Kitobni o'qish: «Лейтенант Рощаковский – последний рыцарь российской империи»

Начало пути

Родился герой нашего повествования 24 сентября 1874 года. Происходил он из дворян Херсонской губернии, несколько поколений которых связали свою жизнь с морем. Родился в родовом поместье – селе Александровка Елизаветградского уезда. Отставной штабс-капитан Сергей Константинович Рощаковский являлся членом судейской коллегии в Киеве. Имел трех сыновей: Константина, Михаила, Сергея и трех дочерей: Елену, Татьяну и Софью.

Начало биографии Михаила Рощаковского было весьма обычно для большинства флотских офицеров того времени: гимназия – Морской корпус – флот. В Морской корпус Михаил пошел по стопам своего старшего брата Константина. В 1896 году Рощаковский с отличием заканчивает Морской кадетский корпус. Отметим тот факт, что за успехи в учебе он был награжден Нахимовской премией, что предполагает наличие ума и способности к наукам.

Любопытная деталь периода учебы Рощаковского в Морском корпусе, которая оказала влияние на всю его последующую судьбу. Одновременно с ним там обучалось сразу несколько великих князей Романовых. Среди них был и великий князь Кирилл Владимирович, ставший впоследствии начальником военно-морского отдела штаба Командующего флотом Тихого океана, а в эмиграции провозгласивший себя императором Кириллом I. «Кирилловичи» и сегодня настырно претендуют на российский трон… Мне неизвестно, с кем именно из великих князей, водил дружбу в корпусе Миша Рощаковский. Но уверен, что эрудиция и смелый характер мальчишки притягивали к нему многих. Не были исключением и кадеты Романовы. Помимо великого князя Кирилла, Миша поддерживал хорошие отношения с великой княгиней Ольгой, ставшей позднее королевой Греции, тогда же познакомился с будущим Российским императором Николаем Вторым.

После выпуска из корпуса у Рощаковского была недолгая служба на Балтийском флоте, после чего последовал перевод на Чёрное море. В Севастополе служил старший брат Рощаковского Константин, который, судя по всему, и поспособствовал, чтобы младший был поближе к нему. Старший брат, как и младший, отличался смелым и независимым характером, а потому имел немало неприятностей.

На Черном море Рощаковский вначале отметился вахтенным офицером на эскадренном броненосце "Чесма", затем получил повышение и становится там же вахтенным начальником. Для молодого офицера вполне почетно – начальник самостоятельной вахты на корабле 1-го ранга. Однако дал у него на «Чесме», что-то не заладилось в отношениях с начальством, может быть, была какая иная причина. Дело в том, что служба на броненосцах, которые не слишком часто бывали в море, вообще не нравилась молодом мичманам. Все рвались на миноноски и крейсера. Но Рощаковский пошел еще дальше. Он, как и впоследствии на протяжении всей своей долгой жизни, показывает характер и неожиданно для всех просится… производителем гидротехнических работ на опытную баржу. Это не только понижение в должности, но и удаление с линейного флота, что могло весьма серьезно сказаться на карьере. Но таков был Рощаковский.

В 1898 году Рощаковский снова возвращается на Балтику. О причинах остается догадываться. На Черном море ему стало, по-видимому, скучно. В то время, когда балтийцы уже давно во вовсю плавали в дальневосточных водах.

На Балтике Рощаковского снова назначают вахтенным начальником на эскадренный броненосец. На этот раз это "Император Александр II". Увы, к горю Рощаковского «Александр II» был уже далеко не нов, и в дальние походы не ходил, а из года в год месил винтами мутные воды Финского залива.

– Броненосцы не для меня! – недовольно высказывался Рощаковский в кругу друзей. – Слишком громоздки и скучны! На них я чувствую себя не моряком, а чиновником! Поверьте, но даже на дырявой барже я был куда более счастливым!

– Дружище, на броненосце можно спокойно без особых волнений выслужить ценз для получения командирства! – поджимали плечами более практичные друзья. – Летние кампании не обременительны, столица под боком, что еще надо для спокойной службы!

– Эх! – махал рукой Рощаковский. – В том, то и дело, что все слишком спокойно!

Во время службы на «Александре» Рощаковский стал общефлотской знаменитостью. Пока, правда, не за деловые качества, а за «длинный язык». Однажды флагман Балтийского флота адмирал Бирилев, развивая какую-то мысль в кают-компании броненосца, обмолвился, что "он как боевой адмирал считает…". Немедленно раздался ехидно вежливый голос с дальнего «мичманского конца» стола. Это был, разумеется, не кто иной, как Рощаковский:

– Ваше превосходительство, расскажите что-нибудь поучительное из вашей боевой практики!

В кают-компании повисла звенящая тишина. Всем было прекрасно известно, что Бирилев ни в каких боях никогда не был и имел репутацию "паркетного адмирала", делавшего карьеру больше при дворе, чем в море.

Разумеется, выходкой наглеца мичмана Бирилев был взбешен. Но что-то отвечать все равно было надо.

– Я считаю себя боевым адмиралом потому, что уделяю большое внимание боевой подготовке команд! – выдавил он из себя и тут же покинул броненосец.

Уже у трапа Бирилев сделал внушение командиру на отсутствие воспитания у его офицеров. Вскоре Рощаковский уже стоял в командирской каюте.

– Вы, господин мичман компрометируете корабль в глазах высшего руководства. Думаю, что вам следует поискать для службы другое место!

– Прошу перевести меня на миноноски!

– Что ж, я посодействую вам в данном вопросе!

Вскоре языкатый мичман был действительно переведен на миноносцы. Миноноска «Скопа» была мала, но это был уже свой корабль, а потому Рощаковский был счастлив. Каждодневные выходы в море, мостик, продуваемый ветрами и заливаемый волной, скорость от которой захватывает дух – это ли не настоящая служба для того, кто жаждет настоящего дела!

– Наконец-то я нашел то, что мне по сердцу! – говорил Рощаковский в то время друзьям. – Мои любимые миноносцы я не променяю ни на что другое, пусть даже мне сулят адмиральские эполеты!

– Ну, ты и хватил! – посмеялись друзья.

И зря. Рощаковский говорил то, что чувствовал. Любовь к миноносцам он пронесет через всю свою жизнь.

В мае 1901 года пришло неожиданное известие из Севастополя – старший брат Константин участвовал в дуэли со смертельным исходом. Немедленно выправив отпуск, Михаил помчался, чтобы его поддержать. Дело лейтенанта Рощаковского слушалось в Севастопольском Военно-морском суде в мае 1901 года. Дело в том, что старший Рощаковский, плававший в должности ревизора на минном транспорте "Буг", заявил, что у него похищены казенные деньги, которые он хранил в своей каюте. Виновный не был обнаружен. Рощаковский высказал подозрение, что в краже повинен мичман Иловайский. Возмущенный Иловайский ударил его по лицу. Дело кончилось дуэлью на самых жестких условиях. Стрелялись с десяти шагов. В результате Иловайский был убит. Скандал был большой. В дело вмешался даже Чехов, хорошо знавший семью Иловайских.

Отметим, что дуэли в офицерской среде в ту пору не были редкостью. Указом по морскому министерству они даже рекомендовались, как средство решения вопросов, затрагивающих офицерскую честь.

Из сообщений прессы: «…Ранен в бок, в район печени, на дуэли со штабс-капитаном лейб-гвардии Преображенского полка С. И. Виктором-Берченко лейтенант Бутлеров. Последний помещён в госпиталь г. Севастополя. Причина дуэли: во время обеда в Морском собрании Севастополя лейтенант Бутлеров в пьяном виде дурно отозвался о лейб-гвардии Преображенском полку в присутствии штабс-капитана С. И. Виктора-Берченко, который ударил Бутлерова по лицу». Подобных случаев было не мало. Однако при этом офицеры должны были обязательно испрашивать официального разрешения на дуэль у вышестоящего начальства, а условия проведения дуэли должны были быть максимально щадящими. Рощаковский же с Иловайским нарушили оба последних пункта.

Из официального сообщения: "Севастополь, 30-го мая. После 7-дневного разбирательства в военно-морском суде дело об убийстве на дуэли лейтенантом Черноморского флота Рощаковским мичмана Иловайского сегодня закончено. После пятичасового совещания суд признал Рощаковского виновным в сделанном раньше времени выстреле без умысла и в неразрешенной дуэли, и приговорил его к трем годам заключения в крепости без лишения прав". Последнее смягчающее обстоятельство было вызвано тем, что при разбирательстве выяснилось – Иловайский на самом деле взял казенные деньги, чтобы погасить весьма немалый карточный долг. Заключение в крепости самым печальным образом сказался на здоровье Константина Рощаковского. Вышел из заключения, он уже больным и телесно, и душевно, а спустя три года умер, терзаемый раскаяниями в совершенном убийстве.

В конце 1901 года Михаил Рощаковский добивается перевода на Тихий океан. На Балтике ему уже было тесно и скучно. Увы, вакантных должностей на канонерках и миноносках не было. Свободной была лишь должность вахтенного начальника на броненосце «Наварин», прозванным за характерное расположение четырех дымовых труб – «табуретом».

Броненосце «Наварин»

– Табурет, так табурет! – согласился Рощаковский.

Однако, как назло, вскоре после назначения Рощаковского, «Наварин» был определен в возвращавшийся на Балтику отряд вице-адмирала Чухнина. Броненосец нуждался в ремонте на Балтийских заводах. Возвращаться снова на унылую Балтику в планы Рощаковского никак не входило. Со свойственной ему энергией, он сразу же предпринял необходимые меры и вскоре нашел желающего вернуться в Кронштадт семейного офицера с крейсера «Рюрик», с которым и поменялся местами.

Так он стал младшим артиллерийским офицер на броненосном крейсере "Рюрик". Служба шла своим чередом и вполне успешно. Вскоре «Рюрик» навсегда покинул Порт-Артур и ушел во Владивосток, войдя там, в состав особого крейсерского отряда. Останься Рощаковский на «Рюрике» и, скорее всего, судьба бы его сложилась совсем по-другому. Не известно удалось бы ему уцелеть в страшной мясорубке последнего боя «Рюрика» в Корейском проливе в июле 1904 года, где погиб и сам корабль, и большая часть его команды. Но судьбе было угодно в самый последний момент перемешать карты лейтенантской судьбы.

В январе 1904 года Рощаковский внезапно получает приказание прибыть в Порт-Артур и вступить в командование башней главного калибра на броненосце «Полтава». «Рюрик» к этому времени уже стоял во Владивостоке, и лейтенанту пришлось самостоятельно добираться до Порт-Артура.

Порт-Арутрская страда

Новый командир 12-дюймовой башни "Полтава" прибыл на броненосец 27 ноября непосредственно в момент первой атаки японцами Порт-Артура. В-первых же боевых столкновениях с японцами Рощаковский проявил себя с лучшей стороны. Его башня и огонь всегда во время открывала, и темп стрельбы держала хороший, и точность стрельбы была неплохая. Но командир орудийной башни, будь он хоть прекрасно подготовлен, не имеет самостоятельного командования, а потому не может проявить всех своих качеств. Во время перестрелок с японцами Рощаковский действовал уверенно и грамотно, не хуже чем другие. Но таких, как он, на эскадре были десятки.

Офицерская молодежь мечтала о победном генеральном сражении с японцами. Однако урон, понесенный при первой внезапной атаке японцев на Порт-Артур, откладывал решающее столкновение на неопределенное будущее. Броненосцы большую часть времени отстаивались на внутреннем рейде под защитой береговых батарей.

– Ну не люблю я эти броненосцы! – опять говорил в сердцах Рощаковский сослуживцам. – А служить попадаю всегда именно на них. Хоть куда бы рванул, хоть к черту на рога, лишь бы дело побойчее!

Наконец. Не выдержав, отправился лейтенант прямо к вице-адмиралу Макарову на «Петропавловск». Попросил своего знакомца флаг-офицера Дукельского доложить, что у него к командующему дело первостепенной важности. Дукельский сделал удивленные глаза, но переспрашивать не стал, пошел докладывать. Вскоре вернулся:

– У тебя, Миша, пять минут! Адмирал страшно занят!

– Здравствуйте, Рощаковский! – поздоровался Макаров, встав из-за стола. – Говорите, что у вас за дело ко мне?

Напротив командующего с кипой бумаг сидел контр-адмирал Витгефт, недовольно смотревший на вошедшего лейтенанта, чего, мол, занятых людей отвлекаешь.

– Хочу ваше превосходительство предложить план экспедиции в Чемульпо. Японцы считают там себя в полной безопасности, и порт набит под завязку транспортов с войсками!

– На чем же вы хотите идти в Чемульпо? – с интересом глянул на лейтенанта вице-адмирал.

– Думаю, что лучше всего был бы бензино-моторный катер с броненосца. И пушка есть, и две самоходные мины, скорость тоже приличная. Маршрут я уже изучил и готов прорываться хоть завтра!

– Что ж, идея сама по себе не плоха! – усмехнулся Макаров. – Отрадно, что есть офицеры, которые думают и готовы к подвигу. Но пока нам не до Чемульпо. Разберемся вначале с делами в Артуре. Да и одного катера для такой экспедиции явно мало. Такую операцию надо готовить, и если уж посылать, то сразу несколько миноносцев. А за инициативу спасибо!

Когда Рощаковский вышел, Макаров повернулся к Витгефту:

– Надо будет, Вильгельм Карлович, нам взять этого Рощаковского на заметку. Думаю, из него получится хороший миноносник!

Впервые о Рощаковском заговорили в трагический для нашего флота день 31 марта, тогда на выходе из Порт-Артура взорвался броненосец «Петропавловск». Погибла большая часть команды и командующий флотом вице-адмирал Макаров. Сразу же после взрыва «Петропавловска», Рощаковский вызывается идти спасать оказавшихся в воде товарищей. Командуя гребным катером с "Полтавы" в условиях крутой зыби, он спасает 18 человек. При этом лейтенант демонстрирует прекрасную морскую выучку. Спущенный одновременно на воду паровой катер с "Полтавы" тут же был накрыт волной, и затонул. Именно Рощаковский нашел и поднял шинель Макарова, вытащил из воды и своего однокашника великого князя Кирилла Владимировича, когда тот уже захлебывался.

– Спасибо Миша, что спас! Ни я, ни моя семья никогда этого не забудем! – говорил он, кутаясь в матросское одеяло.

– Какие счеты! На войне как на войне! – отвечал Рощаковский своему сиятельному однокашнику.

А несколько недель спустя неожиданно Рощаковского вызвал к себе контр-адмирал Витгефт.

– Помните, лейтенант, свой визит к Степану Осиповичу? – спросил он его, когда Рощаковский прибыл.

– Так точно, ваше превосходительство!

– Думаю, что настала пора вернуться к вашей идее поиска на корабельном катере.

Уже давно командование эскадры, стремясь компенсировать нехватку миноносцев, широко использовало корабельные минные катера для несения сторожевой службы, кроме того, катера использовались и в качестве тральщиков. Однако выполнения этих чисто оборонительных задач было мало для молодых офицеров эскадры, стремившихся к активным наступательным операциям. Все мечтали о настоящих боевых делах.

– Прорываться в Чемульпо? – с надеждой в голосе произнес Рощаковский.

– Какое там Чемульпо! – махнул рукой Витгефт. – Идите сюда! Контр-адмирал подвел Рощаковского к лежащей на столе карте Ляодуна.

– У нас есть данные, что в бухте Керр японцы держат несколько транспортов с припасами. Хорошо бы нанести по ним удар!

– Я готов! – с радостью выдохнул Рощаковский.

– Тогда принимайте под начало катер с «Ретвизана», команду наберите из охотников и с богом вперед!

В тот же день лейтенант принял под начало катер с «Ретвизана». В команду кликнули охотников.

– Дело наше будет рисковое, но веселое! – сказал своим матросам. – Может нам удача улыбнется, а может и нет! А потому назовем наш катер «Авось»!

– Это дело! – заулыбались матросы. – Авось сдюжим!

«Авось» был типичным корабельным катером, которые за пышущие жаром паровые котлы и обилие надраенной меди иронично звали на эскадре «самоварами». На «Авосе» имелась небольшая пушчонка, две мины Уайтхеда. Утром следующего дня Рощаковский самолично поднял над «Авосем» Андреевский флаг, как-никак, боевой корабль, хоть и «самовар»! Днем 25 апреля «Авось» вышел из Порт-Артура. Ночью Рощаковский незаметно достиг Даляньваньского залива и укрылся в бухте Один (Дагушаньвань). В ночь на 27 апреля катер отправился на охоту в залив Керр. На подходе к бухте он наткнулся на сторожевые японские миноносцы. Чтобы незаметно проскользнуть мимо них, пришлось обходить мыс, прикрывавший вход в бухту, вплотную к нему. Оставалось зайти в неё и атаковать со стороны берега стоявший на якоре неприятельский крейсер. К несчастью, Рощаковский не знал хорошо берегов и слишком близко прижался к шедшей от мыса каменной гряде. Внезапно катер выскочил на гряду, пробил дно и накрепко засел среди камней. Все попытки снять его не удались. В конце концов, катер пришлось взорвать, а команде – вплавь добираться до берега, и затем пешком до Дальнего и Порт-Артура. Несмотря на неудачу, действия Рощаковского получили достаточно высокую оценку.

На «Полтаву» Рощаковский уже не вернулся. 6 мая его назначают командиром миноносца "Решительный". Надо ли говорить, как был рад Рощаковский новому назначению. На тот момент «Решительный» был одним из самых боевых миноносцев Порт-Артурской эскадры. При водоизмещение в 250 тонн, он имел 4 орудия и два торпедных аппарата, и скорость хода до 27 узлов.

В отличие от броненосцев и крейсеров, действия миноносцев 1-й Тихоокеанской эскадры отличались большой активностью. По воспоминаниям очевидца, “миноносцы в течение осады Артура несли каторжную, мало вознагражденную работу… По сравнению с большими судами они работали в сто раз больше. В то время как броненосцы и крейсера мирно оставались в гавани, на этих незаметных тружеников свалили всю работу”.

В течение мая-июня 1904 года "Решительный" почти каждый день выходил в море в составе 2-го отряда миноносцев или самостоятельно, принимая участия в дежурствах на внешнем рейде, обстреле позиций противника, разведке, тралении подходов к Порт-Артуру. Рощаковский был счастлив.

– Это ли не настоящая жизнь, когда не продохнуть от дел боевых! Командирским крещением на миноносце стал для Рощаковского ночной поиск неприятеля 14 мая, в котором участвовали сразу шесть миноносцев. Никаких претензий по управлению кораблем к Рощаковскому со стороны начальства не было.

– Вполне подготовлен и может действовать самостоятельно! – таков был вердикт начальника минной обороны Порт-Артура контр-адмирала Лещинского.

С середины мая в связи с началом плотной блокады Порт-Артура у флота появилась новая задача – обстрел позиций вражеских войск. К ее выполнению чаще всего привлекались миноносцы: несмотря на слабость артиллерийского вооружения, они были достаточно быстроходны, чтобы в случае появления неприятельских кораблей успеть отойти под защиту береговых батарей. Так, 21 мая «Скорый», «Решительный» и «Грозовой» вели огонь по предполагаемому месту нахождения японских войск на перешейке у бухты Сикао. И снова Рощаковский действовал выше всех похвал.

Впрочем, случались и неудачи. Так вечером 28 мая из Порт-Артура вышли восемь миноносцев под брейд-вымпелом нового командующего 2-м отрядом капитана 2 ранга Е.И.Криницкого. Корабли взяли курс на Голубиную бухту, а затем – к островам Мяотао, где, возможно, находилась стоянка японских канонерок и судов береговой обороны, осуществлявших морскую блокаду крепости. Но поход закончился неудачно: противника встретить не удалось, зато около 1.30 при выполнении последовательного поворота «Решительный» на скорости 18 узлов протаранил впереди идущий «Смелый», причем так, что «видна была вспышка от удара и звук наподобие взрыва». Носовая оконечность «Решительного» оказалась свернутой в сторону, все пять поясов обшивки сгофрировались, в них образовались разрывы и трещины. На «Смелом» был деформирован правый борт в кормовой части, в районе унтер-офицерского помещения. К счастью, оба корабля сохранили ход и благополучно добрались до бухты Белый Волк, а 30 мая вошли в порт-артурскую гавань. Ремонт «Решительного» в доке занял шесть дней. Рощаковского, разумеется, пожурили.

Чем только не приходилось заниматься миноносцам: обстрелы побережья и траление, охрана рейда и ближних подступах к крепости и ночные стычки с японскими миноносцами. Затем перед миноносниками поставили еще и совершенно для них новую задачу – постановку мин.

Миноносцы оборудовали специальными приспособлениями – «порт-артурскими салазками» (прообразом минных рельсов). «Салазки» позволяли принимать на палубу миноносца до 18 мин, а затем сбрасывать их с кормы на малом ходу корабля. Впервые это устройство было опробовано вечером 22 июля, когда миноносец «Решительный» под началом Рощаковского выставил 10 сферических мин в 11 милях от Порт-Артура.

Через два дня «Решительный» повторил операцию – новая минная банка появилась в районе Голубиной бухты. Оба раза миноносец встречал в море дозорные японские корабли, но в темноте уходил незамеченным и выполнял задания, за что получил благодарность от контр-адмирала Витгефта. Минные заграждения поставленные миноносцами были довольно успешны. На одном из них впоследствии подорвался и затонул японский крейсер «Такасаго», ряд японских кораблей получили серьезные повреждения. Остальные же уже не рисковали подходить близко к Порт-Артуру.

Повседневное общение между командами миноносцев было гораздо более тесным, чем на больших кораблях. Ежедневный риск, стесненные условия способствовали тому, что офицеры и ели, и спали вместе с матросами. “Миноносцы стояли в углу Восточного бассейна… один плотно к другому. Из-за этого трудно было выходить, но зато, если чего не хватало, пойдешь к соседям – ни у одного, так у другого выпросишь. Жили на миноносцах тесно, неудобно, но дружно”, – вспоминал мичман Страхов с “Разящего”. С другой стороны, на больших кораблях преобладал своеобразный “индивидуализм” (всегда указывалось название судна, к которому принадлежал тот или иной чин). О чинах же с миноносцев, внутри самого флота, могли говорить и без указания судна – просто как о большой общности. Хотя, без сомнения, ощущение своего корабля было присуще каждому.

В отличие от броненосцев и крейсеров бытовая жизнь на миноносцах была значительно труднее. Тот же мичман Страхов впоследствии писал: “Паровое отопление плохо действовало; потолок и стены отпотевали, всюду капало; спать приходилось под клеенкой поверх одеяла. Прибавьте, что лишь командир имеет свою каюту, остальные же спят за занавесками в кают-компании”. В жаркое время в таких загородках – их в шутку называли “палатами” – приходилось весьма несладко. Тогда “все вытрепывали матрацы на палубу и ставили тенты, чтобы не упекло утреннее солнце и не заносило лицо сажей из труб”.

Были проблемы и с питанием. К июлю 1904 года были оформлены “коммунальные” отношения команд миноносцев. Приказ командира порта Артур контр-адмирала И.К.Григоровича за № 223 по этому поводу гласил: “Ввиду прекращения выдачи свежего мяса и перехода на солонину с уменьшенной дачей предписываю… на малых судах… соединяться вместе по договору командиров, чтобы, открывая бочонок с солониной, он весь расходовался в один день без остатка, ввиду отсутствия рефрижераторов, считая по 1/3 фунта на человека”. Совместное столование еще больше способствовало консолидации личного состава минного флота.

Но зато нигде не жили так дружно, нигде не было такого единения офицеров и матросов. Совместно проводился и досуг команд миноносцев. «Командир “Решительного” лейтенант М.С. Рощаковский для нижних чинов устроил на берегу лавочку. Матросы могли там получать консервы, разные мелочи, кроме того, был поставлен тент и под ним скамейки. Там пили квас, читали “Новый Край” и обсуждались текущие события – образовался матросский клуб”, – вспоминал мичман Страхов.

Боевая деятельность миноносцев породила даже свои специфические выражения: испросить у начальства разрешение на выход в море – “мазать корму” или “колыхнуться”; перестрелка между броненосцами и крейсерами: “швырять друг в друга тяжелыми предметами”; снаряды самих миноносцев назывались “легковесными гостинцами”. Свои же утлые и юркие кораблики миноносники ласково именовали “ласточками войны”.

К концу июля 1904 года, в связи с выходом японцев на ближние подступы к крепости и началом бомбардировки гавани, Первая Тихоокеанская эскадра была вынуждена начать подготовку к прорыву во Владивосток. Навстречу ей должен был выйти Владивостокский отряд крейсеров. Для организации взаимодействия с ним, контр-адмирал Витгефт решил послать во Владивосток через русское консульство в китайском порте Чифу секретную депешу. Для решения этого важнейшего вопроса командующий решил пожертвовать одним из миноносцев. Выбор пал на "Решительного" и его командира.

– Рощаковскому я верю. Этот справится! – решил Витгефт, после недолгого раздумья.

«Решительному» надлежало прорвать японскую блокаду, прибыть в Чифу, любой ценой доставить шифровку русскому консулу, а затем разоружиться. Сами понимаете, что поручение чрезвычайно важное и от него много зависит для всех вас! – назидательно сказал Витгефт. – Кроме этого напоминаю вам, что по статуту ордена святого Георгия, этот орден получают те, кто, прорвав окружение неприятеля, доставит командованию чрезвычайно важные сведения… Именно это, господа, вам и предстоит сделать. А потому объявите своим офицерам, что за прорыв в Чифу, я обещаю всем по Георгию.

– Клянусь, честью русского офицера, что в Чифу прорвусь и задачу выполню! – вскинул голову Рощаковский, принимая от Витгефта тяжелый засургученный пакет.

– Ну, тогда, с Богом, лейтенант! – перекрестил его контр-адмирал. – И в добрый путь!

Инцендент в Чифу

28 июля русская эскадра покинула Порт-Артурскую гавань. Вечером, в наступившей темноте, снялся с якоря и «Решительный». Рощаковский стремился в тумане проскочить японские дозоры.

Участник обороны Порт-Артура М. Лилье пишет: «В девятом часу вечера миноносец «Решительный» ушел в Чифу, очевидно, с донесением в С.-Петербург о выходе эскадры для прорыва во Владивосток. На том же миноносце уехали из Артура артиллерийский подполковник Меллер и корабельный инженер Беженцев. Оба они получили за свою деятельность в Артуре Владимирские кресты и, вероятно, сочли свое присутствие в крепости, после ухода эскадры, совершенно лишним».

Волны глухо били в левую скулу корабля и хлестали мелкими брызгами в лица верхней вахты. Не смотря на неисправность некоторых механизмов, в том числе, циркуляционной помпы, миноносец держал хороший ход. Инженер-механик Кисляков выжимал из изношенных машин миноносца все возможное.

Однако проскочить незамеченными не удалось. Из мглы вынырнули сразу два японских миноносца и устремились на перехват «Решительного».

– Вперед полный! – крикнул лейтенант в машину. За кормой миноносца вскипел пенный бурун. От ветра выступили слезы. Про себя Рощаковский читал родовую молитву, которую всегда читали в минуту опасности его отец и дед: Господи, не покинь меня, заблудшего! Имя твое – Сила, укрепи ж меня слабого и бессильного! Имя твое – Свет, освети душу мою, померкнувшую в жизненной борьбе и страстях! Имя твое – Покой, дай неприкаянной душе моей обрести покой! Имя твое – Милосердие, смилуйся над нами!

Отчаянно маневрируя на полных ходах так, что миноносец ложился бортом в волну, Рощаковский быстро перевел японцев на кормовые углы, а затем, постоянно меняя курс, и вовсе оставил своих преследователей с носом. Ранним утром следующего дня «Решительный» буквально влетел на внешний рейд Чифу. К этому моменту корабли нашей эскадры уже возвращались в Порт-Артур после ожесточенного сражения в Желтом море, а посылавший Рощаковского в Чифу контр-адмирал Витгефт был уже мертв… С миноносца спустили шлюпку, и Рощаковский лично доставил депешу в российское консульство. Теперь, согласно инструкции Витгефта, он должен был отдать приказ о разоружении корабля… Консул обещал договориться об условиях интернирования миноносца с местным дацуном (губернатором). Рощаковский убедительно просил его «выторговать» время, чтобы произвести кое-какой ремонт.

«С самого выхода из Порт-Артура мысль о разоружении не давала мне покоя, – напишет он позднее в рапорте. – В подобном образе действий я усматривал нечто роняющее достоинство России».

Разоружение означало, что до конца войны корабль будет находиться под охраной нейтральных китайцев, а команда будет объявлена гражданскими лицами, не имеющими права принимать участия в боевых действиях. Разумеется, Рощаковского это не устраивало. Собрав офицеров, он предложил им высказать свое мнение. Все были единодушны: попробовать прорваться в Артур, а если не получиться, то идти в Сайгон. И уже там ждать подхода эскадры с Балтики и уже в ее составе снова идти в Артур.

Затем слово взял инженер-механик Кисляков:

– С состоянием наших машин никуда прорваться мы не сможем! Необходимо перебрать эксцентрики гребного вала, а на это надо время!

Визит к китайскому адмиралу был менее успешен, чем визит к консулу. Командующий китайской Северной эскадрой Са Чжен-бину принял Рощаковского в синем халате и был важен как средневековый мандарин.

– Ни о каком времени на ремонт не может быть и речи! – заявил он через переводчика. – Вы должны разоружиться сегодня же!

Покидая китайский крейсер, Рощаковский увидел на крыле мостика японского офицера. Тот оскалился в улыбке и приложил ладонь к козырьку фуражки. Рощаковский отвернулся. На душе было тошно. Китайцы, явно, плясали под японскую дудку, и это не сулило ничего хорошего.

К моменту прибытия Рощаковского на миноносец, там было уже полно китайских матросов, прибывших контролировать разоружение.

«Если бы дело шло лично обо мне, то я бы не задумался понадеяться на слепое счастье. Но я являлся хозяином дорогостоящего судна и 50 человек. Я счел себя не вправе преднамеренно погубить все это, без всякой выгоды, но лишь только для удовлетворения самолюбия. Я решился разоружаться в Чифу…» – так описал причину своего решения Рощаковский.

Ближе к вечеру консул прислал на “Решительный” записку, сообщая, что с дацуном Чифу говорить бесполезно: Пекин настоятельно требует полного и немедленного разоружения миноносца.

29 июля в 16.00 с «Решительного» сняли затворы орудий и торпедных аппаратов, ударники и запальные стаканы мин Уайтхеда. Все это вместе с винтовочными затворами и штатными револьверами перевезли на берег. К вечеру того же дня миноносец перестал быть боевым кораблем. С паровых машин сняли важнейшие детали. После этого на «Решительном» спустили флаг. Отныне миноносец считался выведенным из кампании.

Около полуночи китайцы донесли, что на рейде замечены японские миноносцы. Рощаковский встревожился. Собрав экипаж, он приказал всем спать на верхней палубе.

«Мне не приходило в голову, чтобы японцы осмелились открыто абордировать миноносец, – напишет Рощаковский в рапорте. – Но мне казалось, что пустить тихонько мину, уйти и потом отпереться от всего – было бы в японском духе…» Чтобы японцы решились по пиратски атаковать в нейтральном порту разоруженное судно, нагло поправ все морские законы, – об этом русский офицер и помыслить не мог…

Медленно тянулась душная безлунная ночь. На море был штиль. Подложив под головы пробковые спасательные жилеты, офицеры и матросы лежали вповалку на палубе. В команде воцарилось уныние. Чтобы приободрить матросов, мичман Петров допоздна читал им “Сорочинскую ярмарку” Гоголя. Вдоль бортов стояли китайцы с кремневыми ружьями.

Утомленный событиями минувшего бурного дня, Рощаковский, было, спустился к себе в каютку. Но поспать не удалось. Внезапно сверху послышался шум – это китайцы поспешно разбирали в шлюпках весла. В паническом состоянии они покинули “Решительный”. Рощаковский, накинув тужурку, выскочил наверх.

В 3 часа ночи послышались всплески весел. К трапу приближалась шлюпка. На корме сидел офицер-японец, в полной форме, при мече, рядом – штатский. Шлюпка приблизилась, и штатский обратился к Рощаковскому по-русски: «Японский офицер желает говорить с русским командиром, просит разрешения войти на палубу».

Полагая, что это парламентер, Рощаковский дал согласие, однако, приказал поднимать экипаж. «Парламентер», положив руку на эфес меча, громко зачитал бумагу. Переводчик отчеканил: «Предлагаю командиру миноносца немедленно выйти в море и вступить со мной в бой. Если у него неисправна машина, предлагаю взять его на буксир, вывести в море и там вступить в бой. Если командир отказывается, ему надлежит сдаться».

Из описания событий в Чифу: «Мичман Тарасима предложил сдать миноносец, а на борт поднялся унтер-офицер, несущий полотнище японского знамени. Увидев его, мичман Петров развернул в руках Андреевский стяг.

– Мы не сдаемся, – заявил Рощаковский. В своем рапорте он докладывал: «Я тогда сказал: “У вас есть сабля – можете убить меня, я вам клянусь, что не стану защищаться, но, пока я жив, не вздумайте поднимать своего флага!» С лица Тарасимы не сходила наглая улыбка.

– Уважая тишину и спокойствие жителей нейтрального города, – сказал он, – я имею счастье предложить вам в этом случае выйти сейчас же в море и принять рыцарский бой с нами.

Рощаковский оглядел своих матросов

– Хорошо, – согласился он, – я и мой экипаж готовы принять бой. Но прежде укажите китайскому адмиралу Цао, чтобы на время сражения он вернул нам замки от пушек, минные ударники и личное оружие моего экипажа.