической литературе лишь в 90-х годах XX века.

К 70-м годам XIX века Большая Игра охватывала большую часть Центральной Азии. При этом Россия и Англия расширяли свои территории и укрепляли границы. Если Россия последовательно продвигалась на юг, включая в свой состав Бухарское, Хивинское и Кокандское ханства, то Англия всеми силами пыталась захватить Афганистан. Наконец настал момент, когда зоны влияния обеих держав пересеклись и встал вопрос об установлении четких границ влияния. Кровопролитные сражения и подвиги офицеров и солдат, секретные операции разведчиков обеих стран, тонкая и изнурительная работа дипломатов – все это в очередной книге серии «Большая Игра» известного российского писателя-историка Владимира Шигина.

Автор нисколько не претендует на полное и исчерпывающее описание даже обозначенного отрезка Большой Игры. Она слишком сложна и многомерна. Мы лишь попробуем узнать, как началось имперское движение России на юго-восток, как оно происходило, кто и как этому противодействовал и как это противодействие влияло на всю российскую и мировую историю.

Итак, сейчас нам предстоит окунуться в хитросплетения Большой Игры 70-х годов XIX века, главные события которой развернулись в кабинетах Петербурга, Лондона и Калькутты, в горах и ущельях Афганистана, в казахских степях и песках Туркестана, на ледяных вершинах Памира и на полях многочисленных кровопролитных сражений…

Часть первая
Хива, отвори ворота!

Глава первая

Вторая половина XIX века явилась переломным временем в азиатской политике Англии. Особенно сильными оказались противоречия с Россией в этом регионе. Крымская война и сипайское восстание в Индии заставили англичан обратить внимание на изучение роли Индии в процветании Британской империи и на перспективы борьбы с Россией. Поэтому к вопросам Большой Игры, как и вообще к изучению Востока, в Англии стали подходить на самом серьезном уровне. Самодеятельность и инициатива одиночек быстро ушла в прошлое. Отныне ко всем вопросам, связанным с Большой Игрой, решено было подходить на государственном уровне и денег не жалеть.

Изменение отношения к Большой Игре на практике началось с того, что с 1865 году в Кембриджском и Оксфордском университетах начали целенаправленно готовить специалистов-востоковедов. Когда же неожиданно возникла нехватка толковых преподавателей, ее быстро восполнили за счет «призыва в науку» ветеранов-разведчиков.

Одновременно в Оксфорде была создана специализированная кафедра колониальной истории, а при Лондонском университете открыта школа по изучению Востока. Впоследствии проблемами Востока стали заниматься и в других крупных университетах Англии. Разумеется, продолжали наращивать свои усилия в направлении военно-политического изучения Востока т. н. Азиатское общество и Королевское географическое общество.

Помимо этого, в 60-х годах XIX века были организованы новые научные востоковедческие общества в Англии и Индии, в том числе такая серьезная разведывательная организация, как Ассоциация Восточной Индии. Так в 1868 году в Англии был создан целый Королевский колониальный институт, под патронатом принца Уэльского. Институт пропагандировал идеи английского колониализма, устраивал лекции и издавал брошюры. При институте была собрана огромная колониальная библиотека. Главной же задачей института являлось оказание поддержки разведывательным миссиями и исследовательским экспедициям, в которые направлялись и сотрудники института. В 1886 году Королевский колониальный институт был переименован в Имперский институт, что повысило его статус, после чего он стал играть ведущую роль в реализации британской внешней и колониальной политики.

Надо ли говорить, что огромное место в деятельности всех этих институтов, кафедр и обществ занимала разведывательная и пропагандистская работа против России.

Наиболее активно антироссийская работа велась в Королевском географическом обществе, которое в 60–70-х годах XIX века возглавлял известный участник Большой Игры востоковед Генри Роулинсон, одновременно являвшийся и директором королевского Азиатского общества. Противостояние двух великих держав только нарастало, и самые серьезные столкновения были еще впереди…

* * *

Наряду с серьезным изменениями форм и методов Большой Игры, претерпела изменения и английская внутренняя политика. В 50–60-х годах XIX века Англию буквально сотрясали яростные общественно-политической дискуссии по колониальным вопросам. За грудки хватали друг друга политические и военные деятели, генералы и дипломаты, сотрудники колониальных администраций, путешественники, историки и публицисты. При этом дискуссии не были просто академической болтовней. Именно они во многом отражали тогдашнюю политическую борьбу властных группировок и их стремление повлиять на общественное мнение в Англии.

Большая Игра, как некий организм-паразит, глубоко проникла в «тело» Англии, начав оказывать влияние уже на всю ее внутреннюю жизнь.

Скажем честно, в начале 60-х годов нам серьезно повезло. Прорвавшиеся к власти в либералы начали исповедовать политику т. н. «искусного бездействия». Именно политика «искусного бездействия» в 60-х годах во многом способствовала нашим успехам в Средней Азии.

В самой Англии либералам отчаянно противодействовали консерваторы, проталкивающие в жизнь совершенно противоположную «искусным бездельникам» собственную «наступательную политику». Именно подход к восточной политике, то есть к Большой Игре, и являлся на протяжении почти двух десятилетий главным камнем преткновения либералов и консерваторов на выборах.

Сторонники школы «искусного бездействия» полагали, что Россия в реальности не стремится к захвату Индии, так как не имеет к этому ни желания, ни необходимых для этого ресурсов. Исходя из этого, либералы считали, что нет необходимости проводить экспансию за пределы Индостана, а влияние Англии в Центральной Азии необходимо укреплять только за счет торговли и дипломатии. Наиболее яркими представителями школы «искусной бездеятельности» были ее создатель вице-король Индии Джон Лоуренс и его ближайшие сподвижники – премьер-министр Уильям Гладстон, политики и публицисты. Именно они заложили научную базу и разработали основные положения «искусного бездействия» в английской политике в Центральной Азии.

Согласно концепции либералов, исторический процесс представал как поступательное восхождение общества и государства по ступеням прогресса, как неуклонное расширение цивилизации, демократии и индивидуальной свободы. В рамках либеральной концепции получила право на существование и теория «бремени белого человека», которая подразумевала просветительскую миссию европейских народов, которые должны были нести отсталым народам Азии достижения современной цивилизации и культуры. В реальности теория «бремени белого человека» явилась фундаментом для будущей нацистской расовой теории.

Забегая далеко вперед, мы можем сказать, что истоки всего современного западного неолиберализма, который ныне сотрясает наш мир, был выпестован именно тогда в горниле классической Большой Игры…

* * *

Одним из основоположников школы «искусного бездействия», как мы уже сказали, являлся Джон Лоуренс, Начав службу в Ост-Индской компании, он сделал блестящую карьеру. В качестве главного комиссара провинции Пенджаб удержал ее во время восстания сипаев и содействовал усмирению восставших в других округах. После упразднение Ост-Индийской компании как один из опытнейших чиновников стал членом индийского совета, а в 1863 году – вице-королем и губернатором Индии.

Вступление в должность ознаменовалось для Лоуренса известием о начале масштабного продвижения России в Азию.

– Россия перешла в наступление! Теперь Россию следует опасаться всерьез! – заметались в Лондоне.

– Чтобы грамотно противостоять врагу, надо иметь хороший план! – отреагировал Лоуренс.

Сказано – сделано. Теперь чиновники Лоуренса торопились выработать принципы политики на северо-западных рубежах Индии.

При разработке концепции Джон Лоуренс опирался на накопленные ранее разведывательные документы. Принципы своей политики в Средней Азии и в Афганистане он сформулировал в меморандуме 1867 года.

В нем он выступил противником вторжения в Афганистан. Лоуренс заявил: «Независимо от того, войдем мы в Афганистан как друзья или как враги, конечный результат будет одним и тем же. Афганцы не хотят нас видеть. Они опасаются нашего вторжения в их страну. Последствия, связанные с последней афганской войной, оставили в их сердцах смертельную ненависть к нам. И эти чувства поддерживаются и укрепляются их священниками и вождями».

Относительно России Лоуренс считал, что ее «фундаментальный интерес» заключается не в захвате Индии, а «в консолидации в ее руках тех обширных пространств, которые уже находятся в ее власти».

Исходя из этого, Лоуренс считал наиболее эффективной для безопасности Индии политику невмешательства в афганские дела.

Когда Лоуренса пытались обвинить в потворстве России. На это отреагировал болезненно:

– Глупцы меня не поняли. Согласно моей концепции, России запрещено вмешиваться в дела Афганистана или любой другой страны на границе Индии. Если это произойдет, мы дадим ей понять, что любое движение к Индии приведет к большой войне!

Но мечты Лоуренса так и остались мечтами. Россия темпа продвижения на юг Азии не снизила, а Англия ни о какой большой войне так и не заикнулась.

Теперь из-за Лоуренса Лондон терял лицо. Чтобы переломить ситуацию, английское правительство пошло на переговоры, главной целью которых было обозначение пределов этого продвижения. В качестве условной пограничной линии между Бухарским эмиратом, который в 1868 году стал вассалом России, и Афганистаном англичане предлагали реку Амударью. Однако сложность определения точных границ и недостаток информации о реальном соотношении сил в регионе не позволили сторонам прийти к соглашению.

* * *

Несмотря на неудачу концепции Лоуренса по сдерживанию России, его принципы оставались основным трендом во внешней политике Британской Индии до конца 70-х годов XIX века.

Главным соратником Лоуренса в разработке концепции «искусного бездействия» был граф Мэйо (в 1869 году он сменил Лоуренса на посту вице-короля Индии). Мэйо авторитетно заявлял:

– Мы не опасаемся продвижения цивилизованной христианской России и ее влияния среди диких и беспощадных племен, но против того, что Россия хочет использовать свои позиции в Азии как рычаг давления на Англию в европейской политике и «Восточном вопросе».

А еще граф Мэйо ввел понятие т. н. «Индийского окружения» (Surround India) – необходимости создания пояса дружественных вассальных государств, которые будут заинтересованы в сохранении хороших отношений с Англией, чем с Россией.

В этот пояс Мэйо включал Калат (Белуджистан), Афганистан, Кашгарию, Непал и Бирму, образующих своеобразную цепь буферных государств вокруг Индии.

Важную роль в развитии школы «искусного бездействия», как и в становлении британской историографии Большой Игры, сыграл политик и ученый Джордж Дуглас Кемпбелл (герцог Аргайл). Выходец из древнего шотландского рода, он активно занимался политической деятельностью, многие годы был членом палаты лордов и ярым либералом, в 1868–1874 годах занимал должность министра по делам Индии. В период правления консерватора Дизраэли в 1874–1880 годах герцог Аргайл выступал как один из вождей оппозиции и критик политики консерваторов.

С парламентской трибуны он провозгласил:

– Россия не стремится овладеть Индией, а лишь желает образовать «больное место», чтобы доставлять нам неприятности в случае политических осложнений»

– А что вы намерены делать, чтобы у нас не было «больного места»? – кричали ему консерваторы.

На это герцог Аргайл разъяснял им, как разъясняют взрослые люди надоевшим детям прописные истины:

– Дело в том, что расширение русского владычества в Центральной Азии, подобно расширению наших пределов в Индостане, просто нельзя устранить. Спросите меня: почему мне не приходила мысль воспрепятствовать, чтобы Россия подчинила своему цивилизующему влиянию пустыни и разбойнические племена? И я отвечу, что было бы странно требовать, чтобы Азии осталась обречена на варварство, лишь бы не тревожилось английское общество! Русские вовсе не агрессивны. Сегодня в Азии Россия единственная держава, которая может спасти миллионы людей от варварства. Пусть этим там и занимаются, не мешая нам!

– А как же Индия, ведь русские уже стучатся в ее двери? – перебивали его оппоненты, теребя в руках отделанные шелком цилиндры.

– Мы наглухо закрыты стеной Афганистана, который уже предпочел наше правление, – продолжал свои разъяснения герцог-либерал. – Ну а если русские действительно что-то задумают, то мы всегда сможем их разгромить в афганских горах с силой индийской армии.

– Так вы хотите без боя отдать русским всю Среднюю Азию?

– Я говорю, что нам не следует проливать английскую кровь за местных туземцев. Пусть это делают русские. Я же выступаю за экономию, спокойствие и удержание Индии. Россия же, прибрав к рукам нищие и дикие ханства, только ослабнет, закачивая туда без всякого прока деньги и ресурсы.

– Все это слишком мудрено! – плевались консерваторы, водружая на головы цилиндры. – Гораздо проще было бы просто двинуть навстречу русским пару наших дивизий!

* * *

Оппоненты либералов – консерваторы – противопоставляли «искусному безделью» агрессивный «наступательный курс». Консерваторы заявляли, что все действия России в Центральной Азии направлены только на то, чтобы создать угрозу Британской Индии. Безусловно, даже самые русофобски настроенные политики не считали, что Россия хочет немедленно завоевать Индию, однако они доказывали, что Россия может использовать давление на Индию для решения вопросов европейской политики, прежде всего в отношении Черноморских проливов и Константинополя, которые играли важную роль для безопасности английских морских коммуникаций из Средиземного моря в Индию.

– Проникновение России в страны Центральной Азии должно расцениваться как подготовка условий, гарантирующих успех индийского похода. Россия не зря захватывает один военный плацдарм за другим, содержит армии за счет местных ресурсов, пополняет ее воинами-туземцами и заключает военные договоры с правителями азиатских государств! – заявлял авторитетный среди консерваторов ветеран Большой Игры Генри Роулинсон.

– Если московитам будет позволено укрепиться на границах Индии, наши политические и финансовые трудности возрастут стократно. Поэтому для отражения русской угрозы мы должны применять весь арсенал средств, вплоть до военного вмешательства! – вторили ему парламентарии Мак-Грегор и Джон Маллесон.

Сторонники «наступательного курса» активизировались к концу 60-х годов XIX века.

Их идейным вдохновителем стал Генри Роулинсон, бывший чиновник Ост-Индской компании и политический представитель в Кандагаре и Багдаде, а затем статс-секретарь по делам Индии, депутат парламента и посланник в Персии. По возвращении в Лондон в 1860 году Роулинсон занялся парламентской деятельностью, получив известность как пропагандист антирусской политики. Несколько лет спустя Роулинсон снова стал статс-секретарем по делам Индии.

Разумеется, что он как профессиональный разведчик всегда активно участвовал в работе Королевского географического общества, а затем и вовсе занял пост его директора. Именно Роулинсон первым публично изложил программу «наступательного курса» в меморандуме консерваторов 1868 года. Первоначально это был всего лишь текст выступления в палате общин.

Но либералы, узнав о планах оппонентов, просто не дали Роулинсону слова.

В ответ на это он размножил свою речь и раздал членам парламента. Так появился меморандум, ставший политической программой консерваторов.

«Бешеный Генри» – так называли Роулинсона ненавидевшие его либералы. В своей истерии Роулинсон действительно не знал предела. Когда кто-нибудь пытался ему доказать, что Россия сейчас никак не угрожает Индии, ветеран Большой Игры брызгал слюной:

– Да, возможно, сейчас Россия и не может напрямую угрожать Индии, но это вовсе не значит, что в отдаленном будущем она не будет нам угрожать!

– Позвольте, но в отдаленном будущем, возможно, не будет уже и Англии! – восклицали оппоненты.

– Пусть так! – кричал в запале Роулинсон. – Даже если Англии не будет, русская угроза Индии все равно останется!

Тут уж окружающие начинали переглядываться: а в своем ли уме именитый востоковед?

* * *

Что же предлагали консерваторы в своем меморандуме? Генри Роулинсон высказывался по узловым проблемам международных отношений в Центральной Азии: вопросам англо-русского соперничества, политики России и Великобритании в Афганистане, Персии и других странах Центральной Азии. Позднее меморандум 1868 года был включен в книгу «Англия и Россия на Востоке» – сборник статей, написанных им в разные годы и опубликованных в журнале «Quarterly Review».

В своем меморандуме Роулинсон отмечал: «…в интересах мира, в интересах торговли, в интересах нравственного и материального развития можно сказать, что вмешательство в дела Афганистана стало в настоящее время долгом и что умеренные жертвы или ответственность, которые мы возьмем на себя, восстанавливая порядок в Кабуле, окупятся в будущем». Оценивая историю англо-русских противоречий в Центральной Азии в первой половине XIX века, Роулинсон все действия России в регионе, будь то осада Герата персами, поход русского отряда на Хиву в 1839 году или миссия Яна Виткевича в Кабул, рассматривал как этапы к подготовке условий для успешного похода России на Индию. Кроме Афганистана в борьбе Англии против России в Центральной Азии Роулинсон особую роль отводил Персии. Он призывал активизировать английскую политику в Тегеране, чтобы изменить ориентацию шаха, склонив его к союзу с Лондоном. «Нам, – писал Роулинсон, – необходимо занять прочное положение в стране и укрепиться таким образом, чтобы иметь возможность сопротивляться давлению со стороны русских. Наши офицеры должны располагать сведениями и занять ведущее место в персидских войсках, как в дни Кристи, Линсдея и Харта (англичане, служившие советниками в персидской армии в начале XIX века. – В.Ш.). Наличие хорошо снаряженной армии и артиллерии будет свидетельствовать о возобновленном интересе к Персии. Персидские вельможи предпочтут отправлять своих сыновей для получения образования в Лондон… Инвестиции английского капитала в банки, железные дороги, шахты и другие коммерческие предприятия будут предлагаться свободно, если будет создан поддерживаемый нашим руководством продолжительный союз между странами».

Роулинсон призывал направить на командные посты в Персию и Афганистан офицеров-разведчиков из Индии. Помимо этого, он заявлял: «Продвижение России к Индии и ее демонстрации против Кабула и Герата отныне требуют от нас более активного вмешательства… Любые меры обороны, касающиеся Персии или Афганистана, должны быть организованы в Индии и выполняться из Индии».

Проигрывал Роулинсон и варианты возможной войны Англии и России из-за Индии. По этому вопросу он писал, что Англия «без колебаний возьмется за оружие, если ее правам или интересам будет грозить серьезная опасность либо в Турции, либо в Египте, либо в Центральной Азии».

Впрочем, мнение Роулинсона, при всем его авторитете и популярности, все же в конечном счете было только его личным мнением.

Глава вторая

В 1868 году в Англии к власти вместо жесткого консерватора Дизраэли кресло премьер-министра Англии занял либерал Уильям Гладстон. Это стало ударом для королевы Виктории, которая именовала шотландца Гладстона не иначе как «этот препротивный господин Г.» и вполне серьезно считала его наместником дьявола на земле.

Дело в том, что Гладстон являлся на самом деле фигурой своеобразной. Прежде всего он был настоящим религиозным фанатиком. В молодости пытался перевоспитывать лондонских проституток, а со страстями боролся, истязая себя плетью, мечтал закрыть все театры и запретить балы. Прирожденный оратор и педант, он со своими собеседниками вел себя как строгий учитель со школьниками. Гладстон часами читал королеве лекции о политэкономии и народах Античности, и королева стонала под гнетом его эрудиции. Выпроводив премьер-министра, она говорила в семейном кругу:

– Когда я покидала гостиную после беседы с мистером Гладстоном, я считала его умнейшим мужчиной во всей Англии. Но, пообщавшись с мистером Дизраэли, я начинала считать себя умнейшей женщиной Англии!

Но не только безжалостный интеллект Гладстона нагонял на королеву тоску. Личную неприязнь к премьеру подпитывала и политическая антипатия. Чтобы угодить ирландцам, роптавшим на английских угнетателей, Гладстон протащил через парламент акт об Ирландской церкви, лишивший англиканскую церковь в Ирландии статуса государственной. Это взбесило консерваторов и, разумеется, королеву.

– Гладстон льет воду на мельницу наших врагов! – кричали консерваторы. – Сегодня он заигрывает с папистами, а завтра отдаст России Индию!

Разумеется, что, став премьер-министром, Гладстон занялся вопросом укрепления безопасности колоний, прежде всего самой проблемной из них – Индии. Этот вопрос не был новым для либералов. Политика по выводу британских войск из колоний началась еще при правительстве лорда Пальмерстона в начале 60-х.

Официальная позиция Лондона и Калькутты в этот период была не слишком радикальной и достаточно сдержанной. Ни в какие военные авантюры в Афганистане и других странах Центральной Азии английские либералы вмешиваться не собиралась. Более того, в 1869 году произошло нечто невероятное для Большой Игры – начались межправительственные консультации Петербурга и Лондона по вопросам Центральной Азии, имевшие целью определить сферы влияния двух держав.

Гладстон предложил Александру II создать в Средней Азии нейтральную зону между английскими и русскими владениями, неприкосновенную для обеих сторон и предотвращавшую их непосредственное соприкосновение. Следует заметить, что на Гладстона произвела большое впечатление записка, составленная Генри Роулинсоном, утверждавшим, что если русские дойдут до Мерва, то в руках у них окажется ключ от Индии.

Что касается России, то нам также нужны были гарантии мира в Средней Азии. Это диктовала не только политика, но и экономика. Даже либеральный «Вестник Европы» в мае 1869 года писал: «Нам предоставляется новое обширное поле для деятельности… громадный рынок для сбыта изделий Восточной России, несмотря на английскую конкуренцию». Журнал сетовал на недостаточную поддержку правительством русской торговли, которая «должна прокладывать себе путь сама», в то время как британское правительство активно поддерживает свою торговлю. В статье указывалось на необходимость активно приступить к разработке местных минеральных ресурсов, развивать промышленность и пути сообщения в крае, не увлекаться только административными мерами, а придать русской политике в крае «характер экономический, промышленный, торговый».

Тогда же в Бухару был послан специальный агент Министерства финансов Николай Петровский, который в отчете писал: «В настоящее время можно с уверенностью сказать, что торговля русским товаром имеет здесь первостепенное место и тяготение Бухары к Макарию чувствуется на каждом шагу. Русскими хлопчатобумажными произведениями (кроме кисеи, но с прибавлением тика, которого из Афганистана не привозят) Бухара завалена буквально сверху донизу. На мой взгляд, русского бумажного товара по крайней мере раз в шесть более английского. Я видел на базаре этикетки фабрик Соколова, Богомазова, Сучкова, Истомина, Муравьева, Корнилова, Шереметьева, Манулилова, Сидорова, Морозова, Урусова, Баранова, Зубкова, Борисова, Миндовского, Фокина и Зизина. Затем идут сукно фабрик Осипова, Ремезова и Туляева, плис, парча и бархат, кожи кунгурская и уфимская, юфть, пряжа (ярославская и Лодера), прутовое, полосатое и листовое железо, чугунные котлы, медь, латунь, олово, свинец, меха, медные и железные изделия, фаянсовая посуда, сахар, леденец (преимущественно Кокина), сахарный песок, квасцы (идут больше ушковские), купорос (синий), нашатырь, сандал (идет тертый), фуксин (первый сорт; второй и третий не идут), стеариновые свечи, писчая бумага, ртуть, мишура, бисер, краски, сундуки и всякая мелочь».

Прочитав доклад, в Петербурге удовлетворенно потерли руки:

– Что ж, в настоящее время наши товары на бухарских рынках преобладают, и это лучшая из всех новостей!

Говоря откровенно, англичане были к этому времени вышвырнуты с бухарского рынка, а следовательно, и со всего среднеазиатского!

…Переговоры начались с того, что министр иностранных дел лорд Кларендон пригласил к себе русского посла барона Бруннова и обратился с предложением:

– Господин Бруннов, нельзя ли для успокоения общественного мнения в Англии и для предупреждения осложнений договориться о создании между русскими и английскими владениями в Средней Азии нейтрального пояса, который предохранил бы нас от всякого случайного соприкосновения.

– Под этим «нейтральным поясом» вы подразумеваете Афганистан? – тут же задал поясняющий вопрос Бруннов.

– В том числе, – расплывчато ответил министр.

– Я передам ваше предложение канцлеру! – склонил голову посол.

Канцлер Горчаков предложение английского министра принял. Императору он воодушевленно докладывал:

– Ваше величество, наконец-то у нас появятся гарантии мира в Центральной Азии и намордник на наших генералов, которым не терпится вымыть сапоги в Индийском океане!

Александр II, неожиданно для канцлера, склонил голову и глянул на носки своих сверкающих сапог:

– Кстати, было бы совсем неплохо, а то и мои подзапылились! Впрочем, договариваться с англичанами будем!

После этого Горчаков поручил Бруннову объяснить Кларендону, что создание нейтральной зоны как нельзя лучше отвечает намерениям России. 24 февраля 1869 года уже Горчаков, предлагая Англии отказаться от предубеждений против России, писал своему британскому коллеге: «Оставим эти призраки прошлого, которые должны бы были исчезнуть при свете нашего времени!.. Со своей стороны мы не питаем никакого страха к честолюбивым видам Англии в центре Азии, и мы вправе ожидать такого же доверия к нашему здравому смыслу. Но что может смутить рассудок, так это взаимное недоверие!»

В заключение канцлер поручал Бруннову повторить английскому министру иностранных дел свое «положительное уверение, что его императорское величество считает Афганистан совершенно вне той сферы, в которой Россия могла бы быть призвана оказывать влияние, и что никакое вмешательство, противное независимости этого государства, не входит в его намерения».

Одновременно Александр II изложил английскому послу Генри Уэлсли свой собственный взгляд на среднеазиатские дела:

– Я убежден, что правительство ее величества верит мне, если я говорю, что не имею честолюбивых замыслов в Средней Азии. Оно должно по собственному опыту знать, что положение наше в этих землях в высшей степени затруднительно. К сожалению, наши действия там не столько зависят от наших намерений, сколько от образа действий, принятого в отношении нас окружающими туземными государствами. Надеюсь вы меня понимаете?

– Я вас прекрасно понимаю! – кивнул Уэлсли подбородком сытого бульдога.

– И поверьте, если, к несчастью, в Средней Азии произойдут новые столкновения, то не я буду их виновником!

После этих слов Уэлсли буквально встал в бойцовую стойку, надеясь, что русский император сейчас о чем-то ему проговорится.

Но Александр II был слишком опытен. Мило улыбнувшись послу, он лишь пожелал здоровья королеве Виктории и на этом закончил аудиенцию.

В тот же вечер Уэлсли отправил шифровку в Лондон, где написал, что русский царь согласен на предложение Лондона по разграничению, но многое не договаривает.

– Что ж, мы тоже далеко не все говорим русским, – здраво рассудил лорд Кларендон и отправился на доклад к премьер-министру.

Получив согласие Александра II на им же сделанное предложение, лорд Гладстон вдруг объявил:

– Англия не может считать Афганистан нейтральной зоной, поскольку эта страна не удовлетворяет требуемым условиям.

Вторя ему, министр иностранных дел Кларендон тут же переменил и свою позицию:

– Я предлагаю считать нейтральным поясом реку Амударью к югу от Бухары.

Узнав об этом, Александр II возмутился:

– Что эти обормоты голову нам морочат! Амударья вот-вот и так будет нашей!

* * *

Окончательно обсудить злободневный вопрос с нейтральной зоной в Центральной Азии было решено в сентябре 1869 года в германском Гейдельберге на личной встрече канцлера Горчакова с лордом Кларендоном.

После официально приветствия делегаций канцлер, взяв под локоть английского министра, предложил прогуляться среди живописных руин Гейдельбергского замка. Вершители судеб прошли в запущенный парк на речном склоне.

– Не находите ли, как прекрасен отсюда вид на речку Неккар и как органичен арочный мост через нее? – умиленно произнес Горчаков, подставляя бледное лицо теплому осеннему солнцу.

Англичанин мрачно посмотрел на речку с мостом, потом на блаженно зажмурившегося русского канцлера, после чего перешел к делу:

– Мое правительство настаивает на создании в Средней Азии нейтральной полосы, так как Англия на собственном опыте убедилась, как трудно в отдаленных районах контролировать генералов, обуреваемых чрезмерным честолюбием.

– Вполне с вами согласен, коллега, – открыл глаза Горчаков, в которых больше не было и тени умиления. – Более того, я могу привести в пример действия нашего генерала Черняева, который самовольно захватил Ташкент. Этого же, к сожалению, можно ожидать и от нового генерал-губернатора Туркестана Кауфмана. Однако нейтральный пояс вдоль Амударьи нас не устраивает, так как владения Бухары находятся по обе стороны от этой реки и все они должны остаться под влиянием России.

К тому же в этом случае на нейтральной территории окажется разбойничье Хивинское ханство, что позволит хивинцам безнаказанно продолжать свои грабительские набеги на русские земли!

– О, за разбойников вы можете не переживать! – Кларендон был предельно вежлив. – В случае нужды английская армия всегда придет вам на помощь.

– Такая мелкая проблема не стоит ваших забот! – был не менее вежлив канцлер. – Мы как-нибудь решим эту проблему сами, а нейтральную полосу лучше все же провести по Афганистану. Так будет меньше забот и у нас, и у вас.

– Возможно, что теоретически вы и правы, коллега, но границы Афганистана еще недостаточно определены, поэтому мы вынуждены пока отклонить это предложение! – В голосе английского лорда послышалось раздражение.

– К сожалению, неопределенность границ может привести к конфликтам между ханствами и к еще более прискорбным последствиям, под которыми я имею в виду столкновение Англии с Россией. Скажу вам по секрету – наши генералы давно мечтают вымыть свои сапоги в Индийском океане! – припечатал собеседника Горчаков, с удовольствием наблюдая, как глаза того испуганно округлились. – Впрочем, примите мои уверения в совершеннейшем к вам почтении! А теперь пойдемте подышим осенним воздухом благословенного Пфальца!

И снова, взяв под локоть ошарашенного Кларендона, Горчаков увлек его в чащу заброшенного парка.

Вернувшись в Петербург, он доложил императору:

– Ваше величество, к сожалению, англичане, как всегда, пытаются обвести нас вокруг пальца, выдумывая несуществующие проблемы и не замечая существующие!

– Значит, поездка была напрасной? – нахмурился Александр II.

– Почему же, – поправил Горчаков дужку очков. – По крайней мере, я погулял по Гейдельбергскому парку.

Хотя консультации закончились ничем, но они все же обозначили конкретные проблемы между державами. Кроме этого, стало понятно, что вопрос разграничения сфер влияния вообще не может быть решен из-за отсутствия информации о территории, расположенной к югу от Сырдарьи и к северу от Гиндукуша. Это «белое пятно» на карте требовалось ликвидировать как можно скорее. Следует заметить, что к этому моменту Центральная Азия оставалась едва ли не единственным «белым пятном» на мировой карте. Теперь будущий расклад сил в Большой Игре решал вопрос, чьи разведчики быстрее изучат неизвестные районы Внутренней Азии и первыми застолбят приоритет своих держав. В Петербурге и Лондоне заторопились, так как опередивший в этой гонке получал серьезные преимущества в будущих политических спорах.

Под патронатом английского правительства и Королевского географического общества в район «белого пятна» было срочно направлено несколько экспедиций, которые подробно изучали географию, топографию, военную и политическую ситуацию в регионе и вербовали агентуру.

При этом территория, которая теперь интересовала англичан, значительно расширилась к северу и восток. Если в первой половине XIX веке английские разведчики в основном изучали территорию Малой Азии, Курдистана, Персии, Афганистана и Белуджистана, то в 70–80-х годах XIX века они углубились на земли туркмен, в Бухарский эмират, на Памир и в Восточный Туркестан (Кашгарию). Все это были территории, где владения России особенно приблизились к владениям Британской Индии.

И в России, и в Англии улучшилась система подготовки научных и исследовательских экспедиций. Если раньше это зачастую были исследователи-одиночки, которые на свой страх и риск отправлялись в далекие странствия, то в последней трети XIX века для проведения исследований снаряжались уже целые отряды со специальным оборудованием, штатом переводчиков и помощников, с вооруженной охраной.

* * *

В 1869 году в Афганистане закончился очередной период феодальных усобиц. В результате верх одержал Шир Али-хан – один из младших сыновей умершего шесть лет назад эмира Дост Мохаммада. После смерти отца он захватил власть в Кандагаре, объявив себя эмиром Афганистаном, но встретил противодействие со стороны двух других братьев – Афзаля и Азама, властвовавших на севере страны и в Герате. При этом Афзаль, а после его смерти три года спустя от холеры и Азам также провозгласили себя эмирами. В ходе вспыхнувшей войны победу вначале одерживал Афзаль (вернее, его сын Абдуррахман), но после смерти Афзаля чаша удачи склонилась в сторону Шир Али. В результате побежденный Абдуррахман бежал к русским, а Шир Али стал эмиром всего Афганистана.

Разумеется, что, как только утихла междоусобица, вице-король Индии лорд Мэйо решил сделать нового эмира своим агентом влияния. 27 марта 1869 года в индийском городе Амбале состоялась встреча лорда Мэйо с Шир Али-ханом. На первом же заседании тот начал высказывать свои обиды:

– В самом начале моего правления, когда в Афганистане вспыхнули восстания, я просил вас оказать мне помощь, однако вы отклонили мою просьбу. Поэтому я возвращаю вам деньги и оружие, которые вы только что послали! Никакого договора я никогда с вами заключать не желаю!

Однако Шир Али блефовал и несколько дней спустя все же взял и оружие, и деньги. При этом эмир вел себя столь дерзко, будто покупают не его, а он. Возмущенный таким поведением лорд Мэйо после очередной беседы с владыкой Афганистана заявил своим советникам:

– Этого дикаря рано или поздно, но обязательно следует уничтожить, так как поведение его непредсказуемо!

Вице-король Индии лукавил. Эмир Афганистана был вполне предсказуем. Шир Али-хан лишь настаивал на заключении равноправного союзного договора. Он требовал от Англии признать его власть в Афганистане, а также власть его наследника – младшего сына Абдуллы-хана. Лорд Мэйо был категорически против этого, так как не желал лишать себя возможности, в случае необходимости, менять правителей Афганистана. Это не было прихотью вице-короля. Такую политику диктовал сам Афганистан, являвшийся буфером между прорвавшейся в Среднюю Азию Россией и английской Индией. Потерять влияние в Афганистане значило уступить его России! В конце концов стороны пришли к некоему компромиссу. Вице-король дал обязательство не вмешиваться во внутренние дела Афганистана и не стал посылать туда резидентами английских офицеров, которых эмир обоснованно боялся. В свою очередь Шир Али пообещал лорду Мэйо согласовывать свою внешнюю политику с англичанами и не якшаться с русскими.

По словам одного из самых авторитетный военных корреспондентов того времени Арчибальда Форбса, отношения Шир Али с вице-королем Индии были дружественными, но не близкими. При этом никто никому не доверял. И если лорд Мэйо наводнил Афганистан агентами, которые следили за каждым шагом эмира, то Шир Али-хан ждал удобного случая, чтобы избавиться от унижавшей его опеки англичан.

* * *

Блестящая победа Пруссии над Францией в 1871 году и реорганизация русской армии потребовали и от Англии создания фактически новой армии, так ее старая воевать в Европе была неспособна. Мало того что английская армия всегда комплектовалась по остаточному принципу после флота, к тому же и создавалась прежде всего для колониальных войн с туземными племенами, а не с современными европейскими армиями.

Кроме всего прочего, в английской армии существовала тянувшаяся еще из Средневековья пагубная традиция… покупки офицерских чинов, что в итоге привело к полной деградации офицерского корпуса. Патентами на чины и должности торговала специальная Офицерская комиссия. Стоимость должности зависела от рода войск. В кавалерии она была дороже, чем в пехоте, в гвардии дороже, чем в обычных полках. Патент корнета в армии стоил 450 фунтов (в гвардии 1200), чин подполковника в армии – 4500 фунтов (в гвардии 9000). Для сравнения: английский рабочий в среднем зарабатывал в год 30–40 фунтов. Сложность с отменой продажи патентов была вызвана еще и тем, что пришлось бы возвращать деньги за уже проданные звания. А возвращать деньги английское правительство очень не хотело, даже если от этого зависло качество армии. Однако в 1871 году от продажи чинов было решено отказаться. Из казны пришлось вернуть 6150 тысяч фунтов почти семи тысячам английских офицеров.

Русский военный агент в Лондоне генерал-майор Новицкий в том же 1871 году сообщал: «Гордая своим богатством и прошлым политическим влиянием Великобритания со смущением чувствует ослабление этого влияния и со страхом взирает на создание в других государствах новых флотов и громадных внешних сил». Выход был один – вывести большую часть колониальный войск из доминионов в метрополию и там реорганизовать их в современную европейскую армию. В Индии сделать это было весьма проблематично. Этим вопросом и занялось Министерства колоний во главе с лордом Грэнвиллом до 1870 года.

В центре внимания тогдашнего либерального кабинета лорда Гладстона находился и вопрос взаимоотношения Индии с сопредельными странами. Именно через призму Индии английские политики оценивали всю внешнюю политику. Какие бы события ни происходили в Европе и на ее окраинах, какова бы ни была расстановка военно-политических сил, какие бы коллизии ни сотрясали мир, все это прямо или косвенно Лондон увязывал с судьбой своего господства в Индии.

После прихода к власти в 1870 году консерваторов англичане все же вывели войска из Канады. Затея с сокращением колониальных войск вызвала бурную реакцию в английском обществе. Часть консерваторов обвиняла премьер-министра Дизраэли и либералов в стремлении разрушить империю. Радикалов поддержали колониальные власти Новой Зеландии, Канады и Индии:

– Как вы будете защищать наши колонии. Вы уже забыли, что нам стоил мятеж сипаев?

В ответ либералы приводили свои доводы:

– Жизнь показала, что колонии не могут быть удержаны только силой оружия. Связь между ними и метрополией должна быть основана не на боязни штыков, а на обоюдных выгодах. Надо, чтобы колонии не находили выгоду в отделении от общих интересов с Англией!

Изменение колониальной политики вызвало определенную тревогу в Петербурге: какую еще пакость задумали англосаксы? Послам и военным агентам было приказано внимательно следить за ситуацией. В декабре 1871 года военный агент в Лондоне полковник Павел Кутайсов писал в своем донесении: «…рассматривая факт вывода войск, никак не следует считать его равносильным потере колоний. Мне кажется, если бы верно оценить положение английских Северо-Американских владений и с некоторым вниманием проследить бы все то, что там делалось в последние десятки лет, то можно прийти к тому заключению, что правительство, выводя оттуда свои войска, действует весьма разумно и правильно и нисколько при этом не спускает там своего могущества, ни своего знамени…»

Разумеется, наибольшее внимание российские дипломаты уделяли индийской и средневосточной политике англичан. Российские послы внимательно следили за всеми назначениями в индийском правительстве и Министерстве по делам Индии. В 1872 году, после смерти лорда Мэйо от рук фанатика, пост вице-короля Индии занял представитель консерваторов – лорд Нортбрук. Как сообщал в Россию Филипп Бруннов, «назначение на этот высокий пост является для лорда Нортбрука стремительным продвижением в его карьере на государственной службе». При этом Нортбрук хоть и был человеком Дизраэли, однако продолжил политику «невмешательства» своего предшественника в дела Афганистана, а кроме этого, вообще запретил проведение какой-либо разведки на северо-западной границе Индии. Новый вице-король Индии обладал одним качеством, достойным всяческих похвал, – независимостью мышления. В английском истеблишменте он считался прогрессивным реформатором, не в меру стремившимся к обновлению всего, что попадало в его поле зрения.

– Исключительно опасный тип! – характеризовали его либералы.

– Дурак с инициативой! – был еще конкретнее непосредственный шеф Нортбука Бенджамин Дизраэли.

Военный агент России в Лондоне Александр Горлов сообщал в 1873 году: «Главная забота Англии при проявлении затруднений на Востоке состоит всегда в строгом сохранении Индии и средства сообщения с этой страной, а равно и в возможно надежном обозначении своего азиатского положения против всяких случайностей в будущем». В связи с этим и Афганистан, и Персия рассматривались Лондоном и Калькуттой не столько с точки зрения расширения английского присутствия на Среднем Востоке, как именно с точки зрения безопасности Индии.

Глава третья

В самом начале 1867 года в дальнем краю Российской империи произошло на первый взгляд самое заурядное событие – правителем канцелярии управления Туркестанской области был назначен подполковник Николай Столетов. Назначение какого-то подполковника было делом столь заурядным, что на него никто не обратил внимания. И зря! На самом деле Россия ввела в Большую Игру очень сильную фигуру, которая со временем наделает много переполоха как в Калькутте, так и в Лондоне.

Новая должность Столетова была лишь прикрытием, и никакими канцелярскими делами подполковник заниматься и не думал. Еще больше запутала всех секретная директива вице-директора Азиатского департамента МИДа России, который в июле того же года сообщил консулу в Астрабаде статскому советнику Гусеву, что подполковник Столетов направляется в путешествие по странам Центральной Азии, при этом целью поездки будет изучение восточных языков, в которых Столетов достиг «весьма основательного знания». В документах того же внешнеполитического ведомства значилось, что подполковник Столетов отправился через Закавказье «на южный берег Каспийского моря по собственным делам». В военном министерстве миссию Столетова определили как «ознакомление с теперешним положением дел в Средней Азии». Еще больше неясности вносил и маршрут, по которому намерен был отправиться путешественник, – «через Астрабад в Герат, Афганистан и, если окажется возможным, в Кашгар». Прямо скажем, для правителя канцелярии маршрут более чем странный. И уж никаких «собственных дел» там Столетов решать не мог в принципе.

На самом деле подполковник Генерального штаба Николай Столетов, являясь кадровым разведчиком, должен был отправиться в весьма рискованную разведывательную экспедицию. Особенностью ее было то, что Столетов ехал без какого-либо поддержки официальных властей и дипломатического прикрытия, исключительно на свой страх и риск, в лучших традициях раннего периода Большой Игры.

Единственным документом, который имел Столетов на руках, был паспорт, в котором значилось, что он уволен со службы на восемь месяцев ради путешествия по Персии, Афганистану и Туркестану для изучения персидского языка. Там же имелась просьба к чиновникам этих стран оказывать Столетову должное уважение, а в случае надобности – покровительство.

Вначале Столетов хотел переодеться в мусульманскую одежду, выдавая себя за казанского татарина-паломника, едущего в Мешхед, но потом от этой затеи отказался: уж больно подполковник имел яркую славянскую наружность. Поэтому Столетов решил работать открыто. Да, он русский офицер, но находящейся в отпуске и путешествующий в свое удовольствие. Конечно, легенда звучала не слишком убедительно, но это было все же лучше, чем ничего.

В нашем дальнейшем повествовании Николай Столетов займет немало места, а поэтому познакомимся с ним поближе. Родился Столетов в 1831 года во Владимире в купеческой семье. Окончил гимназию, удивляя преподавателей способностями к языкам. К окончанию с золотой медалью гимназии Столетов владел французским, немецким и английским. Впоследствии изучил татарский, турецкий, фарси, хинди и пушту. В 1850 году Столетов поступил на физико-математический факультет Московского университета. Весной 1854 года он окончил университет и решил, что его место на войне. Вскоре Столетов добровольцем отправляется в Крым и начинает службу в качестве артиллериста-фейерверкера, участвует в Инкерманском сражении и обороне Севастополя. За мужество в боях получает солдатский Георгиевский крест, которым будет гордиться всю жизнь, ставя его выше иных наград. В мае 1855 года Столетов был произведен в прапорщики и участвовал в трагическом сражении на Черной речке. Там же Столетов знакомится с поручиком Львом Толстым. В 1857 году подпоручик Столетов поступает в Академию Генерального штаба и через два года с отличием ее оканчивает. Летом 1860 года штабс-капитан Столетов прибыл в Тифлис в Главный штаб Кавказской армии. Там состоялось его знакомство с генералом Милютиным, во многом определившее его дальнейшую судьбу. Энергичный, обладающий дипломатическими и административными способностями молодой офицер произвел на Милютина самое благоприятное впечатление. Обратил внимание на Столетова и прибывший в 1863 году на Кавказ наместником великий князь Михаил Николаевич. На Кавказе Столетов устроил и свою личную жизнь. Его супругой стала Зинаида Флавицкая – дочь местного дворянина. В 1867 года у супругов родилась дочка Зина.

За семь лет службы на Кавказе Столетов проявил себя как прекрасный администратор и толковый офицер, получив чин подполковника и три ордена. К этому времени Милютин стал военным министром и, вспомнив о Столетове, перевел его в Туркестан для выполнения особой разведывательной миссии.

* * *

Начало поездки Столетова было спокойным. До Астрабада он добрался без всяких приключений. Там его любезно принял правитель города принц Джансуд Мирза. Последующий месяц подполковник провел в Астрабаде, совершенствуя персидский язык, после чего вместе с принцем отправился в Шахруд, где купил лошадей и припасы для поездки в Афганистан.

До Мешхеда Столетов добрался уже с немалыми трудностями. Неожиданное появление русского подполковника очень встревожило тамошнего английского консула Дольмедта, который сразу понял, что Столетов его коллега по Большой Игре.

Вскоре Дольмедт узнал, что русский разведчик «просит об оказании содействия к поездке в Герат». Эта новость встревожила английскую дипмиссию в Тегеране. Дело в том, что Герат уже на протяжении долгого времени рассматривался англичанами как важнейший стратегический пункт в осуществлении русской экспансии против Индии. Оттуда легко было достичь любого из двух главных ворот в Индию – Боланского или Хайберского проходов. Одновременно Герат являлся выгодным плацдармом для продвижения Англии к Каспийскому морю и Закавказью. Поэтому Дольмедт немедленно подключил агентуру, чтобы помешать своему визави. Первому секретарю английской миссии в Тегеране Уильяму Томпсону было поручено приложить все усилия для недопущения Столетова в Афганистан. Персы пытались было успокоить Томпсона, что подполковник Столетов – обычный любитель-путешественник, совершенствующий знания восточных языков. Но англичанин, разумеется, им не поверил.

Визирь Мамед Насир Хан принял Столетова с почтением, но в реальности, под давлением Томпсона, помогать отказался. Ввязываться в разборки между русскими и англичанами визирь откровенно не пожелал. Не прибавило доверия к русскому и известие о взятии русскими войсками в апреле 1868 года Самарканда, а в июне – Бухары.

Просидев в Мешхеде около трех месяцев и поняв, что в Герат англичане его не пустят, Столетов вернулся в Шахруд, а оттуда отправился в Тегеран. В поездке подполковника сопровождал и наш агент – бухарский уроженец Хаджи Мир Хайдер.

Что делал в Тегеране Столетов, мы в точности не знаем, кроме того, что тесно общался с нашим поверенным в делах Зиновьевым. Все попытки нашего поверенного в делах в Тегеране Ивана Зиновьева помочь Столетову, тоже ни к чему не привели.

– Увы, Николай Григорьевич, я сделал все, что мог! – говорил Зиновьев Столетову, разводя руками. – Но не все в моих силах. Здесь в Персии мы играем с англичанами в открытую и чаша успеха постоянно качается из стороны в сторону. Недавно мне удалось обезвредить их разведчика, теперь же Томпсон отыгрывается н вас…

Худой, со впавшими щеками и запавшими глазами Зиновьев впоследствии станет послом в Персии, директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел и членом Госсовета, совершив немало полезного для России, но в тот раз переиграть англичан он не смог.

Вскоре в очередном донесении в Министерство иностранных дел консул Гусев заметил, что Столетов планирует через некоторое время «отправиться через Решт в Россию с каким-то индийским принцем». Это значит, что Столетов даром время в Мешхеде и Тегеране не терял. До этого еще никто из наших разведчиков на прямую не выходил на индийских принцев. Скорее всего, это была отчаянная попытка кого-то из раджей Кашмира, Индура или других северных княжеств установить прямые контакты с Россией для противодействия англичанам.

Судя по всему, переговоры с принцем Столетов вел в строжайшей тайне, так как, узнай об этом англичане, все могло бы кончиться военным конфликтом. Именно поэтому имя индийского посланца, с которым встретился Столетов, суть их переговоров и последующая поездка принца в Россию, остались и по сегодняшний день покрыты завесой тайны. Ничего нам не известно и о результатах самой поездки. Зато известно, что англичане о ней тоже ничего не узнали.

Результаты общения с индийским принцем и собственные наблюдения легли в основу составленной Столетовым в 1870 году «Докладной записки о состоянии английских военных сил в Индии и настроении туземцев».

Начальник Главного штаба Гейден и министр Милютин результатами командировки остались очень доволен. Следствием этого стало получение Столетовым «вне выслуги» полковничьих погон и ордена Анны 2-й степени с мечами.

* * *

А вскоре Милютин добился согласия императора Александра II на овладение Закаспийским краем. «Продавил» вопрос в июне 1869 года туркестанский генерал-губернатор Кауфман, полагавший, что наше укрепление в Красноводском заливе может оказать давление на враждебную Хиву. Впрочем, «партия мира» призывала генералов к терпению.

– Что там еще Кауфман опять замышляет? – спросил Милютина при очередном докладе император Александр.

– Смотрит на Красноводск как на средство, облегчающее ему военную экспедицию в Хиву.

– Ну а как смотрите вы? – поднял бровь император.

– Министерство смотрит несколько иначе. Красноводск – это прежде всего новые ворота для нашей торговли и в крайнем случае внушение Хиве.

– Было бы желательно, чтобы посредством каспийской крепости начала развиваться торговля, которая выгодностью докажет Хиве пользу добрых с нами отношений. Кроме того, хан поймет, что до него добраться теперь уже легко! Поэтому экспедицию в красноводские пески будем устраивать!

В августе 1869 года Александр II, основываясь на докладах министра и Столетова, утвердил предположения «О Красноводской экспедиции». Вначале хотели назначить начальником отряда генерал-майора Геймана, а Столетова начальником штаба. Но главнокомандующий Кавказской армией великий князь Михаил Николаевич решил иначе:

– Командование отрядом полагаю поручить полковнику Столетову как по его способностям и знанию, так и потому, чтобы назначением генерала не вспугнуть англичан!

– Не возражаю! – согласился император. – Столетов умен и храбр. Ему и карты в руки!

Не возражал против кандидатуры Столетова и военный министр.

Экспедиция должна была занять берег Красноводского залива и пункта в Балханских горах, причем о посылке русского военного отряда персов решено было уведомить заранее.

Выступление отряда было назначено на осень 1869 года. Задачи Столетову были поставлены так: «В случае образования враждебной нам коалиции среднеазиатских владетелей или необходимости поддержания принесшего нам покорность бухарского эмира, вновь занятый нами пункт может служить исходною точкою и базою отряду, переброшенному через Каспийское море, для совокупных операций кавказских войск с войсками Туркестанского округа. Наконец, в случае установления движения караванов между Красноводском и хивинскими владениями, торговый путь к некоторым рынкам Средней Азии значительно будет сокращен и удешевлен».

– Твоя задача – подготовить будущее генеральное наступление на Хивинское ханство! – сказал напоследок Столетову Милютин.

– Я готов сие генеральное наступление и осуществить! – гордо ответил Столетов.

– Ну, об этом мы подумаем чуть погодя! – охладил пыл подчиненного министр.

Переправа отряда через Каспийское море была организована безукоризненно. Впрочем, как писал позднее Столетов: «Из-за противных ветров и сильного волнения, замедлявших ход шхун», до пункта назначения добрались только 5 ноября. Через два дня полковник сообщил главнокомандующему Кавказской армией: «Отряд в сборе, здоровье людей хорошо, все необходимое с нами. Полковник Столетов».

Одновременно с отплытием отряда из Петровска новый российский посол в Тегеране Бегер прибыл с визитом к министру иностранных дел Персии Мирзе Саид-Хану и заявил:

– Русская экспедиция в Красноводский залив не имеет никакого враждебного характера ни к Персии, ни к туркменским племенам, а предполагает целью освоение фактории, которая могла бы служить как средством для продолжения торгового пути в Среднюю Азию, так и наблюдательным постом за сношениями хивинцев и туркменами.

– Есть ли у вас официальный документ?

– Документ имеется! – кивнул Бегер и вытащил из кожаного портфеля бумагу.

– Вот телеграмма от моего министра иностранных дел.

– Что же там написано? – полюбопытствовал перс.

– Его императорское величество признает владычество Персии до Атрека и не имеет в виду никаких укреплений в этой местности!

Мирза Саид-Хан выслушал Бегера, огладил бороду и сделал вид, что поверил. Сообщение Горчакова понравилось и Насреддин-шаху, который разрешил российским пароходам отныне входить в порты Муграб и Энзели наравне с парусными судами, чего Россия давно добивалась.

* * *

Итак, Красноводский отряд, состоявший из тысячи солдат при тридцати офицерах, спокойно высадился на берегу Красноводского залива в Муравьевской бухте.

Начальником этнографо-статистического отдела экспедиции являлся полковник Леонид Соболев (будущий премьер-министр Болгарии), художником экспедиции – герой Самаркандского похода отставной капитан Каразин, а в научную группу вошел будущий знаменитый исследователь Средней Азии Северцов. В отряде был и знаменитый в будущем штабс-капитан Михаил Скобелев.

Место высадки являлось лучшим на восточном берегу Каспия, однако оно было бедно пресной водой и к тому же отдалено от оазисов Туркестана жаркими пустынями. Поэтому Столетов почти сразу перевел значительную часть отряда к источнику пресной воды Таш-Арват-Кала, что был в полутораста верстах от Красноводска, у подошвы хребта Большой Балхан.

В январе 1870 года, получив донесение Столетова об успешной высадке, в столице состоялось «заседание комитета по делам, касающимся Каспийского моря», под председательством императора Александра. Комитет принял решение учредить в Муравьевской бухте укрепление и порт со складом, но главным местом нашего отряда и для фактории избрать удобное место в Балханских горах. Главным начальником обеих пунктов назначался Столетов.

К этому времени Столетов на месте древнего колодца Шагадам уже построил укрепления Красноводск, а несколько восточнее передовое – Михайловское.

Хотя операция была строго засекречена, английские агенты работали отлично, и информацию о высадке русского военного отряда Уайтхолл получил довольно быстро. В Лондоне запаниковали. Если до этого английское правительство ограничивалось тем, что заявляло время от времени протесты по поводу нашего продвижения в Центральной Азии, то на этот раз появление русского укрепления на восточном берегу Каспия перепугало англичан всерьез.

Главный эксперт по азиатским вопросам в парламенте Генри Роулинсон немедленно составил записку премьер-министру, в которой утверждал, что, если русские дойдут до туркменского оазиса Мерв, в руках у них окажется ключ от Индии. Что ж, отдадим должное Роулинсону. Он буквально прочитал мысли Столетова…

Высадка русских на каспийском побережье произвела ошеломляющее впечатление и на хивинского хана. Причем, пока это известие дошло до Хивы, оно обросло свойственными Востоку преувеличениями и небольшой отряд вырос в воображении рассказчиков до огромной армии. Когда хану перевели значение фамилии начальника отряда, он изумленно всплеснул руками:

– Кто такой Столет? Ему что, действительно сто лет? Он, наверное, все про всех знает! Как же с ним воевать?

Первым делом хивинцы завалили дохлыми собаками колодцы в пустыни. В самой Хиве кинулись ремонтировать крепостные стены. Одновременно хан начал подстрекать племена кочевников туркмен к нападению на русских.

В октябре 1870 года текинцы напали на наше передовое укрепление Михайловское, где стояла пехотная рота. Солдаты, выскочив по тревоге, накрыли атакующих текинцев беглым ружейным огнем. Затем пехоту поддержали пушки с вала укреплений и военного судна, стоявшего у берега. Текинцы бежали. В качестве наказания Столетов выступил к укреплению Кизыл-Арвата, которое разрушил.

Впрочем, призыву Хивы к нападениям на русских последовали далеко не все туркменские племена. Своим миролюбием Столетов быстро добился доверия и склонил на свою сторону многих местных туркмен. Из воспоминаний участника экспедиции флотского лейтенанта Спиридона Гунаропуло: «Туркмены эти, по первому требованию, если только было для них возможно, доставляли верблюдов, служили хорошими проводниками, сами, по своему желанию, нанимались работниками и оказывались честными и трудолюбивыми людьми. Они нередко, без всякого с нашей стороны надзора, отвозили на верблюдах доставляемый на судах провиант и все тяжести отряда к месту пребывания войск». Так глава рода йомудов седой Ата Мурад-хан, будучи непримиримым врагом хивинского хана, не только радушно встретил русских, но даже обратился с просьбой о принятии туркмен в подданство России, получив, впрочем, уклончивый ответ. Чтобы не обидеть старца, Столетов наградили его серебряной медалью.

* * *

В результате первых наших рекогносцировок восточного побережья Каспия были получены интересные научные результаты. Так было установлено, что данная местность богата гранитом, известняком и гипсом, а также нефтью, каменным углем и солью.

Обосновавшись на каспийском берегу, Столетов решил действовать дальше и написал письмо туркестанскому генерал-губернатору Кауфману, в котором предложил осенью 1871 года организовать совместный поход на Хиву, а там подумать и об индийских границах. Главная роль в Хивинском походе должна была принадлежать туркестанским войскам, отряд Столетова наносил бы вспомогательный удар. Кауфману, разумеется, эта идея понравилась. Не против в принципе был и министр Милютин. Но «заговор генералов» сорвал министр иностранных дел Горчаков. Узнав о задумке военных, он устроил форменную истерику императору, убедив последнего, что как только англичане узнают о нашем походе на Хиву, то дело может дойти до войны.

– Неужели англичанам так дорога эта Хива, что они станут из-за нее драться с нами? – удивился поначалу император.

– Ваше величество, англичане будут драться не за Хиву, а за Индию, полагая, что наше наступление – это продвижение к индийским границам! – ответил Горчаков.

– А вы попробуйте заверить их в обратном! – подмигнул Александр.

– Это просто невозможно! – не отреагировал на подмигивание Горчаков. – В Лондоне сидят не идиоты, а профессионалы. Поверьте, диверсия, задуманная Милютиным и Столетовым, – авантюра, которая не только преждевременна, но и опасна.

– Что ж, возможно, вы и правы, – погладил сивые бакенбарды Александр II. – Отложим сие мероприятие до лучших времен.

Надо сказать, что основания у Горчакова для опасений были. Он хорошо помнил, как уезжающий из столицы Столетов, без обиняков заявил ему:

– Как вы понимаете, я не намерен засиживаться на каспийских пляжах, а планирую двинуться на Герат, будучи уверенным, что вся Индия тогда будет в огне!

Поэтому, от греха подальше, с подачи Горчакова, Столетова наградили орденом Владимира 3-й степени и срочно отозвали в Петербург. Вместо него командиром Красноводского отряда был назначен менее амбициозный подполковник Генерального штаба Маркозов.

Приняв в министерстве разобиженного Столетова, Милютин дружески похлопал его по плечу:

– Ты, Николай Григорьевич, не печалься. Обещаю, что первое интересное дело в Азии будет твоим, а пока немного передохни! Поверь, долго бездельничать не придется!

Так как в России существовало правило служебного ценза, согласно которому офицер, прежде чем занять генеральскую должность, должен был обязательно откомандовать полком, Столетов был назначен командиром Уральского пехотного полка. Уже через год, на смотре в присутствии императора, Уральский полк получил наивысшую оценку. Александр II, вызвав командира, объявил ему благодарность. Присутствовавший при этом военный министр, отозвав Столетова в сторону, спросил его мнение о реалистичности плана Кауфмана на Хиву и возможных политических последствиях.

– Считаю, что Хиву мы усмирим легко. А после нам следует завязать дружбу с эмиром Афганистана. Шир-Али тяготится англичанами, которые лезут в его дела, и был бы рад найти покровительство России.

– Но это вряд ли понравится англичанам, – в раздумье ударил носком сапога по нескошенному одуванчику министр и, глядя, как разлетаются тычинки, добавил: – Видя наши успехи в Средней Азии, англичане опасаются за свои границы и вряд ли предоставят нам вполне свободный доступ в Хорасан, Белуджистан и Афганистан.

– Поэтому надо торопиться и немедленно снарядить посольство для переговоров в Кабул. Промедление может привести к печальным последствиям! – четко отрапортовал на это Столетов.

– Пожалуй, ты, Николай Григорьевич, прав, – покачал головой Милютин. – На ближайшем докладе я доложу твои соображения государю, а заодно проконсультируюсь у Горчакова.

Вспомним, что на переговорах с Англией в 1869 году по определению границ зон влияния в Средней Азии камнем преткновения встал именно вопрос определения границ Афганистана. Тогда Горчаков и его министерство, опираясь на сведения, собранные Кауфманом, доказывали, что северной границей Афганистана следует считать реку Амударью от слияния ее с рекой Кушкой до переправы Ходжа-Соля. Поэтому две области, расположенные к северо-востоку, Вахан и Бадахшан, Россия не желала признавать территорией Афганистана. Англия, наоборот, имея свой интерес, настаивала на включение Вахана и Бадахшана во владения афганского эмира.

Теперь же, чтобы устранить возможное политическое противодействие Англии и развязать себе руки в отношении Хивы, Александр II решил уступить англичанам. В январе 1873 года Горчаков отправил Бруннову депешу с уведомлением английскому правительству о том, что Россия признает принадлежность Вахана и Бадахшана афганскому эмиру, а также самостоятельность Афганистана во внутренних и внешних делах.

Ход, сделанный Россией, был красив и своевременен. Неожиданно получив столь щедрый подарок, Англия уже не могла устраивать политический скандал из-за Хивы. Что касается эмира Афганистана, то, заполучив на дармовщинку две богатые провинции, он высоко оценил бескорыстие России, проникнувшись особой признательностью к генерал-губернатору Туркестана Кауфману, которого считал главным дарителем. Как показало время, в той ситуации политический ход Александра II и Горчакова был единственно верным.

Глава четвертая

Надо сказать, что с конца 60-х годов XIX века в Большой Игре Россия все чаще оказывалась на шаг впереди Англии. В Лондоне и Калькутте скрежетали зубами, но ничего не могли поделать. Чего только стоило более чем своевременное учреждение Туркестанского генерал-губернаторства, которое позволило создать мощную государственную структуру вблизи английских владений и отнять у англичан последнюю надежду на захват Средней Азии. Правда, у Лондона некоторое время еще оставалась призрачная надежда на захват юго-восточного побережья Каспия. Данная территория не имела единого правителя, принадлежала нескольким полукочевым племенам, и контроль над ней мог стать решающим на данном этапе Большой игры. Но высадка Красноводского отряда полковника Столетова отняла у англичан и эту возможность!

В те дни премьер-министр Дизраэли докладывал королеве Виктории:

– Русские должны быть выдавлены нашими войсками из Средней Азии и сброшены в Каспийское море!

– Я не против, – жеманно пожимала плечами королева. – Действуйте, как считаете нужным!

Но сочинять планы всегда проще, чем воплощать их в жизнь. К открытой войне с Россией Англия была не готова, а мелкие провокации большого успеха не приносили. Не удалось англичанам вовлечь в очередную войну с Россией и Персию, на что так рассчитывали в Лондоне.

Интересно, что в это же время в российское посольство в Лондоне тайно обратились лидеры ирландских националистов с предложением создать в составе русской армии бригаду ирландских добровольцев, готовых воевать против англичан в Азии. Предложение по дипломатическим причинам было отвергнуто и сейчас вспоминается историками как некий казус. А, честно говоря, было бы любопытно увидеть ирландскую бригаду под русским флагом в предгорьях Гиндукуша!

Потерпев поражение в политической партии вокруг Каспия, 30 октября 1869 года Лондон обратится к Петербургу с идеей «сердечного согласия» (entente cordiale), прообраза будущей Антанты, о сферах влияния двух империй. Но эти переговоры должного понимания у нас не нашли и растянулись на долгие годы.

К началу 70-х годов XIX века политическая ситуация в Центральной Азии выглядела следующим образом. Персия держалась равноудаленно от Англии и России, отдавая при этом все же предпочтение последней. Афганистан находился под перманентным влиянием Англии. Это влияние не было полным, и эмир Шир Али больше тяготел к России. При этом сама Россия, соблюдая паритет с англичанами, никаких шагов навстречу эмиру не предпринимала. Бухарское и Кокандское ханства к этому времени полностью перешли в нашу зону влияния, став российскими доминионами, и поэтому никакой политической самостоятельности уже не имели. Теперь в Средней Азии оставалось лишь одно независимое государство, являвшееся яблоком раздора между участниками Большой Игры, – Хива.

…Хивинское ханство занимало тогда огромную площадь – всю нынешнюю Туркмению, север Узбекистана, полуостров Мангышлак и дельту Сырдарьи. Но в реальности это был весьма рыхлый конгломерат совершенно разных народов и племен. Так в Хорезмском оазисе вокруг Хивы жили крестьяне-сарты и узбеки. По степям же и пустыням кочевали казахи, каракалпаки и туркмены, у которых была собственная знать. Поэтому реальная ханская власть распространялась лишь на Хорезмский оазис.

Благодаря непроходимым пустыням, разбойничье гнездо Хивы веками чувствовало себя безнаказанно. Возделывая плодоносные оазисы низовьев Амударьи руками рабов-персов, ежегодно доставляемых на рынки туркменами, хивинцы, со своим трехсоттысячным населением, представляли собой странную химеру, которая существовала на границе с Российской империей и с которой до поры до времени ничего нельзя было поделать.

Надо сказать, что во время столкновения России в конце 60-х годов с Кокандом и Бухарой Хивинское ханство благоразумно держалось в стороне.

Тогдашний хивинский правитель Мухаммед Рахим-хан пришел к власти в 1864 году, после смерти своего отца. В Мухаммеде Рахим-хане сочеталось несочетаемое. Утонченный восточный вкус к поэзии и музыке соседствовал с приверженностью к работорговле и рабскому труду. Он собрал вокруг себя лучших поэтов, каллиграфов, переводчиков, историков Хорезма, лично возглавлял этот кружок интеллектуалов, сочинял стихи под псевдонимом Фируз и одновременно покровительствовал самым оголтелым и безжалостным разбойникам, привечая их в своем ханстве. Мухаммед Рахим-хан любил проводить вечера в беседах с учеными мужами, обожал дебаты по религиозным вопросам, запоем читал исторические произведения, наизусть цитировал своего кумира Алишера Навои:

…На шахские короны и пышные одежды

Мне надоело смотреть.

Мне достаточно одного моего простого узбека,

У которого на голове тюбетейка, а на плечах халат…

А по утрам отправлялся смотреть на казни, получая истинное удовольствие от вида отрубленных голов и воплей посаженных на кол…

В 1866 году Мухаммед Рахим-хан подчинил себе племя гордых йомудов, а год спустя, отведя один из рукавов дельты Амударьи – Лаудан, отнял воду у других туркменских родов, не признавших его власть и вынудив последних к капитуляции.

Подчинив туркмен, Мухаммед Рахим возомнил, что отныне он в состоянии бороться с Россией. Неудача походов на Хиву князя Бековича-Черкасского в 1717 году и Перовского в 1839 году, зыбучие пески и безводные пустыни, отделявшие ханство от остальной Азии, вселили в него уверенность в своей недоступности, а значит, и в безнаказанности. Поэтому Мухаммед Рахим начал пакостить России, разрешив нападения на наши купеческие караваны и захват купцов. Пленных волокли в Хиву, где продавали на невольничьем рынке. Причем главным покупателем являлся сам хан…

Все недовольные наступлением мира и спокойствия в Средней Азии разбойники и проходимцы стекались тогда в Хорезм, находя там приют и понимание. Говоря современным языком, Хива стала центром регионального торгового терроризма и криминала. Разумеется, никакая уважающая себя держава, а тем более такая великая, как Россия, терпеть у себя под боком такое уже не могла.

Но Хива была слишком твердым орешком, чтобы попытаться ее раскусить без должной подготовки. Поэтому Кауфман вначале разобрался с более близкими и доступными Бухарой и Кокандом, а затем обеспечил свой левый фланг и тыл занятием Кульджи и мирными отношениями с Кашгаром. Только после этого генерал-губернатор Туркестана обратил свой взор на далекую Хиву.

* * *

Еще по приезде в Ташкент, в ноябре 1867 года, генерал-адъютант фон Кауфман написал двадцатилетнему хивинскому хану письмо, в котором известил о своем назначении, о своих полномочиях вести переговоры с соседними ханами, объявлять войну и заключать мир.

С письмом поехал казахский султан Давлет Бушаев. Удивительно, но Мухаммед Рахим воспринял это письмо как заискивание со стороны Кауфмана и принял высокомерный тон. У Бушаева было отобрано оружие, и к сакле его приставлен охранник – личный палач хана, явный признак близкой расправы! Скорее всего, для верного казаха все закончилось бы печально, если бы в Хиву не пришло тогда известие о высадке в Красноводске отряда полковника Столетова. Впрочем, Бушаев все равно просидел в зиндане долгих три месяца. После этого его отправили обратно. На письмо Кауфмана занятый соколиной охотой хан так и не ответил. Вместо него это сделал его первый министр, что во все времена являлось вопиющим унижением.

Кроме того, сам ответ превзошел всякую меру хамства. Хивинский кушбеги (первый министр) писал: «Каждый государь владеет своей землей и народом, издавна ему подвластным, и войско его не должно переходить границы, нарушая этим мир. Однако же, выражение ваше, что обе стороны Сырдарьи принадлежат вашему управлению, похоже на нарушение прежних договоров, так как южная сторона Сырдарьи принадлежит нам… Если на южной стороне Сырдарьи разбойники будут беспокоить караваны, то усмирение их мы берем на себя, а если будут нападать по ту сторону Сырдарьи, то это уже ваша забота».

Кауфман был человеком умным, поэтому к выходке хивинского хана отнесся спокойно. Удивило генерал-губернатора другое. Ознакомившись с ответом, он вызвал к себе секретарей:

– Хивинцы пишут о каких-то границах по Южной Сырдарье? Разберитесь и доложите!

Вскоре на запрос в Министерство иностранных дел пришел ответ, что никаких договоров с Хивой о границах не существует и что, хотя хивинцы возбуждали тему о границах во время пребывания в Хиве нашего посла графа Николая Игнатьева, тот отклонил решение вопроса, сославшись на невозможность точного определения пограничной черты между государствами, окраины которых населены кочевниками.

– Мало того что разбойники, так они еще и наглые обманщики, – тяжко вздохнул Кауфман, ознакомившись со справкой МИДа. – Господи, с кем только ни приходится иметь дело!

Между тем произвол хивинских шаек в оренбургских степях стал нетерпимым. Теперь они разоряли уже не только мирных казаличинских казахов. Из-под Уральского и Эмбенского укреплений были угнаны все пасшиеся казенные и казачьи лошади. Чтобы хоть как-то образумить разбойников из Казалинска и Джизака были высланы в степь два рекогносцировочных отряда. Но как только отряды вернулись обратно, разбой возобновился.

– Восток всегда непредсказуем и непонятен, – рассуждал Кауфман в окружении своего генералитета. – Казалось бы, разгром Бухары должен был произвести впечатление на Хиву, но получилось все наоборот!

– В Хиве даже выше подняли голову, считая теперь себя единственной мусульманской державой, которая еще не бита русскими! – кивнул губернатор Сырдарьинской области генерал-майор Головачев, расправив свои знаменитые усы.

– Такое ощущение, что хивинцы нас просто провоцируют на нападение, полагаясь, что пустыни и в этот раз их защитят! – задумчиво произнес губернатор Семиречья генерал-майор Колпаковский.

– Покой нам только снится, – сыронизировал глава Зеравшанского округа молодой и боевой генерал-майор Абрамов. – Посудите сами! Проучили мы Коканд – тотчас ввязывается Бухара. Разгромили Бухару – вылезли со своими амбициями шахрисабзские беки. Управились с этими – подняли оружие вообще какие-то ничтожности, вроде коштутского и магианского беков. А теперь еще и хивинцы зашевелились!

– Странно не то, что невероятное поведение Хивы является очевидным, а то, что очевидность хивинской глупости является невероятной! – резюмировал начальник штаба генерал-майор Гейнс.

Генералы переглянулись, начальник штаба всегда любил выражаться предельно заумно.

– Надо принять за должное, что чужие уроки в Азии никогда никому не служат предостережением! Каждый желает испытать все на собственной шкуре, – продолжал Гейнс.

– Необходимо преподать еще один урок, теперь уже для самой Хивы! Посмотрим, насколько крепка ее шкура! – резюмировал Головачев.

Надо сказать, что Хива не ограничивалась высказыванием своего презрения к Петербургу и Ташкенту. В противоположном направлении она, наоборот, начала проявлять подозрительную инициативу. В конце 1868 года к английскому послу в Тегеране Элисону прибыли два депутата от туркмен рода Теке и Джемшиди. Посланцы просили о принятии ханства под покровительство Англии ввиду постоянного движения русских вперед. Посол уклонился от прямого ответа, но заверил депутатов, что русские не посмеют идти за Амударью. На прощание Элисон напутствовал ходатаев так:

– Я бы советовал вам составить военный союз племен, включая Хиву, чтобы вместе противостоять русским. Если такой союз состоится, Англия не останется в стороне от помощи!

Надо сказать, что тогдашний афганский эмир Шир Али-хан, по совету англичан, пытался создать обширный союз мусульманских владетелей. Сведения о деятельной переписке афганского эмира с Кашгаром, Кокандом и Хивой стекались к нам со всех сторон. Данный союз не состоялся, однако он сильно приободрил Хиву.

С весны 1869 года Хива начала вести уже откровенную подрывную работу против России. Степи наводнили провокационные прокламации хана и его министров. В одной из перехваченных прокламаций, скрепленных печатью Мухаммед Рахима, говорилось о том, что границей ханства был сначала Урал, потом Эмба и что движение русских за Эмбу есть прямое нарушение договоров, а потому хивинский хан призывает: «Отделяйтесь от неверных и разите их мечом ислама, а я посылаю вам войска!»

После этого начались беспорядки в оренбургских степях, так что почтовое сообщение Туркестана с остальной Россией было на время перерезано. Участились грабежи караванов и убийства русских мастеровых, направляющихся в Ташкент, сжигались почтовые станции, а люди угонялись в рабство.

Делать нечего, и в целях защиты от нападений в степь были посланы конные дозорные отряды.

* * *

Как только наши передовые дозоры замаячили у границ Хивы, Мухаммед Рахим-хан заволновался. Прежняя уверенность в своей недосягаемости сразу поколебалась. На очередном совещании у хана присутствовали первый министр – кушбеги, верховный судья – кази-калян и главный мулла шейх-уль-ислам. После долгого разговора было признано, что если русским удастся пройти пустыни, окружающие Хиву, то ни о каком сопротивлении нечего и думать. Полагаться на то, что Хорезм защитят пришлые разбойничьи шайки, было смешно, а большое ополчение долго содержать Хива не могла из-за недостатка хлеба. Но и сдаваться русским Мухаммед Рахим-хан не собирался.

Решено было отправить к русским послов, которые могли бы высмотреть там все, что нужно, протянуть время и поторговаться, нельзя ли отделаться подешевле. Но именно к Кауфману послов решили не посылать, зная, что его обхитрить не получится, тем более после тех оскорблений, которыми его подверг хивинский хан.

В результате послов снарядили к наместнику Кавказа и к оренбургскому генерал-губернатору. Ну а, чтобы насолить Кауфману, посла Баба-Назар-Аталыка отправили прямо в Петербург к русскому царю!

– Мне доносили купцы, что русские генералы грызутся между собой, как голодные собаки за брошенную кость! – важно разглагольствовал Мухаммед Рахим-хан. – Так мы бросим эту кость и посмеемся над их грызней!

Увы, хорезмские властители были очень далеки от российских реалий…

Прибыв в Тифлис и Оренбург, хивинцы пожаловались великому князю Михаилу Николаевичу и генералу Боборыкину на Кауфмана. Михаил Николаевич от встречи с хивинским посланцем отказался, и того опрашивали без него. Оба посла высказали притязания своего хана на левый берег Сырдарьи и пригрозили, что не выдадут русских пленных, пока вопрос о границах не будет улажен договором. Это был самый откровенный шантаж! Что касается Баба-Назар-Аталыка, то до Петербурга он не доехал. В Оренбурге, по распоряжению Министерства иностранных дел, его задержали. Послу было объявлено, что его не допустят ни к высочайшему двору и не примут от них писем, пока пленные не будут освобождены и пока не будет послано такое же посольство к Кауфману.

Впрочем, в чем-то Мухаммед Рахим-хан все же оказался прав. Понимая, что хивинский вопрос идет к развязке, наместник Кавказа великий князь Михаил Николаевич начал строчить в столицу письма, что с Хивой могут управиться только его кавказские войска, а другие военные округа, включая Туркестанский, тревожить вообще не стоит.

– Конечно, через Каспий до Хивы по карте не так уж далеко, но ведь там одни пустыни! Кавказцы поднаторели воевать в горах, но воевать в пустынях – это совсем иное! – сомневались в реальности кавказских претензий трезвомыслящие офицеры-операторы в окружных штабах.

– Ишь чего захотели! Всю славу и все ордена одним заграбастать! – заволновались карьеристы от Варшавы до Амура.

Несмотря на все мелкие дрязги, решающее слово в хивинском вопросе должно было остаться за Кауфманом.

…Получив от ворот поворот в попытке шантажа России, Мухаммед Рахим-хан послал своих людей в Индию к англичанам. В Калькутте взвесили все за и против и пришли к выводу, что вступать в открытую конфронтацию из-за Хивы им нет необходимости, так как игра не стоит свеч. Другое дело, если хан договорится с Россией, пойдя на уступки – отпустит рабов и на какое-то время затаится. Тогда появится реальный шанс послать в Хиву и советников, и оружие, а также «пободаться» с русскими относительно очередного пересмотра зон влияния, отторгнув Хиву себе.

Именно это и посоветовал вице-король Джон Лоуренс посланцам далекого Хорезма:

– Смиритесь перед Россией, исполняйте все ее требования, да и впредь не подавайте ей никаких поводов к неудовольствию. Пусть русские успокоятся и забудут о вас. Ну а мы вас не забудем!

Расставшись с послами, Лоуренс принял из рук мальчика-пажа раскуренную трубку:

– Доведенная до крайности хивинскими разбоями, Россия рано или поздно, но раздавит Хиву, после чего, без сомнения, станет твердой ногой на Амударье. А это не может быть желательно для нас. Не уверен, что хивинский хан последует моему совету, который дал бы ему какой-то шанс, как, впрочем, и нам!

– Что же мы можем сделать в отношении Хивы? – спросил его губернатор Мадраса Фрэнсис Непир.

– Увы, ничего! Пока нам придется перейти в зрительный зал и уже оттуда наблюдать за разворачивающейся драмой, – ответил вице-король.

– И мы ничего не можем предпринять? – воскликнул фальцетом женоподобный Непир.

– Ну почему же, – саркастически хмыкнул Лоуренс и пыхнул трубкой. – Сидя в зале, мы можем аплодировать или свистеть, в зависимости от того, как будет разворачиваться драма!

* * *

Непростой была в это время ситуация и в Бухаре. Эмир Бухары Музаффар оказался не так прост, как могло показаться на первый взгляд. Вскоре в Ташкент Кауфману стали приходить вести, что Музаффар, несмотря на всю оказанную ему помощь, пытается сколотить собственный союз против России, для чего устанавливает контакты с афганским эмиром, ведет переговоры с Хивой и даже со своими недавними врагами – шахрисабзскими беками. Ситуация осложнялась тем, что из-за холодной и малоснежной зимы 1870 года в ряде областей Бухарского ханства случился неурожай. Как это обычно бывает, из-за бескормицы начался падеж скота. Из доклада Кауфмана: «Шайки голодных бедняков стали бродить по ханству, производя серьезные беспорядки. Фанатичное же духовенство всеми мерами подстрекало эмира против нас, указывая ему в один голос на важность утраченной в 1868 году житницы (то есть Самаркандского оазиса. – В.Ш.)».

После заключения мира с Петербургом и фактического превращения ханства в российский протекторат, а также начавшегося голода на эмира Музаффара снова ополчились воинственные шахрисабзские беки, увидевшие в этом ущемление своей власти. Вслед за ними отказались подчиняться Бухаре и беки верховьев Зеравшана. Будучи не в силах совладать с мятежниками, Музаффар обратился за помощью к генерал-губернатору Туркестана.

Непосредственным поводом к началу боевых действий послужило то, что в Шахрисабзе нашел убежище предводитель разбойничьей шайки Айдар-ходжа, совершавший набеги на границы Зеравшанского округа. Начальник округа генерал-майор Абрамов потребовал выдачи разбойника, но получил отказ.

Кауфман принял решение наказать ослушников. Весной 1870 года для усмирения буйных беков им были направлены отряды генерал-майора Абрамова (усиленный батальон) и полковника Деннета (усиленная рота).

Отряд Абрамова покинул Самарканд 25 апреля, пройдя полтораста верст вверх по Зеравшану и достиг кишлака Обурдан. Туда же подошел и отряд Деннета, который двигался из Ура-Тюбе через горный Аучинский перевал. Объединенный отряд двинулся к кишлаку Пальдорак, ставке матчинского бека, который, не испытывая судьбу, бежал. После этого Абрамов двинулся на восток, к ледникам Зеравшана, а Деннет повернул на север к перевалу Янги-Сабах. Перейдя перевал, Деннет обнаружил перед собой многотысячное войско матчинского бека и, не став испытывать судьбу, вернулся, чтобы снова объединиться с Абрамовым. После этого объединенный отряд снова двинулись на север, настиг противника и 9 июля разгромил его у северного выхода из перевала Янги-Сабах. Затем Абрамов и Деннет обследовали земли вдоль рек Ягноб и Фан-Дарья и озера Искандер-Куль.

В том же году Кауфман включил эти территории в состав Зеравшанского округа, назвав их – Нагорные Тюмени.

11 августа Абрамов подошел под стены города Китаба в Шахрисабзском оазисе. 12 августа, заложив батареи, наши начали осаду. Гарнизон Китаба насчитывал восемь тысяч человек, а его укрепления были достаточно мощны. Но Абрамов был уже опытен в штурме среднеазиатских крепостей. Поставив осадные батареи, он приказал начать обстрел крепости. 14 августа орудия пробили в стене первую брешь, после чего Абрамов решился на штурм. Солдаты штурмовой колонны, под началом полковника Михайловского, стремительно ворвались в город через брешь и поднялись на стены по приставным лестницам. За авангардом последовала резервная колонна майора Полторацкого, солдаты которого подожгли городской склад сена. После ожесточенных уличных боев Китаба пала. Потери составили более шестисот защитников города и два десятка наших солдат. Желая подчеркнуть, что карательный поход направлен исключительно против мятежников, Абрамов передал управление Шахрисабзскими оазисом эмиру Музаффару.

Тем временем шахрисабзские военачальники Джура-бек и Баба-бек собрали трехтысячное войско в Магианском бекстве. Против них немедленно выступили три роты нашей пехоты, и беки отступили. Шахрисабзская экспедиция ознаменовалась полным успехом, а мощь русской армии заставила эмира Музаффара отказаться от всех своих козней.

Таким образом, Россия навела порядок в Бухарском ханстве, а также совершила несколько рекогносцировочных походов в горный Таджикистан и в глубь туркменских земель.

Теперь оставалось лишь принудить к миру и спокойствию Хивинское ханство, которое по-прежнему держалось по отношению к нам не только вызывающе, но и откровенно враждебно, при этом все еще был злободневен вопрос «освобождения наших соотечественников, томящихся в тяжелом плену».

* * *

Мы уже говорили, что в 1871 году командиром Красноводского отряда вместо полковника Столетова был назначен полковник Генерального штаба Василий Маркозов (Маркозашвили). Сын генерала, он начал службу юнкером, участвовал в Крымской войне на Кавказе, отличился при штурме Карса, дрался с горцами, штурмовал аул Гуниб. Назначение Маркозова было закономерным: так как его отряд формировался на основе кавказских войск, то и командовать им должен был кавказец.

Военное министерство требовало от командира Красноводского отряда не отсиживаться в прикаспийских укреплениях, а проводить активную разведку в направлении Хивы, готовя плацдарм для возможного будущего генерального наступления.

Осенью 1871 года Маркозов произвел глубокую рекогносцировку территорий по Атреку и к Сарыкамышу. Когда туркмены отказались предоставить ему верблюдов, он отнял их силой и, составив большой караван, двинулся к Сарыкамышу, основывая по пути укрепленные пункты. Главной трудностью экспедиции стала нехватка воды. Тем не менее Маркозову удалось достичь далекого колодца Декча. После этого он перевел гарнизон Михайловского укрепления в более удобное селение Чикишляр на берегу Гассанкулийского залива, у впадения в него реки Атрек, по которой пролегал путь к главному кишлаку туркмен-текинцев Кизыл-Арвату.

Летом 1872 года Маркозов организовал еще одну экспедицию. Увы, прослужив всю жизнь на Кавказе, Маркозов не имел представления о специфике войны в пустыне. А в силу своего южного горячего характера к мнению более опытных подчиненных не слишком прислушивался. Все это имело негативные последствия. Началось с того, что в поход двинулись, не имея нужного количества верблюдов. Поэтому пришлось на имевшихся навьючивать гораздо больше, чем можно. Это привело к тому, что начался массовый падеж верблюдов, а это в свою очередь привело к тому, что пришлось бросать среди пустыни ценный груз…

Маркозов выступил из Чикишляра с двумя ротами пехотного Кабардинского полка. После 12-дневного марша достиг озера Топиатан в сухом русле Узбоя, где захватил караван, шедший из Хивы на Атрек. Затем к нему подтянулся почти весь Красноводский отряд. После этого Маркозов повел солдат вверх по Узбою и затем на Кизыл-Арват. 25 октября русские добрались до крепости Кизыл-Арват, но выяснилось, что туркмены оттуда ушли. Далее отряд двигался от колодца к колодцу, ожидая столкновения с противником, но туркмены всегда уходили, не принимая боя. Это выматывало людей и физически, и психологически.

После Кизыл-Арвата Маркозов направился на юго-восток, но и здесь все кишлаки пустовали. Отряд прошел кишлаки Кодж, Кизыл-Чешме, Бами и только в кишлаке Баурма обнаружил отряд текинцев, с которым имел перестрелку.

Одновременно пришло известие, что туркмены собираются напасть на ранее основанное нами Джамальское укрепление. Туда Маркозов выслал пять рот, во главе с полковником Клугеном, к колодцу Гяур и затем к Джамалу для «поднятия остальных войск». Когда Клуген подошел к Джамалу, тот уже осадили более двух тысяч туркмен и хивинских сарбазов. Клуген с ходу бросился в атаку и разбил противника. После чего снова направился на соединение с Маркозовым. Этот переход был очень тяжелым, так как пало много верблюдов.

Маркозов к этому времени дошел до колодца Декча, где начинался уже Хивинский оазис. Хивинский хан, по воле случая, как раз охотился в тех местах. Узнав о приближении русских, Мухаммед Рахим перепугался и поскакал в Хиву, сея по дороге панику. Добравшись до столицы, он наскоро собрал ополчение и двинул его к Декче.

Тем временем, соединившись, отряды Маркозова и Клугена двинулись через предгорную равнину Кюрендага назад к Чикишляру, куда и прибыли 18 декабря 1872 года. Возвращение было также очень тяжелым. Верблюды обессилили так, что приходилось бросать грузы, а это вело к сокращению провианта. К тому же пошли дожди, и в размытой глине вязли и люди, и верблюды. К концу похода в отряде осталось чуть больше трети верблюдов, да и те едва переставляли ноги. Закончилась вода, и люди пили собственную мочу…

К концу похода среди офицеров царило недовольство командиром. Многие сомневались, следовало ли ради мизерных успехов так выматывать людей, губить припасы и вьючных животных. Но сам Маркозов считал себя правым и любые советы, не слушая, отвергал.

Разумеется, хивинское ополчение уже не застало русских у колодца Декча. Обрадованный Мухаммед Рахим-хан хвастался, что это он прогнал неверных. Но, будучи неглупым человеком, он правильно расценил рекогносцировочный поход Красноводского отряда как преддверие большой войны и начал лихорадочно к ней готовиться.

Глава пятая

Одновременно с завоеванием среднеазиатских ханств Россия продолжила движение по направлению к Китайскому Туркестану, примыкавшему к нашему Заилийскому краю. Там тоже было не все спокойно – кочевые калмыки Китайского Туркестана давно донимали набегами наших подданных – казахов. Когда же дунгане (китайцы-мусульмане) подняли мятеж против китайцев и образовали собственный Кульджийский (или Илийский) султанат. Располагался новый султанат к северо-востоку от Кашгара вдоль границ владений Якуб-бека. При этом новая мусульманская территория в долине реки Или контролировала стратегически важные проходы в нашу Южную Сибирь.

Почувствовав силу, кульджийцы стали нападать как на нас, так и на китайцев, все более яростно. Не имея возможности справиться с мятежниками, китайцы обращались за помощью к нашим властям. Но до поры до времени у нас тоже не было сил наказать разбойных дунган. Однако произвол на границах недавно завоеванного края был недопустим и опасен. Чтобы замирить население приграничных китайских областей, в 1869 году военный губернатор Семиреченской области генерал-майор Герасим Колпаковский с отрядом из трех рот и трех казачьих сотен двинулся в западнокитайские владения. Около озера Сайрам-Нор, встретив огромные скопища таранчинцев (так в России именовали жителей Кульджи), он вступил с ними в бой и рассеял их, а затем взял с боем крепость Каптагай.

Но таранчинцы и калмыки вскоре снова начали скапливаться у речки Борахудзир, поэтому Колпаковский направился туда и, наголову разгромив кочевников, занял крепостицы Мазор и Хоргос. Впрочем, из-за недостатка сил Мазор вскоре пришлось оставить. После этого в Заилийском крае стало тихо, но, как оказалось, ненадолго. Набеги, разбой и грабежи Большой Орды в русской приграничной полосе продолжились.

Что касается Кульджийского султаната, то он тоже проводил враждебную политику по отношению к России. Шайки с его территории постоянно грабили казахов Большой Орды в русской приграничной полосе и скрывались от возмездия в султанате. Тамошний правитель султан Алахан на все запросы и требования Колпаковского прекратить беспредел отвечал отказом. Более того, узнав о прибытии нашего отряда на реке Уртен-Музарт, он заявил:

– Если русские не уберутся, то я их просто вырежу!

Теряя терпение, Колпаковский чуть ли не ежемесячно запрашивал у Кауфмана разрешения на новый карательный поход, но тот отказывал, ссылаясь на нежелание Петербурга ввязываться в пограничные разборки с Китаем:

– Кульджа – мятежная провинция Поднебесной. Пусть китайцы сами принимают меры против наглого султана Алахана.

Понимая, что тучи над его головой сгущаются, Алахан обратился за помощью к правителю соседней Кашгарии Якуб-беку, предложив вместе выступить против России.

– Этот безумец хочет моей смерти! – заявил Якуб-бек, выслушав посланца султана. – Я слишком хорошо знаю могущество русских, чтобы на них нападать. Пусть Алахан потягается с Ярым-падишахом, а мы посмотрим, что из этого выйдет!

Ярым-падишахом в Средней Азии именовали Кауфмана. Якуб-бек свою карьеру начинал в Бухаре и Коканде, поэтому был достаточно осведомлен о силе русского оружия и ввязываться в авантюру с ними не желал. Он мечтал захватить Кульджу.

Надо сказать, что занятие Кульджи имело бы для нас стратегическое значение. Дело в том, что в этом случае перекрывался горный проход, по которому некогда ринулись на Русь орды монгольских завоевателей. Поэтому этот проход расценивался Главным штабом как аналог ведущего в Индию Хайберского коридора. Однако это было не единственным достоинством долины Или. Геологи Кауфмана прекрасно знали о богатых залежах полезных ископаемых. Одновременно долина служила главной житницей огромного региона. Принятие решения ускорило сообщение лазутчиков, что Якуб-бек сам собирается захватить Кульджу. Если бы это ему удалось, на нашей границе появилось бы достаточно мощное мусульманское ханство с предприимчивым правителем, пользующимся расположением англичан. Последствия этого для нас могли быть печальными.

В апреле 1871 года, после консультаций с Петербургом, Кауфман дал разрешение Колпаковскому навести порядок в разбойничьих землях. Вскоре Кульджа получила ультиматум от Колпаковского, в котором тот требовал выдать грабителей и разбойников, скрывающихся в султанате, возместить российским подданным нанесенный ущерб, а также разрешить русским купцам торговать в Кульдже. Это был ультиматум.

– Если же ваш султан откажется выполнить мои требования, то горько пожалеет! – сказал Колпаковский передавая свое письмо посланцам.

Получив письмо, султан Алахан медлил с ответом. Понять его было можно. Пчелы не могут воевать против меда, и Алахан, сам первейший из разбойников, не мог отдать на расправу свое ближайшее окружение.

Между тем грабежи и беспорядки на границе только множились.

* * *

По истечении срока ультиматума, в начале мая 1871 года, к границе с Кульджой выступил небольшой рекогносцировочный отряд полковника Михаила Ждан-Пушкина. Полковник был из артиллеристов, участвовал в Крымской войне и боях на Кавказе. Практически все свои чины Ждан-Пушкин получил вне очереди за боевые отличия, поэтому опыта ему было не занимать.

На границе Ждан-Пушкин соединился с небольшим Тяньшанским отрядом подполковника Елинского. Объединенный отряд подошел к Кетменскому перевалу, где был встречен огнем засевших на высотах таранчинцев. Но остановить русских не получилось, и разбойники были быстро выбиты с перевала. Ночевать солдатам и казакам пришлось на высоте 9 тысяч футов. Ночью ударил мороз, началась метель, поэтому к утру часть лошадей и верблюдов замерзла.

На следующий день, посланные в дозор казаки обнаружили огромную толпу таранчинцев, поджидавших спуска нашего отряда с перевала. Не стремясь вступать в бой в столь неблагоприятных условиях, Ждан-Пушкин решил отойти назад в долину реки Чалкадысу. Разбойники начали было преследовать наших, но, нарвавшись на картечь, бежали, понеся большие потери.

Теперь они преследовали отходящий отряд Ждан-Пушкина, не приближаясь, пока не получили еще несколько тысяч подкрепления. После этого последовала новая атаку, которая также была отбита с большими потерями для нападавших.

На следующий день кульджийцам удалось окружить наших и с возвышенностей открыть огонь. Однако в ходе шестичасового упорного боя противник снова понес большие потери и откатился за Кетменский перевал. После этого наш отряд перешел границу и вернулся к месту своей постоянной дислокации. За время боев наши потери составили трое убиты и восемь раненых.

Поняв, что надо действовать серьезно, Колпаковский начал формировать для похода на Кульджу более мощный отряд. Чтобы отвлечь противника от главного пути наступления, полковник Михайловский с двумя ротами пехоты, четырьмя орудиями и полусотней казаков, а также группой джигитов выдвинулся к таранчинскому кишлаку Кетмень. Навстречу им выступили кульджийцы, но после атаки казаков быстро разбежались по местным оврагам, откуда вели беспорядочный и неточный огонь.

Постепенно выбивая местных из оврагов, казаки и пехота к вечеру подошли к Кетменю. На следующий день, выбив противника с выгодных позиций, Михайловский занял кишлак, обратив кульджийцев в бегство. Казаки преследовали беглецов еще десять верст. Но на этом сражение за Кетмень не закончилось.

Воспользовавшись тем, что ночь на 31 мая была темной, а русские, устав от боя должны были спать, более трех тысяч кульджийцев подкрались вплотную к нашему лагерю и на рассвете бросились на него со всех сторон. Однако застать нас врасплох не получилось. Как оказалось, дозоры вовремя заметили крадущегося противника, поэтому отряд уже ждал нападения во всеоружии – казаки на лошадях, а пехота с заряженными ружьями.

Подпустив атакующих вплотную, пехота начала расстреливать их точными залпами. Одновременно начала бить в упор картечью и артиллерия.

Очевидцы позднее вспоминали, что кульджийцев в присутствии самого султана и главных военачальников показали в том бою небывалую отвагу и, невзирая на страшные потери, бросались в рукопашный бой.

Однако и самому большом мужеству бывает предел. После четырехчасового противостояния нападавшие были опрокинуты и обращены в бегство. Беспорядочно бегущего противника преследовали казаки, рубя на скаку отставших.

Войско султана потерпело сокрушительное поражение, а потери были просто катастрофически. Более того, отныне местные уверовали в непобедимость казаков и более уже не только никогда не нападали на казаков, но всегда бежали от них при их появлении.

* * *

Вскоре после битвы за Кетмень главный отряд генерала Колпаковского двинулся к реке Хоргос, за которой, по донесениям лазутчиков, султан Алахан собирал новое войско. Состав отряда Колпаковского был весьма впечатляющ: почти семь рот пехоты, пять казачьих сотен (четыре – Сибирского войска и одна – Семиреченского), а также несколько сотен верных казахов. Артиллерия отряда насчитывала десять орудий.

Когда наш авангард перешел Хоргос, кульджийцы, увидев казаков, начали отходить к лагерю. Казаки преследовали противника, выбивая его со всех позиций, пока не обратили в полное бегство.

А дальше произошло вообще нечто невероятное. Преследуя отходивший авангард противника, казаки на кураже ворвались в главный лагерь противника у кишлака Алимту. Это вызвало невероятную панику. После этого начался совершенный разгром войска султана.

Более четырех тысяч таранчинцев в ужасе бежали во все стороны. При этом в результате боя потери казаков составили пять раненых, двое из которых остались в строю. Захватив брошенный лагерь султана Алихана у кишлака Алимту, Колпаковский двинулся к крепости Чинга-ходзи. Быстрому продвижению мешали изрезанные арыками поля. Когда же наши все-таки подошли к крепости, казаки быстро разогнали подступившую было кульджийскую конницу и остановились в садах на ночевку.

Утром наша пехота атаковала пятитысячное войско кульджийцев, снова обратив его в бегство. Преследуя бегущих, наши солдаты ворвались в крепость и захватили ее без боя.

То же самое произошло и со следующей крепостью – Суйдун. Увидев страшных казаков, крепость сразу же сдалась на милость победителей.

После этого сибирские казаки настигли часть войск султана в долине реки Или у кишлака Баяндай. Но реального боя не получилось – кульджийцы, побросав сабли и пики, просто разбежались.

Спрятавшись в Кульдже, султан Алихан наконец-то понял, что проиграл.

20 июня Колпаковский получил его письмо с просьбой остановить наступление и начать переговоры.

– Я начну переговоры только тогда, когда мне выдадут всех преступников, грабивших российских казахов! – ответил Колпаковский переговорщикам.

21 июня Колпаковский двинулся уже прямиком на Кульджу. В пути он встретил посольство султана во главе с его старшим сыном. Тот выдал генералу одного из главных разбойников – некоего Тазабека. Следом к Колпаковскому прибыл и сам султан Алихан в окружении главных чиновников.

– Я отдаюсь в руки русского царя и прошу пощадить мой народ! – встал он на колени.

Выслушав разбойного султана, Колпаковский покачал головой:

– Я гарантирую вам и вашим подданным безопасность и неприкосновенность. Но я жду от вас возмещения материального и морального ущерба как от главного виновника сегодняшней войны!

22 июня Колпаковский вступил в Кульджу. Там он конфисковал казну султана и разоружил его армию. С разбойничьим гнездом в Кульдже было отныне покончено. На южных границах Семиречья установился покой, а сама Кульджа временно вошла в состав нашей Заилийской области.

Вскоре китайскому императору сообщили, что российские войска очистили долину реки Или от мятежников и будут удерживать ее до тех пор, пока он или кто-то другой не сможет защитить регион от посягательств властителя Кашгарии. Но императора это не убедило, и он потребовал немедленного восстановления своей власти в Кульдже. Петербург на это идти отказался. В отношениях между двумя державами возникла определенная напряженность. Впрочем, вскоре все успокоилось. Не тревожась больше о возможной конфронтации с Пекином, Кауфман возобновил переговоры с Якуб-беком по вопросам признания Кашгарии в ее тогдашних границах и развития взаимной торговли.

Позднее Кульджа и прилегающие к ней районы, занятые исключительно в целях умиротворения населения, были возвращены обратно Китаю.

* * *

В 1872 году начался новый этап Большой Игры – между Англией и Россией возобновились переговоры по разграничению зон влияния в Центральной Азии. Год спустя переговоры завершились. В результате обе стороны снова подтвердили, что для сохранения мирных отношений было бы желательно не допустить непосредственного соприкосновение их владений в Средней Азии. Как вариант, англичане предложили некую промежуточную нейтральную территорию, неприкосновенность которой бы гарантировала как Англия, так и Россия. При этом, как и раньше, под нейтральными территориями англичане видели Хиву, Бухару и Коканд. Это нас, разумеется, не устраивало.

В ответ Горчаков в который уже раз предложил объявить нейтральной территорией Афганистан, брав обязательство не вмешиваться в его внутренние дела. При этом Россия снова проявила завидную сговорчивость. Так, в Петербурге согласились признать в качестве северо-западной границы Афганистана линию, проходящую по его северной границе с пустыней, которая принадлежала туркменским племенам. Это было выгодно Англии и не слишком выгодно нам. Но и это не все! Если Россия изначально считала, что ханство Бадахшан должно было стать независимым от Афганистана и входить в нейтральный пояс между афганскими и среднеазиатскими владениями, то затем, идя навстречу англичанам, она согласилась отдать Бадахшан Афганистану, то есть фактически уступала его Англии. Да, уступки были огромными, но их ценой в Петербурге рассчитывали заставить Англию отказаться от претензий на Бухару, Коканд и Хиву.

Англичане потирали руки, поверив, что им удалось достичь важной победы, хотя формальный договор подписан не был. В реальности тогдашняя граница являлась лишь весьма условной линией на еще более сомнительной карте. Относительно гор Памира в Восточном Афганистане пока речи вообще не шло. Это было делом будущего.

Увы, наши щедрые предложения англичан не удовлетворили. Их аппетиты росли. Посовещавшись с вице-королем Индии лордом Мэйо, премьер-министр Джордж Кларендон пришел к убеждению, что один Афганистан (даже с Бадахшаном!) не может отвечать условиям нейтральной территории, поэтому необходимо расширить пределы нейтральной территории на север, то есть включить в него среднеазиатские ханства. Тем самым Россия снова отбрасывалась к границам Оренбурга. Это была уже откровенная наглость! Надо ли говорить, что посягательство Лондона было с гневом отвергнуто! Таким образом, вопрос о нейтральной территории снова повис в воздухе.

При этом перерыв в переговорах был больше выгоден нам, чем англичанам. Наши войска по-прежнему продвигались на юг, а это заставляло англичан сильно нервничать. Поэтому пауза в переговорах долго не затянулась. Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, англичане решили вместо переписки перейти к личным контактам. В Петербург прибыл член индийской администрации Дуглас Форсайт, имевший от лорда Мэйо разрешение вести переговоры по среднеазиатским вопросам.

– Расширение владений как России, так и Англии большею частью вызвано силой обстоятельств, ввиду чего границы обеих держав не могут считаться неподвижными! – задал тон переговорам Форсайт.

– Следовательно, никакое соглашение, воспрещающее расширение этих границ, не может иметь практического значения! – сразу же поставил его на место князь Горчаков.

– Если мы примем за теоретическую основу ваше утверждение, то окажемся в политическом тупике! – эмоционально отреагировал на слова российского министра индийский чиновник.

– Нисколько! – сдержанно усмехнулся в ответ Горчаков.

Сняв очки, он протер их бархатной тряпочкой и водрузил на переносицу:

– Для достижения политической устойчивости в Средней Азии следует ограничиться изысканием общих начал нашего политического положения.

В результате нелегких переговоров было решено принять нейтральный статус Афганистана в границах тогдашних владений эмира Шир Али-хана. Фактически все вернулось на круги своя.

При этом эмир должен был отказаться от всякого дальнейшего расширения территорий, а англичане обязывались прилагать все старания, чтобы отвратить его от таких попыток. Со своей стороны Россия брала на себя обязательство удерживать от вторжений на афганскую территорию не менее воинственного эмира Бухары.

Теперь дело оставалось за малым – определить границы владений эмира Шир Али-хана. Это было не так-то просто, потому что тот готов был объявить своей территорией земли чуть ли не до Каспия. Решение этого вопроса было возложено на туркестанского генерал-губернатора фон Кауфмана и английского посла в Петербурге лорда Лофтуса, который получил соответствующую инструкцию от лорда Грэнвилла.

Согласование проходило не без сложностей, но все же было достигнуто. Теперь мы, по крайней мере официально, могли действовать в Средней Азии без оглядки на Лондон. В свою очередь англичане успокоились, что мы пока больше не посягаем на Индию. И хотя достигнутое политическое равновесие в Средней Азии было шатким, но все же это было равновесие.

Надо признать, что благодаря достигнутому соглашению в течение десяти последующих лет между Бухарой и Афганистаном не возникало никаких серьезных пограничных инцидентов, а следовательно, не было поводов к выяснению отношений и между Россией и Англией. Итак, обе стороны взяли небольшой тайм-аут, который старались использовать с максимальной пользой для себя. Большая Игра вовсе не закончилась, она просто временно перешла в холодную стадию.

В Лондоне пока не догадывались, что уступки Петербурга по Бадахшану и Вахану были лишь дымовой завесой для последующего смелого броска вперед, который уже планировали в Главном штабе российской армии.

Началось с того, что на чрезвычайной сессии Государственного совета император Александр II предложил обсудить экспедицию против Хивы. Секретные приготовления к ней уже шли и раньше, но соглашение по афганской границе создало для экспедиции идеальную ситуацию, так как отныне Лондон уже никак не мог помешать захвату Хивы. К сожалению, на этот раз английская разведка в Петербурге сработала хорошо, и вскоре в Лондоне узнали о замыслах российского императора. Англичане немедленно потребовали гарантий, что в Центральной Азии русские не планируют никаких новых завоеваний. О том, как ответил Петербург, версии разнятся. По английской – канцлер Горчаков заверил, что никаких завоеваний больше не будет, то есть фактически нагло обманул англичан. По нашей версии, мы вообще ничего не ответили, так как Хива теперь находилась в нашей зоне влияния и советоваться по этому поводу с англичанами просто не имело смысла.

* * *

Пока в столице занимались вопросами стратегическими, Кауфман занимался вопросами практическими. Не теряя времени, он направил в Кашгар чиновника с инструкциями предложить Якуб-беку признание его прав на захваченную провинцию в обмен на открытие рынка для российских товаров, при одновременном ограничении доступа туда англичан. Под впечатлением от разгрома Кульджи Якуб-бек оказался сговорчив, и переговоры прошли успешно. Но доверять на Востоке до конца нельзя никому: заверив Кауфмана в своем расположении, Якуб-бек тут же тайно отправил эмиссара в Индию. Посланец передал англичанам глубокое сожаление Якуб-бека по поводу его вынужденной дружбы с русскими и пригласил в Кашгар для переговоров английскую миссию.

Встревоженный известием о контактах Якуб-бека с русскими, новый вице-король лорд Нортбрук принял приглашение властителя Кашгара и летом 1873 года послал через Каракорум в Кашгар миссию во главе с уже известным нам Дугласом Форсайтом. Уже одно это говорит о том значении, которое в Лондоне и Калькутте придавали данной поездке.

– Ваша задача – добиться от Якуб-бека торговых льгот аналогично предоставленным русским, а также собрать как можно больше политических, стратегических, экономических и научных сведений о Кашгарии, – напутствовал одного из лучших английских дипломатов вице-король.

В состав миссии вошли офицеры-разведчики, военные советники и торговые эксперты. Их сопровождали отряды пехоты и конницы Корпуса разведчиков, переводчики, секретари, клерки и слуги – всего 350 человек и 550 верблюдов и мулов. Это значило, что либеральная политики «умелого бездействия» заканчивается.

Якуб-бек оказал Форсайту радушный прием, много обещал, но, несмотря на заверения в вечной дружбе между Кашгарией и Англией и на перспективы нового торгового союза, поездка закончилось полным провалом. В результате переговоров Форсайт, кроме пустых обещаний, в Калькутту ничего не привез. Кашгарские рынки для европейских товаров, в которые верили и англичане, и мы, оказались иллюзией. Скоро стало ясно, что хитрый Якуб-бек просто стравливает грозных соседей, чтобы сохранить власть. Поговаривали даже, что амбициозный правитель Кашгарии мечтает сам включиться в Большую Игру…

Впрочем, Якуб-бек позволил Форсайту в качестве жеста доброй воли отправить подполковника Томаса Гордона с двумя офицерам в Индию через Памир. Надо ли говорить, что англичане избрали маршрут, который, по их мнению, могли использовать русские, и тщательно его исследовали.

Английский историк Большой Игры Питер Хопкирк пишет: «Преодолевая снега, в которые пони порою проваливались по брюхо, часто пережидая жестокие бури, подполковник Гордон и его отряд тем не менее проехали 400 миль через Памир за три недели. В отличие от других сходящихся там крупных горных систем Гиндукуша, Каракорума и Тянь-Шаня – Памир состоит из обширного плато, разделенного горами и широкими долинами. Племена, живущие в окрестных областях, называют его Бам-и-Дунья, или Крыша Мира. Здесь почти нет человеческих жилищ, нет деревьев и другой растительности. Экспедиция Гордона имела целью заполнить как можно больше «белых пятен» на британских штабных картах этой малоизученной области, а также постараться ответить на некоторые жизненно важные стратегические вопросы. Сведения, с которыми весной 1874 года они возвратились домой, оказались весьма тревожными. Если правильно выбрать время, то Памир вовсе не так уж непроходим для современной армии, даже обремененной артиллерией… Наиболее уязвимыми перевалами, как выяснилось, были Бархил и Ишхаман, примерно в сотне миль к северо-западу от Гилгита. Хотя они расположены почти на равном удалении от самых близких британских и российских застав, подходы к ним с севера гораздо легче, чем с юга. Гордон полагал, что, если между двумя державами начнется состязание за их захват, русские почти наверняка победят. Большую часть года оба перевала можно преодолеть без особых проблем…»

В отчете Гордон указал, что через перевал Бархил и княжество Читрал русские могли достичь индийской границы всего за тринадцать дневных переходов. Такое же время потребует их путь через памирские перевалы Ишхаман и Гилгит.

Кроме того, Гордон со спутниками сделали еще одно страшное открытие. Они обнаружили, что Афганистан и Кашгария не граничат между собой, а разделены крупным горным хребтом шириной пятьдесят миль. Беда была в том, что, как только русские это выяснят, они немедленно заявят, что этот хребет – владение Коканда, а после этого смогут вбить «узкий клин российской территории» между Восточным Афганистаном и Кашгарией и оказаться еще ближе к Северной Индии. Встревожили Гордона и рассказы о русских агентах и караванах, постоянно посещавших регионы Афганистана, куда английским торговцам доступ был по-прежнему запрещен. В своем донесении Гордон настаивал на принятии срочных мер по усилению английских позиций на южных подходах к перевалам Бархил и Ишхаман. Этого можно было добиться, построив дорогу из Кашмира на север.

Неприятные открытия Гордона побудили Калькутту поощрить махараджу Кашмира Ранбира Сингха расширить влияние на северные территории, включая Читрал и Ясин, установив контроль над перевалами Бархил и Ишхаман, а в случае необходимости их захватить. Но Ранбир Сингх был не так прост и несколько раз тайно встречался с русскими купцами.

Об этом Дуглас Форсайт и доложил вице-королю Индии лорду Нортбруку:

– Я сейчас не ставлю вопрос о лояльности махараджи, но предупреждаю, что Британия серьезно рискует утратить доверие тех государств, которые она считает союзниками. Во всех концах Центральной Азии только и говорят, что мощь России возрастает и будет расти и впредь, а Англия ее боится. В результате некоторые правители начинают задаваться вопросом: а не пора ли переориентироваться на тех, чью растущую мощь признают в Азии?

– Что ж, – покачал головой вице-король, – будем принимать ответные меры!

Имперская шахматная доска в очередной раз расширилась, и игра на ней стала еще запутаннее и напряженнее…

* * *

Весной 1874 года в Лондоне в очередной раз пало либеральное правительство Гладстона, к власти вернулись тори. Новым премьер-министром стал Бенджамин Дизраэли, истово веривший в великое будущее Британской империи и являвшийся законченным русофобом. Его убеждения полностью разделяла и королева Виктория.

В своей первой речи перед парламентом Дизраэли сказал так:

– Мой предшественник наглядно продемонстрировал свою слабость перед русскими. Я исправлю это положение. Наступило время наступательной политики, и ее приоритетом будет безопасность Индии.

Больше всего Дизраэли и его государственный секретарь по делам Индии лорд Солсбери боялись попыток Петербурга заполучить некую точку опоры в Афганистане.

– В случае успеха русских в Кабуле это может быть использовано для создания нам проблем в Индии или даже для сил русского вторжения, – поделился своим взглядом на проблему Солсбери.

– Согласен с вами, Роберт! – кивнул ему премьер-министр. – Потому заботимся учреждением нашей постоянной миссии в Кабуле и открытия представительств в Герате и Кандагаре. Этим мы пресечем все русские поползновения.

Для осуществления новой жесткой политики премьер-министр назначить вице-королем Индии вместо ставленника либералов Нортбрука более амбициозного лорда Литтона.

Уже уезжая из Индии, лорд Нортбрук предупредил своего сменщика:

– Отказ от политики «умелого бездействия» подвергнет Британию риску новой ненужной и дорогостоящей войны с непредсказуемым соседом. Не надо вмешаться во внутренние дела взрывоопасного Афганистана!

Предупреждение его, увы, осталось незамеченным. Лорд Литтон, вооруженный инструкциями новой «наступательной политики» Дизраэли, энергично взялся за дело.

Прежде всего, они вместе с Дизраэли объявляли королеву Викторию императрицей Индии, дав понять России, насколько дорога Индия для Англии.

Следующим шагом стал тайный выкуп 40 % акций недавно открытого Суэцкого канала. Отныне Англия стала крупнейшим акционером компании Суэцкого канала. И самый короткий морской путь из Англии в Индию теперь находился под контролем Лондона.

Еще одной серьезной мерой усиления контроля за Индией стала прокладка подводного телеграфного кабеля между Лондоном и Калькуттой. «Пока Британия правит морями, телеграммы будут в безопасности от врагов, – объявляла «Таймс». – Чтобы отыскать и поднять кабели, нужно не только знать их точное расположение, но и иметь специально оснащенное судно с надлежащим оборудованием и обученным экипажем, а также куда больше времени, чем будет на эту задачу отпущено. Кабельные линии пролегают вне крупных корабельных трасс, и никакое судно, занятое их поиском, не ускользнет от внимания». Теперь вся информация из Индии приходила в Уайтхолл всего за несколько часов.

Кроме этого, Литтон пытался вовлечь в оборонительный союз ранее никому особо не нужный Белуджистан – область на северном побережье Индийского океана, на стыке Ближнего Востока и Индостана. Через Белуджистан пролегал перевал Болан, ведущий из Афганистана в Индию, который, по мнению англичан, так же мог быть использован русскими. В 1875 году туда был послан капитан Роберт Сендмен, который помог хану Калата успокоить недовольных и добился его расположения. В результате хан согласился передать Англии в аренду примыкающий к перевалу Болан регион, а также близлежащую крепость Кветта.

С Афганистаном ситуация была сложнее. Когда эмир Шир Али в начале 1873 году обратился к лорду Нортбуку с предложением заключить оборонительное соглашение против русских, тот, следуя инструкциям либерала Гладстона, отверг это предложение. Эмир был возмущен отказом и в отместку начал налаживать контакты с генералом Кауфманом в Ташкенте. Сразу после смены власти в Лондоне англичане спохватились. Теперь премьер-министр Дизраэли приказал новому вице-королю Литтону немедленно загладить вину перед Шир Али и снова переманить его на свою сторону. Литтон предложил эмиру его же соглашение, но с дополнительным условием – поселить в Кабуле или Герате постоянного английского представителя. Но Шир Али держать при себе соглядатая отказался.

– Если вице-король хочет начать со мной переговоры, то для этого незачем приезжать в Кабул. Достаточно встретиться на границе или в Калькутте! – велел передать Литтону эмир Афганистана.

Теперь уже разобиделся лорд Литтон. Удивительно, но еще недавний завсегдатай столичных богемных салонов, знаток лирической поэзии и тонкой живописи неожиданно переменился. Теперь, пугая своих подчиненных, Литтон вещал:

– Скажу честно, перспектива войны с Россией меня не пугает, а возбуждает. Как сама Индия отнесется к этому, меня нисколько не тревожит. Будет лучше, если война с Россией случится сейчас, чем потом. Пока мы в Азии вдвое сильнее русских и располагаем лучшими базами для нападения. В случае войны вокруг северных границ Индии следует разлить огненное море, подстрекая ханства подняться против их русских хозяев!

Слыша столь воинственные выказывания шефа, чиновники на всякий случай начали отправлять жен в метрополию. А вдруг Литтон и в самом деле развяжет войну с Россией и безжалостные казаки ворвутся на просторы Индостана?

* * *

Почувствовав смену политической конъюнктуры, подал голос член консультативного органа правительства Совета по Индии и ветеран Большой Игры Генри Роулинсон, мгновенно выбросивший на прилавки новый опус «Британия и Россия на Востоке»,

И хотя ничего нового в этой книге ветеран Большой Игры не сказал, ее расхватали, как горячие пирожки. Более всякого читателей возбудила цитата: «Россия может предложить афганцам грабить Индию. Мы же не можем предложить им ничего, потому что в Туркестане грабить нечего».

Но серьезные политики над новым творением Роулинсона только посмеялись. Ехидней всех был лорд Солсбери:

– Много недоразумений в книге Роулинсона проистекает оттого, что он использовал для своих размышлений мелкомасштабные карты. Если бы он использовал карту крупномасштабную, то нашел бы, что расстояние между Россией и Британской Индией отстоит не на палец, а на более большие расстояния. Вывод может быть только один – учить географию!

Справедливости ради надо сказать, что русские газеты были во многом аналогичны английским. Из тогдашней российской прессы: «Они (англичане. – В.Ш.) будут пытаться распространить свое влияние на Кашгар, Персию и все граничащие с нами центральноазиатские государства, и затем станут непосредственно угрожать нашим интересам в Азии… Нужно бдительно следить за ними и быстро принимать меры к отражению ударов, которые нам готовятся нанести».

В 1876 году, через год после выхода книги Роулинсона, в Калькутте был издан английский перевод двухтомного труда российского классика Большой Игры полковника (впоследствии генерала) М.А. Терентьева «Россия и Британия в борьбе за рынки Центральной Азии». Помимо всего прочего, Терентьев обвинял англичан в тайной раздаче оружия туркменским племенам против России. Он утверждал, что верный сторонник политики «умелого бездействия» Джон Лоуренс был изгнан с поста вице-короля Индии за недостаточное русофобство. Обвинял полковник англичан и за безжалостную эксплуатацию индусов. «Уставшие до смерти аборигены, – писал Терентьев, – ожидают теперь врача с севера. С его помощью у них есть все шансы разжечь пожар, который охватит всю Индию и таким образом позволит сбросить британское ярмо». Под «врачом» подразумевалась, конечно же, Россия.

По поводу российского вторжения в Индию Терентьев заявлял, что, если империи начнут войну, «тогда мы, разумеется, воспользуемся преимуществом близости Индии к нашим нынешним позициям в Средней Азии». Он считал высокой вероятность успеха Индийской экспедиции из-за недовольства местного населения английским правлением. В преодолении горных перевалов Терентьев не видел особых проблем: мол, опыта в этом деле русской армии было не занимать!

Удивительно, но книга Терентьева не дает покоя англичанам и сегодня. Современный английский историк Питер Хопкирк считает ее вообще программной для русского генералитета и пишет: «Нужно сказать, что взгляды Терентьева относительно Большой Игры были полной противоположностью тому, что князь Горчаков пытался внушить британскому правительству. Отметим, что в России, где печатное слово жестко регулировалось цензурой, издание могло увидеть свет, только если мысли полковника были одобрены на высочайшем уровне. Весьма вероятно, что оно было предназначено только для внутреннего пользования, а не для глаз британцев. Это подтверждается другими примерами стратегии двойной политики России. Одна, исходящая из Петербурга, была официальной и склонной к компромиссам. Другая, неофициальная и агрессивная, была в употреблении внутри страны, хотя при необходимости всегда могла быть дезавуирована. Книга Терентьева ясно отразила настроения русских. Она была особенно ценна именно потому, что мало кто знал, о чем на самом деле думает русский военный в Средней Азии, не говоря уже о том, что творилось в новых областях империи к северу от Амударьи. Один из британских офицеров, читавший работу Терентьева в русском подлиннике, весьма заинтересовался деталями. А их можно было уточнить только там, на месте».

Что сказать, накал взаимного недоверия, подозрительности и враждебности был тогда силен, как никогда…

ГЛАВА шестАЯ

В течение двух лет генерал-губернатор фон Кауфман упорно добивался разрешения на военную экспедицию против Хивы. Бывая в Петербурге, он устал внушать чиновникам министерства иностранных дел:

– Господа! Поймите же, что спокойствие и мир возможны лишь в том случае, если хан обеспечит безопасность наших купцов в Хиве, накажет участников нападений на караваны и перестанет вмешиваться в дела казахских племен. Но он на это никогда не пойдет, так как живет на то, что занимается грабежом!

Чиновники Министерства иностранных дел пожимали плечами:

– Возможно, в чем-то вы и правы, но с точки зрения большой политики нам сегодня гораздо важнее баланс с Англией, чем конфронтация с ней из-за каких-то караванов на краю географии!

– Увы, но именно там, на краю географии, сегодня и решается судьба будущего России и всего мира, – раздраженно отвечал Кауфман, но его уже никто не слушал.

В начале 1873 году, с подачи канцлера Горчакова, Россия окончательно согласилась на присоединение Бадахшана к Афганистану, а следовательно, переходу его в сферу влияния англичан. Отныне границами раздела влияния между державами признавались реки Пяндж и Амударья.

Чтобы окончательно умиротворить Лондон, посол Шувалов заявил министру иностранных дел Англии Левесону-Гауэру:

– Россия не намерена присоединять Хиву к своим владениям.

– Что же вы собираетесь с ней делать? – недоверчиво сощурил глаза министр-либерал.

– Отгородимся пустыней и пусть тамошний хан варит плов в своем оазисе! – усмехнулся Шувалов.

В тот же день в Калькутту улетела телеграмма, что русские решили изолировать Хиву, поэтому следует срочно отправить туда агентов, чтобы склонить хана к союзу с Англией.

Однако в то время, когда звучали заверения нашего посла, в далеком Ташкенте уже началась подготовка военной экспедиции. Кауфман не мытьем, так катаньем, но добился разрешения от Александра II на проведение операции. Винить посла Шувалова в преднамеренной дезинформации нельзя. Ни он, ни его шеф Горчаков были просто не поставлены в известность об уже принятом решении относительно судьбы Хивы. Это тоже было частью плана мудрого Кауфмана.

Начиная планирование похода на Хиву, генерал-губернатор Туркестана заявил:

– Нам нет надобности, присоединять даже часть территории Хивинского ханства, так как это поведет к излишнему расширению границ и усложнению дела вообще!

– Как же вы видите финал компании? – поинтересовался у него начальник штаба Троцкий.

– Мы можем ограничиться штурмом Хивы, повергнем в прах сосредоточие ханского авторитета и нанесем поражение главных скопищ его войск. Главное – доказать Хиве ее досягаемость и слабость.

Троцкий умел быть жестким:

– А что будем делать, если главные скопища уклонятся от боя, а «средоточие авторитета» сдастся без сопротивления? Какие тогда понадобятся осязательные доказательства?

Кауфман пропустил вопрос мимо ушей и закончил свою мысль:

– Обязательно возьмем большую контрибуцию, дабы другим пример был, а если не хватит денег, то заберем хлопком, шелком и другими товарами.

Хивинская операция планировалась с еще небывалым для Средней Азии размахом. Недаром современники назовут ее впоследствии «Большим походом». Солдаты были снабжены полушубками с меховыми воротниками, валенками, обшитыми кожей, кошмой для подстилки, медными чайниками и палатками-юламейками. Были новинки и в продовольствии – мясные консервы, картофельный концентрат Китары, сухие щи Данилевского и бульон Либиха. Если еще недавно солдаты восточных пограничных округов были вооружены старыми шомпольными ружьями. То теперь для хивинской экспедиции были высланы новейшие игольчатые однозарядные винтовки Карле, стрелявшие далеко и точно.

В операции должны были принять участие войска Туркестанского, Оренбургского и Кавказского военных округов. Туркестанский округ формировал две колонны – Джизакскую и Казалинскую, под началом генерал-майора Головачева и полковника Голова. Оренбургский военный округ выставлял отряд генерал-лейтенанта Веревкина. Войска Кавказского округа сформировали два отряда – Мангышлакский и Красноводский полковников Ломакина и Маркозова. Каждая колонна включала до сводной пехотной бригады, несколько казачьих сотен и около десятка орудий с обозом. Общее руководство походом Кауфман взял на себя, выступая с Джизакской колонной.

Согласно плану Кауфмана, наступая с разных направлений, колонны войск должны были атаковать Хиву одновременно с пяти направлений. Выдержать такой удар хивинский хан был просто не в состоянии.

Так как Кауфман являлся начальником всех следующих к Хиве отрядов, он формально передал командование Туркестанским отрядом генерал-майору Головачеву, хотя в реальности тот только выполнял приказы генерал-губернатора. Начальником полевого штаба Кауфман определил опытного генерал-майора Троцкого, начальником артиллерии – генерал-майора Жаринова, начальником инженеров – полковника Шлейфера, начальником пехоты – генерал-майора Бардовского, начальником кавалерии – подполковника Головацкого, полевым интендантом – статского советника Касьянова, главным врачом – статского советника Суворова, а начальником топографической части – полковника Жилинского. Науку в походе представлял член Петербургского общества естествоиспытателей магистр зоологии Михаил Богданов. Кроме этого, при Туркестанском отряде следовал великий князь Николай Константинович. Великий князь являлся первенцем младшего брата императора Александра II великого князя Константина, названный в честь своего деда – императора Николая I. Это был двухметровый красавец, светский шалопай, искатель приключений и кумир золотой молодежи, которого в семье звали Николой, а в гвардии – «украшением правого фланга». Справедливости ради следует сказать, что Николай Константинович окончил Академию Генерального штаба, куда поступил по собственной инициативе в 1868 году, став первым из Романовых окончившим высшее учебное заведение, причем в числе лучших выпускников – с серебряной медалью. После завершения учебы он путешествовал за границей, где начал собирать коллекцию западноевропейской живописи. Кроме великого князя приехали для участия в экспедиции, а на самом деле за орденами и чинами, князь Евгений Романовский и герцог Лейхтенбергский. Появлению столь высоких особ Кауфман был не очень рад, предвидя, что хлопот с ними будет больше, чем пользы.

Не обошлось без скандала. Оренбургский генерал-губернатор Крыжановский, не гревший желанием отдавать свои войска под чужую руку, заявил, что может выделить для похода на Хиву не более десяти сотен. Что касается направления движения Оренбургского отряда, Крыжановский потребовал, чтобы не оренбуржцы шли на присоединение с казалинцами, а наоборот. Для этого предлагалось перевезти Казалинский отряд Кауфмана на судах Аральской флотилии на западный берег Аральского моря и затем двинуть его к Каратамаку для соединения там с оренбургскими войсками. Но Кауфман возмутился и это требование отверг.

* * *

Состав вышедшей из Джизака колонны Кауфмана был таков: одиннадцать рот пехоты, рота саперов, шесть казачьих сотен, конно-артиллерийская батарея, шесть орудий пешей артиллерии, батарея горных орудий и батарея ракет. Всего около двух с половиной тысяч человек. В обозе шло четыре тысячи верблюдов, которых наняли у казахов по 12 рублей в месяц, причем за каждого павшего верблюда должны были выплатить хозяевам по 50 рублей. Деньги по тому времени весьма серьезные. Ну вот, кажется, вся нервотрепка с приготовлениями позади!

Трубачи приложили к губам мундштуки труб и, раздувая щеки, вывели сигнал «Поход»:

Всадники-други, в поход собирайся,
Хор трубачей отозвался.
Ну-ка живее, вы коней седлайте,
Взводного голос раздался…

Двинулись! С Богом! Через Голодную степь до колодца Аристан-бель-Кудук Джизакский отряд шел в условиях сильных морозов. Положение усложнялось тем, что негде было достать дров. Однако с каждым днем быстро теплело, и вскоре холода отступили.

Порядок следования был таков – впереди верные казахи и часть казаков, за ними пехота с артиллерией, а затем обоз с прикрытием казаков. При этом они следовали по обе стороны, высылая боковые разъезды. Так как вода была на вес золото, порядок ее потребления у колодцев был строго регламентирован. По приходе эшелона к каждому колодцу ставился часовой. Раздачей воды заведовал доверенный унтер-офицер с помощниками. Прежде всего, выдавали воду на варку, потом на питье и только потом на чай. Если колодец был один, там верблюдов не поили, но зато обязательно поили лошадей. При водопое верблюдов присутствовали караван-баши и заведующие обозом.

На привалах и ночлегах войска располагались в каре, внутри которого помещались грузы. Пищу варили два раза в сутки: после прихода на ночлег и перед выступлением. Особое внимание уделялось верблюдам. На привале их обязательно развьючивали, после чего поили и давали попастись.

Из воспоминаний участника похода: «По вечерам офицерство собиралось «в клуб», к ставке Кауфмана, но каждый приносил свою бутылку воды. Чаю гостям не подавалось. Все-таки ставился стол для любителей ералаша (популярная тогда карточная игра. – В.Ш.), да музыка 3-го стрелкового батальона старалась не наводить уныния. Отец Малов раскинул на одном из барханов церковный намет и служил всенощные и обедни».

Наконец отряд Кауфмана достиг колодца Аристан-бель-Кудук.

Одновременно с колонной Кауфмана вышла из Казалинска и колонна полковника Голова, численностью две тысячи человек, четверть из которых составляли казахи. При казалинской колонне шли транспорты общества Красного Креста и везли железные понтонные паромы. Впервые в столь серьезный поход, кроме соленого и вяленого мяса, казалинцы взяли консервы и дюжину нортоновских колодцев. Последние являлись, по сути, искусственными артезианскими скважинами и представляли собой набор телескопических труб, которые забивались в песок, пока в них не поднималась вода. Забегая вперед, скажем, что если консервы себя оправдали, то нортоновские колодцы оказались негодными, трубы гнулись и ломались при забивке, а потому их вскоре просто выбросили.

* * *

Вообще-то Кауфман мог двигаться на Хиву гораздо более коротким путем через Бухару, а не окружным через Мин-Булак. Об этом ему прямо заявил перед началом похода бухарский посол Яхъя-ходжа, добавив:

– Мой эмир приказал пограничным бекам выставить на всех колодцах близ границы клевер, солому и топливо, чтобы скрасить невзгоды вашего пути!

– Спасибо, я расскажу своему императору о вашем участии! – дипломатично ответил генерал-губернатор Туркестана.

На самом деле Кауфман не верил бухарскому эмиру. Именно поэтому и предпочел действовать самому и подальше от Бухары. Более того, начальнику Зеравшанского округа генерал-майор Абрамову он велел присматривать за бухарским эмиром и в случае, если тот попробует помочь хивинцам, немедленно наказать.

А проблемы все множились. Вскоре в сухарях обнаружились черви. Теперь на привалах отовсюду доносился непрерывный стук – это солдаты выколачивали непрошеных гостей. Полковник Полторацкий, докладывая Кауфману о ситуации с сухарями, был ироничен:

– Ваше превосходительство! Во всем плохом всегда найдется и хорошее. Да, сухари червивы, но теперь они не требуют верблюдов для перевозки и сами доползут, куда нужно!

Кауфман на шутку не прореагировал. Вызвав бывшего при отряде купеческого приказчика Громова, он приказал ему ехать в Бухару:

– О сухарях ничего не говори, а просто передай, что я хочу накормить своих солдат свежим хлебом, так как сухари им надоели!

Выслушав Громова, эмир перечить не стал, а тут же отослал Кауфману просимое количество муки, ячменя, присовокупив от себя почти пятьсот пудов риса:

– Передайте Ярым-падишаху, что деньги за мои подарки я никогда не приму!

– Очень хорошо! – кивнул сметливый Громов и тут же на сэкономленные деньги прикупил восемь тысяч яиц, чтобы солдаты могли порадовать себя в предстоящую Пасху…

На следующем колодце в оазисе Карак-Ата Кауфмана ждал продовольственный подарок эмира Бухары на ста верблюдах

Самому генерал-губернатору от нового бухарского посла Якшин-бека-Удайчи приготовил вкусный плов. Из муки немедленно начали печь первый свежий хлеб. Теперь червивыми сухарями солдаты угощали верблюдов, приговаривая:

– Кушай, родимай! Это нам червяки поперек горла, а тебе горбатому в самую сласть!

В Карак-Ата воды было вдоволь, и саперы вырыли даже пруд для водопоя. Благодатный оазис украшало множество деревьев. Увы, вся земля была покрыта ползающими скорпионами, от которых не было спасения. Много было укусов, после которых несколько часов люди корчились от страшной боли.

Там же была отпразднована и Пасха. Службу правил единственный священник – герой штурма Ташкента отец Малов. В полночь в небо запустили три красные ракеты. Офицеры разговлялись у Кауфмана, потом все пошли с поздравлением к представителю царствующего дома великому князю Николаю Константиновичу. Солдатам, однако, Кауфман водку пить запретил, а чтобы не было соблазна, опечатал ее и у маркитантов.

К этому времени ему пришлось убедиться, что большие эшелоны для перехода в пустыне не годятся – воды на всех не хватает. Поэтому далее отряд двинулся уже тремя раздельными колоннами, а идущие позади казалинцы должны были составить еще две.

В это время от лазутчиков стало известно, что известный степной разбойник Саддык, обласканный хивинским ханом, собирает в городе Шураханы большую шайку для движения наперерез нашим войскам.

Известие насторожило Кауфмана. Разложив на походном столе карту, он взвешивал все за и против.

– Если Саддык завалит колодцы от Мин-Булака до Шураханы, то проход будет провален. Единственно возможное решение – это резко изменить маршрут наших отрядов… Поэтому мы уйдем со старого маршрута, свернем круто влево и двинемся на колодец Хал-Ата, где и соединимся с Казалинским отрядом. Помимо всего прочего, этот путь до Амударьи даже короче. Сколько мы выигрываем в верстах? – повернулся Кауфман к начальнику штаба Троцкому.

– Выигрыш составит полсотни верст, но идти придется не проторенной караванной, а кочевой дорогой, – ответил тот, бегло глянув свои записи.

– Не так уж мало, ведь это целых два дня пути! – удовлетворенно хмыкнул Кауфман.

Увы, очень скоро ситуация сложиться так, что мнимый выигрыш в два дня обратился в проигрыш двадцати дней!

* * *

Когда 21 апреля Дизакский отряд достиг Хал-Ату, ряд офицеров советовал Кауфману, не дожидаясь камышловцев, двигаться дальше, но генерал-губернатор отказался:

– Казалинская колонна слишком слаба, чтобы допустить столкновение с неприятелем, поэтому воздержимся от излишнего риска.

Наконец подошли оренбуржцы, встреченные ташкентцами дружным «ура».

Кауфман приказал начать строительство укрепления в Хал-Ату, которое назвал Георгиевским. Одновременно построили и печи для приготовления сухарей. Устроены были и несколько прудов для воды из бившего рядом ключа. Все бы ничего, но все время недельной стоянки отряда дул сильный ветер, несший огромную массу песка, которая временами затмевала солнце, от этого в воздухе стояла непроницаемая мгла, а крупные песчинки рассекали лица до крови.

23 апреля в роты стал регулярно поступать свежевыпеченный хлеб, что вызвало всеобщую радость.

После того как отряды соединились, Кауфман провел рекогносцировку до колодцев оазиса Адам-Крылгану. Командовавший ею полковник Иванов выбил из оазиса отряд туркмен, после чего приступил к рытью колодцев для начавших движение туда главных сил.

Адам-Крылган являлся последним пунктом перед Амударьей, где можно было добыть воду. Далее до самой реки нашим войскам предстояло идти по песчаной пустыне. Местные кочевники не случайно именовали ее мертвыми песками. Места действительно были гиблыми, и мало кто отваживался пройти по ним. При этом никто не знал, сколько точно надо идти до Амударьи. По приблизительным подсчетам расстояние оценивали в два-три дня пути. Увы, как вскоре оказалось, эти расчеты были ошибочными. Приказав запасаться водой, Кауфман начал подготовку к форсированному переходу к Амударье.

Переход по пустыне дался очень тяжело. Вскоре началась нестерпимая жара, доходящая до + 40 градусов. Обессиленные долгим переходом от Ташкента, верблюды просто падали в раскаленный песок. Чтобы их спасти, солдаты просто выкидывали часть поклажи, но все равно весь путь отряда был устелен раздувшимися на жаре верблюжьими трупами.

Единственно, что мог сделать в этих условиях Кауфман, – совершать переходы в менее жаркое утреннее и вечернее время, но и тогда вместо запланированных сорок верст в сутки войска делали едва двадцать. При этом с каждым днем пройденное расстояние катастрофически уменьшалось. Помимо кончавшейся воды во многих ротах не было уже и провианта, так как много вьюков бросили с павшими верблюдами в песках.

Наконец настал момент, когда невозможность дальнейшего движения стала очевидна. Сколько идти еще по пустыне, не знал точно никто, даже взятые проводники. Оставаться на месте было также гибельно. Возвращение обратно грозило обернуться сокрушительным политическим поражением. Вся наша сила в Центральной Азии зиждилась на всеобщей уверенности местных жителей в непобедимости русского оружия. Одна ошибка – и эта иллюзия бы исчезла, после чего начались бы кровавые мятежи, не говоря уже об активизации англичан.

И все же Кауфман скрепя сердце пришел к выводу о возвращении отряда в Ташкент. Он уже отдал приказ о повороте, когда к нему в палатку пришел полковник Дрешерн.

– Ваше превосходительство! У меня есть для вас новость! – заявил полковник и рассказал, что перед самым уходом из Ташкента к нему пришел оборванный и завшивленный киргиз, который заявил, что хочет идти с русскими, чтобы отомстить хивинцам за убитого ими отца. При этом ему не надо было никакой платы. Вначале Дрешерн хотел было прогнать оборванца, но затем передумал и отправил его погонщиком в обоз. И вот сейчас этот киргиз пришел к полковнику и заявил, что знает, где в этих песках найти воду.

– Давай своего киргиза ко мне! – махнул рукой Кауфман, не питая, впрочем, особой надежды.

Вскоре Дрешмер привел киргиза. Тот на самом деле был страшно оборван и грязен.

– Так ты говоришь, что здесь есть вода?! – грозно спросил генерал-губернатор.

– Якши! Якши! – закивал киргиз.

– Но остальные полсотни проводников в один голос утверждают, что никакой воды здесь нет! – недоверчиво поглядел на визитера Кауфман.

– Они просто не знают! – мотнул головой киргиз. – А я знаю!

Кауфман подал ему свою пустую походную фляжку:

– Принеси мне ее полной воды и получишь сто рублей награды!

Проводнику дали хорошего коня, и он вихрем умчался в пустыню. Спустя какое-то время он прискакал назад с фляжкой, наполненной водой. Кауфман попробовал – вода была мутной и невкусной, но тем не менее это была вода!

При этом проводник заявил, что в шести верстах к северу, в стороне от караванного пути на Амударью, есть несколько старых полузасыпанных колодцев и если их раскопать, то будет достаточно воды для всей русской армии.

– Что ж, уговор есть уговор, – улыбнулся Кауфман и тут же выдал киргизу сторублевую «катеньку», приказав начальнику обоза привести спасителя в божеский вид и дать ему лошадь.

Затем собрал старших офицеров:

– Господа! Не будем терять ни минуты. Войскам немедленно выступать в сторону старых колодцев!

Через пару часов авангард уже добрался до колодцев, впоследствии названных Алты-Кудук, что переводится – «шесть колодцев». Солдаты, вооружившись лопатами, сразу же начали копать.

Вскоре во всех колодцах действительно была найдена вода, хотя и очень плохая. В одном колодце был обнаружен разложившийся труп собаки, брошенной туда, по всей вероятности, хивинцами. Но как ни отвратительна была вода, ее начали запасать впрок. Офицерам и солдатам выдавали по кружки в день.

Так как напоить верблюдов не было здесь никакой возможности, Кауфман отправил их обратно к Адам-Крылгану, чтобы напоить там, а заодно привезти свежий запас воды. И уже после этого двигаться к Амударье. Верблюды двинулись в обратный путь под прикрытием четырех пехотных рот.

* * *

Пустыня хоть и пустынна, но слухи по ней разносятся быстро. Вскоре предводитель стоявшего на Амударье хивинского воинства Саддык через своих лазутчиков уже знал, что Кауфман выслал всех верблюдов отряда назад под небольшим прикрытием.

– Так же полтораста лет назад разделил свой отряд русский князь Бекович, после чего мы с него живым содрали кожу! Теперь очередь Ярым-падишаха! Он сделал роковую ошибку, и мы ее используем! – рассмеялся Саддык, когда ему рассказали новость.

Взяв пять сотен лучших джигитов (каждый с двумя сменными конями), Саддык поспешил к Адам-Крылгану.

Было около четырех утра, когда наши дозорные заметили приближение противника. Тотчас сыграли тревогу и приготовились к обороне. Туркмены атаковали с хода, причем действовали на редкость смело и решительно. Сам Саддык на великолепном белом коне, держа в руках хивинское знамя, скакал впереди всех и каким-то чудом не был убит. Но что может сделать неорганизованная толпа, вооруженная саблями, против спаянных железной дисциплиной русских когорт, ощетинившихся винтовками со штыками? Разумеется, первые ряды атакующих были сметены точными залпами, а остальные отброшены назад. Захваченные в плен потом говорили, что Саддыку неверно сказали о численности русских в обозе и он атаковал, полагая, что там всего несколько десятков солдат-инвалидов.

Между тем ситуация у Алты-Кудука ухудшалась. Несмотря на наличие шести колодцев, вскоре воды стало совсем мало. Теперь ее хватало, только чтобы не умереть. Все держались исключительно надеждой на возвращение обоза с водой. Из воспоминаний участника событий: «Весь ужас положения среди массы людей мучимых жаждою может понять только тот, кому самому приходилось быть в таких обстоятельствах. Хотя замечательная дисциплина русских войск еще не допускала их ни до малейшего беспорядка, но начальство не могло не предвидеть, что всему, даже выносливости русского солдата, должен быть предел; что наступит время, когда никакая дисциплина не будет возможна в борьбе со страждущею человеческою природой, и отряд, доведенный до отчаяния, должен будет погибнуть от руки беспощадного неприятеля, который только того и ожидал. Однако дело до такой крайности не дошло. По прошествии нескольких дней вода сделалась лучше и показывалась в большом количестве, дневные потребности армии в воде могли уже удовлетворяться настолько, что недостаток не был слишком мучителен. Но перспектива будущего все еще не сулила ничего, кроме горя и лишений. Целая неделя потребовалась на проход верблюдов на Адам-Крылган и возвращение оттуда; животные эти с каждым днем все более и более слабели и делались ни на что не годными; стало очевидно, что большую часть их придется бросить на пути…»

Наконец, через неделю, верблюды вернулись со свежим запасом воды, и войска вновь углубились в пустыню, с тем чтобы добраться наконец до Амударьи или лечь костьми в сыпучем песке. Так как вымотанные верблюды не могли поднять всего обоза, было решено оставить на Алты-Кудуке весь багаж, два орудия, почти весь оставшийся фураж и шесть взятых для переправы через реку лодок. С собой забрали только самое необходимое, прежде всего воду и боеприпасы. Для охраны припасов в Алты-Кудуке Кауфман оставил две пехотные роты.

Переход от Алты-Кудука по пустыне был тяжел. В какой-то момент отряд Кауфмана был окружен многотысячной туркменской конницей, которая, не нападая, кружила вокруг, затрудняя и замедляя наше движение. Последние десять верст до реки офицеры и солдаты шли при самой невыносимой жаре, одновременно отбиваясь от вражеской конницы. При этом дисциплина в изнемогающих ротах была железной! Несмотря на то что жажда доводила солдат почти до безумия, ни один из них не покинул строя, даже когда отряд двигался мимо маленького озера Сардаба-Куль, расположенного на подходе к Амударье.

Видя это, Кауфман чуть не заплакал от гордости за своих подчиненных:

– Никакой другой солдат в целом мире не вынес бы того, чему русский солдат подвергся в этом походе.

И я вполне разделяю его мнение на этот счет.

Но расслабляться было рано…

Из воспоминаний очевидца: «Тотчас подлетели смельчаки из неприятельских скопищ и открыли безвредную пальбу. На всякий случай высланы вперед и к правому флангу позиции стрелковые взводы. Лагерь стал так, что фасы каре заняли барханы, а верблюды в котловине. Орудия, как всегда, на переднем фасе. Хивинцы окружили отряд с трех сторон, но, проученные несколькими удачными выстрелами из берданок, не совались близко… Заревую пушку зарядили гранатой и направили в самую густую толпу неприятеля. Выстрела все ждали с нетерпением. Какую томашу произвела граната у хивинцев, можно было судить только по тому, что толпа рассеялась после ее разрыва. Бивуачные огни засветились в обоих лагерях, и всю ночь шла ружейная перестрелка. С рассветом… протрубили у нас подъем. Верблюдов уставили в несколько рядов так, что вышел квадрат войска, замкнули его со всех сторон и тронулись такой фалангой. За час до выступления подоспела с Адам-Кирилгана кавалерия и пошла позади арьергарда. Цепью стрелков командовал князь Евгений Максимилианович. Верблюды шли ходко: ни палых, ни отсталых не было… Солнце было уже высоко, когда тронулись войска. Тотчас же, с криками «ур-ур» (т. е. бей), масса хивинцев бросилась на отряд. Наши цепи стреляли на ходу, только на 400–500 шагов, и так успешно, что неприятель вскоре отстал…»

И вот наконец впереди среди барханов резанула глаза ослепительно-голубая лента. Это была Амударья! В то же мгновение воздух огласился многотысячным русским «ура». Кричали солдаты и офицеры. Кричал и сам Кауфман.

Когда войска подошли к Амударье, он приказал первым делом напоить солдат, лошадей и верблюдов. Все это время туркмены кружили в отдалении и донимали своей пальбой. Но на туркмен внимания никто не обращал – все пили.

Когда наконец все были напоены, Кауфман приказал отогнать надоевшего противника. Обстреляв туркмен разрывными гранатами, стрелковые роты двинулись в атаку. Не приняв боя, хивинцы сбились в кучу у подножия гор Уч-Учака, после чего их атаковали казаки, которые гнали убегавших почти пятнадцать верст. Главной удачей этой атаки стал захват десятка хивинских лодок-каюков, с помощью которых можно было переправиться на противоположный берег реки.

Из воспоминаний участника событий: «Молодой камыш, как вкусный, сочный корм, и свежая вкусная вода тотчас поступили в распоряжение давно не видавших такой роскоши верблюдов и лошадей. Люди напились и приумылись… Люди немедленно стали купаться. Пошел в ход и бредень 4-го батальона. Моряки собирали и свинчивали кауфманки (разборные лодки. – В.Ш.). К вечеру одна была готова, несколько офицеров с Зубовым и матросами отправились кататься с песнями, а Колокольцев, адъютант Кауфмана, утешил всех, исполнив на кларнете знаменитый ноктюрн Шуберта «Майская ночь».

К радости солдат, все баснословные рассказы казахов, будто речная вода вредная, а верблюды дохнут от местных ядовитых мух и речной ядовитой травы, оказались вздором.

Сам Кауфман, не теряя времени, послал четыре предписания: Маркозову, Ломакину, Веревкину и начальнику Аральской флотилии Ситникову о своем намерении занять ближайший кишлак Шейх-арык, а затем общими силами идти на Хиву. Как стало известно позднее, письма главнокомандующего получили все, кроме Маркозова, который в это время уже отходил к Каспийскому морю.

Глава седьмая

На рассвете следующего дня наши войска снялись с бивуака и двинулись к наилучшему месту переправы напротив кишлака Шейх-арык. Навстречу на лодках выехала депутация кишлака. Седые аксакалы обратились к Кауфману со словами:

– Мы будем курами того, чье просо раньше созреет!

– По крайней мере, честно! – хмыкнул главнокомандующий.

Чуть поодаль Кауфмана ожидали без шапок уже посланцы самого хана с его письмом и просьбой остановиться для переговоров. Но Кауфман отослал посланцев обратно без ответа.

– Переговариваться следовало раньше! – сказал он Троцкому, когда те ускакали.

Наконец подошли к месту будущей переправы. Утомленные солдаты поставили палатки у самой воды, после чего упали в густую зеленую траву, приходя в себя. А неподалеку уже тянуло дымом, то кашевары варили мясную кашу и кипятили чай…

К этому времени в некоторых ротах и сотнях уже кончились сухари. Впрочем, расторопный подрядчик Громов доставлял конину, которою и питались все, начиная с Кауфмана.

Вечером к главнокомандующему прискакал гонец с письмом уже от дяди хана Сеид Эмир-Уль-Омара, который решил сыграть свою политическую игру и сообщил, что оренбуржцы заняли Кунград и Ходжейли. В ответном письме Кауфман просил ханского дядюшку прислать хлеба, ячменя и скота в «доказательство вашего мирного расположения». Но ушлый дядя ничего не прислал.

Хивинцы, впрочем, еще раз попытались испортить нам отдых. Подтянув к противоположному берегу несколько пушек, противник открыл огонь. Одно из ядер едва не попало в стоявших рядом великого князя Николая Константиновича и князя Евгения Максимилиановича. В ответ Кауфман приказал генералу Головачеву поставить на нашем берегу восемь орудий и уничтожить артиллерию противника. Вскоре задача была выполнена и противоположный берег очистился.

После этого адъютант есаул Колокольцев поставил главнокомандующему походную скамейку. Усевшись на нее, Кауфман принялся в бинокль рассматривать противоположный берег. Где-то там невдалеке находилась загадочная и неприступная Хива.

Убрав бинокль, Кауфман придирчиво оглядел свой лагерь. Опытному военачальнику одного взгляда было достаточно, чтобы понять – после того, как люди пришли в себя, лагерь зажил своей обычной жизнью. Наш берег был усыпан пьющими воду лошадьми, верблюдами, купающимися и стирающими одежду казаками и солдатами. Саперы уже приводили в порядок лодки-каюки, грузили в них припасы, артиллеристы тащили к лодкам свои пушки.

– Молодцы! Молодцы, ребята! – довольно кивнул Кауфман.

Наконец все было готово, и началась переправа. Под рукой у нас было три больших каюка, вмещавшие от 50 до 75 человек, и восемь маленьких, в которых помещался десяток солдат. Первым рейсом перебросили на противоположный берег две роты, которые сразу же заняли там оборону. Затем паромная переправа заработала полным ходом. На плавание каждой лодки от берега до берега требовалось каких-то 20 минут, еще столько же на возвращение. Однако часто течением их относило далеко вниз, и тогда приходилось выгребать почти час. Лошадей переправляли вплавь. Большую часть верблюдов, напоив, отправили обратно к отрядам, оставленным на Алты-Кудуке и Хала-Ате.

Переправа шла непрерывно в течение целого дня. Хивинцы, получив накануне наглядный урок, нас больше не побеспокоили. Но к вечеру из-за поднявшегося ветра Амударья вздыбилась и разлилась. Пришлось переносить лагерь на возвышенность, а сама переправа значительно удлинилась по времени. Как бы то ни было, на следующий день основные силы отряда были перевезены. После чего на левый берег реки перебрался и Кауфман со штабом.

Переправившись наши вступили в кишлак Шейх-арык, окраинное селение Хивинского оазиса. Приезжавшие к Кауфману накануне аксакалы встретили наших солдат и офицеров со страхом. Местные хивинцы были худы и мускулисты, все как один с длинными черными бородами и испуганным выражением лиц. Одеты местные были в грязные шаровары, рубахи бумажной материи, сверху неизменные халаты до пяток. На голове у всех мерлушковые шапки, при этом почти все босиком. Глашатаи из казахов зачитали населению прокламацию Кауфмана, в которой тот уверял жителей ханства, что, если они будут спокойно сидеть по домам, их никто не побеспокоит. При этом их собственность и жены будут неприкосновенны, и русские будут честно платить деньгами за поставку фуража и провизии. После оглашения прокламации настороженность сменилась на дружелюбие. Поняв, что к чему, местные сразу же открыли базар, куда со всей округи начали свозить возы муки и овощей, цыплят и овец, фруктов и риса, чая и кумыса. Там же «с пылу» продавали аппетитные пшеничные лепешки и многое другое. Повсюду шел оживленный торг. Русский двугривенный охотно принимался за местную тенгу. Между собой продавцы и покупатели объяснялись на казахском или просто жестами, причем наши на деньги не скупились. Это сразу произвело должное впечатление на продавцов, и отношения стали самыми добросердечными. Вечером у артельных котлов шли настоящие пиршества со свежей бараниной, горячим хлебами, медом и абрикосам.

Отдохнув в Шейх-арыке почти неделю, 27 мая Кауфман, оставив три сотни казаков для охраны переправы, сам двинулся к Хиве. Особого сопротивления не было. Защитники оазиса повсеместно поспешно отступали, и наши вскоре без боя заняли находившийся на пути город Хазарасп. Еще день спустя отряд Кауфмана уже наблюдал в бинокль стены столицы Хорезма. Теперь оставалось только ждать подхода Оренбургского и Мангышлакского отрядов.

* * *

В течение февраля 1873 года Оренбургский отряд генерала Веревкина стягивался из Оренбурга, Орска и Уральска в Эмбинское укрепление. Личность генерала Веревкина в истории покорения Средней Азии весьма примечательна. Родился Николай Александрович Веревкин в 1820 году, учился в Московском кадетском корпусе и в 1839 году был выпущен оттуда прапорщиком в артиллерию. Отличился во время подавления Венгерского восстания в 1849 году, за что получил Владимира 4-й степени и эполеты штабс-капитана. В Крымскою войну участвовал в осаде Силистрии, где командовал артиллерийским дивизионом, затем воевал под Севастополем. За бой у Черной речки получил золотую саблю с надписью «За храбрость», а за всю Севастопольскую кампанию – чин подполковника. В 1861 году Веревкин был направлен в Среднюю Азию офицером для особых поручений при командире Оренбургского корпуса. Участвовал во взятии Яны-Кургана. За боевые отличия был произведен в полковники и назначен начальником Сырдарьинской линии. За взятие Туркестана Веревкин получил Георгиевский крест 4-й степени и чин генерал-майора. А вскоре был назначен наказным атаманом Уральского казачьего войска. Что и говорить, военная биография у Веревкина была волне достойная. Супруга его Елизавета Петровна была душой местного благородного общества. По свидетельству современницы, «госпожа Веревкина была лучше всех, брюнетка, чисто классическая красота, с античными чертами лица, пышными плечами, умными, большими, черными глазами, высокого роста, стройная и, как говорят французы, «царской осанки». Занималась иконописью и портретной живописью. Жили Веревкины дружно и воспитывали трех детей.

Хорошо понимая, что ждет впереди, опытный Веревкин подготовкой отряда занимался серьёзно. Активно велась закупка продовольствия, фуража, медикаментов и амуниции. Один из участников событий – военный инженер Саранчев – писал: «Своеобразность и трудность похода, предпринятого в суровую зиму в предвидении, что придется на походе встретить весну и, затем, двигаться по безводной степи при страшной летней жаре, заставила серьезно заниматься мерами относительно здоровья людей».

Помимо огромных запасов муки, сухарей и круп Веревкин заготовил сто сорок пудов сушеной капусты, 800 пудов овечьего сыра-круты и даже 15 пудов сушеного хрена. Имелись также запасы сушеного лука, соли, перца, уксуса, сгущенного молока, клюквенного экстракта и многого другого. Следует сказать, что часть продовольствия закупалась на добровольные пожертвования оренбуржцев, щедро дававших на благое дело.

Для офицеров и солдат Веревкин приобрел четыреста войлочных палаток-юламеек, каждая из которых вмещала по десять человек. Эти юламейки отлично спасали как от холода, так и от жары. Все солдаты на холодное время получили полушубки и валенки, подшитые кожей.

30 марта Оренбургский отряд выступил из Эмбинского укрепления и сразу же столкнулся с трудностями. Из-за снежных заносов верблюды не могли добывать корм, стали быстро слабеть и гибнуть. Поэтому часть грузов пришлось вскоре бросить.

Тем не менее к середине апреля Веревкин довел отряд до урочища Исен-Чагыл, что у северо-западного побережья Аральского моря. Там люди, верблюды и лошади трое суток приходили в себя. Далее оренбуржцы двинулось вдоль западного побережья Арала к кишлаку Урга. 2 мая авангард отряда подошел к хивинскому укреплению Джаны-Кола, которое оказалось брошенным. В Джаны-Коле запаслись водой, а верблюды подкормились прибрежным камышом. После небольшой передышки, оставив в укреплении небольшой гарнизон, Веревкин двинул отряд на юг, к городу Кунграду. Когда 8 мая наши достигли Кунгарда, выяснилось, что около него расположился хивинский отряд в тысячу конников.

– Ну, это для нас не преграда! – заявил Веревкин и велел авангарду атаковать хивинцев.

Авангард было завязал с противником перестрелку, но хивинцы бежали, не приняв боя.

Неподалеку от Кунграда казаки наткнулись и на страшную находку – двенадцать обезглавленных тел моряков с Аральской флотилии.

История этой трагедии такова. Для взаимодействия с Оренбургским отрядом были направлены два парохода флотилии «Самарканд» и «Перовский» и три баржи под командой капитана 2-го ранга Ситникова, 28 апреля они вошли в реку Улькандарью и подошли к крепости Ак-Кола. Пароход «Самарканд», под флагом командующего флотилии капитана 1-го ранга Ситникова, имея на буксире две баржи, шел впереди, а пароход «Перовский» с одной баржей – за ним. Как только суда подошли на пушечный выстрел, крепость открыла огонь. Флотилия не замедлила ответом. Скоро хивинские пушки были подбиты, но последним выстрелом их на «Самарканде» был пробит борт, а осколками разбившегося ядра ранено семь матросов (двое вскоре умерли) и капитан 1-го ранга Ситников. После этого пароходы подошли на 75 саженей к берегу и продолжали пальбу, пока хивинцы не бежали из крепости.

После этого флотилия продолжила движение дальше по реке, пока не встала на якорь в 40 милях от Кунграда. Для связи с Оренбургским отрядом Ситников отправил небольшой отряд из девяти матросов, топографа и унтер-офицера под началом прапорщика корпуса штурманов Шебашева. К несчастью, Шебашев доверился некоему местному жителю Утену Мусабаеву, который заманил моряков в свой кишлак и там организовал их убийство. Тела казненных моряков хивинцы выбросили на съедение собакам, а головы повезли в Хиву, чтобы продемонстрировать хану.

Узнав о злодеянии, разгневанный Веревкин приказал сжечь кишлак, где было совершено подлое убийство, и казнить всех виновных. Говорят, что, узнав о трагедии моряков, Кауфман только вздохнул:

– Погибшие моряки безусловно герои! Увы, а геройством одних всегда выглядывает преступная халатность других. Поэтому было бы справедливо, что, вешая кому-то на грудь Георгия, другого одновременно отдавать под суд!

* * *

В Кунграде к оренбуржцам присоединился и мангышлакцы полковника Ломакина. И снова над песками гремело могучее русское «ура»!

Мангышлакский отряд был собран в начале апреля у колодца Порсу-бурун, что недалеко от побережья Киндерлинского залива Каспийского моря. Основу отряда оставили роты кавказских полков – Апшеронского, Самурского и Ширванского, две сотни дагестанских конников да четыре сотни кубанских и терских казаков. В отряд были назначены офицеры, ставшие впоследствии знаменитыми, – подполковники Михаил Скобелев и Николай Гродеков. Вместе с отрядом следовали и три иностранца: лейтенант гусарского Вестфальского полка Штумм, его ординарец и американский журналист Мак-Гахан.

В течение первый двух недель апреля Ломакин занимался сбором верблюдов для каравана. Затем он разделил отряд на три эшелона и 14 апреля с авангардом двинулся на Хиву. Уже первые дни похода оказались очень трудными. В пустыне стояла сильная жара, а взятые отрядом запасы воды быстро иссякали. Пройдя всего 60 верст от Киндерли до колодца Сенек, люди совершенно выбились из сил.

Привычные к степным походам ширванцы, а также апшеронцы, бывавшие уже на Мангышлаке, выносили это тяжкое испытание сравнительно бодро. Самурцы же падали в изнеможении. Пришлось побросать тяжести со всех повозок, чтобы уложить на них обессиленных солдат. Офицеры отдавали им своих лошадей, а сами шли пешком; некоторые даже несли на себе солдатские ружья.

Из воспоминаний участника событий: «В 7 часов уже запекало солнце, во рту начало сохнуть, и мы поминутно останавливались, чтоб утолить жажду остатками соленой киндерлинской воды, но с каждым выпитым стаканом жажда становилась все нестерпимее. В 11 жар стал невыносимым. Пот струился по лицам и огромными пятнами выступал наружу сквозь китель и околыш фуражки… Я видел, как один солдат подошел к лезгину-милиционеру, проходившему мимо с бутылкой воды. Лезгин сжалился, поделился, но денег не взял».

Недалеко от Семека, у колодца Биш-Акты, Ломакин заложил укрепление Святого Михаила. Далее Мангышлакский отряд поэшелонно двинулся на плато Устюрт. На переходе инициативные Гродеков и Скобелев совершили несколько дерзких рейдов в кочевья казахов, у которых забрали верблюдов, так необходимых для обоза. А воды по-прежнему не хватало. С большими лишениями отряд добрался до колодца Ильтедже. Последние версты солдаты шли только потому, что офицеры постоянно приободряли их криками:

– Вода! Вода! Скоро будет вода!

Переведя дух у колодца Ильтедже, мангышлакцы направились к колодцу Бай-Чалыр. Там Ломакин разделил отряд. Первый эшелон подполковника Скобелева он направил к урочищу Ак-Чеганак, что располагался у юго-западной оконечности пересохшего озера Айбугир, а сам с главными силами пошел к колодцу Алан.

Один из участников Хивинского похода – А.И. Красницкий – так писал о Михаиле Скобелеве: «В одной кучке шел пешком совсем еще молодой подполковник Генерального штаба. Он был красив и строен. Шел он, стараясь сохранить молодцеватый вид. По крайней мере, он не гнулся, как многие из его товарищей, нес высоко голову; его белый китель был застегнут на все пуговицы. Видимо, что только страшным усилием воли подавлял он невыносимые страдания этого пути. Иногда он приостанавливался, тяжело переводил дыхание и опять, стараясь держаться ровно, шел вперед».

5 мая эшелон Скобелева подошел к колодцу Аты-Бай, где вступил в жестокий бой с киргизами. У колодца Скобелев, шедший впереди с небольшим разъездом, обнаружил стадо верблюдов под охраной пастухов. Почти сразу же вспыхнула схватка за воду. Киргизы открыли по пришельцам огонь, а те, несмотря на малочисленность, бросились в атаку. Оценив свое преимущество, кочевники стали окружать отряд Скобелева и ему пришлось послать за подкреплением. Узнав о случившемся, майор Аварский взял роту Апшеронского полка, с которой поспешил на выручку. Более трех верст солдаты бежали по страшной жаре, но успели вовремя. К этому времени Скобелев был уже шесть раз ранен пиками и саблями, получили ранения и другие офицеры.

Из воспоминаний очевидца: «Подполковник Скобелев и те офицеры, и казаки… выхватили сабли и револьверы и в карьер бросились на прикрытие каравана. Киргизы приняли их в пики, и завязалась свалка… Один здоровый киргиз с огромной дубиной в руке налетел на Скобелева и замахнулся, но, к счастью, удар миновал начальника авангарда и обрушился на голову его прекрасной лошади, та взвилась на дыбы и опрокинулась вместе с всадником… Все револьверы наших разряжены в упор, но, несмотря на это, киргизы начинают одолевать благодаря своей численности… Момент критический! В эту минуту показалась вблизи одна из Апшеронских рот, которая бегом спешила на выстрелы…»

Увидев солдат, киргизы обратились в бегство. Нашими трофеями стали две сотни верблюдов и 800 пудов продовольствия.

Скобелев, израненный пиками и больной лихорадкой, лежал в арбе, которую тащили за отрядом верблюды. Рядом с ним лежал раненый штабс-капитан Кедрин.

– Неужели вам, подполковник, захотелось добровольно променять Петербург на пески? – спросил Кедрин.

В ответ Скобелев хмыкнул:

– В Петербурге слишком много начальства, а здесь, в песках, я сам себе начальник. Удачу не ловят в столице, она живет на полях сражений!

Следует сказать, что степняки боялись солдат куда больше, чем казаков. Сохранилось довольно любопытное объяснение этому, записанное из уст одного киргиза: «Казак богач, у него все свое; поэтому он дорожит жизнью, ак-гемлек – белая рубаха (так местные звали солдат) – байгуш, то есть нищий, у него ничего нет, кроме ружья, да и то не собственное, а казенное; поэтому ему терять нечего и жизнью он не дорожит».

* * *

7 мая Мангышлакский отряд добрался до колодца Алан, где нашлись большие запасы воды. Там Ломакин получил письмо от Веревкина с предложением идти на соединение с ним к крепости Джан-Кола. Вскоре пришло еще одна записка. Веревкин сообщал, что идет к Кунграду. Командир Мангышлакского отряда раскатал карту, вооружившись циркулем, промерил варианты маршрутов, после чего объявил:

– На Кунград двинемся прямо через пересохшее русло Айбугира. Семидневный переход от Алана до Кунграда оказался самым тяжелым за весь поход. Большая часть встречавшихся по пути колодцев содержала очень соленую воду, пить которую было невозможно – людей выворачивало наизнанку. Заканчивалось и продовольствие.

Лейтенант Штумм впоследствии писал: «Нужно представить себе, что вода, имевшаяся в ничтожном количестве, была солона и вследствие продолжительной перевозки вонюча, мутна, нередко черна и нагрета почти до степени кипения. Нужно принять в соображение, что даже такой воды было немного, при той невообразимо изнуряющей жажде, от которой изнемогали люди, шедшие под ружьем и в амуниции».

Но всему плохому когда-то приходит конец. На второй день перехода внезапно пошел дождь, и люди могли заглушить жажду водой, отжатой из мокрой одежды.

12 мая Мангышлакский отряд наконец достиг окрестностей Кунграда. Там было много арыков и много воды, а через сутки мангышлакцы соединились с оренбуржцами.

Военный историк генерал М.А. Терентьев впоследствии писал об этой встрече: «…Кавказцы с завистью смотрели на сытых, хорошо и чисто одетых оренбуржцев. У них и палатки, и кровати, и походная мебель, и сытые кони, и даже экипажи… Кавказский же лагерь представлял собой спартанский табор: палатки ни одной, даже у Ломакина… Немало офицеров щеголяют в поршнях, как и солдаты… у кителей, вместо пол, болтаются оборванные фестоны… На ушах, носах и скулах – пузыри, нажженные солнцем».

Веревкину, как старшему по званию, полковник Ломакин доложил так:

– Ваше превосходительство! Мангышлакским отрядом пройдено от Киндерли до Кунграда шестьсот тридцать верст. За весь путь умерло три человека. Много ослабленных переходом, но люди восстанавливаются и скоро будут в строю!

– Спасибо за службу! – ответил Веревкин прочувственно. – Уверен, что ваше мужество и рвение будет оценено по достоинству!

* * *

От Кунграда Оренбургский и Мангышлакский отряды, под общим командованием Веревкина, двинулись к городу Ходжейли, но дорогу им преградило 6-тысячное войско хивинцев. Вскоре противник атаковал.

Из воспоминаний очевидца: «Огромные скопища неприятеля атаковали русский отряд и попытались его окружить. Однако русские пушки и ружья заставили хивинцев отказаться от этой идеи. Вскоре легкая и быстрая кавалерия неприятеля проскочила линию обстрела русской артиллерии и врубилась в ряды русской пехоты. Зря хивинцы сделали это; русский штык не раз показывал врагам, что с ним лучше не спорить. Показал он и в этот раз – сотни проколотых всадников стали слетать со своих коней, а сильнейшая контратака русской пехоты, поддержанная казаками, обратила неприятеля в бегство. Какой же силой воли нужно было обладать, чтобы, перенеся все эти нечеловеческие испытания, изнывая от ожогов и жажды, бросаться в бой на превосходящие силы противника и разгромить его? Это сражение серьёзно изменило общий пейзаж степи – кругом лежали трупы хивинцев, а стекающая с этих тел кровь, едва успевала уйти в песок, практически моментально запекаясь под горячими лучами солнца».

Солдаты падали от усталости, наспех соорудив нечто подобное на лежанки. Наступившая ночь принесла долгожданный отдых, а число погибших хивинцев давало надежду, что подобные атаки в ближайшее время не повторятся. Наступивший день разрушил эти надежды.

Как только объединенный отряд выдвинулся к Мангиту, Веревкин снова подвергся атаке многочисленной конницы. Наперерез мчащимся хивинцам бросились две сотни Дагестанского конного полка во главе с подполковником Иваном Квинитадзе.

Из воспоминаний участника событий: «Они (дагестанцы. – В.Ш.) называют своего сотенного командира, подполковника Квинитадзе, как принято у горцев просто по имени, Иваном. Вот скачет Квинитадзе. Пред ним в нескольких шагах лезгин настиг йомуда и одним ударом раскроил ему череп. Йомуд полетел с лошади, а лезгин, догоняя следующего, обращается на всем скаку к своему командиру:

– Иван! Видел?

– Молодец! Видел! – отвечает тот.

Лезгин наносит новый удар, и новый йомуд валится с коня.

– Иван! Видел?

– Молодчина! – повторяет командир».

Тем временем к дагестанцам подоспели казаки, и уже сообща они довершили разгром противника.

На следующий день Веревкин и Ломакин без боя заняли Ходжейли. После этого объединенный отряд двинулся вдоль Амударьи. На этот раз отличились оренбургские казаки, которые отбили вражескую попытку захватить наш обоз. Потери хивинцев только в бою с отрядами Веревкина превысили три тысячи убитыми. Но, несмотря на потери, они вновь попытались атаковать наших у Кяты, а потерпев поражение, попытались вступить в переговоры. Однако генерал-майор Веревкин переговорщиков не принял и продолжил движение к Хиве.

20 мая он вновь разгромил хивинское войско у крепости Мангит. После бегства противника наши вошли в город через открытые настежь ворота. Однако это оказалось ловушкой, и по вошедшим в город неожиданно открыли огонь из домов. Разъяренные солдаты и казаки бросились уничтожать стрелявших. В результате в уличных боях было перебито более четырех сотен хивинцев. С нашей стороны были убиты капитан Кологривов и два солдата. 21 мая к Веревкину явились старейшины сразу трех городов – Гурлена, Катая и Кяты, заявив о полной покорности. Однако 22 мая хивинцы предприняли еще одну отчаянную попытку остановить русских, которая закончилась очередной неудачей.

Итак, Туркестанский отряд занял Хазарасп, а оренбуржцы и мангышлакцы – крепость Мангит. Теперь Оренбургский и Мангышлакский отряды неотвратимо приближались к Хиве с севера. Одновременно с юга к ней подходил и Туркестанский отряд Кауфмана. Смертельные тиски с каждым часом неумолимо сжимались.

Узнав о приближении русских отрядов, хан Мухаммед Рахим впал в прострацию. Все его планы относительно победы над русскими оказались химерой. Пали духом и ближайшие вельможи.

23 мая Веревкин начал наступление уже непосредственно на Хиву. Спустя три дня он занял предместья, в том числе и загородный дворец хана Чинакчик. Вперед был выдвинут авангард под началом Скобелева, который столкнулся с большим хивинским войском и отошел к главным силам. Утром следующего дня более тысячи конных хивинцев приблизились к нашему лагерю, но вместо атаки они… попытались угнать верблюдов.

Веревкин был просто потрясен:

– Ничего не понимаю, на черта им сейчас верблюды, когда решается судьба столицы!

– Что вы хотите, разбойники, они и есть разбойники! – пожал плечами начальник штаба отряда полковник Саранчев.

Отбить верблюдов хивинцам не удалось: их разогнали дагестанцы и казаки.

Вскоре в окружавших дворец садах начало скапливаться пешее войско неприятеля. Разгоряченные первой удачной атакой, дагестанцы и казаки с ходу атаковали и их, но пехота быстро отступила за палисады.

Вечером того же дня капитан Генерального штаба Иванов с двумя сотнями казаков провел рекогносцировку местности по ходу движения колонны. После этого солдаты и казаки имели еще одну стычку с хивинцами и вновь их разогнали. Несмотря на это, всю ночь с 27 на 28 мая противник обстреливал наш лагерь из пушек и ружей, впрочем, без особого успеха.

Глава восьмая

Командир Красноводского отряда Маркозов выбрал для движения более короткую, хотя и безводную дорогу. Состав отряда определил в 12 рот, команду саперов и 4 казачьи сотни, с собой взяли 16 орудий, 7 ракетных станков. Всего 2220 человек.

Надо сказать, что Маркозов о солдатах заботился, так что подрядчиков, бывало, по причине своей горячности и за грудки хватал. Когда туркмены отказались продавать ему верблюдов, он их просто отобрал. Увы, верблюды были слабые и квелые. Тащить большие грузы они не могли. По бумагам Маркозов должен был взять провианта и фуража на два месяца, сколько взяли фактически, не знает никто.

Отряд выступил из Чикишляра четырьмя эшелонами и направился на северо-восток к урочищу Бугдайли, колодцу Айдин и далее к колодцу Игды на Узбое. Как полагали впоследствии специалисты, Маркозову следовало идти другой дорогой – через реки Атрек и Сумбар, а затем на Кизыл-Арват, где было больше водоемов. Но, желая подойти к Хиве первым, Маркозов выбрал самый короткий, но далеко не самый легкий путь.

Дело не заладилось с самого начала. Едва вышли в степь, как начали падать верблюды. Вьюки с них пришлось бросать прямо на дороге. Первый эшелон уже на первом переходе бросил 138 вьюков сухарей, то есть двухнедельный запас всего отряда. И это пройдя всего каких-то 18 верст! Кое-что, правда, потом подобрали следующие эшелоны, а казаки арьергарда просто кормили сухарями своих лошадей. Не пропадать же добру!

8 апреля отряд благополучно проследовал колодец Айдин на старом русле Амударьи и через три дня подошел к озеру Топиатану. Затем отряд продолжил движение. По следам уходившей партии туркмен Маркозов выслал казачью сотню. Настигнув противника, казаки завязали перестрелку, и туркмены разбежались кто куда. В одну из ночей туркмены пытались было пробраться к лагерю, но наткнулись на секреты и снова бежали.

Теперь впереди шел сводный казачий полк под командою князя Чавчавадзе. У колодца Игды один дивизион, под началом подполковника Левиса, в конном строю атаковал засевших там туркмен. Не выдержав удара, туркмены бежали в пустыню, прячась среди барханов. Нашими трофеями стали более тысячи верблюдов, пять тысяч баранов и около трехсот пленных. Последних, впрочем, отпустили, так как кормить их было нечем. Мы отделались одним раненым.

Из Игды Маркозов послал первого нарочного к Оренбургскому и к Туркестанскому отрядам.

Между тем жара все увеличивалась, а запасы воды быстро уменьшались. Вода из колодца потери не восполняла. Поэтому отряд двинулся дальше. Порядок движения был принят такой: шли утром с рассвета до 10 или 11 часов утра и вечером с 4 до и 9 часов. Остальное время отдыхали.

Туркмены-проводники, хорошо знакомые с условиями безводных переходов при такой жаре, советовали Маркозову свернуть с прямой дороги и прежде зайти к колодцу Бала-Ишем, чтобы напоить и дать собраться с силами людям и животным. Тем более что колодец был всего в 15 верстах. Увы, совет бывалых людей Маркозов отверг, заявив:

– Эти колодцы могли быть засыпаны!

– Как будто их нельзя отрыть! – ругались ему в спину офицеры.

Отряд продолжил движение к неблизкому колодцу Орта-Кую. При этом дорога разведана не была и войска шли на авось! Сам Маркозов со штабом обогнал пехоту, чтобы быстрее достичь колодца. Казакам приказано было взять лопаты на случай, если потребуется отрывать колодец.

А затем начался такой жаркий день, что люди буквально падали. На привале термометры показали 42°, а затем разом лопнули! Несмотря на это, пехота к 10 утра сделала около 25 верст. Потом все просто попадали без сил. Как полагали, до колодца оставалось еще 25 верст. Едва жара немного спала, отряд снова двинулся вперед. Приходилось торопиться: почти вся вода была выпита… Для лошадей же ее вовсе не брали…

Тем временем высокие песчаные бугры сменились еще более высокими холмами, состоявшими из мелкой раскаленной известковой пыли, в которой люди и лошади вязли по колена. Взбитая ногами пыль, стояла в воздухе сплошной стеной, затрудняя дыхание, и ложилась толстым слоем на лица. Лошади падали на каждом шагу и с трудом поднимались, люди быстро слабели. Некоторые не могли уже держаться и падали в изнеможении на землю… Несколько бутылок коньяка из офицерских запасов, раздаваемые глотками и каплями, несколько приводили людей в чувство, но не могли заменить воды. Наконец прозвучало страшное:

– Верблюды легли!

Услышав эти слова, офицеры и солдаты испуганно крестились, ибо смерть теперь жарко дышала им прямо в лицо… Если легли верблюды, терпеливые и выносливые животные – это значит, что они дошли до последней крайности. Теперь их можно даже убить – они не встанут. А если верблюды не встанут, то погибнут все, так как без «кораблей пустыни», несущих на своих горбах припасы, двигаться в песках невозможно.

Наступила темная ночь, невыносимая по духоте, повисшей в воздухе. Отряд по расчету прошел уже далеко более 30 верст, а колодцев все не было… Люди уже не могли не только двигаться, но даже говорить.

Из воспоминаний: «Потеряв физические силы, они (солдаты. – В.Ш.) начали падать духом. Проводники, не уверенные за темнотою ночи, не потерял ли отряд дороги на Орта-Кую, не могли и приблизительно определить расстояния до этих колодцев…»

Пришлось остановиться – была уже полночь, и дальше на авось идти не решился даже Маркозов. На поиски колодца был послан туркмен Ата-Мурад, в сопровождении фейерверкера из татар. Час проходил за часом, а посланников все не было. Посланные разыскивать колодцы точно канули в воду…

* * *

20 апреля останется навсегда памятным всем участвовавшим в Красноводском походе. Утром большинство верблюдов все же встало и снова продолжило путь. Но сколько они пройдут без воды, не мог сказать никто…

Чтобы почувствовать весь трагизм событий, представим слово очевидцу: «С наступлением жары последний порядок исчез… Люди падали в изнеможении на каждом шагу, и многие почти в бесчувственном состоянии… Помочь уже было нечем, коньяк весь истощился… Те, которые в состоянии еще были двигаться, побросали по дороге почти всю свою одежду и даже оружие… Поснимали даже сапоги и шли в одних рубахах… даже без исподних. Некоторые, совсем голые, рыли ямы и ложились, ища тени и влажности. Напади в это время человек двадцать туркмен, и позорный плен ожидал всю эту когда-то лихую кавалерию. Этим позором Россия была бы обязана Маркозову. Люди, оставленные по пути накануне, и теперь едва передвигались. Так, вразброд, еле живые, с потухшим взором, с поникшею головою, с отчаянием в сердце, плелись нога за ногу бедные казаки, под мертвящими лучами безжалостного солнца… Но вот показались верблюды: один, два… одиннадцать. Это вода, высланная кабардинцами (идущим позади Кабардинским пехотным полком. – В.Ш.)… Передние прибавили шагу и, сойдясь с караваном, бросились к вьюкам… Тут Маркозов наконец пригодился: он сам стал раздавать воду, «употребляя все усилия, чтобы сохранить при этом хоть какой-нибудь порядок». Но вода и так-то была весьма дурного качества, а тут еще она согрелась чуть не до степени кипятка, – понятно, что она помогла мало. Положение кабардинцев было едва ли не хуже. Выступив в этот день с рассветом, они вынуждены были остановиться уже на седьмой версте… Было только 7 часов утра, а уже изнурение было полное: весь отряд, как только встали на привал, повалился врастяжку кто где стоял; с трудом можно было расшевелить и поднять человека… Лагерь и верблюды более не охранялись: часовые, побросав оружие, лежали без движения на своих постах, более крепкие из них возвращались в лагерь, вымаливая воду, чтобы хоть несколько утолить мучительную жажду, и оставались совершенно равнодушными даже к угрозам наказания, по законам военного времени, за оставление часовым своего поста. Все знают, какое это наказание: смертная казнь расстрелянием… Что такое двенадцать пуль для человека, который и без того готов отдать жизнь за двенадцать капель воды! Прямой расчет: смерть более скорая и менее мучительная, чем от жажды, палящей все внутренности и ничем неутолимой! Дисциплина говорит: умри мучительною и медленною смертью, но только на своем посту. Да, она говорит это, она неумолимо карает за нарушение этого требования, но она говорит это человеку, говорит солдату, а есть предел, за которым уже нет ни человека, ни солдата, это смерть!

Скажите трупу: отчего ты лежишь в моем присутствии и не отдаешь мне чести? Он не слышит, не понимает и не боится… Дисциплина, одухотворявшая это тело, заставлявшая его двигаться, думать и не думать, как и когда прикажут, – эта вторая душа, – отлетела вместе с первой… Кто сам умирал в знойной степи, рядом с бочонком воды, которая уже не утоляет жажды, тот смотрит иначе: ни один злосчастный часовой расстрелян не был. Люди, очевидно, находились в состоянии полной невменяемости…

В лагере кабардинцев к трем часам пополудни воды уже не стало… К счастью, посланные с верблюдами в Бала-Ишем казаки дали знать, что колодцы всего в 15 верстах и не засыпаны, что воды много и хорошего качества. Туркменский аул, сидевший на этих колодцах, немедленно откочевал. Туда потянулись и все казаки, обманувшиеся в надежде найти у пехоты воду… Путь к Бала-Ишему представлял ту же картину борьбы последней энергии человека с непрерывными препятствиями, подавляющим зноем и усталостью. Только к 5 часам вечера начали подходить в лагерь кабардинцев посланные за водою верблюды. К 9 часам подвезено было всего до 230 бочонков и 50 бурдюков, то есть до 1300 ведер. Часть воды была тотчас отправлена навстречу все еще подходившим казакам. Некоторые из них едва могли добраться до лагеря, другие потянулись к Бала-Ишему. Привезенная вода несколько освежила людей; можно было по крайней мере набрать хотя один взвод, правда, едва способных держать оружие; взвод этот был отправлен к Бала-Ишему на случай нападения на потянувшихся туда казаков».

Факт весьма красноречивый: из шести рот пехоты и команды саперов, отдыхавших с 7 часов утра, едва набралось к вечеру 60 человек, способных к движению!

* * *

Кое-как передовой эшелон добрался до благословенных колодцев, растеряв на пути более ста человек, не имевших сил идти за другими, хотя дорога была несравненно легче прежней. Путь был обозначен трупами павших накануне казачьих лошадей и верблюдов.

Удивительно, но в эшелоне майора Козловского отставшим не давали воды в «виде наказания за нерасчетливую ее трату»! В кабардинском батальоне, например, на привале дали по котелку воды, а в сборной роте – по 9 крышек.

Затем Козловский получил записку Маркозова: «Идти на Бала-Ишем». Пошли… На 9-й версте Козловский получает новую записку: «Идти на Орта-Кую». Свернули… но сбили с толку проводников этим поворотом, так как никаких дорог не было и шли просто по барханам. Наконец остановились на ночевку. Люди в отчаянии пили собственную мочу. Дошли бы на следующий день изможденные солдаты до неблизкого колодца Орта-Кую, неизвестно. Но когда проводники ночью Козловскому доложили, что до Бала-Ишем всего 15 верст, он отправил туда за водой всех оставшихся верблюдов. Это решение спасло и людей, и верблюдов. Вода и пригодилась отступавшим казакам. На другой день отряд подтянулся к Бала-Ишему.

В Бала-Ишеме была немедленно произведена перекличка. После чего самые выносливые были отправлены искать и подбирать отставших, а также брошенное оружие и припасы. Переведя дух у Бала-Ишем, отряд двинулся к Орта-Кую.

Там нашли следы недавней туркменской кочевки, только что оставившей место. При этом сами четыре колодца засыпаны не были. Воды в них оказалось достаточно и хорошего качества.

– Почему туркмены не засыпали колодцы? – спросил одного из проводников Маркозов. – Ведь они знали, что мы воспользуемся этой водой?

Выслушав русского начальника, проводник поправил барашковую папаху:

– Вода слишком большая драгоценность, чтобы кто-нибудь посмел ее уничтожить! Ведь Аллах поместил ее в пустыне для всех путников!

Хотя найденная вода освежила людей, но жара нисколько не уменьшалась. Казаки отгоняли от воды своих лошадей. После долгой истомы ни лошадей, ни верблюдов нельзя поить вволю. Как не жаль было отнимать ведра с живительной влагой от бедных лошадей, но их надо было отнять, иначе смерть… Лошадей и верблюдов, конечно, поили, но спустя некоторое время.

А перспективы для Красноводского отряда были безрадостные. Несмотря на наличие воды, на дальнейшем маршруте колодцы были расположены куда реже, а расстояние между ними было куда большим. Это значило, что еще один-два перехода и весь отряд просто поляжет в песках. Когда подсчитали продовольствие, оказалось, что из-за падежа верблюдов и брошенного в песках груза хлеба до Хивы тоже не хватит. Увы, но выбор теперь был невелик: идти вперед и героически сгинуть в песках или, набрав воды в Орта-Кую, возвратиться, пока не поздно, в Красноводск, провалив экспедицию.

Что касается упрямого грузина Маркозова, то он собирался идти дальше, пусть даже с частью отряда. Для чего велел отобрать доброконных казаков, а также пять пехотных рот и дивизион горной артиллерии. Но тут уж единым фронтом против него выступили все старшие офицеры. Ситуация сложилась непростая. Поэтому был собран военный совет. Присутствовали подполковники князь Чавчавадзе и Левиз-оф-Менар, майор Козловский, капитан Мерковский, флигель-адъютант Милютин (сын военного министра), капитан Ореус и штабс-ротмистр Корсаков, врач Боейко и капитан Семенов. После недолгого разговора почти все пришли к единому решению – возвращаться. Маркозова поддержал лишь капитан Мерковский. И 22 апреля отряд двинулся обратно на Игду.

* * *

Отступление тоже было нелегким. В лицо офицерам и солдатам дул сильный встречный ветер, поднимавший тучи песка, затмевавшего солнце. Впрочем, это спасало от палящих лучей и жары, ветер был все же лучше неподвижной духоты. Вскоре снова начался падеж верблюдов. Особенно много пало животных на трудном переходе от Игды до Джамала. Только последнюю часть пути отряд, несмотря на зной и утомление, совершил уже достаточно благополучно. 14 мая в Красноводск вступил последний эшелон. Поход был кончен.

Теперь настало время подсчитать потери. Как оказалось, из трех с половиной тысяч верблюдов выжили только восемьсот, много пало и лошадей. Умерших было всего несколько человек, но ослаблены и вымотаны были все.

Вскоре к Красноводску подошли корабли Каспийской флотилии, и начался перевоз войск в место их постоянной дислокации на Кавказ. В Красноводске был оставлен лишь небольшой гарнизон.

Провал похода Красноводского отряда лежит полностью на полковнике Маркозове, который не удосужился детально изучить маршрут похода, не запасся необходимым количеством воды и набрал слабых и негодных к трудным переходам верблюдов.

Годом ранее, проводя разведку, Маркозов дошел до колодца Игды и, собрав расспросами сведения о дальнейшей дороге до границы Хивы, не удосужился проверить их рекогносцировками, а поэтому не знал ни истинного расстояния до следующих колодцев, ни точного направления к ним. Для выпускника Академии Генерального штаба легкомыслие непростительное! Почему Маркозов так поступил? Да потому, что мечтал о генеральском чине и орденах, мечтал о первенствующей роли своего отряда в Хивинском походе, не желая быть ни вторым, ни третьим.

Увы, пустыня, как и море, не прощает непочтительного отношения к себе. Вот и на этот раз зазнайство и шапкозакидательство одного едва не погубило тысячи… Впоследствии военные историки вообще будут считать, что возвращение отряда обратно с такими потерями можно считать огромной удачей… При этом признаем, что войска Красноводского отряда свой долг исполнили до конца.

Любопытно, что после окончания похода Маркозов получил благодарность от командующего Кавказским военным округом. Однако вскоре всеобщее осуждение кавказских офицеров вынудило его уйти в отставку. Впрочем, выждав несколько лет, Маркозов снова восстановился в армии, а впоследствии сумел дослужиться до полного генеральского чина…

Глава девятая

Когда объединенный отряд генерала Веревкина подошел к Хиве, стало понятно, что это весьма серьезная крепость. Хиву опоясывали высокие зубчатые стены с башнями. Кроме того, город был окружен рвом от двадцати до двадцати футов шириной. В сам город вели крытые ворота с тяжелыми башнями по бокам. При этом стены были двойные – наружная и внутри города. Внутренняя стена, с частью города, которую она окружала, образовывала цитадель длиной в милю и шириной в четверть мили. За этой стеной располагались ханский дворец, большая башня, несколько медресе и административные здания. Над городскими стенами возвышались многочисленные купола мечетей и стрелы минаретов.

Едва наши приблизились к городу, стоявшее перед ним хивинское войско немедленно открыло огонь из форштадта. Был открыт огонь и с крепостной стены.

Теперь надо было решаться: остановить войска на дистанции залпа и ждать Кауфмана или же атаковать самим? Веревкин решил атаковать! Впоследствии ряд историков будут упрекать Веревкина, что он не пожелал ни с кем делиться славой покорителя Хивы. Но что именно думал тогда Веревкин, мы не знаем… Дело в том, что Веревкин стоял уже под стенами Хивы, а туркестанцам осталось до нее еще 70 верст.

Как бы то ни было, следующим утром наши батальоны двинулись вперед через сады. Вскоре начался жестокий бой, постоянно переходящий в рукопашный. Хивинцы жаждали поквитаться за вчерашнее поражение и с особой яростью бросались в атаку. Но точная стрельба русской артиллерии, обстреливавшей стены через головы своих, а также грамотное взаимодействия пехоты и казаков вновь добыли нам победу. Первыми к арыку Палван-Ата, протекавшему всего в двухстах саженях от стены, прорвались две роты Апшеронского полка во главе с майором Буравцевым. Быстрота и дерзость этой атаки ошеломила хивинцев, и, оставив предмостное укрепление, они бежали, бросив несколько пушек. Но вскоре к кладбищу, расположенному рядом с арыком, подошла хивинская пехота, и снова начался яростный бой.

Большая партия хивинцев засела в стоявшем рядом со зданием медресе и начала стрелять в пробегавших мимо апшеронцев. Тогда два десятка солдат стремительным броском атаковали медресе и ворвались туда, переколов его защитников штыками. С нашей стороны несколько человек тоже было ранено.

В это же время выстрелом со стены был ранен в лицо и сам Веревкин. Зажимая платком льющуюся из разорванной щеки кровь, он подозвал начальника штаба Саранчева:

– Владимир Семенович, принимай команду. А я, кажется, отвоевался!

– Все сделаю как должно, – лаконично ответил Саранчев и тут же приказал артиллерии максимально усилить огонь по крепости.

Увы, хорошо укрепленный город с двадцатитысячным гарнизоном оказался не по зубам малочисленному русскому отряду. Опасность положения апшеронцев и ширванцев под стенами вынудила их, оставив нескольких убитых, отойти, вынесли только раненых. При этом отход был совершен в полном порядке. На следующий день хивинцы позволили нашим подобрать погибших под стенами города. Увы, все они оказались обезглавленными и с распоротыми животами…

* * *

Тем временем в городе началась паника. Ее инициатором оказался сам хан. Видя, как русские снаряды крошат стены, Мухаммед Рахим впал в прострацию, а когда очередной взрыв потряс и дворец, он вскочил на лошадь и с несколькими телохранителями бежал в ближайший город Хазават, к туркменам. При этом хан бросил не только ближайшие окружение, но и свой гарем… После этого в столице Хорезма уже никто ничем не командовал – все только бегали и истошно кричали.

28 мая был разграблен мародерами ханский дворец. Впрочем, говорили, что на самом деле все богатства были припрятаны женами хана. Кое-что было впоследствии найдено и отправлено в Петербург для представления императору.

Под шумок несколько вельмож попыталась провозгласить новым правителем ханского брата Атаджана-тюру, сидевшего в городской тюрьме по обвинению в заговоре. Когда за Атаджаном-тюрю пришли, он решил, что его пришли убивать, и потерял сознание. Вельможи кое-как привели бедолагу в чувство и потащили во дворец. Тем временем другая группа вельмож там уже вручила власть дяде бежавшего хана Сеиду Эмиру-Уль-Омару. Увидев конкурента, Сеид Эмир-Уль-Омар гневно сдвинул брови:

– Зачем притащили Атаджана? Тащите обратно!

Бедняга вторично лишился чувств, и его снова отволокли в тюрьму.

Понимая, что оборонять Хиву уже никто не будет, а обстрел только увеличит число жертв, Сеид Эмир-Уль-Омар выслал парламентеров. Размахивая белым полотенцем, те вышли из ворот. Бой стих. К парламентерам подъехал на коне полковник Ломакин, которому Веревкин поручил вести переговоры. На попытки хивинцев добиться от наших прекращения огня и отвода войск и начала переговоров через три дня Ломакин отрицательно покачал головой:

– Здесь и сейчас! Мои требования таковы – немедленная капитуляция и сдача всего оружия! Остальное решим потом! Где ваш хан?

Переговорщики замялись. Вперед выступил седобородый аксакал:

– Его величество соблаговолил перенести свое драгоценное тело из Хивы в Хазават!

– Заварил кашу, а сам сбежал! – стукнул нагайкой по сапогу Ломакин. – Вот шельма!

Парламентеры вздрогнули:

– Мы согласны на все ваши условия!

– Сразу бы так, – усмехнулся Ломакин. – Отворяйте ворота и тащите сюда все пушки, ружья и сабли.

Нескольких старейшин Ломакин отправил к Кауфману, чтобы те лично сообщили командующему о сдаче города.

Вскоре ворота Хивы раскрылись и из них потащили пушки и начали сбрасывать в кучи стрелковое и холодное оружие. К воротам и трофеям встали караулы. Над ближайшей стеной Хивы взвилось русское знамя.

Когда подсчитали потери, выяснилось, что в отрядах Веревкина и Ломакина при занятии Хивы было убито 4 человека, а ранено четыре десятка, в том числе сам Веревкин и 6 офицеров. Еще десяток солдат был контужен близкими разрывами снарядов.

При этом как такового штурма крепости в классическом его понимании не было. Наши не копали апрошей, не лезли на стены по лестницам, не пробивались внутрь через проделанные проломы. Впоследствии известный военный историк генерал-лейтенант М.А. Терентьев называл бой за Хиву «перепалкой». И это вполне справедливо.

* * *

К этому времени к Хиве с юга уже подходил отряд Кауфмана. Наших солдат и офицеров поражали богатые сады, которые тянулись от реки до самой столицы ханства, возделанные поля и огороды, густые тенистые рощи, виноградники, широкие арыки, пруды со свежей прозрачной водой. Историк Хивинского похода Ф.И. Лобысевич писал: «Все участвовавшие в рекогносцировке были поражены, войдя в район садов, созданных богатыми результатами трудов человеческих рук, и после продолжительного скитания по степям всем казалось, что они переступили границы рая. Поля были возделаны с такой тщательностью и чистотой, которые не случалось видеть в других частях Средней Азии. Все здесь показывало трудолюбие и порядок. Существует мнение, что все, сделанное в ханстве, составляет исключительно результат тяжелых трудовых дней 40 тысяч персидских рабов, освобожденных от ига рабства с приходом нашим в Хиву. Это мнение не вполне верно. Конечно, 40 тысяч человек рабочей силы было большим подспорьем в экономическом быте хивинского населения; тем не менее хивинцы и сами по себе, а особенно узбеки, оседлое население, чрезвычайно трудолюбивы и с замечательной тщательностью и старанием занимаются обработкой своих земель. Прекрасно возделанные поля и пашни узбеков, напоминающие поля Северной Италии, составляют плод и результат усиленных трудов и работы непосредственно самих узбеков». Поразили разветвленная оросительная система и обилие воды в ней; одновременно русские офицеры удивлялись, почему хивинцы не разрушили многочисленные мосты через широкие арыки, похожие порою на судоходные каналы. Если бы они это сделали, экспедиция столкнулась бы с огромными трудностями при продвижении к Хиве. К 20-м числам мая резко ухудшилось продовольственное снабжение отряда – практически кончились сухари, не стало мяса и даже конины, которой питались последнее время. В то же время русские повсеместно заставали пустые дома, брошенные сады и поля. По приказу хана его слуги согнали местных жителей в Хиву, чтобы защищать ханскую крепость, а их жилища и имущество разорили и разграбили. Русские могли повторить ту же практику и забирать в свою пользу все, что найдут для себя полезным, но был строжайший приказ Кауфмана: «Я строго воспрещаю обижать мирное население и брать у него что-либо бесплатно и произвольно. Я вполне уверен и рассчитываю, что собственно войска мне никогда не придется укорить в нарушении принятого мной по отношению к мирному населению права, которое я объявил жителям Хивинского ханства в моей прокламации к ним».

* * *

Ко времени капитуляции Хивы основные силы Кауфмана еще находились в пятнадцати верстах от города – у селения Янги-Арык. Еще до прибытия старейшин к Веревкину к Кауфману прискакал двоюродный брат хана Инак-Иртазали. Упав ниц перед русским генералом, он сообщил:

– Мухаммед Рахим, да будут благословенны его имя и его престол, готов отдаться на милость Белого Царя!

– Заверений двоюродного брата мне недостаточно, – скривился Кауфман. – Я требую, чтобы ко мне завтра прибыл лично сам хан!

К 29 мая хан не явился.

– То, что правитель Хивы скрылся именно у туркмен, меня очень тревожит, – сказал Кауфман. – Значительную часть хивинского войска составляет туркменская конница, да и туркмены занимают в Хорезме особое положение. Не хватало, чтобы беглец поднял против нас пустынные племена!

– Будем ловить хана? – интересовались штабные.

– Будем готовить экспедиционный отряд для похода в земли йомудов, – после минутного раздумья ответил Кауфман. – Там и беглеца изловим, и кочевников приструним.

Веревкину Кауфман написал: «Сейчас хан прислал ко мне родственника своего для переговоров. Я отвечал, что завтра подойду к городу и если хан желает мира, то пусть выедет сам ко мне навстречу. В 4 1/2 часа утра, 29 мая, я выступлю; часов в 8 буду верстах в 6 от Хивы; там остановлюсь. Прошу ваше превосходительство со вверенным вам отрядом передвинуться к Палван-арыку, на мост Сары-Купрюк. Посланный от хана уверяет, что йомуды не слушают хана и воюют вопреки его ханской воле. Я разрешил хану иметь свиту до 100 чел.; приму его на своей позиции. Было бы очень хорошо, если бы ваше превосходительство успели к 8 часам быть у моста Сары-Купрюк. Если из города против вас не стреляют, то и вы до разрешения вопроса о войне и мире, также не стреляйте».

Но Веревкин не счел возможным исполнить приказание Кауфмана. Официально из-за наличия раненых, которых трудно было бы перевозить. Навстречу Кауфману он послал только две пехотные роты и четыре казачьи сотни, а вместо себя – Ломакина. С остальными войсками Веревкин остался на месте. Почему так поступил Веревкин? Во-первых, потому, что не хотел отдавать Кауфману фактически уже захваченную им Хиву. Во-вторых, потому, что самому Кауфману он подчинялся временно и, зная о противоречиях между оренбургским и туркестанским генерал-губернаторами, хотел на этом сыграть.

Утро 29 мая 1873 года было тихим. Хивинцы к этому времени заделали пробоины в воротах, а сбитые зубцы стен подновили глиной. Сами они сидели между зубцами, свесив ноги на нашу сторону, и любовались так называемой томашей – развлечением. Наши солдаты, в свою очередь, стояли кучками под самыми стенами и вели разговоры с любопытствующими со стен защитниками.

Кто-то крикнул наверх:

– Эй, халатники, сдавайте пушки!

На это хивинцы охотно спустили на веревках два фальконета.

Одновременно со стен начали спускаться на веревках и персидские рабы. Хивинцы для вида палили по ним из ружей, но безвредно. Сбежавшие пленники сообщили, что после бегства хана в Хиве водворились беспорядки и якобы всех рабов собираются вырезать, в том числе и русских. Эти рассказы взволновали офицеров и солдат. Разговоры с хивинцами прекратились.

Узнав, что в Хиве все еще существует сильная партия войны, Веревкин приказал:

– Будем занимать Шахабадские ворота и часть стен в обе стороны. Если не сдадут добром, возьмем силой!

То, что произошло дальше, впоследствии ветераны среднеазиатских походом называли не иначе как опереткой!

Дело в том, что ключи от городских ворот везде в Средней Азии находятся в руках особого чиновника кур-баша (начальника ночной стражи). В это время все хивинская верхушка уже ждала подхода Кауфмана и вовсе не желала иметь дело с каким-то его подчиненным, поэтому дядя хана Сеид Эмир-Уль-Омар со свитой и кур-баша вместе с ключами направились к Кауфману.

В шести верстах от города они встретились. Старик Сеид Омар снял шапку и поклонился Кауфману, сообщив, что хан бежал к туркменам, а Хива сдается на милость победителей. Приняв ключи, Кауфман двинулся к Хиве. В двух верстах от города встретил колонну Ломакина, высланную к нему Веревкиным. У моста Сары-Купрюк Кауфман приказал остановиться, чтобы привести войска в порядок перед торжественным вступлением в Хиву. В это время неожиданно послышалась канонада со стороны Оренбургского отряда, а затем прискакали перепуганные хивинцы, крича, что там русские опять начали стрелять по городу… Что мог подумать Кауфман? Только то, что хивинцы опять обманывают и атакуют отряд Веревкина!

* * *

Тем временем Веревкин решил все же войти в Хиву. Посланные к стенам толмачи, начали кричать сидевшим на стене хивинцам, чтобы те открыли ворота. В ответ хивинцы кричали:

– Ключей у нас нет, все начальники уехали к вашему Ярым-падишаху!

– Передайте, что, если ворота не откроют, мы их разнесем пушками! – разозлился Веревкин.

– Делайте, что хотите! Это уже не наша забота. Тем более что вторые Хазараспские ворота уже открыты для встречи Ярым-падишахом, который едет со стороны Хазараспа.

После этого Веревкин дал приказ разбить ворота. После нескольких попаданий в них образовалась щель, в которую устремились две роты Самурского полка во главе с подполковником Скобелевым.

Таким образом, Шахабатские ворота с прилегавшими стенами были заняты нашими войсками как будто бы с боем. Как раз в это время с другой стороны Хивы отряд Кауфмана уже строился в колонну для торжественного вступления в город с музыкой…

Узнав об этом и поняв, что все закончено, Веревкин через начальника штаба приказал Скобелеву остаться у стен, но было поздно. Азартный подполковник уже рванул во главе двух рот в центр города, чтобы первым успеть захватить ханский дворец.

В это время встревоженный выстрелами Кауфман немедленно послал к Шахабатским воротам Сеид Омара, чтобы жители прекратили нападать на русских. Веревкину он послал такую записку: «Прибыв на позицию, я был встречен полковником Саранчевым и славными войсками, под вашим начальством состоящими. К удивлению моему, я слышу с вашей стороны выстрелы. Приехал ко мне Мат-Нияз; он уверяет, что батареи ваши открыли огонь против города. Хан из города ушел вчера с йомудами. Когда обоз отряда стянется, я полагаю, с частью отряда и с войсками от вас, войти в город и занять цитадель и ворота, грабежа не должно быть. Надеюсь около двух часов выступить. Нужна большая осторожность, теперь даже больше, чем прежде. Я беру ваши роты, орудия и кавалерию, чтобы они были представителями Кавказского и Оренбургского округов. Поздравляю вас с победою и с раною, дай Бог скорее выздороветь».

В ответ на это Веревкин прислал главнокомандующему такую записку: «В Хиве две партии: мирная и враждебная. Последняя ничьей власти не признает и делала в городе всякие бесчиния. Чтобы разогнать ее и иметь хотя какую-нибудь гарантию против вероломства жителей, я приказал овладеть с боя одними из городских ворот, что и исполнено. Войска, взявшие ворота, заняли оборонительную позицию около них, где и будут ожидать приказания вашего превосходительства. Всякие грабежи мною строго воспрещены».

Как мы теперь знаем, на самом деле Веревкин просто не пожелал отдать лавры победителю своему начальнику, а у него, в свою очередь, попытался эти лавры оспорить энергичный подполковник Скобелев.

Получив извещение, что все его приказания хивинцами исполнены, а улицы по пути к ханскому дворцу очищены, Кауфман вступил в город под звуки Даргинского марша, исполненного музыкантами Ширванского полка.

С распущенными знаменами и музыкой один за другим русские батальоны входили в распахнутые ворота поверженной столицы Хивинского ханства! Мечта многих поколений русских людей наконец-то исполнилась!

Роты и казачьи сотни Туркестанского отряда шли парадным маршем. Сам Кауфман ехал в середине отряда со штабом. У ворот для его встречи впереди толпы жителей стоял старик Сеид Омар без шапки, а рядом лежали свезенные хивинские пушки. Все площади и часть боковых улиц были запружены арбами с имуществом, женщинами и детьми, бежавшими под защиту стен из окрестностей. Громкие возгласы хивинцев, довольных мирным исходом дела, перекрывали радостные крики рабов-персов, простиравших к нашим солдатам потертые кандалами руки. В тот же день в Хиве было освобождено десять тысяч русских рабов, не считая несколько десятков тысяч персов…

Но, как обычно, не обошлось без ложки дегтя. Освобожденные нами рабы-персы и участвовавшие в походе погонщики-казахи сразу же кинулись грабить побежденных, вымещая заодно всю свою накопившуюся за долгие годы унижений ненависть. Засверкали ножи, полилась кровь… До большой резни и грабежей дело, впрочем, не дошло. На улицы вышли усиленные патрули, и мстители присмирели. А когда на главной площади публично расстреляли двух пойманных мародеров, в Хиве установился полный порядок.

Войдя в цитадель, наши войска остановились перед ханским дворцом. Кауфман объехал батальоны и сотни, поздравил всех с победой. Затем одна рота была послана во дворец для занятия караула. Следом за ней отправился и Кауфман со свитой. Остановившись перед узкой и низкой дверью, в которую уже нельзя было въехать, Кауфман слез с коня и вошел во внутренний дворик, устланный коврами. В открытой галерее стоял трон хана. Именно там происходили официальные приемы. На террасе, в галерее, Кауфман принял депутатов от города и его окрестностей, сказав:

– Вам нечего бояться! Передайте своему народу, что русские и сами их не тронут, да и другим не дадут их в обиду!

Так как сам Веревкин на соединение с Кауфманом упорно не шел, то Кауфман отправился к нему сам с конвоем из одной сотни через Шахабатские ворота. Достигнув лагеря объединенного Оренбурско-Мангышлакского отряда, он также объехал войска, поздравил их с победой и благодарил за службу.

Веревкин чувствовал себя неловко. И встреча двух генералов не была сердечной. Кауфман был очень недоволен действиями Веревкина и назначил расследование. Говорили, что якобы Веревкина подставил Скобелев, уговоривший его изобразить захват Хивы с боем и опередить Кауфмана. Впрочем, то были только слухи, хотя до Кауфмана они дошли. Разозленный Кауфман на представлении Скобелева на Георгиевский крест 4-й степени написал: «Эту штуку он сделал не один, а вместе с графом Шуваловым, вдвоем они штурмовали и заняли город». В результате вместо Георгиевского креста, о котором так мечтал Скобелев, Кауфман назначил ему орден Станислава 2-й степени…

30 мая, в годовщину рождения Петра Великого, в войсках было отслужено благодарственное молебствие и панихида за Петра I и за всех убиенных в войнах с Хивой. В этот же день в Ташкент был отправлен, через Бухару, джигит с бумагами и телеграммой для отправки в Петербург на имя Александра II. В ней сообщалось следующее: «Войска Оренбургского, Кавказского и Туркестанского отрядов, мужественно и честно одолев неимоверные трудности, поставляемые природою на тысячеверстных пространствах, которые каждому из них пришлось совершить, храбро и молодецки отразили все попытки неприятеля заградить им путь к цели движения, к городу Хиве, и разбив на всех пунктах туркменские и хивинские скопища, торжественно вошли и заняли, 29 сего мая, павшую пред ними столицу ханства. 30 мая, в годовщину рождения императора Петра I, в войсках отслужено молебствие за здравие вашего императорского величества и панихида за упокой Петра I и подвижников, убиенных в войне с Хивой. Хан хивинский, не выждав ответа от меня на предложение его полной покорности и сдачи себя и ханства, увлеченный воинственною партией, бежал из города и скрылся ныне в среде йомудов, неизвестно, в какой именно местности. Войска вашего императорского величества бодры, веселы и здоровы». Весьма примечательно, что к прибытию гонца с этой телеграммой в Ташкент туда только что дотянули телеграф от крепости Верной и первой туда пошла именно телеграмма о взятии Хивы!

* * *

2 июня 1873 года в Хиву вернулся Мухаммед Рахим-Богадур, но уже не как властитель, а как побежденный. Кауфман потребовал его к себе, чтобы разговаривать с легитимным правителем, а не со случайными персонажами.

Ярым-падишах принял хана в дворцовом саду перед своей походной палаткой, в тени раскидистых вязов на устланном коврами помосте. Условия встречи определял Кауфман, который велел поставить рядом с помостом стол и стулья.

Узнав о предстоящей встрече главнокомандующего с ханом, в сад пришло немало офицеров, желавших своими глазами увидеть как самого хана, так и стать свидетелями исторического события.

Мухаммед Рахим прибыл верхом на богато убранном коне, в окружении небольшой свиты. Лицо хана выражало мировую скорбь.

Один из современников оставил такое описание Мухаммед Рахима: «Хан – человек лет тридцати, с довольно приятным выражением лица… У него красивые большие глаза, слегка загнутый орлиный нос, редкая бородка и усы и крупный, чувственный рот. По виду он мужчина очень крепкий и могучий, ростом в целых шесть футов и три дюйма, плечи его широки пропорционально этой вышине, и, на взгляд, весу в нем должно быть никак не меньше шести, даже семи пудов. Одет он был в длинный ярко-синий шелковый халат, на голове… высокая хивинская баранья шапка».

…Подъехав к палатке Кауфмана, хан слез с коня и снял баранью папаху. Затем, поднявшись на помост, встал на колени перед русским генералом, сидевшем на походном стуле. Возникла пауза. Маленький Кауфман, даже сидя на стуле, едва достигал роста стоявшего на коленях хана. На лице генерала играла плохо скрываемая улыбка победителя. Это был не только момент торжества, это был момент мщения, за мучеников Бековича-Черкасского, за тысячи сгинувших в этих землях русских людей, за разграбленные караваны, за все неисчислимые тяготы, которые пришлось вынести русским солдатам, чтобы добраться до этих мест. Момент действительно был исторический. Высокомерная и дерзкая Хива наконец встала на колени перед Россией!

Разговор Кауфман начал без всяких восточных прелюдий.

– Так вот, хан, – сказал он, – вы видите, что мы пришли вас навестить, как я вам и обещал это три года назад…

– На то воля Аллаха! – смиренно отвечал хан, не поднимая глаз.

– Аллах здесь ни при чем! – прервал его Кауфман. – Причина нашего прихода только вы сами! Если бы три года назад вы послушались моего совета и исполнили мои требования, то никогда не увидели бы меня здесь.

– Мое удовольствие видеть самого Ярым-падишаха так велико, что я не мог бы желать какой-нибудь перемены… – начал было блеять Мухаммед Рахим.

Это развеселило Кауфмана, и он искренне рассмеялся:

– Могу вас уверить, что это удовольствие взаимно… Но перейдем к делу. Каковы ваши намерения дальше?

Хитрый Мухаммед Рахим притворно вздохнул и поднял глаза к небу

– Я предоставляю это решить вашей великой мудрости. Мне же остается мечтать об одном – быть верным слугой великого Белого Царя.

Рядом с беседовавшими в небольшом пруду плавали уточки.

– Очень хорошо, – кивнул Кауфман, поглядев на уточек. – Кстати, если захотите, вы можете быть не слугой Белого Царя, а другом. Все зависит только от вас. Белый Царь не желает свергать вас. Он лишь доказал, что достаточно могуществен, чтобы вы не смели оказывать ему пренебрежение. В этом, надеюсь, вы убедились. При этом Великий Белый Царь слишком велик, чтобы мстить. Показав свое могущество, он готов простить вас и оставить на престоле при известных условиях, о которых мы поговорим в другой раз.

Мухаммед Рахим еще ниже пригнул голову:

– Я каюсь, что делал дурно, не уступая вашим требованиям, но я не понимал сути дела, к тому же мне давали дурные советы. Клятвенно обещаю, что впредь буду лучше знать, что должен делать. Я благодарю Великого Белого Царя и вас, славный Ярым-падишах, за вашу великую милость и снисхождение. Передайте Белому Царю, что я буду его самым преданным другом!

Когда Мухаммед Рахим убыл, Кауфман подошел к пруду, кинул уткам кусок хлеба и, глядя, как те жадно набросились на добычу, сказал:

– Представляю, с каким наслаждением Мухаммед Рахим посадил бы меня сейчас на кол, будь у него такая возможность.

– Иметь такого друга и врагов не надо! – усмехнулся стоявший рядом генерал Троцкий.

В тот же день для ограничения ханских полномочий был учрежден совет-диван, в который вошли трое назначенных ханом вельмож и четыре наших представителя – подполковники Иванов, Пожаров, Хороший и ташкентский купец Алтын-бек. Наиболее активные противники России из ханского окружения были арестованы, а их имущество конфисковано. Два вожака проанглийской партии – диван-беги Мат-Мурат и есаул-баши Рахметулла – были отправлены под усиленным караулом в вечную ссылку в Калугу.

В счет контрибуции была изъята и часть ханской казны, а знаменитый золотой трон Мухаммед Рахима, как изысканный трофей, был отослан в Москву в Грановитую палату.

А буквально через день вляпался в скандал великий князь Николай Константинович – известный шалопай и авантюрист. Вместе со своим адъютантом великий князь ночью взобрался по веревочной лестнице в гарем хана. Поднялся страшный переполох: визжали от испуга (или от радости) жены и наложницы, суетилась стража. Спасать жен прибежал сам полуголый Мухаммед Рахим-хан. Разбуженный Кауфман выгнал из гарема не совсем трезвого великого князя, кое-как успокоил безутешного хана.

Уже утром он едко высказался начальнику штаба Троцкому:

– Возможно, было бы разумным рассадить на ханских тронах наших великих князей, по крайней мере, гаремы бы не скучали!

11 июня Кауфман пригласил к себе хана и убедил его поторопиться с освобождением рабов во всех городах ханства. В тот же день хан Хивы Сеид-Мухамед Рахим-Богадур официально присягнул на верность России и издал указ об отмене рабства на всех принадлежавших ему территориях. Тогда же на Хиву была наложена контрибуция в 2,2 миллиона рублей.

Глава десятая

Решив первые насущные дела, Кауфман направил Оренбургский отряд в город Куня-Ургенч, дабы «привести к покорности» местных туркмен.

– Без этой меры цель экспедиции не может быть достигнута! – объявил он.

Явившимся к нему с повинной туркменским старейшинам Кауфман объявил, что на них наложена контрибуция в 300 тысяч рублей. Те в ответ только кивали своими барашковыми папахами.

Для наблюдения за сбором контрибуции с туркмен к Хазавату направился отряд под началом генерал-майора Головачева в составе восьми пехотных рот, девяти казачьих сотен и десяти орудий.

Дойдя до Хазавата, Головачев узнал, что туркмены не только не собрали денег, но собираются откочевывать. В ответ разгневанный Головачев немедленно двинул все свои силы в йомудские кочевья и к кишлаку Ильялли.

9 июля наш отряд прибыл в кишлак Бузгумен. Оттуда Головачев выслал пять казачьих сотен во главе с полковником Блоком для разведки и преследования противника. Недалеко от небольшого озера Зайкешь, образовавшегося из-за разлива Хазаватского арыка, Блок перехватил большой туркменский караван. Казаки атаковали с ходу. Увидев атакующих, конные туркмены в панике ускакали, бросив арбы с женщинами, стариками и детьми. Пытаясь спастись от казаков, часть повозок пыталась переправиться через озеро, но оно оказалось глубоким.

Из официального отчета о Хивинской экспедиции: «Здесь казакам представилась страшная картина: глубокий и быстрый проток был буквально запружен туркменами: молодыми, стариками, женщинами, детьми. Все бросились в озеро от преследовавших их казаков, тщетно усиливаясь достигнуть противоположного берега. Туркмен погибло здесь до 2 тысяч человек разного пола и возраста; часть утонула в самом озере, часть в окружающих его болотах».

Увы, на войне, к сожалению, случаются и такие трагедии…

* * *

В это время главные силы отряда Головачева сожгли кишлаки Алман-Чу, Бадаран, Ак-Теке и Дирекли.

13 июля 1873 года наши войска остановились в двух верстах от цели похода – кишлака Ильялли. Туда прибыли туркменские старейшины, просившие прекратить нападения и обещая собрать деньги. Но когда наши поверили им и потеряли бдительность, туркмены немедленно подло напали на один из разъездов, убив прапорщика Каменецкого. Поэтому, когда день спустя туркменские депутаты пришли для продолжения переговоров, Головачев их просто выгнал. После этого боевые действия продолжились.

В ночь на 15 июля десять тысяч туркмен внезапно атаковали выступивший из Ильялли отряд Головачева. Начало боя было для нас неудачным. После первого залпа ракетами из восьми ракетных станков пять разорвались в клочья то ли из-за износа, то ли от диверсии. Воспользовавшись этим, туркмены смяли стоявших рядом с ракетницами оренбургских казаков. Положение спасли пехотные роты, которые были срочно двинуты вперед и приняли удар атакующих туркмен на себя.

Из воспоминаний военного историка генерала М.А. Терентьева: «Туркмены дрались с дерзостью мести и отчаяния: подскакивая к самому фронту по двое на одном коне, они соскакивали и, надвинув папахи на глаза, кидались на русских с саблями и топорами».

Командир стрелковой роты капитан Рейнау, наблюдая за приближающимися туркменами, хладнокровно курил папиросу, затем вытащил саблю:

– Приготовиться к стрельбе!

Неожиданно у кого-то из солдат сдали нервы, и он выстрелил. Рейнау в раздражении отбросил папиросу:

– Кто стрелял без команды? Стрельбу отставить! Ружья к ноге! Начнем все сначала!

Солдаты беспрекословно выполнили приказ командира, после чего снова приготовились к стрельбе. Залп прозвучал только тогда, когда туркмены уже были в двух шагах от ощетинившейся ружьями и штыками роты. Он был всесокрушающим. Ни одна пуля не пропала даром, каждая нашла свою жертву. Нападавшие валились наземь целыми рядами, а оставшиеся бежали прочь, пытаясь спастись. Второй залп лишил их и этого шанса…

Успешно действовала в ночном бою и наша артиллерия: зайдя с фланга, она вычистила целые просеки в толпах туркмен.

Несмотря на страшные потери, туркмены продолжали драться до самого утра и отступили только с восходом солнца, потеряв тысячу джигитов. Наши потери, наоборот, были смехотворно малы. Кроме предательски убитого накануне прапорщика Каменецкого мы потеряли убитыми трех солдат, еще около четырех десятков человек было ранено.

Выиграв бой, Головачев продолжил движение на колодец Кок-Кудук, где, по сведениям лазутчиков, находился большой туркменский караван. Вперед он выслал казаков, те атаковали караван, вырубив в рукопашной сшибке около пятисот джигитов, захватив более трех тысяч повозок и большое количество верблюдов.

19 июля в кишлак Ильялли подошли главные силы экспедиции во главе с самим Кауфманом. К нему немедленно прибыли очередные туркменские депутаты, умолявшие о мире. На этот раз переговоры прошли спокойно, без провокаций и убийств. Предметный урок был усвоен. В начале августа была выплачена первая треть контрибуции, а в качестве гарантии за выплату остальных денег Кауфман взял заложников.

Впоследствии в английских газетах будут горевать об излишней русской жестокости в отношении мирных кочевников. В один из дней, поймав выходящего из Министерства иностранных дел посла Бруннова, журналисты накинулись на него, требуя покаяться в жестоком отношении России к туркменам. Филипп Бруннов невозмутимо выслушал все претензии, а затем ответил:

– Насколько я знаю, торговля людьми запрещена во всем мире. Но если торговцы неграми поставлены вне законов всех наций, то и туркменские торговцы рабами также должны быть поставлены в аналогичные условия!

Больше вопросов к русскому послу не последовало.

Российский военный историк так характеризует отношение Кауфмана к туркменским разбойникам: «Жестокость, однако, была проявлена только по отношению к племени йомудов, которое терроризировало мирных скотоводов и земледельцев, то есть «хивинское население». Как известно, Кауфман строго взыскивал с тех из своих людей, кто обижал мирных жителей. Узбеки-земледельцы, кстати, с одобрением встретили сообщение о разгроме йомудов, оно их обрадовало, то есть действительно оказало «моральное воздействие» положительное. Кауфман не был злодеем, совсем наоборот, это был человек весьма гуманный, просто он был верноподданным своего государя в истинном значении слова. У него был приказ: обеспечить безопасность российских границ и торговли. Сделать это путем мирных переговоров ранее не удавалось. Придя в Хиву, Кауфман обнаружил, что наказывать следует не столько хана, сколько туркмен-йомудов, контролировавших хана. Надеяться на мирные переговоры с этим племенем не приходилось, так как йомуды не желали по собственной воле отказаться от сложившегося образа жизни, включавшего захват чужого скота и пленных для продажи в рабство. Кауфману выбирать было не из чего – оставалось принуждение военной силой, которое не жестоким быть не может. Если бы он этого не сделал, его поход в Хиву был бы напрасным делом. Таковы были реалии колониальной войн…»

* * *

3 августа Кауфман во главе войск триумфально вернулся в Хиву. 12 августа в пригородном Гандемианском саду он подписал с ханом окончательный мирный договор. Согласно ему, Хивинское ханство отныне признавало вассальную зависимость от России, отказывалось от всех контактов с иностранными державами, предоставляло нашим судам исключительное право плавания по Амударье, а нашим купцам – право беспошлинной торговли. Наложенная двухмиллионная контрибуция должна была быть выплачена в течение 20 лет. Часть земель ханства на правом берегу Амударьи объединялась Амударьинский отдел Сырдарьинской области. Начальник отдела должен был отныне приглядывать за поведением хана и вразумлять его. Кроме того, в награду за верность и помощь эмиру Бухары были переданы земли на Амударье между урочищами Кукерли и Ичке-Яр.

Закончив эти дела, Кауфман покинул Хиву и вместе с войсками направился в обратный путь. Первым ушел Мангышлакский отряд полковника Ломакина. Обратный переход через пустыню и плато Устюрт прошел успешно, и месяц спустя Ломакин прибыл в укрепление Киндерли. Туркестанский отряд на обратном пути основал на берегу Амударьи Петровско-Александровское укрепление. Оттуда казаки двинулись к форту Петровский, а пехота и артиллерия с самим Кауфманом – в Ташкент. Оренбургский отряд под командой полковника Саранчева вышел 19 августа из Куня-Ургенча и через Ургу направился к Эмбинскому укреплению, которого достиг 24 сентября. Возвращение для всех отрядов были не менее тяжелым, чем сам поход. Опять сказывались нехватка воды, жара и частые песчаные бури.

Ташкент встречал Кауфмана как триумфатора. В нескольких верстах от города в роскошных шатрах был накрыт банкет, звучали подобающие случаю речи. Вечером был устроен фейерверк с вензелями генерал-губернатора и названиями его побед. Следующим утром Кауфман въехал в Ташкент через триумфальную арку. По краю дороги пути войска, держа ружья «на караул», криками «ура!» приветствовали покорителя Хивы.

Едва вернувшись в Ташкент, Кауфман отправил «по горячим следам» новое посольство в Бухару. Посланцы генерал-губернатора предложили эмиру законодательно запретить торговлю людьми и право российских судов свободно ходить по Амударье. Разумеется, эмир все беспрекословно подписал. Так, в течение одного 1873 года Россия смогла добиться полного перелома политической ситуации в Средней Азии – победы над Хивой и полной покорности Бухары.

За взятие Хивы Кауфман был награжден орденом Святого Георгия 2-й степени. Этим же орденом 3-й степени были отмечены заслуги командующего войсками Сырдарьинской области генерала Головачева и начальника Оренбургского отряда генерала Веревкина. Еще пять офицеров получили ордена Святого Георгия 4-й степени. 24 генерала и офицера получили золотое оружие с надписью «За храбрость», среди них и начальник штаба Туркестанского военного округа генерал-майор Троцкий.

* * *

После окончания Хивинского похода встал вопрос о Красноводском отряде: почему тот не выполнил своей задачи? Была ли в том вина командира отряда Маркозова, или же этому помешали неодолимые силы природы? Чтобы ответить на эти вопросы, а также провести полную рекогносцировку по маршруту, не пройденному отрядом Маркозова от Хивы до урочища Орта-Кую, было решено отправить отряд во главе с полковником Михаилом Скобелевым.

Однако Скобелев предложил эту задачу решить по-иному – оперативно и малыми силами. На эту рекогносцировку он отправился всего лишь с пятью преданными туркменами. На случай нежелательной встречи с туркменами-йомудами, известными своими разбойничьими набегами на соседей, полковнику пришлось нарядиться в соответствующую одежду. Прощаясь с остающимися в Хиве, он многозначительно сказал:

– Выбирая свой путь в жизни, знай, что и путь одновременно выбирает нас!

Полковник Полторацкий, участник Хивинского похода, позже вспоминал: «Во время нашего ужина раздался топот коня. Я вышел и в темноте не мог разобрать, кто остановился у нашей палатки, только по голосу узнав всадника. Скобелев в туркестанском костюме, высокой шапке и вооруженный с ног до головы, стоял перед нами и просил благословления на дальний, опасный путь… Дай Бог ему успеха, но увидимся ли мы с ним? – подумали тогда все». В первый день группа, двигаясь с максимальной осторожностью, благополучно добралась до колодца в 32 верстах от лагеря русских войск, правда, «очень скудного водой».

Во время своего беспрецедентного по дерзости похода Скобелев скрупулезно составлял карту маршрута. Пройденное расстояние он измерял «быстротой хода лошади» и на всем пути аккуратно заносил на план (а это несколько склеенных листов кроки) все, что встречал по дороге и видел по сторонам. Несколько раз удавалось благополучно избегать встречи с конными разъездами туркмен. И все же, когда в один из дней отряд остановился на отдых у очередного колодца, местный пастух случайно обнаружил разведчиков и тут же помчался к ближайшему кочевью, где поднял тревогу. Пришельцам пришлось срочно ретироваться. Более сотни йомудов понеслись за ними по пятам. Позже Скобелев не раз говорил, что спасением они были обязаны исключительно резвости своих лошадей. Но и дальнейший путь, по свидетельству Скобелева, был чрезвычайно тяжелым: «Глинистые солончаки с рыхлыми и сыпучими песками, по которым без помощи людей не везде в состоянии тянутся орудия, даже на превосходных… лошадях», невыносимая жара, сухой, удушливый ветер, разносивший «массы раскаленного песку, от которого по целым часам трудно было различать предметы даже на самом близком расстоянии…».

Последний – третий – переход в 34 версты разведчики Скобелева проскакали благополучно, но, как только расположились на отдых неподалеку от колодца, услышали топот копыт. К ним подъехал отряд воинственного рода туркмен-йомудов численностью три десятка человек. Проводники Скобелева тотчас уложили его на землю и, накрыв кошмами, категорически потребовали от него не подавать признаков жизни и недвижимо ожидать, пока непрошеные гости не уедут в степь. Туркмены тоже напоили лошадей из колодца и, усевшись кругом, завели разговоры и расспросы: куда и зачем едут? Наши разведчики отвечали на вопросы, при этом кивая на лежащего под кошмами Скобелева и объясняя, что это заболевший жестокой лихорадкой караван-баши. По воспоминаниям «больного», его действительно в то время бросало и в жар, и в холод, но не от одного удушья под войлоками, а от близости смерти. Когда же, отдохнув, йомуды ускакали, Соболев повел своих разведчиков дальше. Рейд продолжался еще несколько дней. Несколько раз встречались новые шайки йомудов, но всякий раз удавалось счастливо избежать стычки. Скобелев продолжал вести записи и составлять подробный план местности.

Положение путников было ужасное. Обессиленные форсированным движением, ослабленные недостатком пищи и постоянной жаждой, которую не в состоянии была утолить тухлой водой из бурдюков, они с трудом тащились по знойной безотрадной пустыне. Жара стояла неимоверная: прикоснуться к оружию было невозможно – металл до волдырей обжигал руки, у некоторых разведчиков «носом пошла кровь». Наконец, дойдя до очередного колодца, напоили оставшихся в живых лошадей и пополнили запас воды. Без нее на обратном пути всех ожидала верная смерть. Но воду удалось обнаружить, и смерть отступила…

В целом разведывательный рейд продолжался семь дней. За это время маленький отряд прошел по безводной, безжизненной пустыне свыше 600 верст. Скобелев провел детальное исследование местности и составил карту ранее неизвестных пустынных районов. Он также вернул доброе имя командиру полковнику Маркозову, установив, что его отряд не дошел до колодцев чуть более полутора десятков верст и повернул назад, потому что, по разведданным, в то время там находилось до 15 тысяч йомудов. Наткнись на них обессиленные маркозовцы – и их бы просто уничтожили…

Известный художник-баталист Василий Верещагин так писал о Скобелеве в Хивинском походе: «Михаил Дмитриевич Скобелев… прошел определенный этап в развитии своего военного таланта. В течение всего похода он проявил себя как энергичный, отважный воин, но вместе с тем и предусмотрительный, распорядительный. Внимательно вникал в организацию похода, маршрут движения, добивался точности знания местности и ориентировки; он заблаговременно совершал разведку колодцев и удерживал их до подхода основных сил… Также Скобелев обладал такими важными, необходимыми для военного человека качествами, как бесстрашие и удивительная храбрость».

В августе 1873 года за успешно проведенную рекогносцировку Михаил Скобелев был награжден столь желанным для него орденом Святого Георгия 4-й степени, а все члены его маленького отряда – солдатскими Георгиевскими крестами.

* * *

После взятия Хивы военно-политическая ситуация в Средней Азии полностью поменялась. Отныне мы полностью овладели восточным берегом Каспия, контролировали низовья Амударьи со всеми сопутствующими политическими и торговыми выгодами. Русские войска стояли теперь всего в пятистах милях от древних стратегических ворот Индии – Герата. Падение Хивы явилось и громкой психологической победой. Навсегда была забыта горечь неудачных походов на Хиву и поражений в Крымской войне, одновременно стремительно вырос престиж России во всей Центральной Азии.

«С захватом Хивы, – предупреждал английский МИД посол в Петербурге Уильям Спенсер, – русские заложили надежную базу, с которой могли угрожать независимости Персии и Афганистана и, таким образом, создать постоянную опасность для нашей Индийской империи».

После Хивинского похода Англию вполне предсказуемо захлестнул вал антирусской истерии. Посол Бруннов сообщал: «Отношение общественного мнения к нам (русским. – В.Ш.) находится под влиянием военных приготовлений, направленных против России, целью которых является обеспечение безопасности британских владений в Индии. Недоверие к нам длится уже очень долго. Временами оно проявляется». Однако либералы не могли не учитывать тот факт, что одним из первых актов Кауфмана в Хиве был указ об освобождении пленных из рабства и о ликвидации самого института рабства. Естественно, европейское общественное мнение приветствовало такие действия. Поэтому английский кабинет в таких условиях не мог выступать «поборником рабства и варварства». Да и в английской прессе, как отмечал Бруннов, проводилась мысль, что «…Россия со своей стороны тоже имеет право на защиту своих законных интересов, если она хочет, чтобы жизнь ее граждан и имущество ее торговцев находились в безопасности от фанатизма и жадности полудикого народа».

Конечно же, состоялся неизбежный обмен нотами между Лондоном и Петербургом, в которых стороны высказали недовольство друг другом.

Но в ноябре «Таймс» опубликовала выдержки из секретного соглашение, подписанного Кауфманом и ханом Хивы, согласно которому хан становился отныне вассалом России, а его ханство – российским протекторатом.

– Получается, что вы нас просто обманули! – заявил Горчакову посол Спенсер, размахивая руках номером «Таймс».

Канцлер устало посмотрел на англичанина поверх очков:

– Увы, военная необходимость и изменившиеся обстоятельства заставляют нас отказаться от прежних намерений.

– Но вы обязаны во всех своих действиях советоваться с нами! – возвысил голос Спенсер.

Лицо толстяка стало багрово-красным, и Горчаков уже опасался, чтобы впечатлительного бритта не хватил удар.

– Лондонский кабинет, – напомнил он, – похоже, полагает, что мы связаны по отношению к вам какими-то устными обязательствами. Но ничего подобного, увы, не существует. Был бы соответствующий договор – был бы и соответствующий разговор. – Горчаков повернулся к секретарю: – Подайте стакан воды господину послу!

Когда Спенсер немного успокоился, Горчаков немного подсластил пилюлю:

– Его императорское величество не имеет никаких намерений распространять границы России за пределы, достигнутые в настоящее время в Центральной Азии, как со стороны Бухары, так и со стороны Красноводска.

При этом умный Горчаков дальновидно не упомянул о Коканде…

Гораздо труднее пришлось нашему послу в Англии графу Петру Шувалову, который должен был что-то объяснить англичанам. Делать нечего и Шувалов, как говорится, «включил дурака». На все вопросы о Хиве он лишь разводил руками:

– Увы, все это сделали недисциплинированные генералы и они будут наказаны!

Bepul matn qismi tugad.