Kitobni o'qish: «Бастионы русской славы»
© Владимир Шигин, 2021
Глава первая
Возрождение святыни
Триста лет за плечами,
Тыща лет впереди!
И.Тучков
Кто теперь помнит штурмана прапорщичьего ранга Ивана Батурина? Да, наверное, почти никто? Неизвестно где и когда родился, неизвестно где и когда почил. Кому он был нужен, этот безвестный штурман? Мало ли таких было до и после него! Всех ведь и не упомнить. Да и сделал ли он в своей жизни он что-нибудь такое, чтобы его помнить потомкам? Но в том то и дело, что сделал! В нелегкой и серой жизни штурмана был все же звездный час, озаривший его имя. В жизни Ивана Батурина был Севастополь!
Скорее всего, для самого Батурина его звездный час прошел столь обыденно, что он и значения-то ему особого не придал. Вклад безвестного прапорщика в возрождение севастопольской земли станет понятен многим позднее, когда и самого Батурина уже давно не будет в живых.
В анналы отечественной истории штурман Батурин войдет, как первый из российских моряков, кто вступил на севастопольскую землю. Именно с этого момента Священный город и российский флот станут единым и неразрывным понятием. Согласитесь, что этого уже вполне достаточно, чтобы помянуть безвестного штурмана добрым словом!
Осенью 1783 года штурман прапорщичьего ранга Иван Батурин был назначен руководить «описной партией», посланной с дозорного корабля Азовской флотилии «Модон» в Ахтиарскую бухту. Батурин и его люди должны были положить на карту берег от Херсонесского мыса до Бельбека. Батурин избрал для съемок высотные холмы, с которых открывалась широкая перспектива рейда, с большим заливом, тянущемся до подножия Инкермана. От северных холмов Батурин двигался к югу, и его взгляду предстала неповторимая панорама берега.
Десять бухт причудливым узором очертили побережье. На берегу Большого залива сиротливо белела деревенька Ахтиар: десяток убогих домишек. За ними в глубине – поросшая дубняком и можжевельником долина.
С юго-запада береговую линию замыкал прямоугольный кряж, с трех сторон омываемый морем. На Севере – изгибы реки Бельбек. В ее излучине – селение, еще одно – у подножия Инкермана, на реке Черной (Чурук-Су или Инкерманке). Каждое селение в несколько домов.
Штурман Батурин произвел съемки и обмеры тщательно и подробно; на его пожелтевшей от времени карте изображены холмы и пещеры, развалины каменной кладки и крепостные стены древнего Херсонеса. За стеной и валом на карте Батурин тщательно выписал пять византийских церквей, которых нет ни на каких других планах, ни в других описаниях. Изобразил Иван Батурин на своей карте и остатки некогда великолепного моста в четыре арки через речку Инкерманку. Отметил он и остатки рва у стены, указывающие границы херсонесских владений. Батурин подробнейше запечатлел остатки города на своей карте, которая послужила документальной основой для возрождения Севастополя. Так был сделан поклон минувшему и сделан задел на будущее. Однако главной задачей команды был все же промер глубин Большого залива. Добросовестный Батурин исходил его на своей шхуне вдоль и поперек, почему-то записывая промеры в футах, а не в саженях, как это делали обычно в то время. Вывод был таков – флот базироваться в бухтах может. Вот оценка батуринского труда в изложении выдающегося историка российского флота В. Головачева: «…в Батурине вы находите первого европейского топографа, который занимался съемкой этих мест, и на его карте открываются такие археологические достопримечательности, которых мы не видим ни у Палласа, ни у Дюбуа-де-Монпере, наиболее тщательных исследователей херсонесских древностей.

Карта Ахтиарской бухты
Очень может быть, что если бы тот или другой из них видел карту Батурина, то пришел бы ко многим иным заключениям относительно пребывания здесь прежних обитателей этих мест, нежели какие у них были составлены уже в позднейшее время. Так, например, на этой карте очень отчетливо обозначены не только стены и башни Инкерманской крепости, но и строения, которые в ней находились, и место, которое занимал целый город около крепости, и его предместья – для которых, очевидно, самая крепость служила цитаделью. Затем – отчетливо нанесены на ней греческие церкви, как-то: собор Святого Георгия Победоносца, церкви Святого Дмитрия, Святого Сергия, Вознесения Господня, Святого Евстафия; потом две мечети, деревня. Кроме того, нанесены все пещеры и горы. Откуда удалось Батурину почерпнуть все сведения относительно названия церквей? Это покуда остается в неизвестности, подобно тому, как оставалась до этого времени втайне и самая карта Батурина, о которой умалчивается даже во всех наших известных архивных документах. Но обстоятельство это еще не дает нам права опровергать утверждения Батурина, только на том основании, что ни Палас, ни Дюбуа-де-Монпере, ни другие исследователи и путешественники по Крыму, обо всем этом не имели тех же самых сведений.

Карта Ахтиарской бухты, которую составил штурман Иван Батурин
Глядя на карту Батурина, нашим историкам и археологам можно будет предложить, по меньшей мере, вопрос: почему именно они решились утверждать, что наш великий князь Владимир 1-й принял крещение именно в том греческом или таврическом Херрописе (Херсонесе – В.Ш), который занимал пространство от греческого Партенона (мыс Фиолент. – В.Ш.) и Ктенуса (так римский историк Страбон именовал Севастопольскую бухту – В.Ш.) до южного берега этого полуострова, то есть до берега, на котором находится монастырь Святого Георгия, или даже – в цитадели этого Херрописа, развалины которой и теперь еще видны по западную сторону Карантинной бухты; а почему не в Инкермане – настоящее имя которого до сих пор еще никем у нас не открыто?

Карта полуострова Крым с пограничными землями
Здесь можно было бы напомнить, что древний Херропис, о котором говорит Страбон, существовал более чем за 200 лет до Рождества Христова, тогда как великий князь Владимир принимал крещение в конце десятого века нашей христианской эры, т. е. близко 1200 лет спустя после того и в такое уже время, когда по естественному порядку вещей и теперешним остаткам древнего Херрописа, последний мог находиться не в лучшем виде, в каком застал теперь Батурин укрепления и церкви Инкермана. По меньшей мере, Батурин в последнем нашел еще греческие церкви: тогда почтительно языческие храмы. Неизвестность же именно того позднейшего города, который носит татарское название «Инкермен» и который весьма неправильно назван Палласом именем Теодорти (то есть Феодосии. – В.Ш.) или Ктенуса наводит на мысль, что это мог быть именно тот Корсунь, в котором принимал крещение Св. Владимир.
Во всяком случае, так как татарское и турецкое владычество в Крыму, то есть владычество таких племен, которые не только стерли с лица этой страны некогда цветущие города и селения, и заменили их мечетями и мазанками, но даже истребили и самое воспоминание об их названиях, не налагает вовсе на нас обязательства удерживать за ними их татарские имена. А потому, оставляя в стороне сомнительный Инкерман, справедливо будет здесь напомнить, что, по Страбону, залив Херронийский, нынешний севастопольский рейд, назывался у древних греков «Ктенусом»; нынешний мыс Херсонес – «Партепоном», а залив Балаклавский – «Севазомосом» (Сузкоустый). Это нам дает некоторый способ ориентироваться. Все это, однако, вызвано из забытья уже в новейшее время, и не было еще известно Батурину; а потому он назвал греческий Ктенус «Ахтьярской бухтой», по имени найденной им деревушки, а под этим названием осталась эта бухта в наших описях, даже и после учреждения на ней Севастопольского порта.
У истоков российской славы будущего Севастополя стоит и имя гения мирового военного искусства А.В. Суворова. Именно ему удалось одержать на берегах Ахтиарской бухты чрезвычайно важную победу над турецким флотом, причем победу бескровную, и оттого еще более значимую.

Александр Васильевич Суворов
Случилось это в 1778 году, когда турецкие корабли с десантом на борту вошли в Ахтиарскую бухту для поддержки татарской смуты. Подтянув войска и воздвигнув на берегах бухты батареи, Суворов фактически блокировал турок в бухте. Видя, что идея десанта полностью провалилась, а дальнейшее нахождение в Ахтиаре грозит голодом и истреблением, турки, не теряя времени, бежали в Константинополь. Бескровная и важная победа, закрепившая российское господство в Крыму, не осталась незамеченной в Петербурге. Наградой за нее Суворову от Екатерины Второй была украшенная бриллиантами золотая табакерка с портретом императрицы и надписью: "За вытеснение турецкого флота из Ахтиарской гавани и от крымских берегов". То была самая первая награда россиян за Севастополь…
С ощутимой российской помощью налаженное трехлетие мирной жизни Крымского ханства нарушилось самым непостижимым образом – весной 1782 года вспыхнула распря в ханском роду. Обнадеженный посулами турецких эмиссаров о помощи при захвате власти, старший брат хана Батыр-Гирей-султан подбил младшего брата Арслан-Гирея-султана поднять очередной мятеж. Рассчитывая на удачу, первый мечтал занять престол, второй – стать его помошником – калгой. За вооруженную помощь туркам был обещан Таманский полуостров, на который они претендовали давно.
В начале мятежа изгнал из Тамани ханского наместника- каймакана, разоружив пять сотен воинов, распустил их по домам. Убедившись в нежелании обер-коменданта Керчи принять заверения в нерушимости дружбы с Россией и внять просьбе не вмешиваться в происходящие события, султан переправился через Керченский пролив, высадился в Камыш-Буруне и двинулся внутрь ханства.
Непосредственным исполнителем намерения клятвоотступных братьев захватить и уничтожить находившегося в Кафе (ныне Феодосия) Шагин-Гирей-хана стал проживавший неподалеку ярый его ненавистник Халим-Гирей-султан из чорбанского рода. Вооружив деревенских татар, он вместе с подоспевшими сюда абазинцами и черкесами напал на город, но овладел им только через трое суток.

Шагин-Герей последний крымский хан
Не надеясь защитить Кафу малым количеством верных ему вельмож – сейменов, Шагин-Герей с приближенными старшинами, гаремом и охраной покинул город на своей бригантине и купеческом судне, доставивших их к Керчи, где стоял российский гарнизон. Туда же отправился действительный статский советник Петр Веселицкий, посланник при ханском дворе.
Крепостные и гарнизонные части, подчиненные коменданту керченского гарнизона генерал-майору Федору Фелисову и базирующиеся там суда Азовской флотилии во главе с временно командующим капитаном бригадирского ранга Тимофеем Козляниновым, были надежным гарантом безопасности крымского хана. Однако он оказался в изоляции от своих сторонников, не мог влиять на положение дел в стране.
Обосновавшегося в Карасубазаре (ныне Белогорск) Батыр-Гирея мятежники вскоре избрали новым ханом. Посланные им в Константинополь знатные депутаты добивались его благословения турецким султаном на Бахчисарайский престол. Но фирман, шубу и саблю тот давать претенденту не спешил. В это время Арслан-Гирей укреплял Перекоп, чтобы закрыть русским путь в Крым, если они позволят себе вмешаться во внутриханские дела.
Не будем утомлять читателей изложением событий в Крыму и вокруг него, подробностями дипломатической борьбы между Константинополем и Петербургом, мотивами переписки крымского хана с российским вицеканцлером, президентом малороссийской коллегии, новороссийским генерал-губернатором об оказании помощи в подавлении мятежа. Скажем только, что напряженная обстановка разрядилась лишь полгода спустя.
Сейчас же сосредоточим внимание на крайне интересном фрагменте истории, относящемся к возникновению идеи перевода в пустынную Ахтиарскую бухту части сил Азовской флотилии, а после использования ее для базирования Черноморского флота. Как ни удивительно, но достоверный факт таков: первым об этом заговорил крымский хан.
Перед тем имело место любопытное проявление на высшем уровне русско-татарской дружбы. Оказывая в столь трудный для ханства момент покровительство законному монарху, Екатерина Вторая удостоила Шагин-Гирея чина капитан-поручика бомбардирской роты лейб-гвардии Преображенского полка, затем наградила высшим российским орденом, чем оказала большую честь. По династической традиции шефом полка являлась императрица, а командовал им генерал-поручик, имевший чин подполковника лейб-гвардии.
Свое желание доказать верность и преданность Екатерине, оказать услугу империи Шагин-Гирей выразил не через своего посланника в Петербурге мурзу Темир-агу, а через находившегося рядом полномочного министра Веселицкого. Указывая на явные неудобства для базирования флота строшегося в низовьях Днепра Херсона, хан обратил внимание на превосходные условия имеющейся в его владениях «Ахтиарской древнего Херсонеса гавани, где черви морские не водятся, которая не замерзает и закрыта от ветров".
«Ежели ее императорскому величеству благоугодно будет оную занять флотом своим, – сообщал посол императрице 14 июня 1782 года, – то хан охотно уступает ее, считая «принятие оной за высочайшую себе милость, ибо подобной гавани не только в здешнем полуострове, но и на всем Черном море другой не найдется…». Хан даже обещал снабжать при зимовке суда дровами, поскольку жилья там пока вовсе нет.
В конце всеподданейшего донесения говорилось о великой надежде хана, что всемилостивейшая государыня не откажет в финансовой поддержке «при нынешнем, весьма скудном, возмутителями причиненном ему состоянии» – отпустит 300 тысяч рублей на крайние нужды и простит накопившийся долг. Как видно, «прорусски настроенный» хан бескорыстием не отличался и скромностью не страдал.
Воспользоваться его предложением в ту пору императрица не могла, сознавая, что тяжкие переговоры с турками сразу зайдут в тупик. Лишь когда стала очевидной безысходность взаимоприемлемого решения «крымского вопроса», Екатерина Вторая повелела восстановить Шагин-Гирея на престоле военной силой, по возможности без пролития крови.
Из состава дислоцированного в Новороссии корпуса генерал-поручика Антона де Бальмена выделили дивизию генерал-майора Петра Самойлова, три полка которой сбили заслон мятежников на Турецком валу, взяли крепость Ок, и устремились в глубь полуострова, не встречая сопротивления. К исходу ноября обстановка в Крымском ханстве более или менее нормализовалась. Взбунтовавшихся братьев хан простил, но выпроводил за пределы отечества. Именно тогда Адмиралтейств-коллегия получила распоряжение отправить в Ахтиарскую бухту для контрольного присутствия в зимнее время пару новых фрегатов. Они находились в Днепровском лимане, где с осени 1779 года в Глубокой пристани базировался отряд судов Азовской флотилии. Кстати, так называемая в ряде изданий Днепровская флотилия тогда не существовала, а Лиманская была сформирована позднее.
Той же осенью 1782 года, а именно 17 (28) ноября, в Большой залив вошли фрегаты «Осторожный» и «Храбрый». Ими командовали бывалые капитан-лейтенанты Иван Берсенев и Степан Юрасов, участники знаменитой Средиземноморской экспедиции, герои Чесмы. Так определилась судьба Ахтиара. Сколь символичны были названия первых российских судов, пришедших в будущий Севастополь. Над древними херсонесскими бухтами затрепетал на ветру Андреевский флаг…
Рейд был признан лучшим на всем Черном море. Потемкин просил президента адмиралтейской коллегии графа Ивана Чернышева поторопиться с подробным изучением места для постройки нового города и гавани. Капитан 1 – го ранга Иван Максимович Одинцов, фрегаты которого стали на якорь в Ахтиаре, получил распоряжение проделать подробнейшие съемки и промеры на предмет устройства портовых сооружений. Это была первая зимовка, подробных сведений о ней ждали в адмиралтействе.
Команды фрегатов Одинцова разместилась на зиму в опустевшем селении Ахтиар. Кругом не было ни души, и моряки оказались в положении своеобразных «робинзонов» на тихих херсонесских берегах. Они ладили сети, ружья для охоты на диких коз, а главное, отстраивались и чинили жилье. Начальник эскадры Одинцов вместе с капитан-лейтенантом Юрасовым подготовили карту и донесение в Петербург. Одинцов писал в коллегию: «С начала пребывания моего в Ахтиарской бухте прошлого 1782 года с 17-го ноября по 7 марта 1783 года, порученной мне эскадры фрегаты стоят на одних якорях посредине самой бухты; при перемене якорей канаты всегда бывают целы, потому что грунт – ил мягкий; при всех бываемых крепких ветрах волнения никакого не бывает, кроме вестового, от которого при ветре не малое волнение; а по утешении – зыбь, но безвредная. В разных местах опущены с грузом доски, также и фрегаты осматриваемым при кренговании, однако червь нигде не присмотрен: сему причина – часто бываемая при остовом ветре, по поверхности губы из речки Аккерманки, пресная вода, в губе превеликое множество дельфинов, или касаток; но они безвредны».
Ныне почти забытый поэт Семен Бобров пришел на севастопольскую землю вместе с полками екатерининских гренадер. Именно он первым воспел ее возрождение:
Я в Херсониде многохолмной
Под благодатным небосклоном
•••••••••••••••••••••••
Найду Гельвецию с хребтами,
Найду Сатурнову страну…
Сатурнова страна… Каждый ищет ее для себя, и каждый находит что-то свое. Россия нашла ее в пределах древнего Херсонеса. Священный город возвращался к своей прародине, как высший дар, как чудо, дарованное Господом, как награда за подвиги русских воителей.

Фрагмент полотна "Русская эскадра на Севастопольском рейде" И.К. Айвазовский
Вступил лишь в Херсонес, пошел лишь Долгоруков,
Единой славою его гремящих звуков.
Отверзся Перекоп, пришел в подданство Крым,
И веки что творят, то летом он одним…
Так откликнулся на обретение Тавриды еще молодой Гавриил Державин.
По желанию Потемкина, начальником всего южного флота был послан герой Чесмы вице-адмирал Федот Алексеевич Клокачев, дотоле командовавший Азовской флотилией. Готовясь к отъезду из столицы, он получил ордер главноначальствующего в Новороссийском крае генерал-аншефа Григория Потемкина о перебазировании морских сил в Ахтиарскую бухту.
«Собрав повсюду теперь находящиеся корабли и прочие суда, идти в море могущие, кроме тех, кои нужны для примечания в Керченском проливе, – призывал наместник, – войтить со всеми в гавань Ахтиарскую, где командующий войсками в Крыму генерал-поручик граф де Бальмен учинил отряд, как ради сражения, так и для работ в тамошних укреплениях». Этот документ свидетельствует о том, что вопрос о перебазировании был решен задолго до присоединения ханства.
Ранней весной Клокачев был уже на юге. Вступив в командование Черноморским флотом, Клокачев еще в Таганроге подписал распоряжение о формировании двух отрядов судов. Сперва под вице-адмиральским флагом переход морем предстояло совершить двум фрегатам, бомбарде и двум шхунам. После под контр-адмиральским флагом надлежало плыть фрегату, кораблю, шхуне и боту. Судя по всему, наличные морские силы были малы. К концу апреля удалось ввести в строй еще пару фрегатов, исключить из списка суда, служившие для грузовых перевозок. Эскадра под его флагом вошла в Большой залив и приняла салют фрегатов Одинцова. Переход из Керчи в Ахтиарскую бухту совершила легкая эскадра в составе 44-пушечных фрегатов «Крым», «Поспешный», «Стрела», «Победа», «Перун», старых 16-пушечных кораблей «Хотин» и «Азов» (переоборудованного в бомбардирское судно), слабо вооруженных шхун «Победитель», «Измаил» и «Вячеслав», палубного бота «Битюг». Общая численность судовых команд достигла 1300 человек.

Федот Алексеевич Клокачёв
Солнечным утром 2 (13) мая 1783 года колонна судов эскадры торжественно миновала устье бухты под грохот артиллерийских орудий и повернула в Южную гавань, где бросила якоря у будущей Корабельной стороны. На салют фрегатов отвечали полевые батареи. Расставленные по реям и вантам матросы «Осторожного» и «Храброго», перемещенные из глубины бухты к устью, построенные на берегах солдаты Капорского и Днепровского полков многократно кричали азовцам раскатистое «Ур-р-ра!».
Долго пустовавшая, грустившая в ожидании прибытия рачительных хозяев Ахтиарская бухта наполнилась и повеселела. Эскадра военных судов, на которых периодически раздавались звон склянок и трели дудок, приводивших в движение людей, деловито сновавшие между судами и берегом шлюпки убедительно говорили о том, что российские морские служители пришли сюда надолго, точнее сказать, навсегда. А Клокачев уже требовал к себе составленные планы и осмотрел берега до самого Херсонеса. Он нашел маленькую Ахтиарскую бухту неудобной для своих одиннадцати кораблей. Становиться на якорь в Большом заливе, открытом западным ветрам, было небезопасно. Кроме того, следовало подумать об укреплениях, начало которым положил Суворов. Клокачев избрал самую обширную из бухт, впадающих в заливе с юга. Отныне она называлась Южной, или Гаванью, и была облюбована для стоянки эскадры. Строения, к устройству которых предполагал приступить немедленно Клокачев, должны были расположиться не к востоку, а к западу – на пространстве между двумя бухтами. Здесь и быть порту.
«Без собственного обозрения нельзя поверить, чтоб так сия гавань была хороша!» – восклицал Клокачев, утверждая, что в Европе ничего подобного этому не видывал. Он писал в адмиралтейство, исчисляя все выгоды и достоинства учреждаемого порта: «Здесь сама природа такие устроила лиманы, что сами по себе отделены на разные гавани, то есть военную и купеческую».
Как интересно искать почти невидимые связи самого великого поэта России с Севастополем. Вспомним для этого еще раз первого севастопольского флагмана вице-адмирала Федота Клокачева. Тогда в 1783 году во время первого захода в Ахтиарскую бухту нашей эскадры, на палубе флагманского фрегата рядом с Клокачевым стоял и его сын Алексей, бывший при отце адъютантом. Как и для старшего, так и для младшего Клокачева освоение Севастополя стало одной из важных вех жизни.
Минуло время, и Алексей Федотович сам уже стал вице-адмиралом и кавалером многих орденов. Являясь одно время Архангелогородским генерал-губернатором, он, несмотря на это, подолгу жил в своем петербургском доме на Фонтанке. Именно тогда у Клокачевых часто останавливались их близкие и хорошие друзья – семья Пушкиных и их юный сын Саша, затаив дыхание, слушал длинными вечерами рассказы старого адмирала об огромной Ахтиарской бухте, о первой зимовке на необжитом берегу, об основании города и порта на месте легендарного Херсонеса…

Алексей Федотович Клокачев
Федот Алексеевич Клокачев успел, между тем, подробно осмотреть всю Ахтьярскую бухту и поручил капитан-лейтенанту Берсеневу выверить уже сделанный ей промер и с возможной точностью нанести на карту ситуацию окружных берегов. Такая карта 13-го июля 1783 года представлена была им в адмиралтейств-коллегию, где она и послужила руководством ко всем последующим соображениям по устройству в Ахтиарской бухте нашего военного порта. Все бухты, вдающиеся в южный берег Инкерманского залива, к тому времени еще не получили определенных названий, а потому на карте Клокачева все они еще безымянные. Чтобы хоть как-то отличать их между собой их стали именовать в соответствии с производимыми там работами. Таким образом, бухта, где килевались одинцовские фрегаты, названа была «Киленбалкой», следующая, не глубоко вдавшаяся впадина в берег, где самые большие суда могли плотно подходить к земле, получила название «Корабельной» бухты; следующая, большая, названа была «Южной» бухтой или, собственно, «Гаванью»; затем малая, где складывались порох и снаряды – «Артиллерийской»; та, где был устроен карантин, «Карантинной бухтой» и так далее.
Молодой инженерный полковник Корсаков, приглашенный Потемкиным для устройства южных крепостей, предложил проект дока для Севастополя. Остроумие этого проекта заключалось в том, что вода должна была собираться в бассейн для шлюза из горных источников и могла служить водным запасом при осаде города.
Проект Корсакова рассматривался Екатериной, был одобрен и передан в адмиралтейскую коллегию. Потемкин считал необходимым осуществить его в ближайшее время.
Начальником эскадры, стоящей в Большом заливе, по отбытии вице-адмирала Клокачева оставался контр-адмирал Томас Макензи. Ему были поручены портовые сооружения.
Меж тем наступила глубокая осень и даже в тихой бухте шла зыбь от неспокойного моря, а две тысячи человек команды качались в своих парусиновых ложах или мерзли в береговых землянках. Больные лежали вповалку в дощатом сарае, и «гнилая горячка» начала косить людей. Нужен был карантин. Нужен был и водопровод для свежей воды, потому что команда, как правило, пила воду из мелких колодцев, вырытых близ гавани, и вода эта была очень плохая. Провиант и снаряжение, выгруженные с транспортов, мокли под дождем и разметывались ветрами. Весной ожидали прихода второй большой эскадры, об устройстве которой, казалось, не стоило, и помышлять: не было ни лесу, ни кирпича, ни цемента. Мекензи докладывал в адмиралтейство, что «лесов и материал весьма задумывали» и «юная колония без повеления, без денег, без плану, и без материалов составила из себя городок…»
Не только мастеровитые матросы, отобранные плотники, столяры, каменщики, штукатуры, охотно и сами от себя делали свое дело, но и остальные, все, кого не точила болезнь, и кто не был на вахте, стремились на береговые работы. Корабли «Азов» и «Хотин», фрегаты «Храбрый», «Перун», «Поспешный», «Скорый», «Стрела», «Вестник», «Легкий», «Крым» и «Победа» с рассвета высылали на берег свои команды. Явились сюда и беглые помещичьи люди, и отпущенные солдаты. Среди них были и олонецкие каменотесы, и белорусские землекопы, и галичские плотники со своим нехитрым снаряжением: пилами, топорами, шпунтами и молотками. Все эти пришлые составили с матросами единую семью севастопольцев, да так и остались в созидаемом городе.
Веками безмолвные берега и прилежащие долины теперь гомонили до поздних сумерек, и этой воли к созиданию не могло остановить ни петербургское, ни местное начальство. На рейде стоял тот особый гул портовой стройки, в котором соединились грохот дробимых камней, визг пил, удары топора и над всем этим – все заполняющий, хотя и негромкий, мерный рокот моря. Матросы ворочали глыбы, мерзли в студеной воде и взрыхляли землю, которая еще не ведала лопаты. Они были изыскателями, грузчиками, ломовой силой, строителями и художниками. Не зная этой земли, они находили все, что им было нужно: известь, песок, глину, камень и лес. Поднимаясь вверх по незнакомым, путаным тропкам, они попадали в дикую чащу. Исцарапанные, изодранные шипами, колючками, крючковатыми сучьями, они достигали высот, где росли изрядные деревья, годные для плотников и столяров. Ровный лес был драгоценностью. Целыми днями люди бродили по берегам бухт в поисках полезных предметов, которые иногда дарило им море. Обрывок веревки, старый крюк, корабельные доски – все было нужно.
Снова обратимся к работе В. Головачева «История Севастополя как русского порта": «…Так как все новые дома возводились для общего удобства всех наших новых поселенцев-моряков, то все они, с первого до последнего, с превеликим усердием занимались этой работой – с таким усердием, какого нельзя конечно было встретить у рабочих и распорядителей ни в каком другом случае. По свидетельству современников, добродушие первого начальника ахтьярского порта много оживляло ход работ по сооружению последнего.
Офицеры и матросы, расходившиеся каждый день по окрестным местам для отыскания деревьев на постройку, камня и всего для себя пригодного – по образу поселенцев на полудиком месте – нашли невдалеке от Херсонеса, на берегу нынешней «Казачьей» бухты, четыре грузовые лодки, испорченные во время возмущения ханскими поверенными у здешних обывателей, и покинутые там своими владельцами. Находка эта была очень хорошая, потому что каждая из лодок могла поднимать, по словам Мекензи, по 15 бочек с водою, или же изрядный груз камня. Все наши моряки бросились переводить их водой в южную бухту, ближе к мастерским, и выполнили эту операцию при помощи пустых закупоренных бочек: а притом положили сделать сюрприз своему начальнику, и также освятить приличным торжеством счастливую находку. Описание всего этого церемониала приводим здесь со слов весьма почтенного очевидца и действующего лица, впоследствии знаменитого нашего адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина, который в это время состоял флаг-офицером у Мекензи. Напомним, что эскадра расположена была в южной бухте и адмирал Мекензи находился на своем фрегате и что, для выполнения сюрприза татарские лодки приведены были к месту, избранному под адмиралтейство ночью".

Дмитрий Николаевич Сенявин
«Это было уже на рассвете, – говорит Сенявин. – Я послал баркасы, каждый на свое судно, с приказанием, чтобы немедленно присланы были на берег все плотники, со всеми наличными досками и гвоздями, кузнецы с кузницами и с инструментами, а баркасы с фальконетами, и при них по тридцати холостых зарядов; а капитаны смотрели бы, когда адмирал поедет на берег, тогда и они ехали бы за ним. Устроив все, таким образом, я приехал на фрегат в то время, как адмирал только что проснулся; я доложил ему, что Бог послал нам добычу, четыре лодки, и что уже они на берегу. Адмирал весьма этому обрадовался, поцеловал меня и сказал: «Сегодня обедают у меня все капитаны; а с тобою, Сенявин, выпьем мы особо по бутылке шампанского». В десять часов мы позавтракали и поехали на берег, чтобы осмотреть лодки. Священник был уже в облачении и отслужил молебен, после чего мы все пропели: «Тебя, Бога, хвалим», подняли на лодках флаги, баркасы произвели пальбу 101 выстрелом, потом со всего флота салютовано по тридцати одному выстрелу. В самое это время вошли в гавань для галиота и три казацкие лодки из Таганрога, нагруженные разными вещами для исправления судов наших и первоначального берегового обзаведения. Контр-адмирал Мекензи был вне себя от радости, и когда все выпили по рюмке шампанского, он, приказав наливать по другой, сказал: «Сенявин, надобно теперь, чтобы из этих орудий палили в одно время»; он особенно любил пушечную пальбу, и в тот же момент, по сигналу, началась пальба со всех судов и баркасов; мы все подняли рюмки, поздравляли его, он благодарил и сказал: «Бай гот (Мекензи плохо говорил по-русски – В. Ш.) как это все хорошо устроил Сенявин. Спасибо тебе. Дайте нам вина – выпьем еще по рюмке, за здоровье всех нас. Прикажи налить еще столько же».
Глава вторая
Форпост третьего Рима
Иди в град сей… Пади там ниц, место ибо сие свято есть…
Преосвященный Иннокентий Таврический о Севастополе
Москва и Севастополь – эти два города навечно связал святой Георгий Победоносец, их связало и еще нечто, что нельзя порой передать простыми словами, но что существует незримое нам, однако реальное и вечное – некая особая связь между двумя духовными центрами России. Нет, совсем не случайно на гербе Москвы, как и на гербе России, изображен всепобеждающий Георгий!
Само провидение распорядилось так, что именно Херсонесу-Севастополю суждено было стать главным связующим звеном между вторым Римом – Константинополем и третьим Римом – Москвой. Вспомним вековечное: «…а четвертому не бывать». Именно через севастопольские бухты пришли на русскую землю первые священники и первые иконы, принесены были мощи первых православных святых и священные писания. Недаром и сегодня стоят на Москве церкви в честь Святого Климента и семи Херсонесских мучеников, недаром и сегодня в Москве во всех церквах ежегодно отмечается день памяти преподобного Евстратия Постника, павшего за веру на земле нынешнего Севастополя. В самом центре российской столицы стоит памятник и отцам словесности преподобным Кириллу и Мефодию, создавшим именно на берегах Херсонеса знаменитую кириллицу.
* * *
Херсонес-Севастополь был, по существу, первым форпостом православной веры в славянских землях, но прошло время, и многое переменилось. Некогда гордый Второй Рим – Константинополь – пал под напором османов, а затем, переименованный Стамбулом, сам стал источать угрозу православному миру. И если старый Херсонес распространял православие, то новый Севастополь взвалил на свои плечи не менее трудную ношу – его защиту. Именно ему была уготована честь стать великим воином и стражем южных рубежей России.
Более двух столетий длилось непрерывное противоборство двух городов – Стамбула и Севастополя. И если за первым стоял весь мусульманский мир, то за вторым всегда стояла Москва.
Мой рассказ о пришествии Георгия Победоносца с севастопольской земли в Москву был бы неполон без такой его значимой составляющей, как сегодняшние взаимоотношения столь важной для всех нас оси Москва – Севастополь – Киев.
Об амбициях нынешнего киевского руководства говорено и писано немало. Но почему это происходит, мало кто догадывается…
Вспомним историю. Именно Киев первым начал собирать под свою длань русские земли. Именно тогда из Священного города пришла в Киев и православная вера с русским (а не украинским!) князем Владимиром. Священная земля направила город на Днепре на истинный путь. Даже герб Киева – архангел Михаил – символизирует НАЧАЛО, т. е. начало объединяющее.
Но Киев со своей исторической миссией не справился. Вместо собирания империи он начал дробить некогда единое царство, пока сам не был низведен до ранга второразрядного поселения.
Кому же перешла так и не осиленная им великая миссия? Все шансы собрать в единое целое славянские народы имела в свое время Варшава. Славянская Польша была крепким государством, но великая миссия оказалась Варшаве не по силам. Изменив православию, поляки кинулись в объятия католицизма, оттолкнув от себя тем самым всю огромную славянскую семью. Даже герб Варшавы вызывает невольную оторопь: языческая русалка, воинственно размахивающая мечом в сторону своих славянских братьев. Причем даже не русалка (русалками именовались в древнеславянском языческом фольклоре мифические птицы), а так называемая нечисть – топлянка, которая топила купающихся в воде людей. Герб города – это прежде всего суть его исторического предназначения.
Языческо-католическая Варшава пыталась захватить родственные народы, действуя как враг с мечом в руке, призвав на помощь всю возможную нечисть. Результат известен. Варшава во все времена была нещадно бита и с востока, и с запада.
И тогда миссию великого объединения взяла на себя Москва. Именно это и символизирует Георгий Победоносец, внесенный в ее герб. Всадник, поражающий на смерть поганого змия (символ нечисти) – сам есть символ окончательной победы, единения под общим знаменем всех славянских православных земель. А потому путь Георгия Победоносца с севастопольской земли в Москву никак нельзя признать случайным.
Становятся понятны и сегодняшние действия Киева. Комплекс былого, увы, так бездарно растраченного величия, предательское разрушение великой славянской империи, зависть и ненависть к не раз спасавшей его Москве, желание вопреки всей исторической логике незаконно обладать священной севастопольской землей, искоренение православия под вывеской ватиканского униатства, отказ от православных символов и введение герба, достойного варшавской нечисти-топлянки, герба-трезубца, означающего то ли готового терзать жертву ястреба, то ли посох одного из языческих богов, создаваемые в какой-то лихорадочной спешке памятники карателям и убийцам собственно
го народа – это ведь звенья одной цепи забвения голоса собственной крови, своих истоков и своего предназначения на этой земле. А потому судьба Киева – это трагическая судьба не понявших главной идеи славянского православия – идеи единства, а потому предавшим ее нет и не может быть прощения!
* * *
…Сторожевой корабль «Пытливый» Черноморского флота отходил от Минной пристани Севастополя солнечным октябрьским днем. Мы шли в неблизкий Наварин, чтобы принять участие в праздновании 170-летней годовщины победы объединенной русско-англо-французской эскадры над турецкоегипетским флотом, победой, ставшей главным залогом греческой независимости. Стоя на корме, я смотрел на блистающий золотом крест Владимирского собора. В безбрежии голубого неба он казался невесомолетящим. Под его сенью лежат четверо адмиралов, чья боевая слава началась именно с порохового дыма Наваринской бухты: Лазарев и Нахимов, Корнилов и Истомин… От места их упокоения мы уходили к месту их боевого крещения…
Со стороны моря Владимирский собор всегда напоминает мне иной, куда более трагический храм православия – собор Софии Святой. Построенная много веков назад как первая по величине святыня всего православного мира, она и до сегодняшнего дня поражает всех своим великолепием.
За минувшее время мимо Софии прошло немало кораблей, посланных Севастополем в океанские просторы. Они буквально проламывались сквозь Босфор и Дарданеллы, окруженные со всех сторон турецкими разведывательными катерами и самолетами. И единственной отрадой им и наградой всегда была сиреневая громада Софийского храма, посылавшая проплывавшим мимо свой скорбный узнический привет с прибрежных стамбульских скал.

Софийский собор превращен в мечеть Айя-София. Святая София была главной мечетью Османской империи почти пять веков.
От храма Святого Владимира к храму Святой Софии… И каждый севастопольский корабль – как немое послание древнего Херсонеса древнему Константинополю. Мы ничего не забыли, мы помним истоки нашей веры, мы скорбим и надеемся.
София – последнее эхо былого Царьграда, последнее сказочное видение минувшего далека… Говорят, что и ныне, несмотря на все старания турок, на внутренних ее стенах нет-нет, да и проступят сквозь толщу красок скорбные лики православных святых. Легенда гласит, что, когда в 1798 году в Босфор вошла эскадра адмирала Ушакова, в Софийском храме внезапно обвалилась почти вся штукатурка, и на стенах появились древние христианские росписи. Так храм отозвался на прибытие своих единоверцев.
«Пытливый» медленно шел по узкому и извилистому босфорскому фарватеру. Все мы, офицеры походного штаба и корабля, сгрудившись на правом крыле мостика, с волнением ожидали появления жемчужины былой Византии.
– Вон! Вон она! – внезапно показал рукой в туманную даль городских кварталов Стамбула флагманский штурман, не один десяток раз уже ходивший этим путем.
Мы повернули головы. Минута, другая, и, наконец, в мареве промозглого дня нам явилась она. Зрелище Святой Софии было величественно и скорбно. Величественно, потому что храм, помнящий Константина Багрянородного и княгиню Ольгу, по-прежнему прекрасен. Скорбно, потому что он давным-давно осквернен и переименован турками в мечеть Аль-Софии. Там ныне правится мусульманская служба. Вокруг храма со всех сторон неусыпное оцепление – четыре хищных, взметнувшихся в высь минарета, сторожащие драгоценного пленника денно и нощно. Но, видимо, и этого захватчикам показалось мало. Против Софии они воздвигли свой огромный храм с шестью стражами-минаретами. Крепки засовы неволи. Медленно течет река времени. Но, проходя мимо Софии на боевом черноморском корабле, мне невольно подумалось, что сейчас древняя непокоренная святыня тревожно дремлет, видя во снах дни своей далекой и прекрасной юности.
В глубине заливов замерли ряды турецких ракетных катеров – ударного кулака НАТО в черноморских водах.
Идут и идут по Босфору корабли, посланные Севастополем, и всякий раз на их ходовых мостиках ждут наши моряки с замиранием сердца, когда же явится их взору Святая София – старшая сестра Владимирского собора.
Я до боли в глазах всматриваюсь в очертания проплывающего мимо храма, пытаясь рассмотреть что-то еще не ведомое и не понятое другими. Здравствуй, София! Как ты здесь, каково тебе в твоем долгом плену? Херсонес-Севастополь и Россия помнят тебя. Прости нас и прощай!
Медленно уходит вдаль турецкий берег. Еще один разворот корабля, и София пропадает из поля зрения…
* * *
…Одна война сменяла другую: Первая и Вторая Екатерининская, Николаевская 1826 года и Крымская, Балканская и Первая мировая, но, как и прежде, все атаки Стамбулу отбивал стойкий защитник Московского царства Севастополь. А Москва никогда не забывала своего геройского собрата, несущего нелегкую службу на берегу Черного моря. Именно оттуда, из Москвы, шли в Севастополь свежие полки, везлись припасы, именно в Москву уезжали на покой изувеченные в битвах севастопольские ветераны. Именно от Москвы всегда черпал Севастополь самое главное – святую веру в победу их общего православного дела.
Особой страницей взаимоотношений двух городов стала Крымская война. Мало кто знает ныне, но ведь именно московское ополчение пришло под стены города, чтобы облегчить участь раненых и помочь с доставкой пороха и ядер. Город, бросивший вызов всей Европе, стал в те дни родным для тысяч москвичей.
Единую связь Москвы и Севастополя одним из первых понял герой Первой обороны Севастополя вице-адмирал В.А. Корнилов. В своем знаменитом приказе первых дней вражеской осады: «Москва горела, а Русь от этого не погибла. Напротив, стала сильнее. Бог милостив! Конечно, он и теперь готовит верному ему народу русскому такую же участь!»
А вот слова того же Корнилова, сказанные за день до гибели солдатам Московского пехотного полка, прибывшим на защиту города: «Московцы! Вы находитесь здесь, на рубеже России, Вы защищаете дорогой угол русского царства. На вас смотрит царь и вся Россия! Если только вы не исполните долга, то и Москва не примет вас как московцев!»
Свой долг перед Отечеством Московский пехотный полк выполнил полностью, почти полностью пав на севастопольских бастионах.
В годы Крымской войны Севастополь стал таким же камнем преткновения для захватчиков, как в 1812 году Москва. И Севастополь, захваченный врагом после целого года осады и штурмов объединенной европейской армии, и Москва, взятая французами после ожесточенного Бородинского сражения, стали городами-символами этих войн за российскую независимость. Не менее славной была защита этих городов и в годы Великой Отечественной, о чем свидетельствуют золотые звезды городов-героев на их знаменах. А как чествовал в Москве в 1856 году после завершения Крымской войны севастопольских героев! Встреча черноморцев превратилась в Москве в национальный праздник, продолжавшийся без малого целый месяц.
Когда отгремели последние залпы войны, оставшиеся в живых черноморцы были отправлены на Балтику, туда, где были необходимы их закалка и боевое мастерство.
Путь черноморцев пролегал через первопрестольную, и к прибытию героев-севастопольцев там готовились загодя. Когда же первые колонны утомленных походом моряков 18 февраля показались у Серпуховских ворот, их уже встречали толпы горожан, оркестры и почетный караул. Навстречу морякам вышел московский генерал-губернатор граф Закревский, «достойный гражданин» Кокорев преподнес дорогим гостям хлеб-соль…
Газета «Московские ведомости» в те дни писала: «Лишь только увидели мы издали длинный их строй, спускающийся с горы, слезы прошибли всякого, и горько, и весело, и грустно. Обыватели густыми толпами валили к ним навстречу и кричали «Ура!». «Ура!» – отвечали гости…
Сравнявшись с гостями, Кокорев передал поднос с хлебом- солью старшему офицеру. «Служивые! Благодарим вас за ваши труды, за пролитую в защиту родной земли кровь! Примите наш земной поклон!» – и поклонился в землю. За ним поклонились и все следовавшие. Удивительная, умилительная минута! Все плакали…»
Прямо посреди Серпуховской площади были накрыты огромные столы, где стояла водка, лежали груды снеди. Один за другим следовали тосты… Купцы чуть не в драку зазывали к себе на постой моряков: кто «спрашивал» десять, кто двадцать, а кто и все сто!..
На следующий день, 19 февраля, старшие офицеры были приглашены на торжественный обед к генерал-губернатору (мичманам и лейтенантам накрыли столы в гостинице «Шевалье»). Матросы гуляли по улицам. Двери трактиров перед ними открывали, денег притом не брали, зато качали на руках. Офицеров тем временем приветствовали в дворянском собрании.
Перед выходом из Москвы моряки Черноморского флота побывали в Троице-Сергиевой лавре, где покоились мощи Сергия Радонежского.
* * *
Необычная связь Севастополя и Москвы всеобъемлюща. Давно замечено, что в этих городах, несмотря на их, казалось бы, географическую отдаленность, схожа даже погода. Едва в Москве происходит хотя бы небольшое понижение температуры, как спустя несколько дней она понижается и в Севастополе. Улучшается погода в Москве – и обязательно через день-два улучшается она и в Севастополе. Объяснить этот климатический феномен с точки зрения перемещения циклонов и антициклонов довольно сложно, так как они попросту не могут перемещаться в одном и том же направлении на протяжении всего года. Ответа же, объясняющего взаимосвязь погодного феномена двух городов, увы, пока не смог дать никто…
Севастопольская земля связана мириадами духовных нитей с российской столицей. А поэтому вовсе не случайно, что вот уже столько лет именно в составе Черноморского флота постоянно имеется боевой корабль с именем Москвы на борту. Но и Севастополь всегда живет в сердцах москвичей. Севастопольским был в свое время назван целый район столицы. В честь города названы улицы и проспекты: Севастопольские, Нахимовские и Балаклавские. Имя священного города живет даже в названиях станций столичного метрополитена.

Крейсер «Москва»
Глава третья
Памятники моих героев…
Ты кончил жизни путь, герой!
Теперь твоя начнется слава…
Д. Байрон
Они были простыми офицерами и матросами. Они любили Родину и этот город. Они сражались за него самоотверженно и беззаветно, а потому память о них пережила века. Их было много, известных, а еще больше – безвестных. А потому я решил остановиться лишь на трех историях о севастопольских храбрецах.
…Матросский бульвар – место, почитаемое в Севастополе особо. Сегодня он почти всегда малолюден. Горожане и гости города предпочитают ему более шумные места. На Матросском же тишина и покой…
Бульвар в иные времена звался иначе – Мичманским или по-местному – Малым. Он и вправду мал. По существу, это всего лишь одна тенистая аллея. На Матросском бульваре хорошо посидеть одному, и не спеша подумать о чем-нибудь несуетном и вечном.
Однако когда-то именно здесь, а не где-нибудь в другом месте, бился пульс местной светской жизни: гремела медь оркестров, завязывались знакомства и начинались романы, рассказывались столичные новости и обсуждались вопросы высокой политики. Здесь было излюбленное место отдыха многих поколений черноморских офицеров. Вспомним хотя бы «Севастопольские рассказы» Льва Толстого: «В осажденном Севастополе, на бульваре, около павильона играла музыка, и толпы веселого народа и женщин празднично двигались по дорожкам».
На Мичманском (Матросском) бульваре бывали, наверное, все севастопольские герои. А потому не удивительно, что именно здесь был поставлен первый памятник города, и поставлен одному из первых его героев…
…Усеченную каменную пирамиду венчает древняя медная галера. Ниже ее барельефы богини Победы Ники и Меркурия… Надпись на камне предельно лаконична и значима: «Потомству в пример!»
Что же совершил офицер, подвиг которого стал примером для потомков? Все ли мы знаем о жизненном пути этого мужественного человека?
Шла русско-турецкая война. 14 мая 1829 года, находившийся в дозоре у Босфора бриг «Меркурий», под командованием капитан-лейтенанта Александра Ивановича Казарского, был настигнут двумя турецкими линейными кораблями. То были 110-пушечный «Селемие» под флагом командующего турецким флотом и 74-пушечный «Реал-Бей» под флагом младшего флагмана. Противопоставить им «Меркурий» мог лишь восемнадцатью малокалиберных пушек. Превосходство неприятеля было более чем тридцатикратное!
Видя, что уйти от турецких кораблей тихоходному бригу не удастся, командир «Меркурия» собрал офицеров на военный совет. Все единодушно высказались за бой. Криками «ура» встретили решение о бое и матросы. Перед крюйт-камерой Казарский положил заряженный пистолет. Последний оставшийся в живых член команды должен был взорвать судно во избежание захвата неприятелем.
Сражение началось. Искусно маневрируя, Казарский постоянно уводил «Меркурий» от турецких бортовых залпов, укрывался в пороховом дыму…
– Мы должны лишить неприятеля хода! Посему целить всем в такелаж! – командовал он артиллеристам.
И те не подвели своего командира. Вскоре командор Иван Лысенко метким выстрелом перебил на «Селемие» удерживающие снизу бушприт ватер-штаги. Лишенные опоры, зашатались мачты, вызывая крики ужаса у турок. Чтобы они не рухнули, на «Селемие» убрали паруса и легли в дрейф, устраняя повреждения.
Теперь против «Меркурия» оставался один 74-пушечный «Реал-Бей». Сражение продолжалось с не меньшим ожесточением более трех часов. Сам командир был ранен в голову, но продолжал руководить боем. Видя, как редеют ряды матросов и офицеров «Меркурия», Казарский решился на отчаянную атаку. Артиллеристам он приказал целиться самостоятельно и стрелять поодиночке, а не залпом. Маленький бриг отважно приближался к огромному кораблю. Думая, что русские решили взорвать себя вместе с «Реал-Беем», турки один за другим прыгали в воду. Но Казарский поступил иначе: сблизившись вплотную с неприятельским линейным кораблем, перебил сразу несколько его рей. Те рухнули, и «Реал-Бей» беспомощно закачался на волнах. Дав по турецкому кораблю последний залп, «Меркурий» продолжил свой путь.
Когда на горизонте появились русские корабли, Казарский разрядил лежавший у крюйт-камеры пистолет в воздух. Вскоре, израненный, но не побежденный, бриг входил в севастопольскую бухту.
Вот как описывает сражение в докладе на имя Николая I командующий Черноморским флотом адмирал А.С. Грейг:
«Когда по случаю замечательного приближения к нему неприятеля, за крейсерами нашими в погоню устремившегося, командиром фрегата «Штандарт» приказано было каждому судну взять такой курс, при коем оное имеет наилучший ход, тогда бриг «Меркурий» привел в галфвинд на румб NNW, имя у себя флот турецкий к SSQ, и поставил все паруса; однако сия перемена курса не могла отдалить его от преследующих, и лучшие ходоки неприятельского флота, два корабля, один 110-пушечный под флагом капитан-паши, а другой 74-пушечный под адмиральским флагом, настигали бриг чувствительно и в ходе 2-го часа пополудни находились от него на полтора пушечных выстрела, а как в это время стихающий ветер еще более уменьшал ход, то капитан-лейтенант Казарский в надежде удалиться обратился к действию веслами, но и сия утешительная надежда недолго продолжалась, ибо в половине 3-го часа ветер опять посвежел, и корабли начали приближаться, открыв огонь из погонных своих орудий. Видя совершенную невозможность избежать столь неравного сражения, капитан-лейтенант Казарский, собрав всех офицеров своих, составил военный консилиум, на котором корпуса штурманов поручик Прокофьев первый предложил взорвать бриг на воздух, и вследствие того положено единогласно: защищаться до последней крайности, и, наконец, если будет сбит рангоут или откроется в судне течь, до невозможности откачивать оную, тогда свалиться с каким-либо неприятельским кораблем, и из офицеров кто останется еще в живых, должен зажечь крюйт-камеру, для чего был положен на шпиль заряженный пистолет. После сего командир брига долгом поставил напомнить нижним чинам об обязанностях их к Государю и Отечеству и, к удовольствию, нашел в людях решимость драться до последней капли крови. Успокоенный таковыми чувствами экипажа, капитан-лейтенант Казарский прекратил действие веслами и, приказав отрубить ял, за кормою висевший, открыл огонь из ретирадных пушек. Вскоре за тем 110-пушечный корабль начал спускаться, чтобы занять правую сторону, а может быть, сделать залп вдоль брига, но сей последний избежал столь пагубного действия, взяв направление к N; таким образом, еще около получаса он терпел только от одних погонных пушек; но после того был поставлен между двумя кораблями, из коих каждым сделано по бригу два залпа, и с корабля капитан-паши закричали: «Сдавайся и убирай паруса!» На сие ответствовано с брига огнем всей артиллерии и ружей при громком «ура», и оба корабля, сдавшись несколько за корму брига, продолжали до 4 1/2 часов непрерывную пальбу ядрами, книпелями, картечью и брандскугелями, из коих один горящий завязнул между гаспицами, произвел пожар, но, к счастью, оный вскоре был потушен.

Казарский Александр Иванович
Во все время сражения бриг упорно отпаливался, уклоняясь по возможности, дабы избегать продольных выстрелов. Между тем, действуя по 110-пушечному кораблю правым бортом, перебил у него ватер-штаги и повредил гротовый рангоут, от чего корабль сей, закрепив трюсели, рот-бом-брамсель и брамсель, привел к ветру, на левую сторону и, сделав залп со всего борта, лег в дрейф. Другой корабль еще продолжал действовать, переменяя галсы под кормою брига, и бил его ужасно продольными выстрелами, коих никаким движением избежать было невозможно, но и сие отчаянное положение не могло ослабить твердой решимости храброго Казарского и неустрашимой его команды; они продолжали действовать артиллериею, и, наконец, счастливыми выстрелами удалось им повредить на неприятельском корабле грот-руслень, перебить фор-брам-рей и левый нок фор-марса-рея, падение коего увлекло за собою лисели, на той стороне поставленные, тогда и сей кораблю в 5 1/2 часов привел в бейдевинд.
Во время сего ужасного и столь неравного боя, продолжавшегося около 3 часов в виду турецкого флота, состоявшего из 6 линейных кораблей (в том числе и двух атаковавших бриг (двух фрегатов, двух корветов, одного брига и трех одномачтовых судов), с нашей стороны убито рядовых 4 человека, ранено 6, пробоин в корпусе судна с подводными 22, в рангоуте 16, в парусах 133, перебитого такелажа 148 штук, разбиты гребные суда и коронада.
В заключение капитан-лейтенант Казарский доносит, что он не находит ни слов, ни возможности к описанию жара сражения, им выдержанного, а еще менее той отличной храбрости, усердия и точности в исполнении своих обязанностей, какие оказаны всеми вообще офицерами и нижними чинами, на бриге находящимися, и что сему токмо достойному удивления духу всего экипажа, при помощи Божией, приписать должно спасение флага и судна Вашего Императорского Величества.
Итак, 18-пушечный российский бриг в продолжение 3 часов сражался с достигшими его двумя огромными кораблями турецкого флота, под личною командою главных адмиралов состоящими, и сих превосходных сопротивников своих заставил удалиться.
Столь необыкновенное происшествие, доказывающее в чрезвычайной степени храбрость и твердость духа командира судна и всех чинов оного, обрекших себя на смерть для спасения чести флага, ими носимого, превышает всякую обыкновенную меру награды, какую я могу назначить сим людям, и токмо благость и неограниченные щедроты Вашего Императорского Величества в состоянии вознаградить столь достойный удивления подвиг, который, подвергая всеподданейше на благоусмотрение Ваше, Всемилостивейший Государь, подношу для себя табель о числе людей, на бриге состоящих, и список офицерам онаго».
В донесении на имя командующего Черноморским флотом адмирала А.С. Грейга командир «Меркурия» писал: «Имея честь донести вашему превосходительству о деяниях вверенного мне брига, я не имею ни слов, ни возможности описать жара сражения… А еще менее выразить отличную храбрость и усердие офицеров и команды, коих мужеством и расторопностью спасен российский флаг и бриг от неизбежной гибели…» И хотя свое донесение Казарский составил с присущей ему скромностью, известие о небывалой победе маленького, почти безоружного брига над двумя сильнейшими турецкими кораблями облетело всю Россию. Страна ликовала! В те дни газета «Одесский вестник» писала: «Подвиг сей таков, что не находится другого ему подобного в истории мореплавания; он столь удивителен, что едва можно оному поверить. Мужество, неустрашимость и самоотвержение, оказанные при сем командиром и экипажем «Меркурия», славнее тысячи побед обыкновенных».
Вновь, как и в былые времена, посланцы севастопольской земле свершили почти невозможное. Что ж, может, в этом тоже была некая закономерность: маленькое суденышко в неравном бою одолело два мощнейших неприятельских корабля. Это ли не было подвигом достойным героев иных эпох Севастополя. Священный город встретил героев небывалой победы толпами народа и криками «ура».

«Бой брига "Меркурий" с турецкими кораблями 14 мая 1829 года»
Факт своего бесславного поражения признали и сами турки. Один из турецких офицеров, участников боя, писал: «…В три часа пополудни удалось нам настичь один из бригов. Корабль капитана-паши и наш вступили с ним в жаркое сражение, и дело неслыханное и неимоверное – мы не могли принудить его сдаться. Он сражался, отступая и маневрируя, со всем военным искусством, так, что мы, стыдно признаться, прекратили сражение, между тем как он, торжествуя, продолжал свой путь… Если древние и новые летописи являют нам опыты храбрости, то сей последний затмит все прочие, и свидетельство о нем заслуживает быть начертанным золотыми буквами в храме славы. Капитан сей был Казарский, а имя брига – «Меркурий».
Победа «Меркурия» была настолько фантастична, что некоторые знатоки военно-морского искусства отказывались в это верить. Английский историк Ф. Джейн, узнав о происшедшем сражении, заявил во всеуслышание: «Совершенно невозможно допустить, чтобы такое маленькое судно, как «Меркурий», вывело из строя два линейных корабля».
– У страха глаза велики! – рассуждали завистники и недоброжелатели. – Казарскому корабли линейные просто померещились. Если там, у турок что – то и было, то в лучшем случае каких-нибудь два фрегата!
Но факт блестящей победы официально подтвердила турецкая сторона, и завистники приумолкли. Имя Казарского было на устах у всей России. Еще вчера скромный морской офицер, не окончивший даже Морского корпуса, он в один день стал национальным героем. Подвиг «Меркурия» вдохновлял художников и поэтов. Лучшие баталисты страны Айвазовский и Чернецов описывали это событие масляными красками на многометровых холстяных полотнах. Известный поэт-партизан, герой Отечественной войны 1812 года Денис Давыдов посвятил ему возвышенные строки:
Мужайся! – Казарский, живой Леонид,
Ждет друга на новый пир славы…
Не отставала от России и Европа. Французский сочинитель Сен-Томе откликнулся на победу брига одой «Меркурий».
Помимо специальной памятной медали в честь этого достославного события, все участники боя были удостоены Георгиевских крестов, а офицеры брига получили право внести в свой фамильный герб пистолет, который Казарский положил перед боем у крюйт-камеры. Сам бриг был впервые в русском военно-морском флоте награжден Георгиевским кормовым флагом и вымпелом. Этим же указом приказывалось всегда иметь в составе Черноморского флота бриг, построенный по чертежам легендарного «Меркурия».
Еще некоторое время после сражения Александр Иванович Казарский командовал «Меркурием», затем принял новейший фрегат. В 1830 году вместе с князем Трубецким Казарский ездил в Лондон для поздравления английского короля Вильгельма Четвертого как представитель русского флота. Английские моряки встречали российского героя со всей торжественностью.
После поездки в Англию Николай Первый назначает капитана 1 ранга Казарского своим флигель-адъютантом. Но столичная жизнь не по душе скромному и незнатному морскому офицеру, не имеющему ни связей, ни друзей в высшем свете, да и не стремящемуся к этому. При первой же возможности он надеется вырваться из-под мелочной опеки императора. В 1832 году он инспектирует Казанское адмиралтейство, исследует возможность организации нового водного пути из Белого моря до Онеги, выезжает с ревизиями в различные губернии.
Правомерен вопрос: почему Казарского забрали с действующего флота? Ответ на него, видимо, может быть только один: Николаю Первому нужен был подле себя человек, олицетворяющий в глазах всего народа лучшие качества русских моряков. Как бы то ни было, в тот период Казарский находился в зените славы, его ждала блестящая карьера…
Осенью 1832 года турецкий султан обратился к России с просьбой о помощи в борьбе со своим восставшим вассалом – египетским пашой. Боясь, что в результате турецкой междоусобицы англичане попытаются захватить черноморские проливы, Николай Первый принимает решение подготовить к походу на Босфор эскадру под командованием адмирала М. П. Лазарева, бывшего в то время начальником штаба Черноморского флота.
Весной 1833 года на Черном море для проверки подготовленности к экспедиции флота был командирован из Петербурга флигель-адъютант Казарский. Но бывший командир брига «Меркурий» не ограничился исполнением приказа, а наметил доскональную проверку всех тыловых контор Черноморского флота. Одновременно он получил поручение от Лазарева по организации погрузки на корабли экспедиционной эскадры десантных войск. Уже 13 марта 1833 года Казарский доносил в Главный морской штаб: «…При перевозке с берега войск и тяжестей не произошло ни малейшей потери, хотя корабли стояли в открытом море верстах в 3,5 от берега и не употреблено других гребных судов, кроме принадлежащих Черноморской эскадре».
Bepul matn qismi tugad.