Kitobni o'qish: «Битва за Дальний Восток. От противостояния к Антанте»

Name: Битва за Дальний Восток. От противостояния к Антанте
Author: Владимир Шигин
ISBN: 978-5-4484-9136-8

Владимир Шигин

Shrift:

* * *

Памяти моего учителя Валерия Николаевича Ганичева, открывшего мне путь в русскую литературу, посвящаю.
Автор

Когда все умрут, тогда только кончится Большая Игра…
Редьярд Киплинг

Предисловие

В начале 1885 года на русско-афганской границе произошел необычный случай. Некий казачий есаул перехватил со своей сотней забравшуюся на нашу территорию шайку контрабандистов. К удивлению есаула, среди халатников неожиданно обнаружились два английских офицера-разведчика. Есаул не слишком разбирался в политесах, поэтому перво-наперво велел выпороть англичан нагайками, а потом уже выяснять, что и почему.

Когда известие о порке офицеров дошло до Лондона, там поднялся страшный шум. Как это так, дикие казаки лупят плетками по задницам английских джентльменов! В Петербург полетели телеграммы возмущения и ноты протеста. Королева Виктория лично требовала от Александра III строжайше наказать дикого есаула и принести извинения оскорбленной британской короне.

Российский император принял доклад об инциденте, рыбача на гатчинском пруду.

– Занятно, очень занятно! – усмехнулся он, подальше закидывая крючок. Не отвлекаясь от любимого дела, Александр III тут же продиктовал секретарю ответ: – Никаких извинений не приносить, а ноту игнорировать – пусть в Лондоне ей хоть подотрутся. Подготовить мой указ о производстве решительного есаула в полковники, а на словах передать ему, что если бы повесил англичан, стал бы генералом!

Воистину, когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать…

Ну, а что Лондон? А ничего… Лондон проглотил «дипломатическую пилюлю», хотя отечественные либералы с перепугу уже визжали о новой Крымской войне. Но ничего подобного не произошло. Почему? Да потому, что в Лондоне отлично знали – российский император зря слов на ветер не бросает. Если в Петербурге решили, что в Туркестане англичанам делать нечего, значит, им там действительно делать нечего.

После этого на русско-афганской границе наступила полная тишина. Теперь если кто и отвлекал наши казачьи дозоры, так только отбившиеся от своих отар овцы да бараны. И в Петербурге, и в Лондоне было предельно ясно, что Большая Игра в Центральной Азии на данном историческом этапе завершена. Все территории и сферы влияния поделены окончательно, и любая попытка одной из сторон что-то изменить, лишь приведет к большой войне с неочевидным результатом.

Однако Центральная Азия – это еще далеко не весь мир! Поэтому взоры политиков обратились на страны Дальнего Востока. Там серьезная схватка за сферы влияния еще только начиналась. Нет, Большая Игра вовсе не прекратилась! Она лишь немного изменила вектор, сместившись дальше на Восток. При этом масштаб и накал схватки на новом этапе обещал превзойти все, что было ранее…

Часть первая
На переломе эпохи

Глава первая

К концу XIX века активное соперничество ведущих европейских держав в далеких от метрополий регионах продолжилось. При этом, как и раньше, главным конкурентом и соперником России являлась Англия. Наши интересы сталкивались с английскими практически повсеместно. В свою очередь, считать Россию главным противником продолжала и английская дипломатия.

Во время парламентских дебатов 1885 года премьер-министр Уильям Гладстон открыто заявил:

– Русский кошмар должен быть устранен самым решительным ударом!

– Где и когда? – выкрикнули ему с парламентской скамейки.

– Когда-нибудь и где-нибудь, – ответил премьер-министр и печально вздохнув, сорвал издевательские аплодисменты оппозиции…

– Сэр! Почему вы дали сегодня возможность торжествовать консерваторам? – спросил Гладстона после завершения дебатов лорд-хранитель печати Арчибальд Примроуз.

– Потому что скажи я, где мы намереваемся в ближайшее время скрестить с Россией свои мечи, вой поднялся бы еще больше! – ответил премьер-министр.

– Так где же? – вскинул брови Примроуз.

– На Дальнем Востоке!

Накрапывал дождь, и Гладстон не был намерен вести долгий разговор. Он откровенно искал глазами свою карету. Но Примроуз намека премьер-министра не понял:

– Неужели Большая Игра будет смещаться так далеко?

– Увы, в Центральной Азии мы уже разделили пирог с русскими. Теперь пришла пора взяться за берега Тихого океана! – Гладстон энергично помахал тростью, подзывая к себе карету, которая ждала его несколько поодаль.

– Насколько мы там сильны? – лорд-хранитель печати явно не желал расставаться, невзирая на усиливающийся дождь.

– Конечно, сейчас наше положение предпочтительнее, чем у Петербурга, – теряя терпение, продолжил объяснять молодому коллеге суть большой политики Гладстон. – Надо знать русских – они медленно запрягают, да быстро ездят. Поэтому схватка на тихоокеанских берегах будет долгой и беспощадной! И мы просто обязаны ее выиграть, иначе Англия с треском покинет клуб великих держав.

– Неужели все так серьезно? – буквально отшатнулся Примроуз.

– Более чем! – вздохнул старый премьер-министр и с помощью лакея тяжело взобрался в карету. – Прощайте, милый Арчи! И раскройте, наконец, ваш зонт, а то вымокнете до нитки! Да хранит Господь нас и нашу Англию!

Время старика Гладстона было на исходе. В высокие кабинеты английской политики входили новые политики.

Конец XIX века в Англии – время диктата маркиза Солсбери (Роберта Артура Талбота Гаскойна-Сесила), последовательно проводившего политику по приращению территории Британской империи в Африке и других регионах. Более мелкими вопросами он не занимался.

Более всего на свете Солсбери опасался союзов, которые обязывали Англию что-то делать в чужих интересах, и старался поддерживать со всеми обычный нейтралитет.

В 1895 году он в третий и последний раз сменил на министерском олимпе Англии старика Гладстона.

Представитель одной из старейших и богатых аристократических фамилий (прапрадед был министром королевы Елизаветы I). Образование он получил в Итоне и Оксфорде. При этом толстяк Солсбери был слаб здоровьем и часто болел. Помимо обычных хворей, маркиз страдал прозопагнозией, когнитивным расстройством, из-за которого трудно узнавать знакомые лица.

При этом Солсбери серьезно интересовался ботаникой и новомодным магнетизмом. Для изучения последнего выстроил в своей усадьбе лабораторию для экспериментов с электричеством.

В 1853 году Солсбери принял предложение консерваторов избраться в палату общин. А несколькими годами позднее, вопреки мнению отца, вступил в брак с девушкой из семьи среднего достатка. Отрезанный от семейных денег, Роберт поддерживал свою семью журналистикой и только много позднее все же примирился с отцом. Надо сказать, что брак Солсбери был счастливым и маркиз имел восьмерых детей. После смерти отца в 1868 году унаследовал титул маркиза вместе с местом в палате лордов.

Серьезную политическую карьеру Солсбери начал с должности министра по делам Индии, а затем министра иностранных дел в консервативном правительстве Дизраэли. За то, что Солсбери на Берлинском конгрессе частично аннулировал успехи русской армии в войне с турками в 1877–1878 годах, королева Виктория поощрила лысого толстяка высшей наградой – орденом Подвязки. После смерти Дизраэли в 1881 году Солсбери стал лидером консерваторов.

Вершиной его карьеры стали три премьерства. Одновременно с премьерским постом Солсбери предпочитал оставлять за собой пост министра иностранных дел. Так было вернее!

* * *

Весь XIX век империю Китай терзали «опиумные войны» и внутренние распри. Империя Цин пыталась проводить политику укрепления страны, но удавалось ей это лишь в центре.

Всю власть в 80-х годах XIX века прибрал к своим рукам воспитатель малолетнего императора Гунчжи генерал Ли Хунчжан – счастливый обладатель почетной желтой кофты и павлиньего пера. Подмяв под себя весь опиумный рынок, Ли Хунчжан быстро стал богатейшим из сановников. Не забывая себя, он по мере сил пытался укреплять вертикаль власти, развивать европейские технологии при сохранении конфуцианских ценностей, учредил полноценное министерство иностранных дел, разрешив посольства европейских держав в Пекине, а также начал реформирование и перевооружение армии.

Увы, на окраинах Китайской империи по-прежнему царил полный хаос. Власть императора там была номинальной. Местные губернаторы вели себя как властители отдельных стран.

Вскоре после второй «опиумной войны» и подавления восстания тайпинов в Англии пришли к осознанию, что Дальний Восток – это значимый регион мировой политики. Понимали об этом и в Петербурге. Было очевидно, что именно Дальнему Востоку вскоре предстоит стать главной ареной Большой Игры.

Ставший в конце 1885 года премьер-министром Англии лорд Солсбери писал: «Держава, способная укрепить свои позиции в Китае, получит первенство в мировой торговле». На словах он говорил так:

– Я стараюсь избежать риски и не форсировать ход событий, чтобы сохранять свободу рук в любом регионе мира, включая Дальний Восток, который вот-вот превратится в «горячую точку».

До этого такой «горячей точкой» для Солсбери были северные границы Индии. Как и все его предшественники на премьерском посту, Солсбери всеми силами отстаивал английские интересы в Большой Игре.

Так, инструктируя очередного посла в Россию Роберта Мориера, он определил позицию Англии в Большой Игре:

– Я отвергаю непосредственную опасность русского вторжения в Индию, однако мое политическое кредо таково – если Россия продемонстрирует нам, что для нее недостаточно пространства в Азии, наша политика по отношению к ней должна быть самой непримиримой.

При всем этом убежденным русофобом толстяк Солсбери не был. Своему другу лорду Литтону в разговоре о России он как-то заметил:

– Русские только подтверждают мое мнение о том, что они в конечном итоге не такие уж ужасные парни!

Но личные симпатии и антипатии в большой политике мало что решают. Вектор государственной стратегии определяет исключительно политическая целесообразность…

Конечно, первое время геополитические противники были еще не готовы к решающей схватке за Дальний Восток. Россия решала важные для себя вопросы окончательного утверждения на Памире и колонизации Восточной Сибири. Англия лихорадочно укрепляла северо-западные границы Индии.

Зато, воспользовавшись хаосом на окраинах Китайской империи, начала лихорадочно расширять свои колонии в Индокитае Франция. К 1883 году она уже полностью контролировала Индокитай и вышла к китайским границам. Желая отхватить себе кусок Китая, Париж неожиданно атаковал китайский флот в Фучжоу. Однако после первых успехов французы потерпели поражение. Их вторжение на Тайвань было отбито. В Пекине воспряли было духом, надеясь изгнать французов из Индокитая, но в спор встряла Япония, угрожая выступить на стороне Франции. Испугавшись войны на два фронта, Пекин предпочел мир. В 1885 году Китай и Франция заключили мирный договор, согласно которому Пекин признал французский протекторат над Вьетнамом, а Париж обещал больше не зариться на китайские провинции.

Внимательно отслеживали ситуацию на Дальнем Востоке и в России. Еще в июле 1883 года император Александр III созвал особое совещание по Дальнему Востоку. Генералы и министры одобрили административную реорганизацию, направленную на развитие Амурского бассейна. Приняли меры по усилению влияния на дальневосточных соседей – империю Цин, Японию и США. В результате было учреждено Приамурское генерал-губернаторство, объединившее Забайкальскую, Амурскую и Уссурийскую области, остров Сахалин и Камчатку. Данное решение было правильным и своевременным, так как Пекин начал проявлять желание вернуть потерянные территории на Дальнем Востоке, потерянные им в середине XIX века.

* * *

А как складывались отношения между Россией и Китаем в конце XIX века? В 1870-х годах между двумя державами возник небольшой конфликт. Цинское правительство предъявило претензии на часть побережья залива Посьет, что лишало Россию выхода к границе с Кореей. Российское правительство отвергло территориальные претензии. В Пекине приняли это к сведению, при этом отношения между странами от этого особо не ухудшились.

Некоторое время спустя еще один узел противоречий – спор о статусе Илийского края, или, как его называли китайцы, Или-хо. В 1871 году Россия заняла столицу Илии Кульджу, усмирив мятежных уйгуров и дунган, под обещание последующей передачи края Китаю. Понятное дело, что, заняв Илию, наши с передачей не торопились.

Для переговоров в Петербург в сентябре 1879 года отправился китайский посол Чун Хоу. С императором Александром II он встретился в Ливадии, где вместе с министром иностранных дел Гирсом подписал Ливадийский договор, согласно которому за Россией сохранялся небольшой западный участок Илийской долины в районе реки Текес и Музартского прохода, а в качестве возмещения расходов России по оккупации и управлению краем, Китай обязался выплатить России пять миллионов рублей. Однако в Пекине договор не ратифицировали, посчитав, что Россия отрезает себе слишком много земли. Возглавлявший китайскую делегацию на переговорах Чун Хоу был арестован и приговорен к казни.

В связи с этим возросло напряжение на границах. В провинции Хэйлунцзян собралось огромное войско императрицы Цыси. Сторонник военного конфликта министр Цзо Цзутан считал, что китайский флот превосходит по силам русскую эскадру. Как всегда, тут как тут оказались англичане. В Сингапуре готовилась к военным действиям английская эскадра. Война назревала нешуточная. А войск для отражения агрессии у нас было на Дальнем Востоке кот наплакал.

Морской министр адмирал Степан Лесовский спешно перебрасывал на Дальний Восток отряды кораблей. Вскоре там собралась серьезная эскадра. Командование ею взял на себя лично Лесовский, оставивший ради этого кресло министра. Согласитесь, что по собственной воле перебраться из теплого министерского кресла на продуваемый океанскими ветрами ходовой мостик способен далеко не каждый! В те дни в Петербурге только и говорили:

– Вот и у нас свой Диоклетиан выискался!

Во Владивостоке Лесовский встретился с командующим войсками Приморской области генерал-майором Тихменевым, вместе обсудили ситуацию и наметили план совместных действий. Флот брал на себя морскую оборону Владивостока и отвлечение китайской армии к побережью Желтого моря демонстрациями в Печилийском заливе, а также за конвоирование транспортов с подкреплениями, когда те будут.

– Каковы наши сухопутные силы и что реально имеют китайцы? – спросил вице-адмирал местного военачальника.

– У нас в крае 12 тысяч штыков и 28 пушек, у китайцев более 40 тысяч. Сейчас наши войска сосредоточены в готовности в Благовещенске, Хабаровске и в селе Никольском, но их явно недостаточно для надежного прикрытия границы.

Лесовский увлеченно водил карандашом по карте:

– Самым оптимальным я считаю атаки на китайские порты.

– Почему? – не уловил адмиральской мысли Тихменев.

– Это отвлечет китайцев от нападения на Приморье и удержит их флот у своих портов.

– Это было бы просто замечательно! – заулыбался бородатый генерал.

– Если китайский флот прорвется к Владивостоку, то вы должны продержаться до моего подхода. Помимо всего прочего, если к нам прибудут новые войска, я планирую и высадку десанта восточнее Пекина для удара по коммуникациям армии Ли Хунчжана.

Для удобства управления Лесовский разделил эскадру на два отряда. Первый отряд возглавил контр-адмирал Штакельберг. Второй отряд под началом контр-адмирала Асланбегова. Свой флаг Лесовский держал на крейсере «Африка».

О настроении на эскадре в тот момент сохранилось свидетельство одного из мичманов: «Состав эскадры казался очень грозным, мы не только не боялись войны, но ждали ее с радостью, будучи уверены в своей силе и опытности наших руководителей».

В начале октября Лесовский вместе с Тихменевым осмотрел войска и укрепления, провел совещание с местными начальниками, уточнив места высадки предполагаемого десанта.

– Нам надо обязательно блокировать Печилийский залив, а затем атаковать важнейшие китайские порты и уничтожить тамошние арсеналы. Но блокада портов однозначно раздробит силы эскадры. Придется что-то выбирать! – качал головой Лесовский у карты китайского побережья. – Когда из России подойдут транспорта с войсками, у Сингапура их встретят мои корабли и отконвоируют к месту высадки десанта.

Одновременно деятельный вице-адмирал начал создавать угольные станции. Первую станцию у Сингапура, вторую недалеко от места предполагаемого десанта и, наконец, третью на полпути между первыми двумя.

Автор исследования «Морская политика России 80-х годов ХIХ века» Р.В. Кондратенко пишет о плане обороны Лесовского так: «В письме С.С. Лесовского изложен, пожалуй, первый достаточно реальный план действий российских морских сил против Китая. Он выглядит скромнее предложенного адмиралом в августе, но в большей мере учитывает действительные возможности Восточно-Сибирского военного округа и Тихоокеанской эскадры. Поэтому, несмотря на последующую смену лиц, стоявших во главе Морского ведомства, основные идеи этого плана получили дальнейшее развитие и учитывались при выработке морской политики России на Дальнем Востоке вплоть до конца ХIХ века».

В тревожные октябрьские дни 1880 года вице-адмирала более всего волновал вопрос доставки подкреплений из России. Шифрованной телеграммой он извещает своего преемника на министерском посту адмирала Пещурова о приготовлениях Китая к войне, просит ускорить отправку десанта желательно до начала боевых действий, чтобы эскадра не отвлекалась на конвойные дела, требуя присылки восьми тысяч солдат.

Понимая всю сложность обстановки на Дальнем Востоке, морское министерство сразу же начало готовить к отправке шестнадцать океанских пароходов. Министерство финансов выделило на переброску войск 250 тысяч рублей. Но у Александра II были сомнения, пропустят ли нас через Босфор и Суэц англичане.

А Лесовский тем временем уже договаривался в Японии о снабжении кораблей своей эскадры продовольствием и о ремонте в японских портах. Но до военного столкновения тогда не дошло.

В ноябре 1880 года напряжение между Россией и Китаем стало спадать. Возобновились переговоры с китайцами. В Петербург из Пекина был направлен новый посол Цзэн Цзицзэ. И в феврале 1881 года Россия и Китай, наконец-то, подписали компромиссный Петербургский договор, уладивший проблемы Илийского края. Согласно новому договору, передаваемый России участок территории был урезан до минимума и оставлен только «для поселения в оной тех жителей этого края, которые примут российское подданство», зато денежная компенсация России со стороны Китая возрастала до девяти миллионов рублей.

Жителям самого края был дан выбор: остаться в китайском подданстве или перейти в русское. Поэтому с русскими войсками пределы Поднебесной покинули тысячи уйгуров и китайских мусульман.

Впрочем, российские корабли оставалась в японских портах до весны 1881 года, ожидая ратификации договора цинским правительством.

На фоне улучшений отношений с Россией империя Цин начала конфликтовать с Японией. Дело в том, что японцы начали исподволь прибирать к рукам Корею, которую Китай традиционно считал своим протекторатом. Впрочем, тогда двум сторонам также удалось достичь примирения. В 1885 году на Тяньцзиньской конвенции министры обеих стран подписали договор, согласно которому и Япония, и Китай обязались в мирное время не держать войска в Корее.

* * *

Что касается Англии, то она, разумеется, как умела старалась рассорить нас с Китаем. Как говорится, ничего личного! Все в рамках лучших традиций Большой Игры!

Именно Солсбери в конце XIX века закончил Большую Игру в Центральной Азии и перенес ее эпицентр на Дальний Восток.

Но «добродушный толстяк» не забывал и о Европе. В 1890 году, предугадывая возможное сближение Петербурга и Парижа, Англия совершенно неожиданно уступила немцам стратегически важный остров Гельголанд в Северном море, запиравший германский флот в своих бухтах, в обмен на Уганду, Виту и Занзибар. Это очень тревожный признак. Ведь англичане всегда убирали конкурентов чужими руками. Теперь же они явно задумали хитрую комбинацию, исподволь подталкивая Германию к обострению с Россией.

* * *

Помимо проблемы защиты своей дальневосточной территории, и установления добрососедских отношений с Китаем, Петербург, вполне естественно, волновал и вопрос Кореи, границы которой находились рядом с нами. Дело в том, что Корейский полуостров занимал стратегическое положение и являлся лакомой добычей для всех, начиная от ненасытной Англии и заканчивая злобной Японией. Кроме этого, Корея была богата углем и лесом.

– Если сегодня в мире есть яблоко политического раздора, – говорили в то время в европейских столицах, – то это яблоко – Корея!

В 1885 году на Дальнем Востоке произошло первое политическое столкновение между Россией и Англией, едва не переросшее в серьезный конфликт.

Началось с того, что Россия попыталась создать незамерзающую военно-морскую базу на Корейском полуострове в ответ на просьбу о российском покровительстве со стороны вана (короля) Кореи, бывшего вассалом Китая.

Ей даже присвоили название – Порт-Лазарев. Но в последний момент не сложилось.

Зато перепуганные англичане, узнав об этих намерениях, немедленно захватили острова Комундо, контролировавшие вход в Корейский пролив, чтобы основать там порт Гамильтон.

Какое-то время казалось, что Порт-Лазарев вопрос решенный. Но в самый последний момент Александр III от этой затеи отказался.

– У нас нет достаточных ресурсов, чтобы одновременно воевать с афганцами в Пенде и с английским флотом на Тихом океане, – заявил он генералам и министрам. – У нас нет и коммуникаций, чтобы оперативно снабжать войска в столь большом удалении.

Именно тогда император поднял вопрос о строительстве Транссибирской железнодорожной магистрали.

– Ваше величество, – вздыхал министр финансов Бунге. – Сия бюрократическая затея не только никчемна, но и вредна России, так как является самым затратным предприятием в мирное время в современной истории!

На это император лишь отмахивался:

– О чем вы говорите! Да, дорого, но мы строим на века! Стратегические и экономические последствия создания железной дороги от Москвы до Тихого океана просто невозможно переоценить. Благодаря этому, мы воедино свяжем Россию от ее западных границ до самых отдаленных тихоокеанских провинций! В считанные недели мы сможем перебрасывать целые корпуса на Дальний Восток и тем положим конец доминированию англичан на Тихом океане!

Так как Россия отказалась от Порта-Лазарева, Англия также отказалась от весьма дорогостоящего порта Гамильтон. Вернув фигуры в исходную позицию, соперники продолжили внимательно наблюдать друг за другом.

В мае 1888 года Особое совещание, созванное Александром III, приняло резолюцию, которая предусматривала блокирование попыток других государств «превратить Корею в орудие антироссийской политики».

Глава вторая

Дружба с Францией вызревала достаточно долго, ведь в прошлом державы почти всегда находились по разные стороны политических баррикад. Если Александр II относился к французам с известным подозрением, несмотря на то, что серьезно помог им избежать германской оккупации в 1871 году, то его сын Александр III был уже настоящим франкофилом.

По мнению бельгийского историка Б. Эмерсона: «Россию и Францию объединяла не общая враждебность по отношению к Германии, а конкуренция с Великобританией за сферы влияния». На самом деле Петербург и Париж объединяло как первое, так и второе.

Относительно сближения с республиканской Францией у Александра III имелись объективные причины. Дело в том, что именно в тот момент Германия сделала мощный экономический рывок, превратившись из обычной европейской державы в промышленного гиганта. При этом продукция германских заводов и фабрик повсеместно вытесняла английские товары, которые оказались не только дороже, но и хуже качеством. Англия стремительно проигрывала экономическую гонку. Что касается России, то Германия буквально наводнила ее своей продукцией от швейных иголок и машинок до тяжелых орудий и корабельной брони. Будучи не в силах конкурировать с Германией, Россия стремительно превращалась в ее сырьевой придаток. А это грозило очень плохими последствиями. Именно поэтому Александр III решил провести немедленную индустриализацию страны. Но для этого были нужны серьезные кредиты. Конечно, Берлин мог их дать, но за высокий процент и на многочисленных невыгодных нам условиях. В то же время Франция как раз имела много «лишних денег», которые была готова предоставить нам на очень выгодных условиях. Отказываться от этой возможности было бы просто преступлением. Разумеется, сближение экономическое и финансовое влекло за собой и сближение политическое. К этому в Петербурге уже были готовы. С Францией у нас не было никаких территориальных разногласий, в то время как с Германией при всей внешней дружбе они накапливались. Пангерманисты уже ввели деление народов на «полноценные» и «неполноценные». Славян они, разумеется, отнесли ко второй категории. В Берлине уже всерьез пропагандировали политику расширения германского жизненного пространства, пресловутого «Drang nach Osten» (буквально – «натиск на Восток»), чтобы оттеснить Россию и переселить славян за Урал. Да, пока официально на уровне кайзера об этом помалкивали, но почва для будущего броска на Восток уже готовилась и это прекрасно понимали в Петербурге. Поэтому необходимо было заранее позаботиться о политическом противовесе Берлину. Таким образом, финансовое, экономическое и военно-политическое сближение с Францией становилось просто неизбежным. И император Александр сделал свой выбор. Идею франко-русского союза он постоянно втолковывал и наследнику-цесаревичу, который должен был впоследствии продолжать стратегическую линию отца.

В 1891 году с согласия Александра III произошел первый обмен письмами между Петербургом и Парижем, оговаривавшими, что оба правительства будут отныне действовать сообща в случае угрозы их безопасности. Чтобы конвенция вступила в силу, Александр III должен был ее ратифицировать. Но российский император тянул с подписанием военной конвенции почти полтора года! Причем без видимых причин и объяснений – просто думал. В Петербурге старались не допустить ошибки!

Наконец, французский генерал де Буадефр подписал с начальником русского Генерального штаба генералом Обручевым секретное военное соглашение. В декабре 1893 года Александр III окончательно одобрил проект будущего союзного договора. При этом русско-французский пакт нужен был Александру III лишь как средство давления на кайзера Вильгельма.

В мае того же года в Москве прошла французская выставка, которую посетил Александр III. На выставке была представлена панорама художника Пуальпо «Коронация царя Александра III», призванная, по словам французского президента Карно, «вновь показать России, до какой степени у нас ее понимают». Довольный Александр III подарил торговому дому Бурдье письменный прибор из яшмы. В ответ Бурдье преподнес императрице пасхальное яйцо из серебра с эмалями с букетом анютиных глазок внутри. При этом сам букет был выполнен из бриллиантов и розовой финифти…

В июле в Кронштадт прибыла французская эскадра с вице-адмиралом Жерве, которую опять же посетил Александр III. А уже в октябре прошли франко-русские торжества в Бресте, устроенные городскими властями по случаю прибытия российских военных кораблей.

В октябре 1893 года в Тулон прибыла уже большая российская эскадра, под командованием адмирала Авелана. Торжественный прием и праздничные гулянья на протяжении нескольких дней. Французские газеты буквально захлебывались от восторга. Чего стоила, например, история некой госпожи Жюльетты Адам, которая приехала в Тулон, чтобы вручить адмиралу Авелану 2133 серебряных браслета-талисмана для матросских жен, а также золотые брошки для супруг офицеров и бриллиантовые украшения для жены самого адмирала. Генеральный совет Вара преподнес адмиралу Авелану статую, символизирующую русско-французскую дружбу, а городские власти Безансона вручили Авелану золотые напольные часы. В ответ Авелан подарил Тулону серебряную статуэтку русского моряка на яшмовой подставке: моряк держит в руках гербовые щиты Кронштадта и Тулона. В ходе визита нашей эскадры в Тулон для моряков организовали поездку в Париж. Там мэр французской столицы преподнес адмиралу серебряную модель статуи «Мир на грани войны» известного скульптора Кутана, офицерам бронзовую копию скульптуры «Дума» скульптора Шапю и каждому из двух с лишним тысяч матросов эскадры альбомы с видами Парижа. В ответ Авелан отдарился серебряной моделью корабля с российским царским орлом на корме, покоящимся на четырех дельфинах. Не успели усталые моряки вернуться из Парижа, как их уже ждала делегация города Лиона. Мэр Лиона торжественно передал несколько шелковых платьев для российской императрицы, а также вручил нашим морякам восемь знамен и каждому по шелковому шейному платку. На проводы эскадры в Тулон прибыл сам президент Франции. На кораблях уже подняли пары, когда французское общество франко-русских предприятий (было и такое!) вручило Авелану конную статую Петра Великого. А уже перед отдачей швартовых депутация города Орлеана затащила по трапу еще один дар – статую Жанны д’Арк. Но лучший подарок передал все же город Бордо – железнодорожный состав хорошего вина…

Французы явно заигрывали с Россией, и в Петербурге это отлично понимали.

Поэтому Александр III велел министру иностранных дел Гирсу:

– Вы, Николай Карлович, не особо доверяйте дружеским заверениям и шумным проявлениям французской любви. Как говорят сами французы, у них от любви до ненависти всего один шаг! И, разумеется, не связывайте нас никаким формальным соглашением или писаным договором.

В результате Россия и Франция договорились в случае подготовки войны между ними и Германией лишь консультироваться и вести переговоры о возможных совместных действиях.

Зачем было заключать такой никчемный договор? У каждой стороны была своя причина. Французы начали трезвонить о наличии самой договоренности в надежде окончательно поссорить Россию с Германией.

Наши считали, что немцы испугаются и выразят желание вновь с нами подружиться. Таким образом, русско-французский союз был нужен как для предотвращения агрессии Германии против Франции, так и для безопасности нас самих.

* * *

В январе 1894 года император Александр III простудился. Медики определили у него грипп, а затем воспаление легких. Едва императору немного стало легче, он прекратил всякое лечение, щедро наградил докторов и вернулся к текущим делам.

Лето 1894 года выдалось в Петербурге сырым и холодным, что не способствовало улучшению восстановления здоровья Александра III, и к середине августа его состояние стало тяжелым. Пришлось отказаться от участия в военных маневрах в Красном Селе и срочно вызывать лучших специалистов. Врачи подтвердили предположение о нефрите, то есть воспалительном заболевании почек. Самого царя и его окружение честно предупредили, что победить болезнь полностью вряд ли удастся.

А вскоре пришло печальное известие, что в Лионе убит кинжалом президент Франции Сади Карно. Убийца – итальянский анархист Санте Казерио поджидал его в толпе зевак. Когда коляска с президентом поравнялась с ним, анархист ловко вскочил на подножку экипажа и с криком «Да здравствует анархия!» вонзил кинжал в грудь президента по самую рукоятку. Затем убийца бросился было бежать, но был схвачен, судим и казнен на гильотине.

Следующим президентом Франции был избран Феликс Фор, который продолжил линию своего предшественника на военно-политический альянс с Россией. И вскоре министр иностранных дел Габриэль Аното официально подтвердил существование этого альянса. Надо сказать, что Александр III был очень удручен известием об убийстве французского президента. Это напомнило ему о трагической смерти отца и о том, что сам он вынужден все время прятаться от революционных террористов.

Врачи советовали императору отправиться на юг, в Крым, считая климат полуострова наиболее благоприятным. Но обожавший охоту император, отправился в Беловежскую Пущу, положившись на благоприятное воздействие лесного воздуха. На охоте он снова простудился. Александр III потерял аппетит, стал замыкаться в себе, его состояние стало откровенно пугающим.

21 сентября на пароходе «Орел» царская семья прибыла в Ялту, откуда переехала в Ливадийский дворец. В первые дни пребывания в Крыму Александру Александровичу стало лучше, но вскоре болезнь вновь начала прогрессировать. С каждым днем состояние императора ухудшалось.

Понимая, что дни его сочтены, Александр III ежедневно призывал к себе цесаревича Николая. Когда тот присаживался рядом с креслом отца, Александр, тяжело сопя, втолковывал ему основы своей внешней политики:

– Запомни, Ники! Восток условно можно разделить на три части: правый фланг – Китай и Япония, Центр – Индия и Афганистан и левый фланг – Персия и Турция. Из всех перечисленных стран Англия владеет лишь Индией, поэтому в английскую стратегию охранения Индии входит политический контроль восточных государств, отчего Англия ревностно охраняет от нас Турцию, Персию и Афганистан. Падение английского влияния в Турции в начале 80-х годов и усиление нашего влияния в Персии, а также неспокойное положение в Индии вынуждают англичан укреплять свои позиции в Афганистане. Ни мы, ни Англия не допускаем сценария войны на своей территории – ни Индия, ни Туркестан не должны испытать вторжения противника, ибо оно может повлечь за собой обрушение власти обеих империй в этих регионах. Поэтому театром будущей схватки может быть лишь Афганистан. Сейчас я уже устал, поэтому о делах европейских поговорим уже завтра…

Свой последний день Александр III провел в кресле, куда его пересадили около пяти часов утра.

Появился наследник престола Николай Александрович. Императрица Мария Федоровна вышла в соседнюю комнату переодеваться, однако тут же цесаревич пришел сказать, что государь зовет ее. Войдя, она увидела мужа в слезах.

– Чувствую свой конец! – произнес император.

– Ради бога, не говори этого, ты будешь здоров! – воскликнула супруга.

– Нет, – мрачно подтвердил монарх, – это тянется слишком долго, чувствую, что кончина близка!

В двенадцать пополудни Александр помолился в одиночестве, а вызванный во дворец Иоанн Кронштадтский помазал его елеем из лампады и исповедовал. После ухода священника боли усилились. Немного помог массаж ног, проведенный хирургом Вельяминовым. Видя, что Александр III слабеет, императрица велела позвать его брата, великого князя Владимира Александровича. Вскоре в комнате умирающего собралась вся царская семья. Со всеми входившими Александр III здоровался слабым голосом. Самообладание его было столь велико, что он даже поздравил великую княгиню Елизавету Федоровну с днем рождения. В свои последние минуты Александр III уделил время каждому. Близкие расположились вокруг кресла на коленях. Рядом наследник, любимая супруга. Почти все не могли сдержать слез.

Склонив голову набок и прислонившись к супруге, император прошептал:

– Не в силах даже поцеловать тебя.

Это были последние слова Александра III. Последующие пятнадцать минут он только тихо стонал, полулежа в кресле, а Мария Федоровна стояла на коленях подле кресла, держала его холодеющие руки…

Видя, что начинается агония, духовник царской семьи священник Янышев начал читать отходную. В два часа пятнадцать минут пополудни Александр III издал последний вздох и сердце его остановилось. После этого с императрицей началась истерика.

Увы, спасти Александра III медицина оказалась не в силах. Болезнь ему диагностировали правильно, но лечить нефрит в конце XIX века еще не умели, поэтому врачам оставалось лишь облегчать боли императора. Сложно сказать, от чего развилась в могучем организме царя коварная болезнь. Современник императора хирург профессор Вильгельм Грубе считал, что первопричиной стала катастрофа императорского поезда в Борках, случившаяся в 1888 году. Тогда царский состав на полном ходу слетел с рельсов, вагоны покатились под откос. Императорская семья не пострадала, но Александр, как говорили, удерживал на своих плечах крышу вагона, чтобы помочь выбраться близким. Тогда, утверждал Грубе, государь и «получил ушиб в почки». Лечивший императора терапевт Григорий Захарьин считал, что болезнь стала следствием не до конца вылеченной инфлюэнцы (так тогда называли грипп). В том, что болезнь дала такие осложнения, был виноват уже сам император, не соблюдавший режим лечения и наплевательски относившийся к рекомендациям врачей.

Самый могучий из всех российских императоров прожил всего сорок девять лет. Патологи пришли к выводу, что император скончался от паралича сердца при перерождении мышц гипертрофированного сердца и интерстициальном нефрите. Клинический диагноз звучал так: «Хронический интерстициальный нефрит с последовательным поражением сердца и сосудов, геморрагический инфаркт в левом легком с последовательным воспалением».

«Александр III умер так же, как жил – как истинный христианин, как верный сын православной церкви и как простой, твердый и честный человек, – констатировал в своих мемуарах Сергей Витте. – Умер он совершенно спокойно, и, умирая, он гораздо более заботился о том, что это огорчит его окружающих и любимую им семью, нежели думал о себе».

* * *

За несколько минут до смерти император благословил на царствование своего двадцатишестилетнего старшего сына, вошедшего в историю под именем Николая II.

Александр Извольский (будущий министр иностранных дел Российской империи в 1906–1910 гг.) считал Николая II не готовым к возложенной на него миссии. «Когда император Николай II взошел на престол, его природный ум был ограничен отсутствием должного образования, – писал дипломат в своих “Воспоминаниях”. – Я не могу понять, как наследник, предназначенный самой судьбой для управления одной из величайших империй мира, мог оказаться до такой степени неподготовленным к выполнению обязанностей величайшей трудности».

Сам Николай сказал рыдая своему другу юности великому князю Александру Михайловичу:

– Сандро, что я буду делать? Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!

Спустя несколько дней по кончине Александра III и своего вступления на престол Николай II сочетался браком с Александрой Федоровной в Большой церкви Зимнего дворца. Медовый месяц четы прошел в атмосфере панихид и траурных визитов.

Одними из первых кадровых решений императора Николая II было назначение в феврале 1895 года на пост министра иностранных дел Лобанова-Ростовского взамен умершего Гирса.

Сразу же начались и первые решения нового императора в плане Большой Игры. Уже в марте было установлено «разграничение сфер влияния России и Великобритании в районе Памира, на восток от озера Зор-Куль (Виктория)», по реке Пяндж. Памирская волость вошла в состав Ошского уезда Ферганской области, а Ваханский хребет на русских картах получил обозначение хребта Императора Николая II.

Первым же крупным международным актом молодого императора стало предъявление (вместе с Германией и Францией) требований к Японии пересмотреть условия Симоносекского мирного договора с Китаем, отказавшись от притязаний на Ляодунский полуостров.

* * *

Умирая, император Александр попросил наследника прислушиваться к советам своего выдвиженца – министра финансов – Сергея Юльевича Витте. Фигура Витте чрезвычайно важна в нашем дельнейшем повествовании. Поэтому познакомимся с ним поближе. Витте прожил насыщенную жизнь – большинство тогдашних реформ шло именно под его контролем. Происхождения Витте был не знатного, из прибалтийских немцев, а потому в жизни ему пришлось пробиваться самому. Получив университетское образование, он устроился на железную дорогу, где быстро выдвинулся. Карьера двадцатишестилетнего Витте чуть было не оборвалась, когда в конце 1875 года недалеко от Одессы произошло крушение поезда с множеством жертв. Начальник дороги Чихачев и Витте были преданы суду и приговорены к четырем месяцам тюрьмы. Однако пока тянулось расследование, Витте оставался на службе и при этом сумел отличиться в перевозке войск к театру военных действий Русско-турецкой войны. Этим он обратил на себя внимание великого князя Николая Николаевича и был прощен. В 1886 году Витте занял пост управляющего Обществом Юго-Западных железных дорог. Работая на должностях начальника эксплуатации и управляющего этой компании, он быстро добился роста эффективности и прибыльности.

Именно тогда Витте случайно познакомился с императором Александром III. По словам самого Витте, он, на глазах императора, вступил в конфликт с чиновниками железных дорог, доказывая, что нельзя использовать два мощных грузовых паровоза с целью разгона царского поезда до высоких скоростей. Александр III убедился в правоте Витте только после крушения своего поезда в 1888 году. Тогда, именно из-за предельной скорости царский поезд потерпел крушение, и сам император с семьей едва остались в живых. После катастрофы Александр вспомнил услышанный разговор и оценил предусмотрительность молодого инженера. Он назначил Витте начальником департамента железнодорожных дел Министерства финансов и произвел в действительные статские советники.

На этой должности Витте развернулся по-настоящему. Он добился права назначать к себе сотрудников в зависимости от их эффективности, а не близости к правящим кругам. Вскоре его департамент стал образцовым. По свидетельству современников, Витте всегда был демократичен в отношениях с подчиненными, ценил в них самостоятельность. В 1889 году он обосновывал необходимость создания мощной национальной промышленности, защищенной от иностранной конкуренции таможенным барьером.

В октябре 1890 года умерла от разрыва сердца жена Витте – Надежда Андреевна, дочь отставного штаб-ротмистра. И год спустя он скандально женился на разведенной красивой еврейке Матильде Нурок. И хотя та приняла православие, став Марией Ивановной, отношения с высшим светом у Витте сразу резко ухудшились. Жена Витте, несмотря на его должность и заслуги, так никогда и не была принята ко двору. О новой жене Витте один из современников писал: «К ней (М.И. Витте. – В.Ш.) протягивалось много рук с предложением опереться на них, на подъемах; она выбирала сильнейших и числом же их не смущалась». Впрочем, все признают, что еврейка была женщиной умной и имела большое влияние на мужа. Отсюда берут истоки разговоры о связях Витте с международным еврейским капиталом.

В 1891 году по инициативе Витте был принят новый таможенный тариф России, сыгравший важную роль во внешнеторговой политике России. В 1892 году Витте несколько месяцев занимал должность министра путей сообщения и за это время навел порядок на железных дорогах. Именно Витте ввел в поездах знаменитые металлические подстаканники, без которых и сегодня невозможно представить поездку в поезде.

В августе того же 1892 года Александр III назначил своего любимца министром финансов. На этой должности Витте проявил себя особо. Сразу же после назначения он поднял вопрос о форсировании строительства Транссибирской магистрали и реально ускорил создание стратегической железной дороги.

В своем министерстве Витте последовательно проводил независимую кадровую политику, привлекая на службу лиц с высшим образованием. Много внимания он уделял созданию учебных заведений, готовивших кадры для промышленности. С 1895 года Витте начал вводить винную монополию, которая стала одним из важных источников пополнения госбюджета, впервые разработал рабочее законодательство и улучшил положение крестьян.

В 1896 году Витте провел успешные переговоры с китайцами, добившись согласия Китая на сооружение Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Говорят, что Витте дал при этом китайским сановникам огромные взятки. Сам он, конечно, отнекивался. Но главное, дело было сделано.

В 1897 году Витте провел денежную реформу, в результате которой Россия получила устойчивую валюту, обеспеченную золотом. Это способствовало усилению инвестиционной активности и притоку иностранных капиталов. За четыре года руководства Витте Министерством финансов количество золота в российском обороте увеличилось почти в 18 раз.

– Дворянство – это вчерашний день и у него нет будущего, – говорил министр финансов во всеуслышание, – все перспективы России связаны только с развитием промышленности, усилением торгово-промышленного класса, увеличением емкости рынка. В России нужно проводить индустриализацию, а закоренелое дворянство на нее не пойдет. Поэтому, если дворянство хочет выжить, оно должно обуржуазиться.

За такое вольнодумство в высших кругах Витте многие откровенно ненавидели.

Глава третья

Главным яблоком раздора европейских держав на Дальнем Востоке на тот момент являлась Корея. Слабая страна, занимающая выгодное положение, была желанным призом для всех. Корейский полуостров занимал стратегическое положение между Китаем и Японией. Владеющий Кореей, владел и всеми прибрежными коммуникациями. Помимо этого, Корея была богата углем и древесиной. Поэтому на нее заглядывались и Пекин, и Токио, и, конечно, Лондон.

– Если сегодня в мире есть яблоко политического раздора, то это Корея! – говорили в то время в европейских кабинетах.

– Корея – это нож, направленный в сердце Японии! – заявлял японский премьер-министр Ито Хиробуми. – Поэтому взятие ее под наше правление – главная цель нашей сегодняшней политики!

Еще в 1876 году Корея под военным давлением подписала договор с Японией и открыла ей свои торговые порты. Следующие десятилетия Страна восходящего солнца и империя Цин с переменным успехом боролись за контроль над Пхеньяном.

В 1884 году корейские реформаторы попытались избавиться от тех и других, но не случилось. Мятеж был подавлен маньчжурским гарнизоном. Японцы собрались было воевать с Китаем, но потом передумали. После долгих переговоров стороны договорились «доить» Корею совместно, объявив совместный японо-маньчжурский протекторат. Однако и в Пекине, и в Токио понимали, что это лишь передышка и главная схватка за Корею еще впереди.

Надо сказать, что Япония готовилась к неизбежному столкновению с Китаем давно и тщательно. Современный флот и армия стали следствием политических и экономических реформ, начатых более двух десятилетий назад, с началом так называемой реставрации императора Мэйдзи. Японский флот фактически копировал английский. Именно в Англии обучались японские морские офицеры, а английские советники были на каждом японском корабле. Что касается сухопутной армии, то японцы копировали ее по образцу немецкой, заимствуя как военную систему, так и саму организацию.

В июне 1894 года императрица Китая Цыси по просьбе Пхеньяна направила в Корею полки своей лучшей Хуайской армии для подавления восстания, поднятого религиозной сектой тонхаков. Узнав об этом, сразу же возбудились японцы и также направили в Корею свои войска, хотя их об этом никто не просил. Мало того, японцы потребовали от корейского короля «реформ», предполагавших, прежде всего, изгнание китайцев.

Понимая, что дело плохо, советник императрицы Цыси, престарелый генерал Ли Хунчжан, надеялся лишь на вмешательство великих держав. Основания для этого были. При этом в Пекине рассчитывали, прежде всего, на Англию. Ведь та имела интересы и в Китае, и в Корее, и в Японии. Англичане контролировали значительную часть «китайского пирога», удерживая первое место в импорте товаров в Корею. Конечной мечтой Лондона на Дальнем Востоке являлся японо-китайский союз под руководством Британии. Это бы позволило остановить дальнейшее продвижение России на Дальнем Востоке и в Азии. Но подружить Пекин и Токио было труднее, чем скрестить ежа с гадюкой.

Увы Ли Хунчжан в своих расчетах ошибся. К этому времени Англия уже сделала свой выбор. Как лучший из раздражителей для России была определена Япония. Поэтому англичане были готовы к уступкам Японии даже за счет Китая.

Не зная об этом, в середине июня 1894 года Ли Хунчжан попросил англичан о посредничестве в конфликте с Японией. Он предложил направить английскую эскадру к японским берегам для политической демонстрации. В Лондоне такой наивности только посмеялись. Министр иностранных дел Англии граф Кимберли через посла в Пекине передал Ли Хунчжану:

– Мы готовы уговорить японцев вывести войска из Кореи, однако японцы сохранят там свою опеку. Но это при условии, что Пекин даст согласие на проведение реформ в Корее.

Фактически Пекину предлагали отдать Корею без войны. Теперь даже Ли Хунчжан понял, что после английских «реформ» Пекину не видать Кореи, как своих ушей. Единственно, что тот мог сделать, отказаться от переговоров с японцами. В ответ на это из Токио заявили, что выводить войска тоже не будут. При этом японцы действовали вызывающе, нагло, будучи уверены, что никакая третья держава не выступит против них. Это им гарантировали англичане.

Что касается России, то после некоторых колебаний она ограничилась лишь формальным пожеланием к Японии о выводе войск из Кореи. Конечно, на самом деле Петербург не желал японского господства в Корее. Еще в 1888 году Особое совещание, созванное Александром III, приняло резолюцию, которая предусматривала блокирование попыток других государств «превратить Корею в орудие антироссийской политики». Однако наши военные позиции на Дальнем Востоке были еще очень слабыми. Из-за отсутствия железных дорог русский Дальний Восток был оторван от центра империи. Кроме этого, в Петербурге тогда Японию еще и откровенно недооценивали…

20 июля 1894 года японский посланник в Сеуле вручил ультиматум корейскому правительству, в котором требовался немедленный вывод китайских войск из Кореи. Сеул беспрекословно выполнил требование Токио, и китайские войска начали понемногу покидать Страну утренней свежести. Но война была для Токио уже делом решенным и вывод китайских войск уже ровным счетом ничего не значил.

23 июня японские войска захватили королевский дворец в Сеуле. Столичный гарнизон был разоружен, а корейское правительство разогнано. В тот же день японцы сформировали свое правительство. Теперь Япония получила полный контроль над Кореей. Первое, что сделало новое правительство, – разорвало все вассальные договоренности с империей Цин и обратилось к Японии с «просьбой» о полном изгнании китайских войск. В Токио милостиво согласились помочь. Впрочем, к этому времени японский флот без всякого объявления войны уже начал топить китайские суда с солдатами и пушками…

* * *

Так в 1894 году началась японо-китайская война. Вскоре произошли и первые бои. Японцы пытались атаковать отходивший на север Кореи китайский арьергард, но были разбиты в сражении у Сонхвана толковым генералом Не Шичэном, который в полном порядке присоединился к главным силам.

Однако талантливого Не Шичэна командующим не назначили. Его подсидел бесталанный интриган генерал Е Чжичао. Верховное же командование китайскими войсками и флотом осуществлял престарелый Ли Хунчжан, чей полководческий опыт ограничивался несколькими карательными экспедициями против разбойников-хунхузов.

Но главной проблемой для Китая являлась даже не слабость командования, а архаичная феодальная система, когда каждая провинция имела не только собственную армию, но и собственный флот! Этот идиотизм привел к тому, что против Японии фактически воевала только армия восточной провинции Аньхой (Хуайская армия) и базировавшийся на порты Вэйхайвэй и Люйшунькоу (Порт-Артур) Бэйянский флот (один из четырех, имевшихся тогда в Китае!). Истории в Китае происходили тогда просто поразительные. Например, базировавшийся на Шанхай Наньянский флот, вместо того чтобы прийти на помощь Бэйянскому, самовольно ушел вверх по реке Янцзы… и спрятался там до конца войны. А наместник южнокитайской провинции Гуандун просто заявил, что его провинция с Японией не воюет! Тем временем Хуайская армия Е Чжичао начала постепенно собираться у Пхеньяна. Туда же двинулась с юга и японская армия генерала Нодзу.

15 сентября произошло решающее для Кореи сражение под стенами Пхеньяна. 20-тысячной армии Е Чжичао противостояла 40-тысячная армия японцев.

Уже через несколько часов армия Е Чжичао была окружена и потерпела сокрушительное поражение. Остатки батальонов, воспользовавшись проливным дождем, в панике бежали к китайской границе. Теперь все надежды Пекина были на Бэйянский флот.

Исход борьбы на море решил бой в устье реки Ялу. 17 сентября 1894 года там произошло столкновение флотов адмирала Дин Жучана и эскадры вице-адмирала Ито Сукэюки.

Японский флот состоял из двух эскадр: летучей крейсерской (четыре быстрых крейсера) под командованием контр-адмирала Кёзё и главной (два броненосца, четыре крейсера и два вспомогательных судна) – адмирала Ито. Китайский флот – из двух броненосцев, десяти крейсеров, четырех миноносцев и двух канонерских лодок. Хотя количество кораблей у противников было примерно одинаковым, они сильно различались по качеству вооружения и уровню боевой подготовки. Преимущество здесь было за японцами. Любопытно, что командующий китайским флотом Дин Жучан являлся кавалерийским генералом, имевшим самое смутное понимание о боевых действиях на море.

Несмотря на это, начало сражения осталось за китайцами. Им удалось поразить японский флагман и нанести повреждения одному из крейсеров. Затем в атаку устремились крейсера японского летучего отряда, которые атаковали два китайских небронированных крейсера, находящихся на правом фланге. Огонь был точен, китайские крейсеры загорелись и выбросились на отмель. После этого главные силы японцев, вступив в перестрелку с бронированными кораблями китайцев, двинулись на соединение с крейсерами летучего отряда. Тем временем китайские крейсеры, в свою очередь, атаковали корвет, канонерку и вооруженный транспорт японцев, отставших от основной эскадры. Эти корабли получили повреждения и, скорее всего, были бы потоплены, но их спас подход летучего отряда, который отогнал китайские крейсеры. Соединившись с летучим отрядом, японская эскадра взяла китайцев в два огня. Здесь сказались более современная японская артиллерия и отличная подготовка комендоров. В результате этого боя большинство китайских кораблей получили серьезные повреждения, а один крейсер потоплен. Тем не менее китайцы держали удар и продолжали отбиваться из последних сил. Боевую линию покинул лишь китайский броненосец «Цзи-Юан» капитана Фонга. Трусливый капитан поспешил удрать, протаранив и потопив во время своего бегства один из своих поврежденных кораблей. Впрочем, во время этой схватки серьезно пострадали и японские корабли. К тому же у японцев подходил к концу боезапас. Поэтому адмирал Ито отдал приказ о прекращении боя. После этого обе эскадры разошлись в противоположные стороны. В результате боя в устье реки Яйлу китайцы потеряли четыре крейсера, остальные их корабли получили повреждения различной степени. Японцы не потеряли ни одного корабля, но все имели повреждения, а четыре едва держались на плаву.

После боя поредевший Бэйянский флот ушел в Вэйхайвэй, где и укрылся, не решаясь более выходить в море. Таким образом, победа осталась за японцами. Шокированное поражением, китайское правительство запретило адмиралу Дин Жучану ввязываться в новые бои с японцами. Это решение обеспечило японцам фактическое господство в Желтом море. Теперь у них появилась возможность беспрепятственно перебрасывать в Корею новые дивизии.

* * *

В то время, когда в Пекине готовились к празднованию 60-летия императрицы Цыси и предполагались неслыханные по роскоши торжества, японцы перешли в генеральное наступление. Вначале Китай предпринял попытку остановить японцев на границе силами остатков Хуайской армии. Разумеется, деморализованные солдаты остановить наступление 1-й японской армии генерала Ямагатане не смогли. Форсировав реку Ялу, японцы вторглись в Южную Маньчжурию, перенеся военные действия на территорию Цинской империи. Пока корпус генерал-лейтенанта Кацура Таро продолжал преследование отступающей Хуайской армии, отрезая от континентального Китая Ляодунский полуостров, корпус генерал-лейтенанта Оку Ясуката двинулся в северном направлении на Мукден. Вскоре японцы почти без сопротивления заняли юго-восточную часть провинции Шэнцзин и хотели продвинуться дальше, но были остановлены контратаками генерала Не Шичэна.

Потерпев неудачу в направлении Маньчжурии, генерал Ямагата нарастил силы против Ляодунского полуострова, сосредоточив там только что прибывшую 2-ю армию генерала Ояма Ивао.

Главным пунктом обороны полуострова была крепость Люйшунь (Порт-Артур). Империя Цин потратила 16 лет на строительство этой базы, которая превосходила Гонконг по всем показателям. Холмистый ландшафт предоставлял городу естественную защиту, а благодаря оборонительным сооружениям и мощной артиллерии, Люйшунь считался неприступной крепостью. Помимо всего прочего, здесь располагались современные сухие доки.

Крепость вполне могла долго сопротивляться, но офицеры гарнизона во главе с комендантом, прихватив казну, просто сбежали. Надо ли удивляться, что в течение последующего дня японцы, почти не встречая сопротивления, захватили и крепость, и город, огромные запасы снаряжения и боеприпасы, судоремонтный док и арсенал. Мало того, ворвавшись в Люйшунь, японцы устроили настоящую резню, истребив в течение нескольких дней до шестидесяти тысяч человек, включая женщин и детей. По мнению японского командования, эта акция устрашения должна была вызвать ужас и парализовать волю китайцев.

Падение Люйшуня вызвало панику в Пекине. Спасая себя, коварная Цыси объявила главным виновником никчемного Ли Хунчжана, а сама на время отошла от дел. Воспользовавшись этим, молодой император Гуансюй изгнал Ли Хунчжана, передав военную власть опальному великому князю Гуну.

К этому времени война уже полностью опустошила цинскую казну. Поэтому Пекин был вынужден взять у Англии два больших займа на общую сумму 28 миллионов лянов. Но было понятно, что на победу в войне уже нет никаких надежд. Поэтому с ноября 1894 года великий князь Гун начал готовить мирные переговоры с Японией. В январе 1895 года в Токио была послана официальная делегация. Однако китайцы поторопились. Поскольку Япония еще не захватила всего, на что рассчитывала, начатые было в Хиросиме переговоры они нагло прервали, а самих китайских переговорщиков выгнали.

Делать нечего, китайцам пришлось воевать дальше. Чтобы изгнать японцев из Маньчжурии, великий князь Гун в декабре 1894 года двинул на север еще не участвовавшие в войне разношерстные и вооруженные кремневыми ружьями провинциальные войска, составившие так называемую Сянскую армию под командой лянцзянского наместника Лю Куньи.

* * *

Что касается японцев, то их следующей стратегической целью после взятия Люйшуня стала китайская военно-морская база Вэйхайвэй, расположенная на Шаньдунском полуострове. Захват Вэйхайвэя позволил бы Японии взять под полный контроль залив Бохай, приблизиться со стороны моря к Пекину и устранить угрозу для японских морских путей снабжения со стороны остатков Бэйянского флота.

Вскоре японцы с суши и с моря уже блокировали находившийся в порту Вэйхайвэй Бэйянский флот. Форты Вэйхайвэя проектировались немецкими инженерами и, по оценкам западных наблюдателей, были вполне современны и мощны. Оборонительные сооружения представляли собой серию двенадцати наземных укреплений с видом на вход в гавань, оснащенных артиллерийскими орудиями, и двух укрепленных островов в заливе. Входы в гавань перекрывались боновыми заграждениями для предотвращения нападения извне, а остатки Бэйянского флота базировались внутри. Поэтому английский военный советник Уильям М. Ланг, прикомандированный к Бэйянскому флоту, утверждал, что форты Вэйхайвэя неприступны, и насмехался над слухами о готовящемся японском нападении.

Но скоро китайцам стало не до смеха. 7 февраля во время первой же атаки японский флот уничтожил три китайских корабля и еще один серьезно повредил. Также японцам удалось захватить оборонительный форт на одном из островов. После этого поражение китайской стороны становилось неотвратимым и было лишь вопросом времени.

В последующие дни, атакуя крепость, японцы заняли ее южные форты. В течение последующих девяти суток китайцы отчаянно оборонялись, но силы были неравны. 30 января началась решающая атака на сухопутные укрепления, расположенные с южной и восточной стороны города. Китайские части держали оборону в течение девяти часов, после чего бежали. После того как почти все наземные укрепления оказались в руках японцев, положение китайского флота осложнилось еще больше, так как появилась возможность расстрела китайских кораблей с суши. Когда же японцам удалось снять боновое заграждение, их миноносцы торпедировали несколько китайских кораблей, в том числе и флагманский броненосец «Динъюань», который в результате выбросился на берег. После этого стало понятно, что все кончено, на китайских кораблях и в фортах Люгундао вспыхнул мятеж. Командиры кораблей и иностранные инструкторы отказались выполнить приказ адмирала Дин Жучана идти на прорыв в море, чтобы там затопиться. Мятежники, к которым примкнуло большинство деморализованных солдат и матросов, требовали немедленной капитуляции. 12 февраля 1895 года Дин Жучан вступил в переговоры с вице-адмиралом Ито. Японцы обязались отпустить сдавшихся на все четыре стороны. Боясь коварных сынов Страны восходящего солнца, Дин Жучан попросил, чтобы гарантом договоренностей стал командир английской эскадры, находившейся вблизи от Вэйхайвэя, но Ито эту просьбу отверг.

Однако предателями в китайском флоте были не все. Так, узнав о готовящейся капитуляции, командир броненосца «Динъюань» Лю Бучань взорвал свой корабль, после чего покончил с собой. Покончили самоубийством и некоторые другие командиры цинских боевых кораблей. Сам адмирал Дин Жучан, подписав все пункты капитуляции, также отверг предложение о личном политическом убежище и принял яд. Командование остатками китайского флота принял шотландский вице-адмирал Макклюр.

14 февраля Бэйянский флот и крепость Вэйхайвэй сдались неприятелю.

* * *

Тем не менее, получив известие о падении Вэйхайвэя и уничтожении Бэйянского флота, в Пекине еще не считали войну окончательно проигранной. Поскольку Хуайская армия после понесенных поражений была уже небоеспособна, ставку в войне цинский двор сделал на Сянскую армию, которую и двинул вперед. Эта армия должна была остановить наступление японцев на рубеже реки Ляохэ.

В конце февраля 1895 года японцы под командованием генерала Нодзу перешли в новое наступление. В первой декаде марта они одним ударом разбили и обратили в бегство несчастную Сянскую армию. Тогда же была захвачена главная тыловая база китайцев город Инкоу, где японцам достались огромные трофеи. После этого агрессора сдерживать было уже нечем. В Пекине опять началась паника, цинский двор готовился к бегству. После этого власть окончательно перешла в руки так называемой «партии мира» во главе с великим князем Гуном.

30 марта было объявлено двадцатидневное перемирие. При этом Токио был заинтересован в затягивании войны, чтобы успеть захватить Тайвань и архипелаг Пэнху, куда японцы вскоре высадили десанты. При этом они настаивали, чтобы Китай на переговорах был представлен опальным генералом Ли Хунчжаном, которого надеялись обхитрить. Делать нечего, возвратив старику все награды и чины, его послали на переговоры в японский город Симоносеки.

С японской стороны переговоры возглавил премьер-министр граф Ито Хиробуми. Условия японцев были самыми унизительными. Китай должен был выплатить гигантскую контрибуцию 750 миллионов лянов серебра, также передать Японии наиболее важные китайские порты и остров Тайвань. Корея объявлялась независимой от Китая и фактически становилась зависимой от Японии. Когда же Ли Хунчжан отклонил эти требования, на него было совершено покушение. Однако генерала не убили, а ранили, то есть предупредили, чтобы он был сговорчивее. Пока Ли Хунчжан приходил в себя от ран, японцы успели захватить архипелаг Пэнху. Очухавшийся Ли Хунчжан намек понял и отныне соглашался со всеми японскими требованиями.

17 апреля 1895 года в Симоносеки был подписан унизительный для Китая Симоносекский договор. В мае 1895 года началась передача представителями цинской администрации японцам островов Пэнху, Тайваня и Ляодунского полуострова.

Подписание договора вызвало в Китае многочисленные протесты, но это уже никакого значения не имело. Англо-японский писатель Лафкадио Хирн, описывая возвращение японских войск после войны с Китаем, приводил слова некого старого японца о погибших солдатах: «Из Китая и из Кореи они придут, и те, кто покоятся в морских глубинах… Они услышат зов и в тот день, когда воинства Сына Неба двинутся против России…» Что ж, в Японии прекрасно понимали, кто станет ее следующим противником…

Между тем в итоги японо-китайской войны вмешались европейские державы. Если параграфы Симоносекского договора вполне устраивали Англию, то они очень не понравились России, Франции и Германии, которые заявили решительный протест, пригрозив даже боевыми действиями. После этого Япония в обмен на увеличение контрибуции была вынуждена отказаться от аннексии Ляодунского полуострова.

Вскоре после войны потеряла власть и всемогущая императрица Цыси. Бывшая куртизанка и опытная интриганка была отстранена от власти своим племянником императором Гуансюем. Китай медленно, с большим скрипом становился на путь реформ.

Глава четвертая

Победа Японии над Китаем еще больше запутала геополитическую ситуацию на Дальнем Востоке. Прежде всего, поменялся хозяин у Пхеньяна. Вместо китайцев теперь на Корею претендовали еще более алчные, чем маньчжуры, японцы. Если до войны Япония воспринималась в Европе как политический карлик, то отныне она, казалось, была готова вмешаться даже в Большую Игру Лондона и Петербурга.

Между тем логика и опыт Большой Игры в Синьцзяне и Тибете побуждали российскую дипломатию вступить в борьбу за Корею и Маньчжурию. Но то, что было вполне оправдано в Центральной Азии, на Дальнем Востоке было намного рискованней.

Дров в разгоравшийся костер подкинул и Генеральный штаб. Там подготовили меморандум, утверждавший, что только Корея сможет обеспечить Россию незамерзающим морским портом на Тихом океане.

– Наша дорога в Корею проходит через Маньчжурию, – подчеркивал начальник Генштаба генерал от инфантерии Обручев. – Корея – это цель, тогда как Маньчжурия остается лишь средством к достижению цели.

Военный аналитик князь Волконский считал, что над Кореей следует учредить российский протекторат по примеру Бухары.

– Зачем выдумывать телегу! – утверждал Волконский. – У нас имеется уже отработанная схема, а туземцы везде одинаковы!

Из хора сторонников корейской экспансии выпал умный и скромный начальник штаба Приамурского военного округа генерал-майор Чичагов.

– На Дальнем Востоке нельзя играть по правилам Туркестана! – утверждал он. – Здесь совсем иные реалии и иная степень политического риска. При этом Англия и здесь остается нашим главным противником. Наиболее же реальным союзником англичан на Дальнем Востоке и, следовательно, нашим врагом очень скоро станет Япония. Надеюсь, что в Петербурге обратят внимание на принятую японцами программу ускоренной модернизации и перевооружения армии и флота. По моим данным, к 1904 году они ее завершат. Именно тогда Лондон и бросит японцев против нас!

Увы, к прогнозам умницы Чичагова тогда никто не прислушался…

Единого мнения в российском политикуме относительно дальнейшей политики на Дальнем Востоке не было. Всякий тянул в свою сторону. Одни жестко критиковали цинские власти и призывали правительство пойти на соглашение с Японией. Другие, наоборот, ратовали за образование некой паназиатской империи под эгидой России. Газеты вовсю запугивали обывателей нашествием азиатов. Ловкий публицист Левитов в серии зловещих памфлетов о грядущем наступлении азиатских полчищ на Европу ввел новый термин – «желтая угроза», немедленно всеми подхваченный. Истерия докатилась до дальних деревень, где бабки-вещуньи пугали крестьян:

– Всем настанет конец, когда поднимется китаец!

* * *

Если до войны большинство наших дипломатов считали, что противостоять влиянию Лондона на Пекин можно, лишь поддерживая баланс между Россией, Англией, Китаем и Японией, то теперь же Россия, как старый богатырь, стояла на распутье трех дорог. Первый – это соглашение с Японией по разграничению интересов в Маньчжурии и Корее. Второй – договоренность с Англией об ограничении амбиций Токио. Третий – союз с империей Цин, чтобы втянуть Пекин в орбиту нашей политики и, таким образом, устранить угрозу с суши своим дальневосточным границам. Не мудрено, что у каждого нашлись и свои приверженцы среди руководства России.

Так, начальник Генерального штаба генерал-адъютант Обручев считал лучшим вариант № 1, предполагая оккупацию войсками Северной Маньчжурии.

– Именно поэтому нам не стоит препятствовать переходу Кореи под контроль Японии. Пусть это будет головная боль англичан и китайцев. Мы же, решив свои задачи, будем наблюдать за их сварой со стороны! – обозначил свою позицию Обручев.

В свою очередь, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович и министр иностранных дел князь Лобанов-Ростовский ратовали за вариант № 2.

– Противодействие России способно толкнуть Токио в объятья Лондона, – убеждал Лобанов-Ростовский. – Чтобы избежать этого сценария и изолировать японцев мирными средствами, правительству надобно организовать демарш европейских держав под предлогом чрезмерно алчных требований Японии к Китаю. Не секрет, что Англия делает ставку против нас на Китай, поэтому Японию она и дальше будет рассматривать как конкурента на Тихом океане, особенно после возможного распада Цинской империи. В то же время Япония, усиливаясь как морская держава, вряд ли избежит столкновения с Англией, по крайней мере, на дальневосточных морях. Посему я выступаю за продолжение диалога с Лондоном.

Вторя министру иностранных дел, приводил свои аргументы и морской министр:

– Англия фактически создает свой Тихоокеанский флот. Поэтому нам надо срочно увеличить морской бюджет и строить свой полноценный флот для Дальнего Востока, а также линию приморских крепостей!

– А где на все это взять денег! – возмущался министр финансов Витте.

– Это уже не моя печаль! – отвечал августейший генерал-адмирал. – На то вы на должность и поставлены, чтобы деньги выискивать!

Увы, мечты Лобанова-Ростовского об общем демарше европейских держав против Японии не сбылись. Франция и Германия предпочли отмолчаться.

Поэтому в апреле 1895 года Витте и Ванновский убедили Николая II принять третий вариант. Вдохновленный красноречием советчиков, Николай размечтался:

– Я верю, что нам удастся создать на берегах Тихого океана собственную «Русскую Индию». Именно поэтому я выбираю дружбу с маньчжурской династией и конфронтацию с Токио!

* * *

Летом 1896 года в Россию на коронационные мероприятия Николая II прибыл «серый кардинал» правительства Цыси Ли Хунчжан, тот самый, кто, подписывая Симоносекский мир, едва не погиб от японской пули. Уже в пути китайского политика готовили к важной встрече. Так, в Порт-Саиде с ним встретился личный посланник Витте князь Ухтомский. Тема беседы была секретной и конкретной: Россия намеревалась получить в Маньчжурии такую же концессию на железнодорожное строительство, какую Франция получила в Южном Китае. Речь шла о лоббировании российских интересов в Китае, причем, конечно же, не бескорыстно. Поэтому во время визита Ли Хунчжана он без особых возражений подписал с министром иностранных дел князем Лобановым-Ростовским и министром финансов Витте соответствующий договор, вошедший в историю под названием «договор Ли – Лобанова». А после отъезда Ли Хунчжана в Петербурге появился принадлежавший ему китайский чайный дом, приносивший хозяину немалый доход.

В июне 1896 года русские и китайские дипломаты подписали Московский протокол, который предоставил России исключительные права на строительство железной дороги через Маньчжурию к Желтому морю. Более того, отныне Пекин был обязан совещаться с Петербургом по вопросам своей внешней политики. Кроме этого, Россия учреждала особый Русско-Китайский банк для финансирования новых проектов и брала под контроль китайскую и корейскую армии, направляя туда военных инструкторов. В рамках Большой Игры это был очень серьезный ход, который одним махом менял ситуацию на Дальнем Востоке. Было очевидно, что вскоре последует ответная реакция со стороны Англии – таково было незыблемое правило Большой Игры. Впрочем, к этому в Петербурге были готовы.

Хуже было иное. Несмотря на утвержденный императором курс нашей дальнейшей политики в Дальневосточном регионе, межведомственная борьба группировок в высших эшелонах власти продолжилась, что серьезно затрудняло проведение выверенного политического курса. Примером тому служит подписанное в апреле 1898 года послом бароном Розеном соглашение с Японией по Корее (т. н. протокол Ниси – Розена). Удивительно, но ряд положений этого соглашения прямо противоречил статьям Московского протокола.

– Воистину, у нас правая рука не знает, что делает левая! – сокрушались тогда мидовские чиновники.

В целом Европа восприняла нашу политическую инициативу в Дальневосточном регионе спокойно, усматривая в ней упреждающий маневр по отношению к Китаю и Японии. Разумеется, совершенно иной была позиция Англии. Сент-джеймский кабинет был раздражен действиями коллег с Певческого моста. Премьер-министр Роберт Солсбери был категоричен:

– Русские снова пытаются окружить Индию зависимыми от себя и враждебными нам государствами!

– Нынешняя активность Петербурга на Дальнем Востоке грозит нарушением сложившегося баланса! – поддержали его другие члены кабинета.

Как всегда, не обошлось без ястребов, которых возглавил лорд Джеймс Керзон, писавший: «Именно Россия угрожает ее (Цинской империи. – В.Ш.) границам в Восточном Туркестане и на Памире, Россия, которая постоянно под предлогом научного изучения покушается на Тибет, Россия, чья тень нависает над Кореей, Россия, которая строит великую Транссибирскую железную дорогу, способную позволить ей доставлять войска в любой пункт границы с Китаем, протяженностью 3 тысячи 500 км».

Предприимчивый и честолюбивый старший сын барона Скарсдейла, свой путь в большой политике Керзон начал на посту помощника министра по делам Индии. Разумеется, Керзон принадлежал к консерваторам-тори, причем считался там одним из самых правых. В 1895 году в новом кабинете маркиза Солсбери он занял пост заместителя министра иностранных дел. При этом на откуп Керзону была отдана политика Англии в Азии. При этом залогом своей блестящей политической карьеры он считал воинственную русофобию. Журналистам Керзон заявлял так:

– Проникновение России в глубь Китая гарантирует нам самые негативные геополитические последствия! Если Россия разместит эскадру в корейских портах, нас ожидают осложнения для судоходства и военной деятельности в бассейне Янцзы и в Желтом море.

– Что же вы предлагаете? – спрашивали его журналисты.

– Не пускать русских в Китай! – в ответ пыхтел им своей трубкой воинственный лорд. – Как понимаете, на самом деле все очень просто!

Керзону вторил отставной вице-адмирал Чарльз Бересфорд: «Британские торговцы указали, что, если Россия открыто аннексирует Маньчжурию, Корея будет отрезана и попадет под ее (России. – В.Ш.) полную власть; Монголия будет легко поглощена, а вместе с ней и обширные пространства для скотоводства, необходимые Китаю. Это позволит России контролировать орды иррегулярной кавалерии, которые до недавнего времени опустошали весь Китай, и также даст им контроль над многими миллионами закаленного и выносливого населения, которое нужно только натренировать и дисциплинировать, чтобы использовать в качестве наилучших в мире солдат. Они также подчеркнули, что если Россия овладеет этими территориями, то ничто не сможет остановить ее продвижение с севера Китая к его центру, а из центра – к Индии, парализуя тем самым английскую торговлю и предпринимательство».

Заведующий внешнеполитическим отделом газеты «Таймс» Вилли Чайрол писал о страхе перед «русской лавиной» в Восточной Азии.

– Посмотрите в глаза правде! – призывал он своих читателей. – Русские только ждут удобного момента, чтобы смести наши порядки при помощи местных туземцев! Россия вот-вот подчинит себе Цинскую империю, после чего этот «больной человек» Дальнего Востока умрет, а его наследство присвоят русские!

В высших кругах Англии постепенно наступало понимание необходимости смены внешнеполитического курса. Лондону срочно был необходим союзник, так как в одиночку противостоять на Тихом океане сразу нескольким серьезным державам Лондон не мог. Первоначально английские политики решили было опереться на Китай, но насквозь прогнившая Цинская империя создавала больше проблем, чем могла чем-то помочь. Нищая Корея была не в счет. Оставалась Япония.

Тот же Керзон и его единомышленники, ранее настаивавшие на союзе с Цинской империей, после ее разгрома мгновенно переметнулись на сторону победителя, заявив, что лучше Японии для Лондона союзника нет и быть не может.

Но осторожный премьер-министр Солсбери все еще пребывал в сомнениях, не решаясь сделать свой окончательный выбор.

* * *

От английских ястребов не отставали и ястребы американские. Так, журналист с Потомака Беверидж метафорически описывал русское продвижение на Дальнем Востоке: «Итак, русское наступление – это финансовое и коммерческое движение от Владивостока, напоминающего Гибралтар, на севере вдоль берегов Тихого океана вплоть до самой цитадели английского влияния на крайнем юге Китая. Это также и дипломатическое наступление через провинции Королевства цветов (так иногда в то время именовали Корею. – В.Ш.) все туда же на крайний юг. Это наступление торговыми судами и боевыми кораблями из Одессы… русскими крестьянами, создающими хозяйства и постоянное жилье в бассейне Уссури, богатой плодородными землями, и даже в пределах Маньчжурии; городами и поселками в самом ее сердце, которую до настоящего времени все мудрейшие государственные деятели мира считали, хотя и не без опасений, исконно китайской территорией».

Впрочем, помимо России, головной болью для англичан на Дальнем Востоке являлась и Германия. Кайзер Вильгельм имел амбиции куда больше, чем российский император. Немцы нагло захватили китайскую бухту Цзяочжоу, создали на полуострове Шаньдун свою военно-морскую базу и, самое главное, начали энергично вытеснять английские товары на азиатских рынках.

Поэтому англичане стояли перед нелегкой дилеммой, с кем дружить и против кого? Если соперники обозначились сами – Россия и Германия, то с союзниками в Европе дело обстояло сложнее.

Надо сказать, что в тот момент большая часть английского истеблишмента выступала за компромисс с Россией, мотивируя это усилением российских позиций на Дальнем Востоке, наличием франко-русского союза и, что самое главное, резким возрастанием германского влияния в Европе.

Английский политик и издатель «Азиатского ежеквартального обозрения» Деметриус Боулджер заявлял:

– В своем движении к Тихому океану Россия лишь повторяет наше стремление господствовать на всех морях мира и проникать на каждый континент, где это выгодно. При этом мы имеем огромный опыт Большой Игры, когда компромиссы помогали решать самые сложные вопросы. Поэтому, не лучше ли на Дальнем Востоке сразу обо всем договориться с русскими?

Самую большую опасность английские аналитики видели в русско-французском союзе.

– К сожалению, сегодня Россия и Франция единым фронтом, и мы скоро ощутим на себе их смертельную хватку! – констатировали они. – Если к этому союзу хотя бы временно примкнет Германия, то наше лидерство в мире будет низвергнуто!

Расклад сил прекрасно понимали и в Петербурге. В феврале 1895 года министр иностранных дел России записал в своем дневнике: «Прежде всего, для нас важно обеспечить безопасность и целостность Кореи, потому, что даже такое сотрудничество ad hoc (с Францией и Германией. – В.Ш.) способно ограничить британские амбиции в Азии, представив европейские проблемы совершенно в ином свете».

К неудовольствию «ястреба» Керзона и его команды, большая часть английской политической элиты была настроена в пользу оборонительных союзов по региональным вопросам в Азии.

– Давно следует признать, что мы не можем остановить и подавить Россию, поэтому лучшим выбором было бы дружественное соглашение с ней! – говорили наиболее осторожные политики.

«Почему бы не вступить в соглашение с Россией на Дальнем Востоке, чтобы разграничить там сферы влияния, несмотря на споры по европейским делам?» – заявлял в своих публикациях английский разведчик и журналист Норманн Генри, вернувшись из командировки в Китай.

* * *

В 1896 году на небосклоне Большой Игры внезапно появилась новая весьма странная фигура – отставной кавалергард Александр Безобразов. Родословная у Безобразова была, как у породистого дога, отец – камергер, мать – графиня, оба деда – генералы и сенаторы, а прапрадед – граф Федор Орлов, младший брат фаворита императрицы Екатерины. По окончании Пажеского корпуса в 1873 году Безобразов был выпущен корнетом в Кавалергардский полк и вскоре произведен в поручики. Из всех качеств, присущих человеку, самым развитым у Безобразова была предприимчивость. Наблюдая за своим сыном, отец-камергер только качал головой:

– Тебе бы, Сашка, не на лошади скакать, а пейсы крутить в лавке ростовщической, цены бы тебе не было! Всех вокруг пальца обведешь!

– А на что мне пейсы, когда я и в мундире кавалергардском всюду выгоду свою сыщу! – отшучивался предприимчивый сынок.

Во время Русско-турецкой войны Безобразов неожиданно объявил, что придумал некую смертоносную самодвижущуюся мину, от которой туркам не будет никакого спасения. Удивительно, но под еще никем не виденное изобретение он выбил немалые деньги, после чего не скучно провел время в Николаеве, якобы изготавливая свою мину. До конца войны он, разумеется, так ничего и не изготовил, но мнение у начальства о себе как о человеке деятельном и вертком составить сумел, потому и стал штаб-ротмистром.

Дальнейшая служба в полку была Безобразову неинтересна, поэтому вскоре он вышел в отставку, поступив в управление коннозаводства. Там простора для него было куда больше, ведь хорошая породистая лошадь стоила целое состояние! И вскоре Безобразов уже заправлял хозяйственной частью императорской охоты, куда брали людей неболтливых и проверенных. Там Безобразов также не подкачал и в результате оказался директором коннозаводства в Иркутске. Здесь Безобразов уже развернулся еще более серьезно, за что получил орден Владимира 4-й степени и чин действительного статского советника (что соответствовало чину генерал-майора!). После этого Безобразов решает, что вполне созрел для более серьезных дел. Своему отцу он объявил:

– Так что, милый папа, подумал я тут и решил принять участие в Большой Игре!

– Это на чьей же стороне? – не без ехидства спросил отец-камергер.

– Разумеется, исключительно на своей! – усмехнулся смышленый сын.

Начал свою политическую деятельность Безобразов составлением в 1896 году обширной записки, в которой обрисовал неизбежность войны с Японией. На самом деле во взглядах отставного кавалергарда не было ничего нового, такие предложения тогда строили многие. Изюминка записки была в ином, в предложениях!

Надо признать, что предложение Безобразова было весьма необычным и неожиданным. Бывший кавалергард намеревался создать в Маньчжурии по границе с Кореей вдоль реки Ялу особые заслоны под видом акционерных обществ, аналогичных британской Ост-Индской компании, и, таким образом, осуществить постепенное мирное завоевание Кореи. Себя он, разумеется, видел во главе этих акционерных обществ.

– Чем мы хуже англичан! – доказывал Безобразов представителям российского политикума. – Они Индию вот уже три века доят, так почему же нам и не подоить Корею, коли она сама тому не противится! Дело я предлагаю верное, так как от него польза не только политическая, но и финансовая будет. А каждый, кто вовремя акционером нашим станет, тот обогатится до полной невозможности!

Изюминкой в проекте «Сашки-конкистадора» (как теперь иронично называли Безобразова в околополитических кругах) было то, что развивать бизнес он предполагал на казенные деньги, а прибыль делить исключительно между своими.

Надо сказать, что хитрый кавалергард все рассчитал точно. Если в рассуждениях о политической пользе проекта чиновники рангов высоких еще сомневались, то обещание обогатить участников проекта «до невозможности» пришлось по вкусу всем.

При этом ушлый Безобразов каждому из чиновников доверительно шептал на ухо:

– Уж вы, многоуважаемый Иван Иванович, всенепременно будете у меня наипочетнейшим акционером со всеми вытекающими выгодами…

Ну, и кто, спрошу я вас, устоит от таких предложений?

– Этот Сашка Безобразов – авантюрист, конечное дело. Но парень хват и прибыль просто носом чует! – говорили меж собой чинуши в кабинетах высоких. – Пусть попробует, а вдруг и вправду всех нас озолотит!

Проект Безобразова по этой причине был встречен сочувственно, так как сулил не только достижение политических целей на Дальнем Востоке, но и кое-что еще…

Затык вышел лишь с министром финансов Витте. Умный Витте быстро понял всю подоплеку безобразовского прожекта.

– Против личного предпринимательства сего господина я ничего не имею, – резюмировал Витте, – но участие в этом деле государства придаст проекту нежелательное политическое измерение. И с какого перепугу мы должны вкладывать народные деньги в чье-то частное предприятие? Посему лучше положить данную бумажку под сукно!

Но Безобразов был не из тех, кто так легко сдавался!

– Ничего-ничего, – покачал он головой, узнав о решении Витте. – Цыплят по осени считают! Так что все вы обо мне еще услышите!

Глава пятая

Большая Игра, как известно, всегда включала в себя не только противоборство дипломатов и войну разведок, но и военно-экономическое развитие занимаемых территорий. Во второй половине XIX века это касалось, прежде всего, устройства железных дорог. Не случайно в Туркестане сразу же за стрелковыми батальонами Кауфмана и Скобелева в глубь пустынь потянулись стальные рельсы. Англичане ответили тем же в Индии. Поэтому, едва встал вопрос об активной политике на фактически оторванном от основной России Дальнем Востоке, немедленно встал вопрос и о строительстве к берегам Тихого океана железной дороги. Пытаться развивать Дальний Восток, опираясь на гужевой Сибирский тракт, было невозможно. Мечты и разговоры о сверхдальней железной дороге, которая бы соединила всю Россию, ходили давно, но решительно взялся за это дело лишь император Александр III. Главным движителем грандиозного проекта стал министр финансов Сергей Витте. Именно с его подачи Александр III сразу же отказался наотрез от помощи западных промышленников (в особенности от английских).

– Строить будем на свои средства и своими силами, благо опыта в строительстве железных дорог уже хватает! – заявил он на совещании с министрами.

– Ваше величество, я гарантирую, что денег на строительство у нас хватит! – решительно поддержал императора Витте.

Надо сказать, что Александр III придавал Транссибирской магистрали огромное значение, считая ее создание чуть ли не главным делом своей жизни. В 1887 году для изыскания будущей железнодорожной трассы были организованы сразу три экспедиции.

В 1890 году предварительные работы были закончены. Транссибирская магистраль должна была пройти по малозаселенной или совсем безлюдной местности и непроходимой тайге. Дорога должна была пересечь могучие сибирские реки, многочисленные озера, болота и вечную мерзлоту. Наиболее сложной преградой оказался Байкал, через который было решено организовать железнодорожный паром. Помимо самой железной дороги, необходимо было построить станции с жилыми поселками, многочисленные ответвления, депо и ремонтные мастерские. Столь грандиозное строительство требовало огромных средств. Даже по заниженным предварительным расчетам общая стоимость определялась в 350 миллионов рублей золотом. Разумеется, было понятно, что в процессе реализации проекта стоимость работ значительно возрастет.

В феврале 1891 года Комитет министров признал возможным начать работы по сооружению Великого сибирского пути одновременно с двух сторон – от Челябинска и Владивостока. Официальной датой начала строительства Транссибирской магистрали стало 31 мая 1891 года, когда наследник российского престола Николай Александрович заложил недалеко от Владивостока первый камень Уссурийского участка будущей железной дороги.

* * *

В 1894 году после внезапной смерти Александра III среди лоббистов Транссибирской железнодорожной магистрали возникло опасение – продолжит ли Николай II дело отца? Но все опасения оказались напрасными.

Надо сказать, что в начале царствования Николая II влияние на него Витте было очень большим. Именно поэтому Витте сделал все возможное, чтобы молодой император не только не охладел к задумке отца, но и продолжил начатое дело с еще большим энтузиазмом. Ну, а как подогреть мечты Николая II о золотом будущем России, умный и хитрый Витте знал. Всякий раз, завершая какой-нибудь доклад Николаю, он неизменно переводил речь на тему Дальнего Востока, заканчивая ее словами:

– Ваше величество, я абсолютно уверен, что не пройдет и десяти лет, как Россия будет доминировать от берегов Тихого океана и высот Гималаев. При этом залогом величия империи является Дальний Восток. Получив сей золотой ключ к двери в будущее, мы получим само будущее!

– А каковы риски, ведь те же англичане тоже не будут сидеть сложа руки? – все еще несколько сомневался Николай II.

– В том-то и дело, что дальневосточный проект не только значительно увеличит ресурсы России, но главное – не создаст никаких рисков, тем паче прямой угрозы войны, – убежденно настаивал Витте, буквально заражая оптимизмом молодого императора. – Вы только представьте! Мы полностью перевернем всю суть Большой Игры, заставив англичан играть уже по нашим правилам! Ведь одно дело пытаться вырвать Индию из их бульдожьих зубов и совсем другое – просто заморозить их мировую торговлю!

Наслушавшись грандиозных планов, император вечером откровенничал с супругой Александрой Федоровной:

– Мы с Витте хотим открыть для России весь Дальний Восток с его обширными ресурсами и рынками, прежде, чем те достанутся Англии и другим хищникам.

– О, Ники! А надо ли тратить столько сил и денег на такие дальние земли? – возразила императрица.

– Уверен, что надо! – мотнул головой уже убежденный министром финансов Николай. – Именно Дальний Восток вскоре станет нашей Индией, а Россия существенно увеличит свою промышленную и военную мощь.

Грандиозный план Витте предполагал не только строительство самой большой в мире железной дороги, которая должна была протянуться на 4500 миль через всю Россию, от Москвы на западе до Владивостока, но и ее продолжение до незамерзающих китайских портов на юго-востоке Евразии. Связав всю эту территорию воедино, Витте мечтал фактически построить вокруг этой дороги новую Россию с городами, заводами и портами. Закончить строительство Витте рассчитывал за какие-то двенадцать лет, ну, а затем приступить к освоению близлежащих к магистрали огромных территорий.

При этом Витте высчитал, что по окончании строительства магистраль будет способна перевозить товары и сырье из Европы до Тихого океана вдвое быстрее, чем морским путем.

– Таким образом, это привлечет не только российских, но и зарубежных бизнесменов, – рассуждал министр финансов решительно, – составив самую серьезную конкуренцию морским маршрутам – этим главным кровеносным артериям британской экономики.

– Да, это смело, очень смело! – соглашались оппоненты. – Но выдержим ли мы эту конкуренцию экономически и политически?

На эти опасения Витте лишь смеялся:

– Что вы, господа! Все обстоит как раз наоборот! Железная дорога даст возможность России эксплуатировать огромные, еще неиспользованные ранее ресурсы пустынных районов Сибири, через которые она пройдет. Мы перевезем жителей перенаселенной Европейской России по железной дороге на новое место жительства, заселим новые города, которые возникнут вдоль Сибирско-Дальневосточной магистрали, построим множество новых заводов, шахт и фабрик. Роль новой железной дороги будет решающей. Во время войны без малейшего риска вмешательства английского флота мы сможем со скоростью 15 миль в час беспрепятственно доставлять в восточном направлении войска и боеприпасы!

После этого смолкали голоса даже самых упертых оппонентов, так как весомых аргументов, чтобы возразить красноречивому министру финансов, не оставалось…

* * *

Транссибирскую магистраль еще только начали строить, а в Лондоне уже всполошились.

– К сожалению, ситуация складывается не в нашу пользу, – констатировал в ноябре 1899 года лорд Гамильтон в разговоре с лордом Керзоном. – Резкое расширение русскими сети железных дорог меняет баланс военного потенциала между нами и Россией. С постройкой Транссибирской магистрали мы не сможем успешно бороться против России на суше, кроме как поблизости от границ Индии.

– Это так, мой друг, но не все столь пессимистично, – раскурил Керзон свою знаменитую трубку. – Если Россия увязнет в Маньчжурии, то непременно умерит свой пыл в Афганистане и Персии, а это уже не так и плохо.

– Возможно, вы и правы, сэр! Но все же нам пора озаботиться поиском надежного союзника на Дальнем Востоке, такого как турки на Ближнем Востоке. Россия никогда не должна себя чувствовать в безопасности на всем протяжении своих границ.

– Думаю, лучшим союзником нам будет Япония. Но я бы не сбрасывал со счетов и Цинскую империю, – выдержав паузу, ответил Керзон, пуская изо рта кольца душистого табачного дыма. – У китайцев есть территориальные претензии к русским. Если убедить Пекин дать нам солдат, то в случае войны с Россией при поддержке нашего флота они смогут атаковать Владивосток с Николаевском, Посьет с Хабаровском и даже Петропавловск-Камчатский. Потеряв хотя бы часть опорных пунктов на Тихом океане, Россия войну проиграет. По результатам китайцы бы вернули себе оккупированную русскими провинцию Или, а мы обеспечили свои торговые интересы в северной части Тихого океана и одновременно взяли под контроль внешнюю политику Китая.

– Что ж, дорогой Джордж, вы на самом деле по праву занимаете должность заместителя министра иностранных дел. Уверен, что в скором времен вас ждет еще более блестящее политическое будущее! – развел руками лорд Гамильтон.

Уже через несколько дней в интервью «Таймс» Керзон заявил:

– Наша задача на Дальнем Востоке двойственная! Во-первых, мы должны подмять под себя Китай. А, во-вторых, создать тройственный альянс с ним и с Японией, чтобы противостоять агрессии коварных московитов!

– Значит ли это, что Дальний Восток станет главным театром Большой Игры? – задал вопрос дотошный журналист.

– Именно это я только что и сказал! – усмехнулся Керзон и, водрузив на голову цилиндр, дал понять, что беседа окончена.

Надо ли говорить, что едва интервью Керзона было опубликовано, оно сразу попало на стол начальнику российского Генерального штаба Сахарову.

– Заявление Керзона доказывает серьезность английской угрозы для наших владений на Дальнем Востоке в случае возникновения такого союза! – сделал вывод, докладывая императору, генерал-лейтенант Сахаров. – Даже объединив свой флот с французским, мы все равно не имеем шансов нанести англичанам поражения в океане. Кроме этого, согнав все морские силы в Порт-Артур, мы оставили уязвимым от атаки с моря Владивосток, а ведь пока не будет построен Транссиб, город и крепость снабжаются только пароходами из Одессы.

– Насколько быстро мы сможем перебросить к Владивостоку дивизии из Иркутского и Омского военных округов? – мрачно поинтересовался Николай II.

– В район Амура и Уссури, где, скорее всего, и развернутся боевые действия, войска прибудут только через пять месяцев. За это время англичане с китайцами уже оккупируют Приамурскую и Уссурийскую области, – четко доложил начальник Генштаба.

– Неужели все так безнадежно? – вздохнул император.

– Выходом из данного стратегического тупика может быть только ослабление английских морских сил на Тихом океане. Наш шанс – крейсерская война и мы над этим уже работаем! – подал голос морской министр адмирал Тыртов.

Через месяц группа флотских офицеров во главе с капитаном 1 ранга Степаном Макаровым действительно представила детальный план крейсерской войны на английских океанских коммуникациях между Канадой и Австралией. Разумеется, «макаровский план» был рискованным и даже авантюрным, но ничего лучшего придумать было пока просто нельзя. Все теперь зависело от скорости строительства Транссиба.

* * *

Большинство работ по строительству грандиозной железнодорожной магистрали производились вручную, орудия труда тоже были самые примитивные – топор, пила, лопата, кайло и тачка. Несмотря на это, ежегодно прокладывалось по 500–600 километров железнодорожного пути. Из-за нехватки рабочей силы к строительству привлекли солдат и арестантов. Особенно не хватало квалифицированных работников. Всего же в разгар стройки на Транссибе работало до 90 тысяч человек.

В 1901 году все участки Транссиба были, наконец-то, соединены. Но регулярное движение был открыто лишь в июле 1903 года, так как дорога требовала тщательной проверки и обкатки подвижным составом.

В октябре 1904 года была введена в строй Кругобайкальская дорога и отпала надобность в железнодорожном пароме через озеро. И сегодня Кругобайкальский участок – это шедевр железнодорожного строительства – на протяжении 89 километров было построено 38 сложнейших тоннелей, 15 каменных галерей, 248 мостов и виадуков, а также 268 подпорных каменных стенок.

В результате титанической работы самая протяженная в мире железная дорога (более 9280 километров!) соединила Москву и Санкт-Петербург с крупнейшими восточносибирскими и дальневосточными промышленными городами России. Общая стоимость всех работ к 1905 году превысила 936 миллионов рублей, поистине фантастическую по тем временам сумму!

Узнав о строительстве Транссиба, весьма возбудился командующий колониальными войсками в Судане генерал Китченер. Будучи в Лондоне, он добился приема у премьер-министра. Маркиз Солсбери буквально опешил, когда генерал прямо с порога начал кричать:

– Смотреть на происходящее безобразие и ничего не делать – это преступление!

– О ком и о чем вы вообще говорите? – изумился Солсбери.

– Как о ком? О русских! – задохнулся от негодования Китченер, и его знаменитые усы встали торчком. – Вспомните, когда Россия строила железную дорогу в Туркестане, я уже тогда говорил, что русские готовят транспортную инфраструктуру к войне с нами!

– Я помню эту историю, – примирительно мотнул головой премьер-министр, – и что из того?

– Как что?! – закричал во всю мощь своей луженой глотки Китченер. – Ведь то был всего лишь Туркестан, упирающийся в афганские горы! Теперь же у нас проблема намного хуже – русские строят железную дорогу через всю Сибирь к Тихому океану! А это удар, прежде всего, по нам!

– Ну, и что прикажите делать? – уже раздраженно отреагировал Солсбери. – Объявлять русским войну? Они строят на своей территории. Кто им запретит?

– Если надо, то можно и повоевать, но любой ценой не дать России укрепиться на Дальнем Востоке и окружить Индию! – не унимался агрессивный Китченер.

– Я вас понял, генерал, – перебил его премьер-министр. – Когда мы будем воевать с Россией, я сразу же обращусь за помощью именно к вам! А пока занимайтесь лучше своими делами в Судане!

В историю человечества генерал Китченер войдет как человек, первым придумавший концентрационные лагеря…

На самом деле основания для опасения у энергичного Китченера действительно имелись. Дело в том, что от основной магистрали Транссиба мы сразу же начали строительство многочисленных стратегических ответвлений. Эти ответвления пронзили Центральную Азию от Каспийского моря до Алайского хребта, дотянувшись до границ Кашгарии, а в районе Кушки и Термеза подошли к самому Афганистану.

Ну, а завершающим аккордом создания стратегической сети железных дорог на Востоке стало создание Оренбург-Ташкентской железной дороги, которая соединила Среднеазиатскую магистраль с Транссибом! Отныне Россия получила возможность быстрого развертывания своих армий не только на Дальнем Востоке, но и по всей Центральной Азии.

Все это и заставляло так истерично нервничать политиков и генералов в Лондоне и в Калькутте. С созданием Транссиба весы Большой Игры начали серьезно склоняться в сторону России. Аналитики британских разведслужб лихорадочно просчитывали варианты боевой мощи Туркестанского военного округа в условиях новых возможностей транспортировки сил и средств.

Современный российский историк Е.Ю. Сергеев пишет по этому поводу: «По сути дела, именно осознание этой истины привело прагматиков среди правящих кругов к решению положить конец “блестящей изоляции”, чтобы, опираясь на соглашения с другими державами по региональным вопросам, сохранять возможность игры на нескольких “шахматных досках” одновременно. По всей видимости, творцы политического курса Великобритании столкнулись с трудной дилеммой: либо всеми силами поддерживать имидж либеральной, или “открытой империи”, основанной на принципах свободной торговли и конкуренции, либо проводить ее постепенную реорганизацию по пути создания “империи-крепости”, окруженной стеной запретительных импортных пошлин и защищенной системой оборонительных союзов».

Е.Ю. Сергеев полагает, что истоки этого поворота следует искать в решении второго кабинета Солсбери остаться в Египте в 1889 году: «Оно (решение остаться. – В.Ш.) знаменовало фактический отказ Лондона от поддержки территориального единства Высокой Порты и сотрудничества с центральными державами по этой проблеме. Как высказался сам Солсбери в одном из писем личного характера, датированном августом 1896 года, “не знаю, смогу ли я охарактеризовать нынешнее направление английской политики лучше, чем утверждением, что мы занимаемся медленным освобождением от опасных ошибок 1846–1856 гг.”, имея в виду, прежде всего, конфронтацию с Россией и сохранение целостности Османской империи любой ценой».

* * *

Интересно, что в истории строительства Транссиба весь мир особенно потрясало то, что столь масштабный проект Россия осуществила в кратчайшее время и исключительно своими силами. Гигантской магистрали Витте придавал главенствующее значение в своих грандиозных планах достижения доминирования России на дальневосточных рынках. При этом, по убеждению министра финансов, оно должно было осуществляться финансово-экономическими методами, исключающими территориальные захваты. Для опоры на свои силы по инициативе Витте был основан Русско-Китайский банк, который возглавил князь Ухтомский, известный востоковед и один из активных проводников наступательной политики России на Дальнем Востоке. Основными задачами банка стало финансирование строительства Транссиба, а затем и Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) и содействие проникновению российского капитала в Маньчжурию.

Именно поэтому на Западе и особенно в Англии с тревогой следили за этим столь громким стратегическим проектом. Помимо освоения огромных пространств и экономического сближения Дальнего Востока с Центральной Россией, Транссиб мгновенно стал символом величия Российской империи. Это понимали в Лондоне и делали все, чтобы принизить значение великой магистрали. Это понимали и в Петербурге, поэтому делали все для пропаганды Транссиба. Именно поэтому главным событием Парижской выставки 1900 года стала российская экспозиция, посвященная строительству Транссибирской магистрали, и выпущенная массовым тиражом (на четырех европейских языках) сопроводительная брошюра «Великая сибирская железная дорога».

Что касается Франции и Германии, то они в целом положительно оценили Транссиб. На том этапе Париж и Берлин больше интересовала финансовая сторона дела: как можно нажиться на русском проекте, экспортируя свой капитал и товары?

Что касается Англии, то там преобладали совсем иные настроения. Будучи не в силах воспрепятствовать строительству, англичане, по своему обыкновению, начали отчаянную антирусскую пропагандистскую кампанию, с целью максимально принизить значение Великого сибирского пути в глазах мировой общественности.

Наиболее серьезный удар нанес английский инженер (и разведчик по совместительству) Барри, проехавший по железной дороге летом 1900 года. Вернувшись в Англию, он поместил большую статью в «Дейли мэйл», где констатировал, что Транссиб никуда не годится, а российское могущество – всего лишь «огромный мыльный пузырь». В еще одной статье в лондонском журнале «Грэпхис» авторы утверждали, что все шпалы Транссиба уже сгнили, скорость поездов на многих участках не превышает пяти миль в час, а сама дорога развалится через два года… Писали даже, что русские инженеры обходили природные трудности, «вместо того, чтобы побеждать их». Например, англичане писали, что русские устанавливали мосты в местах естественного сужения рек, из-за чего дорога получилась «слишком извилистой». В данном случае предвзятость и неприкрытая злоба буквально рвались наружу! Можно подумать, что английские инженеры строили бы мосты в местах не сужения, а расширения рек?

Звучали в английской печати и другие ноты. Так, английские политики с тревогой признавали, что Россия, благодаря Транссибу, настолько усилилась на Востоке, что создала угрозу морским коммуникациям и торговому превосходству Британской империи на Тихом океане.

Николай II не без удовольствия высказывал французскому послу маркизу де Монтебелло:

– Я убежден, что Англия будет проявлять повсюду намного меньше высокомерия, когда наша Сибирская железная дорога будет построена вплоть до Порт-Артура и когда мы соединим ее с Транскаспийской магистралью.

Итак, когда Транссиб был построен, дальневосточные позиции России в Большой Игре сразу же значительно укрепились. Еще бы! По железнодорожной магистрали можно было теперь перевозить не только грузы, но и целые армейские корпуса. А это значило, что отныне Россия могла в любой момент быстро нарастить на восточных границах страны мощную военную группировку. Ничем подобным наши оппоненты в Лондоне ответить не могли.

Настороженно отнеслись к появлению Транссиба и в Японии. Особенно после заключения договора с Китаем о строительстве КВЖД через Маньчжурию.

Глава шестая

Но вернемся в 1896 год. Сложившаяся к тому времени неопределенная международная ситуация заставила английского премьер-министра Солсбери зондировать вопрос официального визита императора Николая II в Англию. Англичане хотели попытаться подмять под себя молодого российского императора. А почему бы и нет! Если об этом никто не мог и подумать в царствование Александра III, который плевать хотел на все английские потуги, то, как знать, может, его сын окажется куда более податлив. Предлог для визита был найден быстро – посещение молодой российской императрицей своей бабушки – королевы Виктории. Молодой император был не в восторге от приглашения в Англию, но отказать не мог.

Напросившийся на прием к министру иностранных дел князю Лобанову-Ростовскому английский посол Николас О’Конор передал пожелания Солсбери:

– Наш премьер-министр желал бы во время посещения Англии обсудить с его величеством животрепещущие проблемы англо-русских отношений, начиная с Египта и Черноморских проливов и заканчивая Дальним Востоком.

Извещая Николая II об этом разговоре, Лобанов-Ростовский предупредил императора:

– Ваше величество! Судя по всему, англичане хотят очень серьезно поторговаться и проверить вас на прочность, если выставляют в качестве приманки Черноморские проливы. От вас, судя по всему, станут требовать не заглядываться на Египет и стратегических уступок на Дальнем Востоке.

– И что вы мне в данной ситуации посоветуете? – поднял на министра свои серо-зеленые глаза молодой император.

– Самое лучшее – это просто принять сказанное к сведению, а затем после возвращения все обсудить и взвесить. В столь серьезных политических делах, где наверняка расставлены ловушки, торопиться не следует.

– Я именно так и поступлю! – согласился Николай.

Приняв приглашение от английской королевы, Николай II советовался с Лобановым-Ростовским. Министр был честен:

– Главный и самый опасный противник наш в Азии – бесспорно, Англия. Чувства недоброжелательности и зависти, с которыми она смотрит на каждый наш шаг вперед на Дальнем Востоке, не подлежат сомнению. Как скоро возникали какие-либо азиатские затруднения, друзья Англии всегда были нашими врагами и наоборот.

На это Николая ответил исчерпывающе:

– Конечно! Я полностью с вами согласен. Сегодня идет передел мира ведущими державами. В этих условиях Россия не может оставаться в стороне. Отказ от активной политики на Дальнем Востоке на Балканах и Черноморских проливах означал бы для нас потерю статуса великой державы.

Увы, в Лондоне еще не знали, что в отличие от своего отца Николай II воспринимал именно Англию, а не Германию главным врагом России. По словам С.Ю. Витте, «Государь считал англичан нашими заклятыми врагами».

Незадолго до отъезда великий князь Алексей Александрович, вручая Николаю книгу М.И. Кази «Русский военный флот, его современное состояние и задачи», с возмущением заметил:

– Ты представляешь, Ники, автор считает Англию нашим главным неприятелем!

На это Николай, к полному удивлению дяди, ответил:

– К этому я вполне присоединяюсь, как всякий русский, знающий родную историю!

В целом, будучи наследником царя-миротворца, Николай хотел продолжать его политику по отношению к остальному миру. Уже в первом манифесте он объявил о преемственности внешней политики отца. Но, увы, Николай не имел такого авторитета и могущества, как отец. Да, молодой император еще не имел опыта ведения внешней политики, зато имел четкое понимание ее целей и задач.

Известие о предстоящем официальном визите российского императора в Англию переполошило всю Европу.

Все строили догадки, к чему это приведет. Кто-то утверждал, что поездка русского царя – это финал Большой Игры. Кто-то шел дальше, утверждая, что впереди создание русско-английского альянса. Любопытно, что рупор лондонского Сити – «Таймс» внушала общественному мнению, что визит русского царя чисто семейное дело и не имеет ничего общего с большой политикой.

В передовой статье от 22 сентября 1896 года «Таймс» писала: «Цель визита, и нет нужды повторять это, чисто семейная… Император прибыл не для того, чтобы принимать решения, от которых будут зависеть судьбы империй и народов. Он приехал, чтобы стряхнуть груз забот и тревог со своих плеч на короткий период, во время которого он и его супруга насладятся гостеприимством своих английских родственников». Правда, газета делает затем и небольшую оговорку о том, что министр иностранных дел посетит Балморал в то время, когда царь будет гостем королевы, но тут же спешит заверить читателя в совершенной безобидности этого факта: «Это посещение не будет иметь политического отпечатка. Лорд Солсбери является премьер-министром и министром иностранных дел, и именно такое совмещение двух функций обязывает его отдать дань уважения царю».

Впрочем, другие английские газеты не разделяли мнения «Таймс», считая, что встречи царя и Солсбери будут носить именно политический характер.

* * *

В августе 1896 года император Николай II и императрица Александра Федоровна отправились в большое турне по Европе. Царскую чету сопровождала внушительная свита, включая министра иностранных дел Лобанова-Ростовского, который и должен был вести многочисленные переговоры. Уже в поезде Лобанов-Ростовский, беседуя с Николаем II, как бы, между прочим, обронил:

– Манера действий лорда Солсбери не относится к тем, что внушают доверие. Более того, его действия и высказывания вызывают у меня опасения в намеренном обмане!

Очень скоро молодому императору совет опытного политика очень пригодится.

В начале поездки Николай II и Александра Федоровна прибыли в Вену, а оттуда через Киев направились в Бреславль. Увы, в дороге не обошлось без трагедии.

…Громыхая по стыкам рельсов, царский поезд мчался из Вены в Киев. Пригласив к себе в рабочий кабинет министра иностранных дел, император обсуждал с ним итоги поездки в Австрию. Не доезжая Шепетовки, Николай II неожиданно увидел невдалеке красивую рощу и решил прогуляться. Покинув вагон, царская чета направилась к лесу. За императором потянулись и свитские. Вышел прогуляться и князь Лобанов-Ростовский. Но едва министр сделал несколько шагов, как внезапно схватился за сердце. С трудом передвигая ноги, он повернул к своему вагону. Увы, подняться по ступенькам министр уже не смог, князя затащили в купе на руках. Там Лобанов-Ростовский впал в забытье. Прибежавшие врачи оказались бессильны, и через час, не приходя в сознание, министр умер от обширного инфаркта, как тогда говорили, «от разрыва сердца». Все были потрясены произошедшим, а Николай II, говорят, даже плакал…

Ночью тело Лобанова-Ростовского сгрузили в Киеве, откуда уже отправили в Москву для захоронения в родовой усыпальнице князей Лобановых-Ростовских в Новоспасском монастыре. Так на 72 году жизни ушел из жизни последний представитель старинного рода бояр-дипломатов и выдающийся деятель Большой Игры. Удивительно, как много сумел сделать для России Лобанов-Ростовский всего за восемнадцать месяцев нахождения в должности министра!

Из статьи о Лобанове-Ростовском в «Историческом вестнике»: «Человек долга, труда и опыта, с одинаково изящным достоинством умевший носить и свое громкое имя, и свой высокий сан, и свои блистательные дарования, равнодушный ко всяким внешним успехам с высоты своего тысячелетнего родословия, рожденный к величию и трудолюбивый, с невозмутимой ясностью уравновешенного ума всегда стоявший вровень с событиями и запросами современности, достойный представитель последних потомков Рюриковичей, спокойный и зоркий руководитель мировых событий, он был живым воплощением идеального русского государственного деятеля».

Оставшись без столь мудрого советника, как Лобанов-Ростовский, Николай немедленно затребовал к себе товарища министра иностранных дел Шишкина. Разумеется, что Шишкин при всем своем профессионализме не мог заменить министра, но другого выхода у русского императора просто не было.

* * *

В Бреславле Николай II встретился с императором Вильгельмом и присутствовал на маневрах германских войск. Первая встреча с кузеном Вильгельмом II после вступления императора Николая II на престол прошла в дружественных тонах. Несмотря на сближение монархической России с республиканской Францией, русско-германские отношения за все время царствования Александра III не утратили своей внешней корректности. Вильгельм II пытался внушить родственнику идею о необходимости возобновления альянса двух монархий для поддержания равновесия в мире и укрепления консервативных принципов в политике («союз монархов для спокойствия монархий») и убедить его в совершенной несовместимости республиканской Франции и самодержавной России.

В отличие от скромного и невзрачного Николая II Вильгельм всегда выглядел не просто эффектно, а эффектно свирепо! Кайзер был довольно статен, с отличной военной выправкой и уверенной походкой. Необыкновенно высокие каблуки увеличивали его средний рост, а грудь от подложенной под мундир ваты буквально выпячивалась колесом. Левую руку, которая была короче правой, кайзер всегда засовывал за борт мундира, что не только скрывало физический недостаток, но и придавало Вильгельму наполеоновскую монументальность. Иногда, меняя позу, кайзер величественно опирался левой рукой на эфес сабли. Воинственную картину дополняли шрам на щеке и лихо закрученные вверх усы.

Во время встречи в Бреславле Вильгельм II доверительно говорил Николаю:

– Я рад франко-русскому соглашению потому, что оно способствует обузданию тамошнего революционного духа. Что касается Парижа, то он всегда одержим жаждой перемен. Вот почему России и Германии следует бы взять на себя роль стражей порядка и охранителей мира!

Николай деликатно промолчал…

В те дни английский журналист Уильям Стэд взял интервью у российского дипломата Лессара.

– Как вы оцениваете сегодняшнее отношение России к Англии и Германии?

На это Лессар ответил метафорично:

– Если Англия – это наш дурной кот, то Германия – наш дурной тигр.

На недоуменную реакцию журналиста Лессар пояснил:

– Вы можете царапаться и шуметь, как вам нравится, но вы никогда не вызовете у России больше, чем раздражение. С Германией, увы, не так. Сейчас между нами все прекрасно, но если мы когда-нибудь рассоримся, то Германия может ударить нас по голове. Поэтому, как вам не обидно это слышать, но в реальности Англия не представляет для России никакой угрозы в отличие от Германии!

Надо сказать, что к этому времени кайзер Вильгельм уже серьезно взялся за Китай, стремясь откусить кусок побольше. Повод для этого найдется. В ноябре 1897 года в провинции Шаньдун будут убиты два католических миссионера из Германии. В ответ немцы по приказу кайзера мгновенно оккупируют порт Циндао на востоке провинции Шаньдун. За этим последует так называемая «борьба за концессии» 1898 года, в ходе которой Германия сохранит за собой стратегически важную бухту Цзяочжоу.

В ответ на это император Гуансюй попытается начать радикальные реформы, но нарвется на гнев старухи Цыси, которая не только блокирует его реформы, но и казнит самых пылких реформаторов. После этого Китай снова замрет в своей неподвижности.

Но все это еще впереди, а пока поезд российского императора мчался через Европу, оглашая гудками встречные селения…

Сейчас на первых страницах европейских газет обсуждали главную новость дня – неожиданную смерть российского министра иностранных дел и возможные в связи с этим повороты политики Петербурга. Если внезапная кончина Лобанова-Ростовского была встречена во Франции, Германии, Китае и Корее с чувством горького сожаления, то в Англии и Японии, наоборот, с облегчением вздохнули…

Любопытно, что смерть Лобанова-Ростовского чрезвычайно озадачила английскую королеву. Виктория немедленно вызвала к себе премьер-министра Солсбери и старшего сына Джорджа (принца Уэльского).

– Внезапная смерть российского министра иностранных дел может вызвать большие изменения в российской политике, причем не в лучшую сторону! – заявила королева. – Какие будут предложения?

– Ваше величество! Надо убедить русского царя назначить преемником Лобанова российского посла в Лондоне Стааля, с которым мы умеем работать! – высказал свое мнение наследный принц.

Толстяк Солсбери покашлял в кулак:

– Любое наше вмешательство в столь деликатный и сугубо внутренний вопрос может стать известным в Петербурге, после чего непременно будет отвергнуто российскими властями. В результате мы не только не получим лояльного нам министра, но потеряем лояльного нам посла.

В результате было решено, что давить на Николая в этом вопросе не будут, но при случае свои пожелания выскажут.

* * *

В преддверии визита российского императора активизировался уже известный нам русофоб Джордж Керзон, несмотря на молодость уже признанный специалист по вопросам восточной политики и противодействию России. Керзон буквально наседал на Солсбери, прося его быть как можно настойчивее и жестче в своих требованиях к русскому императору.

– По имеемым у меня сведениям, царь Николай мягок и нерешителен. К тому же у него нет рядом опытного дипломата, а сам он очень молод. Поэтому будет непростительной ошибкой, если мы не воспользуемся этими обстоятельствами и не заставим согласиться со всеми нашими требованиями! Будьте решительней и жестче!

– Русский царь гость королевы, и я не могу просто так хватать его за шиворот! – отнекивался премьер-министр, имея собственный, куда более мягкий план вовлечения Николая II в орбиту английских интересов.

– Если мы сейчас не схватим за шиворот русского царя, то через некоторое время он схватит за шиворот нас! – стращал своего шефа русофоб Керзон. – Поверьте мне, я изучил русских и знаю, о чем говорю!

В свое время, вернувшись из поездки по странам Центральной Азии, Керзон выступил в парламенте с речью о России и русских. Эта речь вызвала настоящий шок в английском истеблишменте и было отчего! Керзон сказал следующее:

– Русская армия – самая страшная армия в мире. И это не пропаганда и не преувеличение. Если вы не верите мне, посмотрите на карту мира. Вы действительно думаете, что более ста народов ДОБРОВОЛЬНО вошли в состав России? Если вы в это верите – это очень плохо. Потому что правда состоит в том, что только дикая и беспощадная орда может завоевать такую территорию. Россия покорила такую территорию, совершая страшнейшие военные преступления и геноцид против народов. Россия бесспорно обладает замечательным даром добиваться верности и даже дружбы тех, кого она подчинила силой. Русский братается в полном смысле слова. Он совершенно свободен от того преднамеренного вида превосходства и мрачного высокомерия, который в большей степени воспламеняет злобу, чем сама жестокость. Он не уклоняется от социального и семейного общения с чуждыми и низшими расами. Его непобедимая беззаботность делает для него лёгкой позицию невмешательства в чужие дела, и терпимость, с которой он смотрит на религиозные обряды, общественные обычаи и местные предрассудки своих азиатских собратьев, в меньшей степени итог дипломатического расчета, нежели плод врожденной беспечности. Замечательная черта русификации, проводимая в Средней Азии, состоит в том применении, которое находит завоеватель для своих бывших противников на поле боя. Я вспоминаю церемонию встречи царя в Баку, на которой присутствовали четыре хана из Мерва в русской военной форме. Это всего лишь случайная иллюстрация последовательно проводимой Россией линии, которая сама является ответвлением от теории «объятий и поцелуев после хорошей трепки» генерала Скобелева. Ханы были посланы в Петербург, чтобы их поразить и восхитить, и покрыть орденами и медалями, чтобы удовлетворить их тщеславие. По возвращении их восстановили на прежних местах, даже расширив старые полномочия. Англичане никогда не были способны так использовать своих недавних врагов!

Что ж, слова Керзона – это выводы умного врага и талантливого разведчика, которые не потеряли своей актуальности и сегодня.

Основным вопросом государственной политики Англии, по мнению Керзона, являлся вопрос безопасности Индии. Все остальное должно было так или иначе подчинено именно ему. При этом Керзон являлся сторонником Японии и антагонистом Китая.

В 1898 году за успехи в противостоянии с Россией Керзон будет пожалован титулом барона в графстве Дербишир, а еще год спустя станет вице-королем Индии¹.

Глава седьмая

В Копенгагене Николай с женой, дочерью и сопровождающими лицами перешел на императорскую яхту «Штандарт». Океанская яхта только что прошла ходовые испытания и была принята в состав российского флота. По удобствам и богатству убранства кают и салонов она не имела себе равных. Огромный бушприт, украшенный золотым вензелем на черном фоне, устремленный вперед, точно выпущенная из лука стрела, как бы продолжал нос клипера. Острый клиперштевень «Штандарта» украшала золоченая носовая фигура парящего над водой двуглавого орла. Над палубой возвышались три стройные, покрытые лаком мачты и две белые дымовые трубы. Роскошные императорские покои были отделаны деревом вишни и ореха, а стены в императорских жилых каютах были облицованы тисненой кожей и обтянуты кретоном. Над надраенными палубами были натянуты белые парусиновые тенты, затеняющие от солнца плетеные столы и стулья. Под верхней палубой располагались гостиные, салоны, кают-компании, обшитые красным деревом, с паркетным полом, хрустальными люстрами, канделябрами и бархатными портьерами.

Визит молодого российского императора в Англию имел не только политическую составляющую, но и родственную. Дело в том, что Александра Федоровна, урожденная принцесса Гессен-Дармштадтская, была любимой внучкой королевы Виктории, и венценосная бабушка одно время даже мечтала видеть дорогую Аликс на английском троне, планируя ее брак с английским наследником Альбертом-Виктором, герцогом Кларенс. Но Аликс была к тому времени уже влюблена в русского наследника и на предложение бабушки ответила решительным отказом. Кстати, Альберт-Виктор вскоре умер от азиатского гриппа, а Аликс Гессенская, как мы знаем, вскоре стала российской императрицей.

В это время престарелая королева Виктория пребывала в замке Балморал – своей шотландской резиденции. Туда и были приглашены родственники из России. Королева с нетерпением ждала любимую внучку, которая еще не бывала в Англии в императорском статусе, кроме того, ей очень хотелось увидеть и правнучку – великую княжну Ольгу Николаевну.

22 сентября яхта «Штандарт» бросила якорь у берегов Шотландии.

* * *

В день приезда на Александре Федоровне был изящный белый наряд, большая шляпа и боа из страусиновых перьев. Николай был в форме королевского полка шотландских гвардейских драгун. Когда кортеж приблизился к Балморалу, звон церковных колоколов перекликался с волынкой. Уже начинало темнеть и вдоль дороги по обочинам стояли горцы в килтах, держащие горящие факелы. Впоследствии маркиз Кэрисбрук назвал это одним из самых впечатляющих зрелищ в его жизни. На пороге замка гостей встречала сама королева в окружении членов семьи и придворных.

Хотя визит императорской четы носил сугубо личный характер и официально не имел каких-либо политических целей, тем не менее Николая все время провоцировали завести разговор о необходимости англо-русского союза в пику Франции и Германии. Поэтому российский император предпочитал общество своего кузена Джорджи, который не донимал его политическими темами. При этом принц Уэльский (будущий король Георг V) был так поразительно похож на Николая, что их все время путали лакеи.

Балморал традиционно считался охотничьей резиденцией королевской семьи. Поэтому визит императорской четы сопровождался многочисленными охотами. В то время как мужчины отправлялись в окрестные леса, чтобы поохотиться на оленей и тетеревов, бабушка-королева наслаждалась общением с внучкой-императрицей.

В одном из разговоров королева Виктория пожаловалась Николаю II на враждебный тон российской прессы и просила принять меры. На что тот меланхолично заметил:

– Я не могу запретить людям свободно высказывать свои мысли в печати.

Виктория рассчитывала, что молодой и неопытный Николай прислушается к ее советам. Поэтому она все время пыталась оказывать на него влияние, надеясь, что теплые родственные чувства будут способствовать продвижению английских интересов. Виктория убеждала Николая:

– Крайне важно, чтобы Англия и Россия шли вместе, ибо они являются самыми могущественными империями и поэтому – гарантией мира. Я и лорд Солсбери хотим, чтобы мы, Англия и Россия, поняли друг друга и жили в дружбе.

– Дружба всегда лучше вражды, – соглашался российский император, – но политика – это не то, что домашние или частные дела. К сожалению, в ней нельзя руководствоваться личными чувствами и родственными отношениями!

В замке Балморал Николай II и Александра Федоровна провели несколько дней. Как бабушка, королева Виктория была счастлива: «Это было как сон, видеть дорогих Аликс и Ники здесь», – писала она в дневнике. Но и политические соображения не ушли на второй план. В Балморал для воздействия на Николая приехал Солсбери. На его встречу с императором возлагались большие надежды.

Солсбери все время старался остаться наедине с Николаем, чтобы перевести разговор на политическую тему. Премьер-министр буквально провоцировал российского императора на разговор о проблемах Среднего Востока и российской угрозе Индии. Но Николай II был категоричен:

– Индийский вопрос в России окончательно закрыт! Я решительно отвергаю наличие каких-либо недружественных намерений по отношению к Индии.

Через день во время беседы с королевой Викторией Николай снова повторил:

– Нет никаких причин опасаться разногласий относительно Индии, так как этот вопрос полностью решен.

В ответ Виктория протерла платочком слезящиеся глаза:

– Сегодня так важно, чтобы Россия и Англия шли вместе. Только тогда будет обеспечен мир. Ведь мы – две самые влиятельные империи!

Уже на прощанье Виктория отвела Николая в сторону и снова напомнила:

– Мы с лордом Солсбери хотим, чтобы Россия и Англия могли бы понять друг друга и быть в самых хороших отношениях друг с другом. Попробуйте повлиять на Францию, которая ведет себя по отношению к нам весьма недружественно, и опасайтесь вашего кузена Вилли, он сущий дьявол!

Вежливый Николай пообещал прислушаться к ее советам, но как-то неопределенно. Причина для этого у него была.

* * *

В то время, когда молодой российский император расцеловывался со своими британскими родственниками в замке Балмораль, английские спецслужбы пересылали деньги на поддержку стачки петербургских текстильщиков, которая должна была начать расшатывать власть Николая II. Более того, именно в это время в Лондоне в полную мощь заработала антироссийская диверсионная организация под патронажем английского правительства. Все началось с того, что несколькими годами ранее отставной премьер-министр лорд Арчибальд Розбери (женатый на внучке Ротшильда) высказал мысль о налаживании отношений с Россией путем выхода на прямой контакт с российской научной и творческой интеллигенцией с целью создания в этой среде мощного англофильского лобби. Сегодня бы это назвали поиском «агентов влияния». Финансировать данную программу Розбери собирался из банка деда своей супруги…

Как всегда, все началось с показного сострадания к «узникам совести». В конце 80-х годов XIX века американский журналист Джордж Кеннан написал ряд заказных статей с «разоблачениями» тяжелых условий содержания российских политзаключенных.

Это вызвало «праведный гнев» передовой общественности в Англии и США, которая почему-то ближе всех других держав мира приняла к сердцу страдания российских террористов и дружно выступила в защиту борцов с самодержавием. Видимо, очень сострадательные были люди…

Главным глашатаем нового движения в рамках нового проекта Большой Игры стал эмигрировавший в Англию террорист-убийца Степняк-Кравчинский, пользовавшийся широкой известностью среди англичан и американцев. Человек без комплексов он был циничен даже в высказываниях. Офицерам английской разведки свои планы Степняк-Кравчинский изложил так:

– Я буду отождествлять российских нигилистов с западными либералами, интерпретируя используемые ими террористические методы как вынужденную меру против «произвола» и «деспотизма» самодержавия!

Помимо Степняка-Кравчинского, в будущую секретную организацию вошли его единомышленники-террористы Волховский, Гольденберг и Лазарев. По каждому из них в России уже давно скучала петля…

Вскоре созданная организация «Общество друзей русской свободы» заработала в полную силу.

Председателем и казначеем организации стал Роберт Спенс Уотсон – юрист и влиятельный политик с широкими связями в Лондоне, основатель и президент Национальной либеральной ассоциации. Среди активных деятелей общества была Этель Лилиан Войнич – автор любимой книги террористов всех поколений «Овод»…

В деньгах недостатка не было. Уже к лету 1890 года было налажено издание ежемесячного журнала «Свободная Россия». Руководящей структурой общества стал исполнительный комитет, куда вошли личности весьма одиозные.

По мнению английского историка Б. Холлингсворта, обществу удалось добиться сочувствия к русским революционерам у англичан, а журнал «Свободная Россия» быстро завоевал репутацию источника, публикующего подлинную информацию о России.

Но это была далеко не вся деятельность общества. Помимо официальных дел, ее основатели-русофобы занимались делами, которые старались не афишировать, – финансовой поддержкой революционеров-эмигрантов (при этом наибольшие суммы перепадали наиболее радикальным из них), финансированием революционных выступлений в самой России от забастовок, стачек и демонстраций до закупки и тайной переправки оружия, вербовкой российских чиновников, особенно из Министерства иностранных дел и военного министерства, созданием влиятельного англофильского лобби в высшем обществе.

Надо сказать, что английские правительства независимо от их партийной принадлежности (и консерваторы, и либералы) нисколько не препятствовали деятельности антироссийского общества, отговариваясь тем, что право на убежище политическим эмигрантам является старой и доброй английской традицией. В свою очередь, Петербург усматривал в такой позиции открытое проявление враждебности к России. Поэтому деятельность английского «Общества друзей русской свободы», с одной стороны, расшатывала политическую ситуацию внутри России, а с другой, являлась раздражающим фактором в русско-английских отношениях.

Шотландский историк Р. Грант честно признавал, что в ходе своего существования общество «претерпело эволюцию от либерализма в сторону большей радикализации». По его мнению, «второе дыхание» организация получила именно в 1896 году, во время визита в Англию императора Николая II. Именно тогда она вместе с «Фондом вольной русской прессы» призывали английских рабочих выразить классовую солидарность и материально поддержать стачку петербургских текстильщиков. Как мы уже писали выше, именно это и заставило российского императора отмолчаться на призывы о политической помощи королевы Виктории…

Почти сразу вслед за английским обществом было создано точно такое же американское. Создал его, посетив США, все тот же неутомимый Степняк-Кравчинский. Все было сделано, как под копирку. Различие состояло лишь в том, что если английское общество «друзей» финансировал банк Ротшильда, то американское – банк его воспитанника американского банкира Шиффа.

Надо сказать, что американские передовые умы и раньше не скрывали своих симпатий к террористической «Народной воле» и российским нигилистам. «Лучшие люди США» осуждали Россию за подавление освободительного движения, за прекращение демократических реформ, за отсутствие свободы прессы и органов народного представительства, за преследование революционеров и угнетение евреев, создавая образ России как недемократического государства, где отсутствуют гражданские свободы и применяется насилие в отношении инакомыслящих. Банкир Шифф открыто призывал к «крестовому походу за «Свободную Россию», во имя будущего российских евреев. В этом его поддерживали коллеги-банкиры Исаак Селигман и Натан Бижур. Российский политэмигрант Гольденберг начал издавать в Нью-Йорке американскую версию журнала «Свободная Россия», полностью копируя содержание лондонского издания.

Основной целью своего общества американские русофобы декларировали «оказание моральной и юридической помощи российским патриотам в их стремлении достичь в стране политической свободы и самоуправления». Средством достижения этой цели было «получение и распространение достоверной информации о состоянии российского общества, организация лекций, митингов, обсуждений и использование всех легальных и честных способов воздействия на общественное мнение в Америке, а также создание подобных обществ в других свободных странах».

Члены общества участвовали в пропагандистских кампаниях, оказывая влияние на отношение общественного мнения США к России распространением информации о событиях в России в нужном революционерам ключе и организацией протестов против политики царского правительства и… православия.

– Мы ненавидим деспотическую российскую власть, самодержавие и православную церковь, как истинные друзья русской свободы, мы рассматриваем Россию как объект воздействия со стороны цивилизованной Америки и поэтому будем не только активно пропагандировать необходимость усвоения ею американских ценностей, но и помогать всем ниспровергателям царского режима! – публично заявил американский писатель и представитель «нежного реализма» в литературе США Уильям Хоуэлс.

Увы, Большая Игра со стороны Англии и ее сателлита США становилась все более и более радикальной, отрицая любые морально-этические нормы и готовая опираться даже на помощь заведомых террористов-убийц… Чем это грозит России в будущем, еще не знал никто…

* * *

Сохранившиеся записи бесед маркиза Солсбери с российским императором в Балморале показывают, что глава сент-джеймского кабинета постоянно высказывал намерение «перезагрузить» двухсторонние отношения, чтобы положить конец Большой Игре, хотя сам не был уверен в реальности осуществления этого замысла. Сам Николай с подозрением воспринял все реверансы Солсбери в сторону России, находя их не чем иным, как дипломатической ловушкой, цель которой состояла в том, чтобы вбить клин в дружественные отношения Петербурга с Парижем и Берлином.

По плану Солсбери главной наживкой для Николая должно было стать заключение секретного соглашения по разделу Османской империи.

– Мы не возражаем против того, чтобы отдать вам Черноморские проливы, а вы закроете глаза на наши дела в Египте и откажетесь от альянса с Парижем и Берлином!

Но Николай от конкретного ответа уклонился. Такое поведение российского императора достаточно странно в свете Большой Игры, а также на фоне бушевавшего тогда в Османской империи кризиса, связанного с очередной резней армянского населения и самыми воинственными планами российских генералов и дипломатов по этому поводу.

В свою очередь, королева Виктория, ежедневно беседуя с мужем своей внучки, тоже не забывала о большой политике, настойчиво внушая молодому русскому царю, какие бы блага принесло бы обоим народам сближение их стран.

Почему же Николай отказался, казалось бы, от столь выгодного нам предложения? Ведь Англия фактически безвозмездно отдавала нам в руки Босфор и Дарданеллы! Конкретного ответа на этот вопрос мы уже никогда не узнаем. Дело в том, что большая часть протоколов тогдашних переговоров, которые вела английская сторона, до сегодняшнего дня так и не рассекречена.

Ряд историков считают, что Николай не верил в искренность своих собеседников. Зная о подрывной деятельности англичан в России и о том, как гостеприимно привечают они российских революционеров-террористов, император был уверен, что его в очередной раз пытаются обмануть. Именно поэтому все потуги королевы и ее премьер-министра были напрасны. Николай героически выдержал все оказанное на него давление, проявив завидную стойкость и хладнокровие. В результате все попытки «приручить» молодого российского императора закончились ничем.

Визит царской четы в Англию завершился 5 октября. Портсмут Николай с семьей и свитой покинул на яхте «Полярная звезда», которую сопровождал отряд кораблей Балтийского флота.

* * *

Пережив небольшой шторм, в тот же день императорская чета прибыла в Шербур, где их встречал президент Франции Феликс Фор. Вместе на специальном поезде Николай с семьей и свитой отправился в Париж. На вокзале французской столицы «специально по случаю» был поставлен изящный павильон. Этот визит вице-президент французской палаты депутатов Пуанкаре назвал «медовым месяцем» франко-русских отношений. И действительно, французы превзошли самих себя в желании очаровать российского императора. Французы помнили, что совсем недавно Россия спасла Францию от германского нападения и теперь французы желали продолжить спасительный союз и дальше.

Визит Николая II в Париж преследовал несколько целей. Прежде всего, император планировал подтвердить свою приверженность русско-французскому союзу, чьи основы были заложены Александром III. Причем так, чтобы не насторожить немцев и не спровоцировать англичан, мечтавших натравить Германию на Францию и Россию. Кроме этого, Николай желал присутствовать на закладке моста, названного в честь его отца.

Эффект, произведенный Николаем в Париже в тот приезд, навсегда остался вершиной русской дипломатии. В тот день все комнаты на пути от вокзала в Пасси (куда должен был прибыть царский поезд из Шербура) до русского посольства на улице Гренель сдавались по пять тысяч франков «за окно». Но цена того стоила, ведь можно было лично приветствовать русского царя! Все передвижения императора и его семьи фиксировались дотошными репортерами и даже художниками, в результате чего было выпущено несколько иллюстрированных и фотографических альбомов.

На следующий день было подписано несколько совместных союзнических решений, а еще день спустя Николай II вместе с супругой и французским президентом Фором торжественно заложил мост через Сену имени императора Александра III. Он постучал молоточком, покрытым золотыми пластинками, по гранитному камню, после чего вложил в каменную нишу дубовую шкатулку со свитком из красного сафьяна, на котором был начертан протокол церемонии, заверенный подписями императора и президента.

И сегодня самый красивый парижский мост – мост Александра III с золочеными скульптурами на колоннах. Посередине моста с обеих сторон над Сеной нависают нимфы, держащие герб Российской империи…

Работая на публику, Николай II съездил поклониться двум символам французского патриотизма: монументу в честь Страсбурга на площади Согласия и статуе Жанны д’Арк. Именно там он заявил:

– Русско-французский военный союз является фактом, который незачем скрывать!

Затем Николай посетил Лувр и Севрский фарфоровый завод и съездил в Версаль. Еще через день он принял военный парад в Шалонском лагере, где перед русским императором промаршировало сто тысяч солдат. Уже на вокзале президент Фор вручил отъезжавшим подарки: настольное украшение из севрского бисквита для императрицы, а также рождественский альбом в память о визитах с рисунками лучших художников Франции (Клерена, Жервекса, Кутюрье и Жамбона).

Из Парижа высокие гости проследовали в Дармштадт и оттуда уже вернулись в Петербург.

Итак, приоритеты политических союзов были определены. Теперь оставалось лишь претворить их в жизнь.

Глава восьмая

В 1898 году произошло событие, которое могло бы не только разом прекратить бесконечную Большую Игру, но и вообще положить конец серьезным вооруженным конфликтам по всему миру. Мало кто знает, но инициатором данной истории стал молодой российский император Николай II.

Вообще-то, идея первоначально зародилась в недрах российского Министерства иностранных дел. Однажды министерские чиновники, обсуждая, как лучше вести международные споры, пришли к выводу, что было бы лучше, если бы все заранее знали, что никакой войны быть не может, так как на нее наложено некое «табу».

Развивая мысль, дипломаты пришли к выводу, что лучшим «табу» могло стать прекращение гонки вооружений, а также заключение самих войн в определенные гуманные рамки. Идея показалась чиновникам столь интересной, что о ней доложили только что назначенному министром иностранных дел графу Муравьеву.

Поначалу министр отнесся к инициативе спокойно:

– Я не против, пусть мои чиновники лучше обсуждают самые нереальные международные проекты, чем сплетничают о чужих женах и вчерашних попойках!

Возможно, что на этом бы все и закончилось, но именно в этот день в руки Муравьева попал доклад его коллеги – военного министра генерала Куропаткина с предложением подписать с Австрией конвенцию об отказе принимать на вооружение скорострельные пушки.

– А ведь отмена скорострельных пушек – это частный случай того, что предложили мои подначальные! – хлопнул себя по лбу граф Муравьев. – А ведь здесь есть над чем подумать!

Вскоре в правительстве разгорелись дебаты о скорострельных пушках, к которым присоединился еще и дотошный министр финансов Витте. У последнего был свой резон, так как ассигнования на нужды армии и флота съедали больше четверти бюджета!

Именно во время этого обсуждения и состоялся исторический разговор Витте с Муравьевым. Кто из них первым высказал мысль о всеобщем разоружении как о средстве поддержания международной безопасности и экономии бюджета, сказать сложно. Ряд историков называет автором Витте, другие – Муравьева. Но не суть важно. Главное, что идея прозвучала именно тогда. После этого МИД занялся окончательным оформлением идеи.

Когда Муравьев доложил о своей инициативе императору, Николай II пришел в полный восторг. Ведь это было именно то, о чем он всегда мечтал! Напомним, что императору было тогда всего тридцать лет и он еще грезил юношескими мечтами сделать всех вокруг себя счастливыми. Кроме этого, нимб царя-миротворца вокруг покойного отца также подсказывал ему направление, в котором следует двигаться, чтобы занять достойное место в истории России.

Следует сказать, что на тот момент Европа была переполнена конфликтами и предпосылками к ним. Так, Италия, поддержанная Англией, воевала с Эфиопией, а Россия и Франция помогали эфиопскому негусу Менелику II. Все больше, как мы уже знаем, бряцала оружием Германия. И многие умные головы опасались будущей большой европейской войны. Решение вопроса о разоружении автоматически влекло за собой решение вопроса и о колониальных захватах, а, следовательно, должно было положить конец Большой Игре с Англией и другим потенциальным военным конфликтам. Так что идея Муравьева и Витте была прекрасной. Дело оставалось за малым – поведать о ней лидерам европейских государств и уговорить их воспринять русскую инициативу как побудитель к действию.

Выполняя приказ Николая, Муравьев разослал предложение о мирной конференции. В предложении говорилось: «Охранение всеобщего мира и возможное сокращение тяготеющих над всеми народами чрезмерных вооружений являются, при настоящем положении вещей, целью, к которой должны бы стремиться усилия всех правительств. Все возрастающее бремя финансовых тягостей в корне расшатывает общественное благосостояние. Духовные и физические силы народов, труд и капитал отвлечены в большей своей части от естественного назначения и расточаются непроизводительно. Сотни миллионов расходуются на приобретение страшных средств истребления, которые, сегодня представляясь последним словом науки, завтра должны потерять всякую цену ввиду новых изобретений. Просвещение народа и развитие его благосостояния и богатства пресекаются или направляются на ложные пути… Если бы такое положение продолжалось, оно роковым образом привело бы к тому именно бедствию, которого стремятся избегнуть и перед ужасами которого заранее содрогается мысль человека. Положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства предупредить угрожающие всему миру несчастья – таков ныне высший долг для всех государств. Преисполненный этим чувством, государь император повелеть мне соизволил обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при Высочайшем Дворе, с предложением о созыве конференции в видах обсуждения этой важной задачи. С Божьей помощью, конференция эта могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века».

– Теперь будем ждать, что нам ответят европейские государи, – ответил Муравьеву Николай, когда тот доложил, что дело сделано. – Будем надеяться, что реакция будет благожелательной.

* * *

Пока главы европейских держав обдумывали российское предложение и чесали затылки, прикидывая, что в нем для них выгодно, а что нет, не теряли времени Соединенные Штаты Америки. В течение всего пяти месяцев с апреля по август 1898 года США эффектно и наголову разгромили на Атлантическом и Тихоокеанском океанских театрах колониальную старушку Испанию, заявив о себе как о первоклассной военно-морской державе. Первый удар был нанесен американцами по принадлежавшим испанской короне островам Вест-Индии. Вначале на Кубе вспыхнуло организованное американцами восстание и началась хорошо проплаченная «война за независимость». Затем произошел явно провокационный взрыв американского броненосца «Мэн» в гавани Гаваны – столицы Кубы. Ну, а после взрыва броненосца в войну вступили и США. Боевые действия началась с блокады Кубы, затем американцы добрались до Филиппин и Гуама. Дважды в генеральных морских сражениях у берегов Кубы и Манильской бухты американцы уничтожили испанские эскадры. Итогом этой недолгой войны стал захват Кубы, Гуама и Пуэрто-Рико, а также символическая покупка Филиппин за 20 миллионов долларов у униженной Испании. Остальные колониальные остатки потерпевшая полный крах Испания продала Германии. Кубу американцы формально провозгласили независимой, но под своим полным контролем. Остальные территории фактически стали колониями США.

Агрессия США заставила Николая II ускорить созыв конференции по всеобщему миру и разоружению.

А уже перед самым ее созывом едва не разодрались между собой Франция и Англия. Причина была банальна – колонизаторы не поделили между собой еще один жирный кусок. В данном случае французы захватили прямо под носом у англичан небольшую область Фашода в английском Судане. Такой наглостью «лягушатников» королева Виктория была несказанно возмущена.

– А не наказать ли нам этих алчных прохвостов? – заявила она.

Английское правительство предъявило Парижу ультиматум, требуя немедленно очистить регион от своих войск.

– Это вовсе не жадность! – возмутились в Париже. – Мы за справедливость! Делиться надо!

После чего министр иностранных дел Франции Делькассе отверг английский ультиматум:

– Полтора века назад англичане уже воевали с испанцами за ухо Дженкинса. Теперь же пусть попробуют с нами за три горсти суданского песка!

Разразился сильнейший дипломатический кризис. В Лондоне не скрывали военных приготовлений против Франции. У нормандского побережья и Тулона появились английские эскадры.

В этих условиях Николай II в октябре 1898 года послал в Париж министра иностранных дел графа Муравьева.

– Михаил Николаевич, прошу вас, угомоните этих петухов! Взрывать Европу из-за куска африканской пустыни, что может быть глупее!

В разговоре с Муравьевым французский президент Фор доверительно сказал:

– Увы, но настоящий враг Франции – это вовсе не Германия, а Англия. Именно Англия является в Африке повсюду врагом Франции, таким же врагом является она по отношению к России на Дальнем Востоке. Поэтому сознанием этого мы и должны руководствоваться в нашей политике.

– Нам это хорошо известно, – вежливо улыбнулся Муравьев. – Хорошо, что теперь это поняли и вы!

– Хорошо бы нам с вашим императором ускорить оформление нашего военно-политического союза, – перевел разговор в практическое русло французский президент. – К тому же мы бы хотели, чтобы он имел четкую антианглийскую направленность.

– А как же Германия? – удивился Муравьев.

– Германия пока подождет! – отмахнулся Фор. – Сейчас у нас другая напасть!

В декабре 1898 года военный министр Куропаткин представил Николаю II доклад о мерах по приведению в состояние боевой готовности войск Туркестанского и Приамурского округов, Закаспийской области и Квантунского полуострова. Полистав доклад, Николай II взял ручку и начертал следующую резолюцию: «Некоторые видимые приготовления с нашей стороны, по-моему, были бы совсем не бесполезны. Почему Англия одна имеет право так дерзко вооружаться среди всеобщего мира?»

– Каково ваше мнение, Алексей Николаевич?

– Думаю, что мы должны вступать в боевые действия только в случае нападения Англии на Францию или на нас, – ответил Куропаткин.

– Я полагаю, что до этого все же не дойдет, – покачал головой Николай. – Уверен, дерзкое поведение Англии продлится недолго.

Пригласив к себе французского посла Монтебелло, он сказал:

– Передайте господину президенту, что причин для волнений нет. Ситуация еще очень тревожная, но я считаю, что сегодня Англия не имеет стремления начинать войну и скоро успокоится.

Так все и вышло. Повозмущавшись, в Лондоне притихли.

– Не иначе новую гадость замышляют! – невесело шутили в нашем военном министерстве молодые полковники.

– А то! Англичанка она завсегда всем гадила! – отзывались седые генералы. – Ну, а нам в особенности!

Несмотря на то что накал страстей стих, в июле 1900 года в Париже на совещании начальников Генеральных штабов России и Франции в русско-французскую военную конвенцию 1893 года была внесена важная поправка. Отныне обе стороны принимали на себя конкретное обязательство поддерживать друг друга в случае нападения Англии.

Конечно, несмотря на секретность, в Лондоне вскоре об этой поправке узнали. Но что там могли поделать? Только скрежетать зубами и мечтать о реванше…

* * *

Надо сказать, что запрос российской стороны на проведение мирной конференции по вопросам разоружения вызвал полное недоумение в Европе. К удивлению Николая II, едва ли не самое большое непонимание его инициатива вызвала в Париже. На самом деле ничего странного в этом не было. Франция готовилась к реваншу за прошлую проигранную Германии войну и вкладывала огромные деньги на перевооружение армии. Кроме этого, именно тогда, как мы ужезнаем, Париж схлестнулся с Лондоном в так называемом Фашодском кризисе из-за куска земли в районе Верхнего Нила. В споре, едва не переросшем в войну, победили англичане, и французы мечтали о военном реванше. К тому же Франция как раз переходила на скорострельную 75-мм пушку и не желала, чтобы ей мешали. И тут этакий нежданчик от союзной России!

Если идею всемирного разоружения придумали российские министры, а утвердил российский император, то главным теоретиком этого необычного дела стал крупнейший специалист в области международных договоров профессор Федор Мартенс, консультировавший некогда самого канцлера Горчакова. Старик Мартенс обладал чувством юмора. Так, узнав о нервной реакции французов, он только посмеялся:

– Наше предложение стало для лягушатников ушатом холодной воды… Они рвут и мечут и не могут успокоиться, считая, что конференция направлена исключительно против них!

– Может, стоит их в этом переубедить? – поинтересовались более молодые коллеги.

– Ни в коем случае! – прошамкал старик Мартенс. – Каждый обслуживает себя сам!

Что касается Англии, то она отнеслась к российской инициативе более сдержанно. Если что Англию беспокоило, то, что Россия, таким образом, пытается встать во главе европейской дипломатии. Разумеется, в Лондоне сразу соотнесли предложение Николая II с реалиями Большой Игры. Поэтому вскоре английские газеты на всех перекрестках кричали, что Россия своим фальшивым миролюбием маскирует агрессивные намерения на Дальнем Востоке.

– В Петербурге задумали что-то очень хитрое. Но что именно? – вопрошал к членам кабинета премьер-министр Солсбери. – Проведем мозговую атаку! Надо во что бы то ни стало узнать, что именно замышляют русские!

После «мозговой атаки» в английском МИДе пришли к выводу, что идея мирной конференции является эдаким пиар-ходом молодого российского императора, призванным привлечь общественное мнение стран Европы на свою сторону.

– В принципе все не так страшно, хоти и несколько неожиданно! – резюмировал толстяк Солсбери, затягиваясь гаванской сигарой. – Русский император еще очень молод. Только в таком возрасте могут появиться в голове разные глупости. Но молодость, как известно, явление временное.

* * *

А вот в Берлине восприняли «привет» из Петербурга резко негативно. При этом русскую инициативу поносили все – от имперских чиновников до социал-демократов.

– Как мы будем жить без военных побед и триумфальных маршей? Ведь если исчезнут войны, исчезнет и наш великий прусский дух!

Сам Вильгельм II высказался об идее конференции достаточно резко:

– Я, в принципе, согласен с этой идеей как с идеей, только чтобы Ники не выглядел дураком перед Европой. Но на практике в будущем я буду полагаться все равно только на Бога и на свой острый меч!

Немецкая профессура считала инициативу русского царя наивной и идеалистической. Германские социал-демократы полагали, что хитрый Петербург просто преследует свои корыстные интересы, стремясь перехватить первенство в Большой Игре, – хочет получить мирную передышку и избежать столкновения с Англией в Азии. Именно так считал Карл Каутский в статье «Демократическое и реакционное разоружение».

Надо сказать, что в Германии спорили больше всего. Профессор юриспруденции Пауль Лабанд, например, заявлял:

– Даже идиоту понятно, что сейчас разоружение невозможно, хотя, благодаря конференции, мы сможем решить ряд вопросов гуманитарного права.

Преподаватель международного права в Эрлангене профессор Рэм имел несколько иное мнение:

– Идея русского царя очень интересна, хотя я сомневаюсь в успехе проекта европейской безопасности. Однако создание институтов европейского арбитража вполне реально.

Соединенные Штаты, ограбив к тому времени Испанию, оценили миролюбивый почин России более доброжелательно, чем остальные, хотя и сдержанно. Оно и понятно, от Америки до Европы далеко. Если там наступит мир – это неплохо, но, если будут воевать между собой – тоже ничего страшного для Америки не приключится.

Что касается второстепенных европейских держав, как Австро-Венгрия, Испания и Италия, то, имея из-за гонки вооружений только финансовые проблемы, они инициативу русского царя в целом одобряли, хотя решающего голоса, понятное дело, не имели.

Однако прямо заявить о нежелании защищать мир от войны никто из европейских правителей не посмел!

Ну, а как отнеслись к идее Николая II в самой России? В основном спокойно и положительно. Большинство населения вообще не поняло, о чем именно идет речь, ну, а те, кто понял, посчитали, раз император так решил, значит, решил правильно.

– Государь желает, чтобы никто никого не убивал, разве это не благо! Ведь еще Цицерон говорил, что худой мир лучше доброй драки! – объясняли преподаватели в гимназиях и реальных училищах своим подопечным.

В то время был популярен такой анекдот. Встречаются в дворянском клубе два аристократа. Один говорит:

– Только что получено потрясающее известие! Невозможно поверить!

– Что? Что? Неужели подписали всемирное разоружение?

– Вам бы только о пустяках! Нет, в моду вошли отложные воротнички.

Впрочем, распускались слухи, что мирные инициативы были навеяны Николаю II масонским окружением. Одним из самых неожиданных противников николаевской идеи оказался Лев Толстой, известный своим, казалось бы, бескомпромиссным пацифизмом. Мыслитель из Ясной Поляны заявил:

– Эта надуманная конференция представляет собой отвратительное проявление христианского лицемерия, которое ничего не исправит. Единственным спасением может стать только открытое неповиновение граждан и подданных своим государствам, которые развязывают войны!

Вот так, от конференции по разоружению и сразу к революции!

Инициативу Петербурга с большой охотой восприняло только правительство Нидерландов. Голландцы тогда ни к кому территориальных претензий не имели и воевать ни с кем не собирались. Поэтому инициатива Петербурга пришлась там по душе.

– Мы полностью одобряем русскую идею, – заявила нидерландская королева Вильгельмина. – И готовы провести конференцию у себя в Гааге, на родине автора трактата XVII века «О праве войны и мира» Гуго Гроция. Кроме этого, Гаага уже имела опыт проведения международных встреч и была готова финансировать конференцию. В знак уважения к инициатору нидерландская королева Вильгельмина предложила дату открытия конференции на 6 (18) мая – день рождения Николая II.

* * *

Николай II выбор места и дату одобрил. Остальные не возражали. Итак, конференция стала неизбежной. Всего было решено собрать дипломатов и парламентариев из двадцати европейских стран, а также из важнейших держав мира.

Обсуждать предполагалось тему мирного разрешения международных конфликтов, а также возможность использования третейского разбирательства и посредничества. Помимо этого, Россия предлагала обсудить «заморозку» на какое-то время модернизации армий, флотов и военных бюджетов, запрещения введения нового оружия и новых взрывчатых веществ, строительства подводных лодок и судов с таранами, а также метания снарядов с воздушных шаров.

Помимо всех европейских держав, на конференцию были приглашены США, Мексика, Китай, Япония, Персия и Сиам. Римского папу звать не стали по просьбе Италии, а Болгарию по требованию Турции допустили без права голоса.

«Мир был уже поражен, – писал французский историк Жан де Лапрадель, – когда могущественный монарх, глава великой военной державы, объявил себя поборником разоружения и мира в своих посланиях… Удивление еще более возросло, когда, благодаря русской настойчивости, конференция была подготовлена, возникла, открылась».

Сами заседания проходили в мае – июне 1899 года в королевском Лесном дворце. Учитывая инициативу России в созыве конференции, вел ее наш посол в Англии барон Стааль. Разумеется, что никакого единства во мнениях не получилось. Каждый «тянул одеяло на себя», пытаясь улучшить свое положение за счет соседа. Никто не пожелал хоть как-то ограничить свой военный бюджет, но желали, чтобы его сократили все другие.

Самую негативную реакцию вызвала у наших делегатов позиция французской делегации. Французы интриговали и обманывали на каждом шагу. Первым не выдержал старик Мартенс. Поймав в перерыве между заседаниями французского депутата, он взял его за шиворот и сказал:

– Вы вроде бы наши друзья и союзники, но не только не помогаете нам, но, напротив, на каждом шагу пакостите, выступая против предложений России в военной и морской комиссиях, а потому вашу позицию я считаю подлой, а вас самих подлецами! Можете за это вызвать меня на дуэль!

Услышать такое из уст профессионального дипломата было просто невероятно. Но, видимо, Мартенса довели… на дуэль его, разумеется, никто не вызвал.

Несмотря на все разночтения и дрязги, конференция впервые приняла международные конвенции о законах и обычаях войны, заложившие основу будущего международного гуманитарного права. Это был уже настоящий прорыв!

Все решения оформляли отдельными актами. При этом державы могли подписывать их или не подписывать. В итоге конвенцию о мирном разбирательстве споров и о морской войне подписали все участники. Конвенцию о сухопутной войне отказались подписать Швейцария, Турция и Китай. Декларацию о бросании снарядов с аэростатов почему-то не подписала Англия, а декларацию о запрещении снарядов, испускающих смертельные газы, – Англия и США.

Наконец, под занавес российский депутат Федор Мартенс предложил подписать самую важную конвенцию «О мирном решении международных столкновений». Конвенция установила право вмешательства третьих держав в столкновение между двумя другими как до войны, так и после открытия военных действий, посредством предложения «добрых услуг». Здесь никаких возражений ни у кого не имелось, хотя сразу было понятно, что выполнять это мало кто будет.

В конце работы конференции для решения споров между державами Гаагская конвенция учредила постоянный международный третейский суд и разработала особый порядок судопроизводства.

Надо сказать, что за свою инициативу в деле созыва Первой международной конференции по разоружению чиновник российского МИДа Федор Мартенс был вскоре выдвинут на Нобелевскую премию мира. Причем в будущем на эту премию его будут выдвигать еще 26 раз! Это абсолютный рекорд в истории присуждения Нобелевской премии. Но почему-то Мартенсу Нобелевскую премию так и не дали. Причина лежит на поверхности, Федор Мартенс был русским!

Надо сказать, что в секретариате ООН по сей день стоит бюст Николая II и помещено его «Обращение к державам мира» о созыве первой Гаагской конференции. Помнить об этой главе нашей истории надо.

Часть вторая
Дальневосточный вектор

Глава первая

В конце 90-х годов XIX века главные европейские державы вступили в схватку за обломки умирающей Маньчжурской империи. Первыми на этот раз в атаку рванули немцы, стартовавшие в колониальной игре последними. Кайзер Вильгельм опасался, что конкуренты монополизируют все мировые рынки и ресурсы и он останется с пустым карманом. Начал Берлин с малого – постарался заполучить на северном побережье Китая военно-морскую базу для обеспечения своего будущего Тихоокеанского флота. Убийство китайскими хунхузами в ноябре 1897 года двух немецких миссионеров дало Вильгельму предлог для решения этого вопроса. Экспедиционный корпус, посланный кайзером, захватил окрестности города Кяочоу, известного впоследствии как Циндао. У Пекина не оставалось выбора, и он предоставил Германии в аренду на 99 лет морской порт, а также угледобывающие и железнодорожные концессии. В ходе последующих интриг выгодные концессии заполучили Англия и Франция. Соединенные Штаты Америки также ввязались в дальневосточную схватку, приобретя в 1898 году Гавайи, Уэйк, Гуам и Филиппины, на овладение которыми претендовали также Германия и Япония.

Что касается России, то пытаясь хоть как-то защитить целостность Китая, она не только осталась в одиночестве, но и явно опаздывала приобрести незамерзающий порт на китайском побережье, чтобы хоть как-то уравнять шансы с остальными европейскими странами.

Необходимо было решать, какой именно порт занимать, причем делать это быстро и решительно. Для этого был нужен деятельный и смелый флотоводец, способный принимать самостоятельные решения. Из всех возможных кандидатур выбор императора остановился на контр-адмирале Дубасове.

Новый командующий российской Тихоокеанской эскадрой родился в семье отставного лейтенанта флота. Окончил Морской корпус. В 60-х годах служил на Сибирской флотилии, совершил кругосветное плавание.

Вернувшись на Балтику, окончил гидрографические классы Морской академии. Затем служил в Гвардейском экипаже на императорских яхтах. В 1877–1878 годах участвовал в войне с турками на Дунае. Отличился как командир минных катеров. Неоднократно участвовал в минных постановках, смелых рейдах и атаках турецких кораблей. В мае 1877 года вместе с лейтенантом Шестаковым атаковал и потопил турецкий броненосный монитор «Сейфи». За этот подвиг получил Георгиевский крест 4-й степени и стал национальным героем России. Впоследствии до конца войны командовал на Дунае канонерской лодкой и командиром отряда кораблей.

После войны Дубасов был назначен флигель-адъютантом императора и командовал отрядом миноносок на Балтике. Затем поочередно командовал крейсером «Африка», фрегатом «Светлана» и броненосным фрегатом «Владимир Мономах». На последнем сопровождал наследника престола Николая Александровича (будущего Николая II) в его плавании на Дальний Восток. По возвращении командовал броненосцем «Петр Великий». В 1892–1896 годах Дубасов состоял морским агентом в Германии. В 1896 году был назначен младшим флагманом Тихоокеанской эскадры. Отбыв свой срок командования, Дубасов только что вернулся в столицу и почти сразу получил назначение на свою же эскадру, но уже в новом качестве.

Генерал В.А. Штенгер так описывал внешний вид Дубасова: «Высокий, широкоплечий и сухощавый, с рыжеватыми волосами, зачесанными по-старинному вперед на висках».

Короткая аудиенция у Николая II – и сразу в обратную дорогу на Дальний Восток. Как главную задачу новому командующему Николай II поставил найти стратегически выгодную и удобную для базирования незамерзающую военно-морскую базу на корейском или китайском побережье.

В первых числах августа 1897 года Федор Васильевич Дубасов уже принимал во Владивостоке дела командующего эскадрой Тихого океана у вице-адмирала Алексеева. Одновременно с назначением начальником эскадры Дубасов был произведен в вице-адмиралы.

Передав дела, Алексеев вздохнул:

– Много сделано, но, как сам знаешь, не хватает, однако, самого главного – незамерзающего порта. Посему желаю тебе, Федор Васильевич, разрешить этот вопрос.

О состоянии Тихоокеанской эскадры на момент вступления в командование Дубасова и его первых шагах в должности командующего оставил впоследствии любопытные воспоминания адмирал С.С. Фабрицкий: «Первой мерой нового начальника было производство ремонта на судах, а второй – замена уставшего личного состава свежим из России. Около шести месяцев эскадра была небоеспособна, но, к счастью, это совпало с нашей стоянкой во Владивостоке. Осенью эскадра перешла в Японские воды уже в полном порядке, подчищенная и подтянутая, так как новый начальник эскадры иначе понимал дисциплину и порядок, чем его предшественник. Нужно отдать справедливость, что адмирал Дубасов был во всех отношениях полной противоположностью адмиралу Алексееву, не допуская обмана даже ради шутки, изучая сам все до мелочей, требуя от своих подчиненных работы и несения ответственности за вверенные им части, не скрывая правды от высшего начальства».

В состав эскадры входили следующие корабли: эскадренные броненосцы «Наварин» и «Сисой Великий», крейсеры 1 ранга «Россия», «Рюрик», «Адмирал Корнилов», «Память Азова», «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», крейсеры 2 ранга «Крейсер» и «Забияка», морские канонерские лодки «Манджур», «Кореец», «Отважный», «Гремящий», «Сивуч», минный крейсер «Всадник».

* * *

Свой флаг новый командующий поднял на крейсере «Память Азова». Во Владивостоке по праздникам Дубасов устраивал приемы гостей с «береговыми дамами», на которых хозяйкой была его супруга Александра Сергеевна. Она же, как «старшая дама», приняла на себя председательство в различных благотворительных учреждениях для матросов с целью отвлечь их от пьянства в береговых кабаках. Кроме того, было затеяно устройство сада «без крепких напитков» и театра для матросов.

А затем произошел инцидент, который характеризует Дубасова. Во время очередного захода эскадры в Нагасаки там оказался отряд английских кораблей. На следующий день Дубасов, как и полагается по морскому этикету, пригласил английского контр-адмирала на официальный обед. Все прошло как положено, и англичане уехали довольными. На следующий день на обед пригласили уже англичане.

Поначалу все шло своим чередом. Дубасов, как гость, произнес тост за королеву Викторию. Далее, согласно этикету, английский адмирал должен был произнести тост за российского императора. Но этот тост так и не прозвучал. Дубасов, молча отобедав, вернулся к себе, после чего отправил к английскому коллеге флаг-офицера с уведомлением об оскорблении англичанами российского императора, а также о своем намерении срочно телеграфировать о происшедшем в Министерство иностранных дел для решения вопроса на самом высоком уровне. Англичане не ожидали такого оборота событий. Их адмирал поспешил явиться к Дубасову с извинениями. Однако тот, считая, что бестактность к императору была проявлена публично за офицерским обедом, извинений не принял.

– Мое условие простое, – заявил он. – Я не дам ход делу только в том случае, если завтра вы повторите обед со всеми ранее присутствовавшими гостями, а единственным тостом за столом станет тост за российского императора, произнесенный вами лично!

Невероятно, но на следующий день такой обед состоялся. Сразу же после произнесенного тоста за императора Дубасов, сославшись на неотложные дела, демонстративно покинул борт английского крейсера.

В октябре Дубасов вывел эскадру в большой поход.

– Будем искать новую базу для флота. Курс на Корею! – объявил он командирам кораблей.

Вытянувшись на несколько миль, эскадра густо пачкала небо черными султанами дымов. Со встречных судов японские рыбаки с тревогой взирали на этот парад морской мощи: «Рюрик» и «Нахимов», «Дмитрий Донской» и «Корнилов», «Память Азова» и канонерские лодки, транспорты и миноносцы…

Не торопясь, порт за портом обходил Дубасов корейское побережье. За портом Шестакова осмотрели Гензан (порт Лазарева), затем Пусан. Наконец, эскадра достигла Цусимского пролива. Когда-то адмирал Лихачев пытался убедить правительство приобрести Цусимскую скалу и создать здесь военно-морскую базу, которая контролировала бы весь Корейский пролив. Но адмирала не послушали…

* * *

Корабли эскадры бросили якорь в глубине архипелага Каргодо, что прилепился к южной оконечности Корейского полуострова, на рейде порта Мозампо (ныне Масан). Осмотрев окрестности, Дубасов пришел в восторг:

– Черт возьми, но Мозампо – это второй Гибралтар! Практически неприступный с суши, он может контролировать все здешние воды.

Вдали за отвесными холмами бурлила мутно-желтым потоком многоводная река Нактонг. Там же, на рейде Мозампо, Дубасов отписал в Петербург: «…Как порт, который соединял бы в себе качества, коими необходимо должен обладать конечный пункт Великого сибирского пути и главный выход из всех внутренних частей нашего обширного отечества на берегах Тихого океана, Мозампо… без всякого сомнения, не имеет местности себе равной».

Младшему флагману эскадры контр-адмиралу Реунову он сказал:

– Будем надеяться, что петербургские стратеги, наконец-то, обретут решимость. Нам же остается только ждать.

Однако сидеть сложа руки было не в правилах Дубасова. Он берет в руки перо и принимается за сочинение политических очерков, которые, по его мнению, могли бы оказать воздействие на общественное мнение в кругах российских политиков. Он активно участвует в политических интригах вокруг престола корейского императора с одной лишь целью – склонить его к союзу с Россией и обеспечить российское влияние на Корейском полуострове.

События между тем развивались совсем не так, как о том мечтал командующий эскадрой Тихого океана. Все началось вроде бы с совершенного пустяка. Российский вице-консул в Чифе некто коллежский асессор Островерхов отправился в частную поездку в разгромленный несколько лет назад японцами китайский город Порт-Артур, что располагался на южной оконечности Ляодунского полуострова. Результатом этого посещения стала записка асессора на имя министра иностранных дел, где Островерхов доказывал «стратегическое» значение порта и крепости. Записке дали ход. МИД счел умозаключения своего работника весьма компетентными. Министр граф Муравьев составил на ее основе обширный доклад, который вскоре лег на стол Николая II. Император колебался: уж больно далеко находился от метрополии этот Порт-Артур.

* * *

14 ноября 1897 года в Царском Селе собралось совещание под руководством императора. Обсуждался вопрос: занимать ли Ляодунский полуостров и Порт-Артур?

Против занятия порта высказался министр финансов Витте:

– Мы заключили с Китаем договор, чтобы защищать друг друга. Как же мы можем после этого захватывать его территории? Порты следует искать на корейском побережье.

И в дальнейшем Витте резко выступал против захвата Ляодунского полуострова с Порт-Артуром, чем тоже нажил себе немало врагов и вызвал неудовольствие Николая II.

Глава российской внешней политики граф Муравьев был, наоборот, за немедленное занятие порта. Военный министр Ванновский воздержался. Управляющий морским министерством адмирал Тыртов, уже ознакомленный с бумагами Дубасова, занимать Порт-Артур не желал.

– Этот порт станет камнем на шее флота. У нас на Востоке еще слишком мало сил, чтобы жить «на два дома»: Владивосток и Порт-Артур, удаленные друг от друга больше чем на тысячу миль. Мы бесцельно будем сжигать запасы топлива, изнашивать механизмы. Но самое главное – в случае войны связь между обеими базами будет легко перерезана.

– А каково мнение на этот счет командующего Дальневосточной эскадрой? – поинтересовался Николай II.

– Мы в оценке ситуации единодушны, – ответил старый адмирал. – Нам нужен порт в Корее, и лучший из них – Мозампо.

Со своего места буквально подскочил граф Муравьев:

– Моряки беспрестанно вмешиваются во внешнюю политику и путают нам все карты! В Корее мы ведем тонкую игру, а занятие порта непременно озлобит как Японию, так и Англию. Дело флота плавать, а наше – обеспечивать им условия для этого.

– Не понимаю, – буркнул в седую бороду Тыртов. – Кто для кого: флот для МИДа или МИД для нас? Во всяком случае, расхлебывать эту кашу придется именно нам!

Император в спор особо не вмешивался. Сидел молча. В конце совещания коротко заявил:

– Ляодунский полуостров занимать не будем.

Узнав о результатах совещания, Дубасов воспрянул духом: борьба за Мозампо продолжается! А события на Востоке развивались стремительно. Немцы оккупировали китайский порт Киао-Чау, японцы не менее энергично «осваивали» Корею. Заволновался и Лондон: англичане не привыкли плестись в хвосте событий. В восточных водах появилась мощная британская эскадра, державшая курс на порт Чифу. Агенты докладывали, что англичане заинтересовались Порт-Артуром и вот-вот его захватят. Всполошились Берлин и Токио, нервничали в Петербурге. Все эти обстоятельства и побудили Управляющего морским министерством захватить архипелаг Каргода с портом Мозампо. Дипломатический представитель и военный представитель России инициативу адмирала поддержали. Для гарантии захвата решили сразу же минировать все второстепенные фарватеры Мозампо.

Об этих предстоящих мерах, включая доставку из Владивостокского порта 450 мин. В придачу к имевшимся на эскадре 250 минам и на транспорте «Алеут» 200 минам, Дубасов сообщал командиру Владивостокского порта контр-адмиралу Чухнину.

Но петербургская бюрократия успела к этому времени склониться к совсем другой, непредвидимой Дубасовым комбинации. Все решил обстоятельный доклад министра иностранных дел графа Муравьева, представленный императору 11 ноября 1897 года. В нем, не запрашивая мнения начальника эскадры и морского министерства, обосновывалась необходимость для базирования флота занять бухты Талиенвана близ Порт-Артура. Это, как приходится думать, была давняя интрига императорской камарильи, которой сыграло на руку легкомысленное поведение адмирала Алексеева. Он вместо решения трудной задачи выбора незамерзающей базы потерял время на ничего не дававшие флоту экскурсии в Гонконг и Шанхай.

Глава вторая

29 ноября Дубасов поднял пары на своих крейсерах, готовый ринуться в Мозампо. Обстановка накалилась до крайности.

В адмиральском салоне «Рюрика», коротая ночь, командующий нехотя мешал ложкой чай. Напротив, сидели командиры крейсеров «Рюрика» Гаупт и «России» Доможиров. Часы показывали 2 часа 30 минут.

– Необходимо серьезно усилить эскадры, – заметил капитан 1 ранга Доможиров. – У нас до сих пор нет ни одного броненосца. Случись что, и серьезного боя нам не выдержать.

– Броненосцы, думаю, скоро нагонят, – вздохнул Дубасов. – Дело в ином. Во Владивостоке мы ремонтируемся кое-как. Если что серьезное – то гоним корабли в Нагасаки или через три океана в Россию. Так воевать нельзя. А министерство все режет судоремонтные кредиты. О чем они там думают, не представляю!

В дверь постучал начальник корабельной радиостанции:

– Телеграмма из министерства. Очень срочно!

– Никак решили все-таки дело с Мозампо! – обрадовался контр-адмирал, беря в руки бумагу.

Но по мере того как он читал, лицо его бледнело.

– Ну, вот и все, – мрачно покачал головой Дубасов. – Мы вступаем на путь, с которого уже не свернуть до самого трагического конца. Приказано срочно занимать Порт-Артур.

– Не может быть!

– Оказывается, может! Читайте!

Дубасов протянул офицерам телеграфный бланк. Те впились глазами в прыгающие буквицы: «Согласно высочайшей воли немедленно по получении послать в Порт-Артур с контр-адмиралом Реуновым отряд из крейсеров и лодок, всего в числе трех судов».

Цепляясь за соломинку, Дубасов сразу же отбил ответную телеграмму: «Как решается вопрос с занятием Мозампо»? Телеграммой от 30 ноября ему уточнили: «Вопрос о занятии Мозампо не возбуждался».

В тот же день младший флагман эскадры контр-адмирал Реунов, подняв свой флаг на «Адмирале Нахимове», повел часть эскадры к берегам Желтого моря.

– На Артур! – говорили беззаботные мичманы, радуясь перемене мест и новым впечатлениям.

– На Артур! – раздраженно досадовали лейтенанты, оставившие во Владивостоке семьи.

– На Артур! – безнадежно махали руками командиры кораблей, разделяя тревогу командующего по происходящему.

Отныне название Порт-Артур навсегда входило в историю российского флота…

* * *

Ежедневно менявшиеся обстоятельства начавшейся порт-артурской эпопеи сопровождались постоянными заданиями и резолюциями императора. Как азартный игрок, он с лихорадочным вниманием следил за деталями разворачивавшейся по его замыслам аннексии. Главными ее героями были неустанно действовавший граф Михаил Николаевич Муравьев и непосредственный исполнитель императорского замысла младший флагман Тихоокеанской эскадры контр-адмирал Реунов, которому ставилась невыполнимая задача тремя кораблями загородить иностранным кораблям входы на захваченные рейды. С тайным заданием покинувшие Нагасаки 1 декабря 1897 года эти корабли – крейсер «Адмирал Нахимов», «Адмирал Корнилов» и канонерская лодка «Отважный» – пришли в Порт-Артур 5 декабря, там застали лишь два китайских корабля и никаких иностранных.

По счастью, китайские власти, имея предписания своего правительства, помогли русским, расставив в гавани свои корабли. С ними мнимую оборону от иностранцев держала канонерская лодка «Отважный». Два других корабля – «Адмирал Нахимов» и «Адмирал Корнилов» – сторожили внешний рейд. Роль графа Муравьева настолько была всеохватна, что адмиралу Тыртову оставалось лишь смиренно запрашивать: не обмолвилось ли случаем его императорское величество о намерении послать в Тихий океан (как это давно ожидали в министерстве) из Средиземного моря броненосцы «Наварин» и «Сисой Великий». Оказалось, что никаких указаний об этих кораблях министру преподано не было. В таких условиях, далеко не отвечающих престижу великой державы, совершился в качестве временной меры захват Порт-Артура.

После захвата Порт-Артура связь с эскадрой осложнилась, а посыльные суда, имевшиеся в эскадре, были слабы вооружением и ненадежны своими машинами. Поэтому в телеграмме от 27 декабря Дубасов настаивал на присылке хотя бы клипера «Всадник» и шести миноносцев. Эскадру, ввиду появления у японцев броненосцев «Фуджи» и «Яшима», следовало без промедления усилить двумя броненосцами, находившимися в тот момент в Средиземном море. «После придачи лодки “Бобр”, “Всадника” и шести миноносцев эскадра могла бы смело занять наступательное положение», – писал Дубасов.

Чувствуя, что начальство не слышит его доводов, он в письме от 23 января 1898 года посланнику в Японии барону Розену пытался через дипломатическое ведомство довести мысль о вредоносности «тяжелых обстоятельств смирения и осторожности» относительно влияния в Корее. Японцев все эти уступки все равно не умиротворят и к дружбе с Россией не расположат. «Можно подумать, что правительство наше не допускает мысли о войне с Японией, между тем эта страна деятельно и настойчиво готовится к ней». Нужно не отступать в Корее, чтобы «не быть застигнутыми в беспомощном состоянии».

* * *

Увы, Петербург продолжал держать Дубасова в неведении об уже окончательном решении превратить Порт-Артур в главную базу флота. Только 14 января поверенный из Пекина сообщил об этом намерении правительства, и командующий получил приказание со всей эскадрой идти в Порт-Артур. 23 января он вышел из Нагасаки и 26 января прибыл в Порт-Артур. В гавань корабли войти не могли и встали на внешнем рейде. Телеграммой от 2 марта адмирал подробно, как это предписывалось, сообщал об осмотре новоприобретенных портов и с полной откровенностью раскрыл все их стратегические неудобства.

Напоминая об уроках японо-китайской войны, он предостерегал от риска их повторения, так как обширный и удобный Талиенванский залив может стать базой для обеспечения штурма Порт-Артура. Эта опасность заставляет Талиенван укрепить столь же основательно, как и Порт-Артур, т. е. нести на эти цели двойные расходы. В заключение адмирал писал: «Как база для наших морских сил Порт-Артур совершенно не отвечает требованиям, находясь в 560 милях от середины Корейского пролива, узлового пункта сообщения между Сибирью, Китаем, Кореей и Японией, не дает возможности наблюдать за ними, а тем более командовать над этими сообщениями». Не обеспечивал Порт-Артур (от 600 до 1000 миль расстояния) и защиты отечественной оборонительной линии, идущей вдоль берега Японского моря. Опасно было и 1080-мильное расстояние от Порт-Артура до Владивостока, мало было надежд на ожидавшуюся связь с Россией по железной дороге.

Но император не нашел нужным задуматься над полностью оправдавшимися в 1904 году предостережениями адмирала. Не взволновала эта телеграмма и смотревшим в рот императору сановникам из морского министерства. Не шелохнулся и генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович. Никакого совещания для обсуждения телеграммы созвано не было. Николай II, упиваясь успехом своей дипломатии, по-ребячески был доволен тем, как ему удалось перехитрить и англичан, и японцев.

На полях доклада генерал-адмирала, извещавшего о приходе в Порт-Артур 4 декабря отряда контр-адмирала Реунова, он от полноты чувств начертал: «Слава Богу. Я нахожу желательным, чтобы два наших крейсера были посланы в Талиенван, покуда англичане его не заняли. Прошу сообщить об этом Дубасову. По занятию этих двух портов я буду спокойно относиться к дальнейшим событиям на Востоке».

* * *

Дипломатия тем временем продолжала лгать. Посланник в Японии барон Розен 13 декабря 1897 года телеграфировал из Токио контр-адмиралу Дубасову: «Японскому правительству сообщено было, что государь император признал необходимость повелеть, чтобы отряд нашей эскадры отправился для временной стоянки в Порт-Артур, на что последовало согласие китайского правительства. Заявление это принято к сведению в том же дружеском духе, в котором оно было сделано».

Сам же Дубасов упрямо оставался во Владивостоке, непрерывно бомбардируя Петербург телеграммами, доказывая ошибочность принятого решения. Наконец, строптивцу недвусмысленно сообщили, что «при существующем политическом положении дел на Крайнем Востоке всякое действие наше в Корее, могущее вызвать основательное подозрение японцев, должно быть признано, безусловно, нежелательным…»

23 января 1898 года над «Рюриком» взвились флаги: «Следовать за мной». Обменявшись салютацией с Владивостокской крепостью, главные силы Тихоокеанской эскадры взяли курс на Порт-Артур. Впереди, круша коваными форштевнями волну, шли броненосные крейсера, следом качались в разводьях пены бронепалубные. Вокруг, то забегая вперед, то уносясь куда-то в стороны, шныряли канонерки и миноносцы.

Дубасов был мрачен, и по этой причине с «Рюрика» в этот раз «фитиляли» командиров кораблей больше обычного.

– Штормит наш адмирал! – обменивались мнением в ходовых рубках. – Не хочет командовать Желтоморской эскадрой!

Из хроники событий: Мероприятие тщательно готовили. Еще с конца ноября 1897 года, добившись от Китая разрешения посещать закрытые для иностранцев порты, Морское министерство начало постепенную переброску судов из Нагасаки, где зимовала Тихоокеанская эскадра, в Корейский залив. 27 ноября начальник эскадры адмирал Федор Васильевич Дубасов получил приказ: послать в Порт-Артур отряд судов под командованием контр-адмирала Николая Алексеевича Реунова. Отряду предписывалось встать на рейд и оставаться там до особого распоряжения в готовности «ко всяким случайностям». В ночь с 1 на 2 декабря 1897 года два крейсера («Адмирал Корнилов» и «Адмирал Нахимов») и канонерская лодка «Отважный» вышли из Нагасаки. Официально они следовали до корейского порта Фузан. Для сохранения режима секретности запас угля был взят соответственно незначительному расстоянию перехода. Действительный пункт назначения стал известен адмиралу Н.А. Реунову только после вскрытия пакета с приказом уже по выходу из Нагасаки. Именно с этого события, о котором сразу же были официально уведомлены циркулярными телеграммами российские послы в Берлине, Париже, Лондоне и посланник в Японии, начинается период освоения Российским государством юга Маньчжурии и создание новой базы Тихоокеанского флота в Порт-Артуре. Спешность и секретность отправки отряда была обусловлена реальной угрозой занятия портов Квантунского полуострова английским военно-морским флотом. Слухи об этом постоянно циркулировали в зарубежной прессе. Вместе с приказом Реунов получил от командующего эскадрой подробную инструкцию по организации мероприятий, которые должны провести русские военные корабли по прибытии к месту назначения. Все рекомендации основывались на ранее достигнутых с Китаем договоренностях и не предполагали развертывания активных военных действий. Адмиралу следовало заявить местным властям о намерении российских моряков воспользоваться китайскими арсеналами и предупредить, что на подходе – другие суда эскадры, которым нужно при помощи арсенала выполнить ремонтные работы. При нахождении на рейде английских или иных (кроме китайских) судов потребовать от местных властей сообщить им от своего имени заявление адмирала и предложить очистить место для стоянки российских судов. Вместе с тем начальник эскадры не имел указаний от Министерства иностранных дел, как строить дальнейшие отношения с иностранцами (конкретно – с англичанами), оказавшимися в Порт-Артуре, при неподчинении китайских властей требованиям русского военно-морского командования. Инструкция содержала лишь рекомендацию «энергически протестовать» по любому поводу только в отношении действий местных властей, к иностранцам никаких претензий не предъявлять. 2 декабря в МИД поступило сообщение о распространившихся в Пекине слухах по поводу занятия Талиенвана англичанами.

* * *

Из морского министерства в Нагасаки сразу же была отправлена телеграмма с приказом: послать дополнительно в распоряжение Реунова крейсер и две канонерские лодки для стоянки в одной из бухт Талиенвана. Первых три корабля прибыли в Порт-Артур 4 декабря днем. Обстановка была спокойная, на рейде стояли только два китайских военных корабля. Английского военного флота на рейдах Порт-Артура и Талиенвана не было (английская канонерская лодка «Дафна» пришла на рейд Порт-Артура только 6 декабря 1897 года. Зайдя на внутренний рейд и простояв там три часа, лодка ушла в Чифу). 7 декабря к Талиенваню подошла канонерская лодка «Гремящий». На следующий день к ней присоединились крейсер «Дмитрий Донской» и канонерская лодка «Сивуч». Все время, пока шли переговоры с Китаем, в морском министерстве четко придерживались версии, что Порт-Артур не занят, а временно используется российскими военными кораблями для ремонта и бункеровки с согласия китайского правительства. К январю 1898 года на внешнем рейде Порт-Артура сосредоточилась вся эскадра Ф.В. Дубасова. 6 марта начальник Владивостокского порта адмирал Григорий Павлович Чухнин сообщил в министерство, что «сегодня пополудни» на пароходе Добровольного флота «Саратов» были отправлены десантные войска (группа десантных войск состояла из батальона 9-го Восточно-Сибирского полка, четырех орудий и взвода первого Верхнеудинского полка Забайкальского казачьего войска). Через три дня они присоединились к эскадре. Необходимо отдать должное военно-морскому ведомству: при проведении операции по переходу русской эскадры к Квантуну режим секретности был обеспечен полностью. В подробности операции не были посвящены даже флотские офицеры. Истинную цель пребывания эскадры у берегов Ляодунского полуострова знали только Дубасов и Реунов. Побывавший с визитом на эскадре в конце декабря Константин Николаевич Десино убедился в этом лично: «Из разговоров с адмиралом и командирами я понял, что эскадра не знает, зачем она прислана, ни о том, что делается вокруг, – писал он поверенному в делах России в Пекине Александру Ивановичу Павлову. – …Они буквально придерживаются тех задач, которые им поставили: стоять в Порт-Артуре и Талиенване, дружить с китайцами и не вмешиваться в действия англичан по отношению к китайцам». 15 марта, в 2 часа ночи, после напряженных переговоров между Россией и Китаем была подписана конвенция о Ляодунском полуострове. Россию представлял поверенный в делах в Китае камер-юнкер А.И. Павлов, Китай – член Министерства иностранных дел, старший наставник наследника престола канцлер граф Ли и член Министерства иностранных дел, в звании министра, товарищ министра финансов Чжан. В Министерстве иностранных дел это известие встретили с ликованием. «Конвенция с Китаем подписана сегодня в 2 часа, о чем получил телеграмму от Павлова. Ура!» – сразу же сообщил министру финансов Сергею Юльевичу Витте министр иностранных дел Михаил Николаевич Муравьев. В конвенции оговаривался двадцатипятилетний срок аренды с правом продления, но без оплаты или каких-либо иных условий. Аренда не нарушала верховные права императора Китая на Квантун, но в тексте конвенции специально указывалось, что «…все военное командование… а равно и высшее гражданское управление будут всецело предоставлены русским властям и будет сосредоточено в руках одного лица». Таким образом, под властью российского правительства оказалась территория, которая, оставаясь китайской de-jure, подлежала включению в административное и правовое пространство Российской империи, причем на неопределенный срок. Сразу же за подписанием конвенции началась высадка десанта с кораблей для занятия южной части Ляодунского полуострова (Квантуна). Одновременно шел вывод китайских войск из Порт-Артура. Для пресечения начавшихся в китайских казармах грабежей адмирал Ф.В. Дубасов приказал 15 марта высадить сухопутный отряд с парохода «Саратов» и занять помещения немедленно по мере их освобождения. Основная часть войск и десант с эскадры вошли в город 16 марта в 6 часов утра и к 8 часам все важные объекты были заняты. Военная операция по занятию территории завершилась традиционной процедурой утверждения символа Российской государственности – поднятием флага. «…В 8 часов, одновременно с подъемом кормового флага на эскадре, на форте Золотой Горы взвились вместе русский и китайский военные флаги, которым эскадра салютовала 21 выстрелом; вслед за этим форт Золотой Горы салютовал моему флагу и в ответ получил установленный салют крепости», – доложил командованию Ф.В. Дубасов. Через час десант с крейсера «Дмитрий Донской» и с лодки «Кореец» занял Талиенван. «Порядок нигде не нарушен», – уверил министерство адмирал. Таким образом, в марте 1898 года Российское государство приобрело в аренду единственную территорию, с которой у него не было сухопутной границы. Ее освоение, предполагавшее создание системы управления с учетом международно-правового положения арендованного региона, открыло новую страницу в истории и практике имперского строительства.

1.В дальнейшем Д. Керзон до самой своей смерти оставался одним из самых непримиримых врагов России в английском руководстве. Так, в 1919–1924 годах, уже на посту министра иностранных дел Англии, Д. Керзон стал одним из организаторов интервенции против Советской России. Во время советско-польской войны в 1920 году он направил советскому правительству свою знаменитую ноту, в которой потребовал остановить наступление Красной армии по линии, рекомендованной Верховным советом Антанты в качестве восточной границы Польши (т. н. «линия Керзона»). На Лозаннской конференции 1922–1923 годов Д. Керзон добился решения вопроса о Черноморских проливах, согласно которому черноморские страны были лишены на них особых прав.

Bepul matn qismi tugad.