Kitobni o'qish: «Артема, 24»

«Корреспондент писал ложь,

но ему казалось – он пишет правду!»

А. П.Чехов

1. Петька Чека

Чтоб я так жил, клянусь, но, как и двадцать лет назад, беляши на нашей аллейке продавались! Не грех даже из машины выйти, посмотреть. Так и есть, та самая тетка, и сказать, что сильно постарела, – язык не повернется. Банк коммерческий из красного кирпича, иномарки на платной стоянке, киосков старых нигде не видно, – площадь, как биллиардный стол, а она контрабандой накалывает трезубой вилкой, сразу по две штуки, пар идет с кастрюли оцинкованной, я думал, теперь и нет таких, некому выпускать. И люди, снующие от метро до троллейбусной остановки с удовольствием отовариваются беляшами горяченькими, с лучком. И ничего, что халат у тетки грязный, в жирных пятнах, не белый давно, даже не серый, как в реанимации, а как у зубного хирурга, что дергает по сто штук зубов в день, кровью и всякой дрянью изо рта закапанный. И прядь тоже, постоянно свисающая, длинная, пепельно-седая, немытая давно, когда наклоняется, едва в кастрюлю не лезет. Но что людям – голодные, бегут, некогда смотреть, на ходу перехватывают, давятся беляшами, пока горячие.

Мы тогда с Петькой Чекой не устояли, взяли по беляшику. Холодрыга жуткая, пока сюда с Артема добрались, замерзли, как цуцики. Пообедать в конторе не успели, шеф погнал снимать и делать в номер срочный материал – домостроительному комбинату где-то на самых выселках, за Борщаговкой, вручали переходное красное знамя за победу в соцсоревновании. В городскую газету я перешел совсем недавно, одно из первых самостоятельных заданий, готов был землю рыть, и в троллейбусе все выстраивал в голове контуры будущей гениальной заметки. Штампы один кондовее другого роились в голове. Что-то вроде: «Святково прикрашений зал будинку культури. Сьогодні тут зібралися представники всіх поколінь, герої війни та праці, гвардійці трудової звитяги, щоб прийняти заслужену нагороду. Радісний, піднесений настрій. Урочисто лунають фанфари. Святкову церемонію відкриває секретар парткому комбінату…» ну и так далее.

Петька Чекал, фотокорреспондент газеты «Шлях до комунізму», которого все, конечно же, называли «Чека», подобные церемонии снимал на пленку лет двадцать подряд. Как и многие фотокоры, фотографировать он не умел, карточки выходили темные, блеклые, как из подводного царства. Когда он небрежно бросал пачку снимков ответственному секретарю, мечтавшему в молодости стать художником, с тонким и развитым вкусом, у того сразу портилось настроение на целый день. Это было чревато, так как ответсек считался вторым человеком в редакции и в отсутствии шефа, который постоянно где-то пропадал, вел всю внутриредакционную работу. Он, кроме всего прочего, размечал гонорар, и от его настроения зависело, поставит ли он на твоей статье, скажем, цифру «3» или «5». Хоть два рубля, а разница есть и существенная.

В этот день мы с Петькой не только не успели пообедать, но и пролетели с зарплатой и гонораром, их давали после двух часов, а нас погнали в двенадцать, потому что все торжественные мероприятия по решению горкома партии теперь в рабочее время проводить запрещалось – или после смены или в обед. Но скажите, какой же дурак будет оставаться после работы, чтобы получать почетное красное знамя пусть даже за победу в соцсоревновании, что влекло за собой автоматическую премию прицепом. Все спешили домой, лишь бы быстрее закончилось, воспитательного эффекта никакого бы не получилось, вот и придумали в обед.

Петька Чека слыл одним из самых богатых людей не только в редакции, но и в Киеве. Говорили, он подпольный миллионер. На одних халтурах в детсадиках и школах сшибал за раз столько, что нам всем за год не заработать. И как у всех миллионеров, денег у Петьки с собой никогда не было, так, мелочь разве что. У меня – тем более, на полтинник в день тянул. Беляш стоил 17 копеек. «По одному или по два?» – спросил Чека. Он славился тем, что в самом сытом виде мог съесть батон, не запивая водой. Считать свои деньги мне не надо, я и так прекрасно знал, что в кармане – 50 копеек. Три монеты – две по пятнадцать, «пятнашки», которые я сегодня выручил за пустые молочные бутылки, перед этим долго их скоблил на кухне, рвал газету, совал внутрь, кефир застыл и не отмывался, но выхода у меня не было. В молочном эта стерва, заметив маленькое пятнышко, брезгливо отставляла в сторону. И не проси, и не моли. И еще – 20 коп., последние, но сегодня должна быть зарплата, так что не страшно. «Один мне», – сказал я и дал Петьке двадцатикопеечную монету. Пусть, если не вернет три копейки сдачи, заплатит в автобусе, билет стоит пять, сэкономлю две копейки на этом жмоте. Чека добавил к моей двадцатке пятнашку и сунул мне копейку сдачи. Учитесь, пока он жив. Конечно, подмывало взять два беляша, ну что – один? Смотреть не на что. Но, во-первых, теплилась слабая надежда, что нас покормят обедом на орденоносном комбинате, чем черт не шутит, праздник ведь, и налить рюмку могут. А во-вторых, еще не известно, получим ли мы с Петькой сегодня зарплату, вернемся ли раньше, чем кассирша Зина уедет в типографию на Ленина. Мы за ней все равно рвануть не успеем, в номер надо материал сдавать. Пока напишешь, пока дождешься Петькиных карточек, чтоб текстовку за него написать, потом в полосе вычитать, проверить, – рабочий день и закончится. А вечером тоже «кусать хочется», тогда и пригодятся те тридцать копеек. На городскую булку (6 коп.) и сто граммов докторской (22 коп.) как раз хватит, а чай в общаге есть всегда и сахару немного, кажется, осталось.

Петька Чека, проработавший двадцать два года в киевской газете фотокором, снимал плохо и к тому же был безграмотным. Или, как говорил наш ответсек, «неписьменным». Я, младший литработник, сокращенно – литраб (85 рэ в месяц) отдела промышленности, строительства и транспорта, обнаружив это, долго пребывал в растерянности, как такое могло быть?

В мои обязанности входило писать подтекстовки к снимкам на производственную тематику. Их почти всегда поручали Петьке. И почти всегда они получались у него одинаковыми. Пять ил шесть человек в рабочих халатах стоят, неловко позируя, не зная куда деть руки, возле станка, на фоне плаката с текстом типа: «Каждую рабочему часу – наивысшую отдачу!». Бригадир – в центре, со штангенциркулем в руках (или в нагрудном кармане). Штангенциркуль Чека всегда носил с собой, в сумке с фотоаппаратурой и выдавал бригадиру перед съемкой. «Эх, молодежь! – орал он так, что было слышно на весь пролет, говорить тихо Петька не умел, на одно ухо слышал плохо, поэтому всегда кричал. – Ничего не знаете! На, держи, ексель-моксель! Да выше подними, над головой, чтоб люди видели, е-пэ-рэ-сэ-тэ!» Штангенциркуль в руках рабочего означал для Чеки высший пилотаж, освоение новой техники, научной организации труда, а в целом служил тем характерным штришком, который символизировал, по его разумению, сближение умственного и физического труда. Впрочем, это я уже от себя, за него придумал или додумал, потому что Петька Чека, или Ексель-Моксель, как его иногда называли в конторе, и слов-то таких не знал. Но богатый опыт и безошибочная интуиция подсказывали ему, что со штангенциркулем снимок будет смотреться намного солидней, соответствовать требованиям, и в газету пройдет обязательно. Самое удивительное, я заметил, такие фото и нашему ответсеку приходились по вкусу. Наверное, потому что за всю свою жизнь он так ни разу не удосужился посетить хотя бы один завод или фабрику, предпочитал прохладу кабинета, учился в художественном техникуме, работал в мастерских средь холстов, вдыхая не запах металлической стружки, а старых картин и книг. Поэтому и для ответсека штангенциркуль был, как сейчас говорят, знаковой деталью.

С Петькой Чекой в редакции старались не конфликтовать, не связываться, обходили стороной. И не только из-за вечного крика и характера сумасбродного. Не знаешь его, первый раз видишь, так и подумаешь: либо пьяный, либо круглый дурак. Но все дело в том, что Чека не пил вообще. Характер такой от природы, что ж, смириться надо, терпеть такого, какой есть. Кто его за простачка держал, жестоко потом раскаивался, Петька объегорить мог любого своей хитростью, обставлял на ровном месте – Бендеру делать нечего. Ответсек платил ему за снимок 50 копеек, чем унижал его достоинство безмерно, он не мог стерпеть и отыгрывался на других, как мог. Например, на мне. Только пришел в редакцию, никого не знаю, тут Петька: ответсек сказал, чтобы я тебе снимки показал, а ты к обеду ему с текстовкой сдал, понял-нет? Там на обороте все фамилии и профессии указаны. Так что давай, дуй, в темпе вальса, ексель-моксель!

– Чего он так кричит, – спросил я соседа по комнате Юрку Галустова по кличке Галстук, ветерана редакции и старшего в нашем отсеке. – Пьяный что ли?

– Не обращай внимания и держись от него подальше, лажануть может – ахнуть не успеешь. Все, что он тебе дает, – проверь сто раз, залетишь ни за что ни про что. Многие из-за него горели синим пламенем. Дай-ка снимочки, покажи… Э, да где-то я их видел, выходили уже может? И, кажется, не один раз. Впрочем, у него все на одно лицо, и штангенциркуль на месте…

– Как выходили? Так что же он, враг себе? А если обнаружат, что одни и те же фотки второй раз в газету, что с ним сделают?

– Так сдавать-то тебе, ты же свою подпись на «собаке» (так называли титульный лист фирменного бланка), где «цитати і факти перевірив» – там же твоя подпись будет, не его…

– Но снимки ведь его, при чем здесь я?

– Не забывай, он «старик», у него в конторе все схвачено, оправдается, вывернется, не впервой, а ты только пришел, на тебя все и свалят, не отмоешься. А он – откупится, бутылку технического спирту из лаборатории кому надо выставит. Так что, прежде чем сдавать, все проверь хорошенько, до буковки, до запятой, каждую фамилию…

А что проверять-то? Я фотографию перевернул, на обороте рукой Петьки написано: «Лутший член лутшей бригады…» Пока разгадывал этот рекбус, меня зав. отделом вызвал, дал опус одного внештатника. «Это в номер, – предупредил, – до часу дня постарайся успеть». А тут еще общий сбор главный назначил в двенадцать двадцать, по номеру на отчетно-выборную партконференцию, всем «наряды» раздавал сорок минут. В общем, письмо-то я успел с машинки снять, а текстовку, чувствую, нет времени. Петька Чека заходит и с порога: «Ах ты, мать твою ети! Молодой, начинаешь не с того, все куришь на коридорах, а дело стоит! Ты снимки сначала давай, а потом сигареты. Дыми, хоть из задницы!» И покурить-то я вышел всего один раз, все некогда, темп сумасшедший после заводской многотиражки, где сам себе хозяин. Кажется, что там, как на курорте была жизнь.

– Ты чего на парня взъелся, Чека? Ему заведующий задание дал в номер, нельзя же с одним ртом на все обедни поспеть, не нагружай человека, – Галстук, спасибо ему, вступился.

– Пошли вы на хрен, мудозвоны! – Петька орал так, что слышали не только на нашем первом этаже, но и на улице. – Я у вас не мальчик на побегушках! Сказал ответсек – к часу, – значит должно быть готово! Это мой заработок, а вы развели здесь курилку! Вот сейчас пойду и доложу, что не выполнил! Пеняй потом на себя!

– Да не ори ты, блин! Серега, тебе долго еще? – Галстук глянул на часы.

– Да минут десять-пятнадцать.

– Ну смотри мне, молодой! – Петька так хлопнул дверью, штукатурка посыпалась.

– Надо Мильману сказать, завхозу, чтоб удержал с него за ремонт помещения, вот гадом буду, скажу, для памяти даже запишу на календарике. – Галстук сделал пометку, чтоб не забыть.

Текстовку сварганил быстро, на машинку бросил, стал на завод редукторный звонить, откуда ребята на снимке, со штангенциркулем, – не дозвонился, обед, никого нет. Когда Петька вбегает, тут как тут:

– Ну что, молодой, готово?

– Готово-готово!

– Ну что же ты сидишь, жопа приклеилась к стулу? Беги сдавай, ответсек там рвет и мечет, а он сидит, сопли жует!

Я бегом наверх, на второй этаж. Ответсек хмуро, недовольно глянул, отвлек я его, видать, от дел государственных, цветными фломастерами гэдээровскими, – предмет всеобщей нашей зависти, – макет вчистую перерисовывал с черновика. Послезавтрашний номер. А тут тебя, оболдуя, несет. Мешаешь человеку работать.

– Что у тебя?

– Да вот, принес…

– Что это? – смотрит печально, жалостливо, как на больного или полудурка какого.

– Текстовка и снимок Чекала…

– Откуда он у тебя?

– Он принес, сказал, что вы сказали.

– Оставь. Ну-ну… – и взгляд печальный, как на опадающую листву поздней осенью.

Обстановочка в этом гадюшнике, доложу вам, та еще. На заводе таких унижений не испытывал, в армии ничего подобного не было. Козлы, блин!

Если в газете случается какой-нибудь «ляп», ошибка то есть, все узнают об этом сразу. Кроме автора «произведения». Человек, по вине которого этот ляп и случился, узнает о нем последним. Когда на следующий день я пришел в редакцию, аккурат к двенадцати ноль-ноль, то есть, к самому началу рабочего дня, там, к моему удивлению, толпилось много народа. По тому, как почтенно приветствовал меня наш вахтер и расступились курившие в коридоре, дружно вдруг замолчав и потушив сигареты, можно было догадаться: что-то случилось. По своим молодости и неопытности я, конечно, ничего не понял. Когда же в примыкавшей к нашему отсеку кабинете заведующей отделом писем Инге Митрофановны Онищук грозно с короткими перерывами зазвучал «матюгальник» – редакторский прямой телефон-селектор, и она, выйдя в дверь, вся вдруг покрывшаяся лиловыми пятнами молча указала мне пальцем наверх, что означало: «К шефу!», – наконец, и до меня дошло: что-то случилось, по мою душу звонят.

Галстук, которого встретил в коридоре, показал мне жест, который в детстве означал немедленную смерть, «хара-кири» или «секир-башка».

– Я же говорил тебе, проверь все за этим гадом, до последней цифирьки, до запятой!

И здесь бы мне не торопиться, выспросить у Галстука поподробнее, зайти к заведующему посоветоваться, а уже после идти на самый верх, к шефу на Голгофу. А я, ничего еще не разобрав, как молодой козлик, поскакал на живодерню, раздувая ноздри, не соображая, пьянея от ощущения своей значительности. Вот ведь удостоился, на ковер вызывают, почетно…

В огромном кабинете шефа, за приставным столиком – ответсек и заведующий отделом. Сам шеф – ходит взад-вперед, руки не подает, сразу срывается на крик:

– Ты что, в газете первый день работаешь? Выгоню на улицу завтра же, еще прослежу, чтоб нигде не брали! И из Киева выпишу! Мыслимое дело, весь город смеется, покойников публикуют. В «Вечерке» праздник, все пьяные уже с утра, конкуренты такой ляп допустили! И это накануне подписной кампании! Да кто теперь подпишется на газету, если мы такую ахинею печатаем! Кто, скажи мне! Тебя что, не учили, что надо все проверять, перед тем, как сдаешь, в газету ставишь? Что теперь делать, как выходить из положения? Опровержение на завтра печатать: извините, мол, напечатали фотоснимок, на нем два покойника?!

Так вон оно что… На Петькиной карточке жмуры, древняя такая фотка оказалась, лет десять ей, правильно Галстук тогда сказал: где-то видел уже, выходила и не раз. «Лутший член лутшей бригады…» Ах ты ж блядь! Специально подсунул, чтоб полтинник свой закосить, жлобина несчастная, думал, не заметит никто. А с завода-то сразу и позвонили в контору. Секретарь парткома – шефу: как же так, Илья Иванович, на фотографии, что на первой странице сегодня, все уже не работают, на пенсии, а вы пишите «примножують трудову славу підприємства», а бригадир и тот, что слева крайний, – уже покойники, царство им небесное. Как же так, еще и рубрика: «Партії вірні бійці», а, Илья Иванович? Родственники звонят, в горком партии жаловаться, говорят, пойдут, в цека напишут…

– Сергей, скажите, – ответсек тихо так, спокойно, как с больным, на контрасте, падло, работает, – а как вообще этот снимок у вас оказался?

На «вы», сука, а пошло оно все на фиг!

– Мне его Петр Чекал принес, сказал: вы передали, в номер будете ставить, чтобы я быстро текстовку написал…

Переглядываются. Молчат. Заведующий мой:

– Илья Иванович, можно мы с Сережей пойдем, в отделе обсудим, чтоб не повторялось такое, потом вам доложу.

– Идите. Готовьте объяснительную. Считай, строгач обеспечен. С последним предупреждением. Подумаем, как деньгами наказать. Еще раз – выгоню без разговору.

В кабинете заведующего:

– Значит так. Без меня ни одного материала никому не сдавать. Заданий ни от одного человека не принимать. Даже от ответсека. Только через заведующего. Поручает что-то, пусть меня поставит в известность. Сейчас позвоню на редукторный, извинимся, ты завтра с утра прямо туда, интервью с секретарем парткома, строк 300, об ударной работе, они за качество хорошо борются, фамилий побольше рядовых тружеников возьми. Только потом обязательно ему покажи перед публикацией, чтоб все точно, второй раз не лопухнуться. В конторе не высовывайся, старайся не объяснять, как все случилось. С Петькой отношений не выясняй, врага на всю жизнь наживешь. Пусть начальство с ним разбирается. Ты же знаешь, он когда-то шофером работал, возил одного пурица, тот сейчас секретарь цэка, покрывает этого пидара…

Вот, блин, влип! Чека после того заходил: мол, старая фотография случайно в пачке оказалась, затесалась, сам не знаю, как, ну и ты тоже, молодой еще, проверить надо было, на заводик звякнуть, вот и выяснилось бы все. А я что? Молчу, как заведующий велел. Приказ вон по редакции вывесили – мне строгий выговор, а с Петьки Чеки только гонорар сняли. Пятьдесят копеек. Жлоб недорезанный, сколько из-за этого полтинника людей пострадало, не я ведь один, а и на заводе, и в конторе, и заведующий, и ответсек, – хорошо, ребята виду не подают, отношение ко мне, как и раньше, доброжелательное, но знаете, чувствую, отложилось где-то, потом скажется, аукнется…

В конторе говорили: нет задания, чтобы Чека не выполнил, нет бабы, чтобы не трахнул… И все – правда. Что касается заданий, это каждому известно. Из поколения в поколение передаются байки, как Петька, например, еще в старой «Вечерке», на Свердлова, спустился вниз на Крещатик заснять одного гвардии полковника во время военного парада и демонстрации – срочное задание шефа. Все фотокоры давно на «на точках» стояли, с пропусками, а Чека в редакции дежурил. Когда техника прошла, кто-то из цековских начальников знакомого увидел, обнялись, по сто граммов, наверное, дернули. Тогда и созрела мысль: сфотографироваться на память. Позвонили безотказному нашему шефу: «Илья Иванович, пришли человечека с фотоаппаратом». А кого он пришлет, если все «на точках», один Петя – дежурит по конторе. «Давай, – говорит шеф, – спускайся на Крещатик, там твой родственник с одним полковником, так ты их щелкни, а потом и полковника, одного, мы его в газету дадим». Тонкий политик наш шеф, за что и держат столько лет редактором.

Ну, Чека по Крещатику бежит, к трибуне пробивается. А тут майор один: стой, куда идешь? Пропуск! А Петя ему сначала вежливо так: «Да фотокор я, из «Вечерки», Чекал моя фамилия, редактор послал тут одного полковника снять». – «Стоп-стоп, куда без пропуска!» – «Да тебе ж говорят, дубина стоеросовая, редактор послал! Ты что руки крутишь, больной что ли?» А тот ни в какую, наряд при нем, выхватили удостоверение, «Вечерка» тогда в Киеве высоко котировалась, но пускать – не пускают. Петя, сперва довольно вежливо, пригласил пройти в редакцию. Майор замешкался, потом сдуру согласился. Да еще и наряд с собой не взял. Подходят они к редакции, Чека его в охапку, тот орет, но Петька ему в дыню вставил, майор быстро осмирел. Заносит на плечах в кабинет к шефу, о пол как шмякнет:

– Вот, Илья Иванович! Этот мудозвон не дал выполнить ваше задание, не пускал к трибуне правительственной, придурок, – и ногой его, под дых, по яйцам, – тот орет, за кобуру хватается. – Петька ему в голову фотоаппаратом как заряд, хоть и в чехле, бьет что надо, – мент – в обморок. Чека хотел, чтоб он ему и за фотоаппарат возместил.

– Скотина такая, добивайте его, Илья Иванович, дайте я лучше, карандашом этим, да по башке твоей дурной.

Майора потом каплями отпаивали, «скорую» вызвали, голову перевязали.

Позвонил цековский бонз:

– Илья Иванович! Ну где ж твои хлопцы?

Поехал как-то Петя в Институт коллоидной химии, снимать в газету. Что-то ему не понравилось, чем-то он не приглянулся. Так он зама по режиму вырубил. Звонит мне в редакцию:

– Серега! Я из института холодной химии! Да здесь, на Левом берегу. Даю трубку директору! Да они вообще оборзели! Я им говорю: мне Илья Иванович поручил, Серега текстовку писать должен, снимки в новогодний номер, горком партии распорядился! Не пускают, мудаки! Скажи этому пидару, что это ему не игрушки…

…Я свой беляш сразу съел, плохо прожевывая, запихивая в рот горячую, едва застывшую ливерообразную массу, как в мясорубку, глотая липкое клейкое тесто, подставляя руку, чтоб не уронить на снег какой-нибудь кусочек, заглатывая на ходу то, что отрывалось. Я всегда так ем, глотая, почти не прожевывая, – то ли от вечного голода, то ли от нехватки трех зубов. Зубы у меня вообще в ужасном состоянии, но полечить и вставить недостающие все времени нет. Это я так себя обманываю, на самом деле страшно боюсь зубного кабинета, а когда включают бормашину, теряю сознание. Все еще в школе началось, с тех пор от стоматолога «бегаю». И удачно – ни в институте, ни в армии, ни на заводе пока не смогли меня заставить зубы полечить. А Петька Чека ел не спеша, как бы нехотя, не обращая внимания на падающие крошки и кусочки, отвлекался на девушек по сторонам, забывая об остывающем беляше. Так едят сытые люди, не голодные во всяком случае, не считающие каждую копейку, которые могут себе позволить хоть по пять беляшей в день.

Неужели эта жлобина и в автобусе будет хрумкать, луком вонять? Терпеть не могу, когда кто-то в транспорте щелкает семечки, ест мороженое, уж тем более – беляш, который так пахнет всеми своими пряными прелестями, что дышать нечем. Высшая степень жлобства. Впрочем, Петьке сего не дано понять. Здоровый амбал, именно не накачанный, от природы крепыш, он плечом поддел двух старшеклассников и не думавших подниматься выше, в автобус, комфортно устроившись на ступеньках внутри салона, подпирая задние двери. «Ну что, молодежь, подростки! – закричал Чека, буквально втаскивая их в салон, обдавая остальных острым беляшным запахом, вытирая при этом жирные короткие пальцы о подол куртки, – что стоите, как сонные тетери, вперед проходите, людям тоже ехать надо! Да побыстрее, что вы мнетесь! Выходить надо? Так выходите, а то садятся на одну остановку! Я в ваши годы в школу из села за двадцать километров пешком ходил по морозцу. Вот так. А они в тепле попривыкали…»

Я долго буду помнить ту поездку с Петькой Чекой, автобус с оледеневшими за ночь стеклами, так что и в окно не посмотришь, не отвернешься, будь любезен, выслушивай весь этот бред.

– Я вас очень прошу, не мотайте своим беляшом во все стороны, жирные пятна потом останутся.

– Ах ты ж интеллигент вшивый! Пятен он боится! В такси ездил бы, тогда и пятен не было. За собой смотри, а то я тебе такое пятно поставлю, всю жизнь на лекарства работать будешь. Что-что? Да нет, бабуля, не выходим, мы только что зашли. Правда, Серега? Серега! Ты чего отвернулся, там тебя не прижали? Посторонись ты, фифочка, товарища моего задушишь. Ты лучше бы ко мне липла, кошечка. Кис-кис-кис-кис! Серега, ты понял, какие барышни в нашем автобусе. Ты чего отворачиваешься, говорю!

– Мальчики! Денежку свою получите!

Так что вечером, перед планеркой, мы с Юркой Конти еще на кофе сходили, в кафе-подворотню, что на Большой Житомирсокй. В честь зарплаты пили «каву з домішками» – по 50 г коньяку. Хотели даже повторить, да времени уже не было, надо бежать, на планерку, а то шеф не любит, когда опаздывают, мы лучше вечером, по-взрослому посидим.

2. «Говно не тонет…»

Конечно же, – челка. Поредевшим вороньим крылом падающая на глаза, лоб закрывает, досаждает, он привычно отмахивается, как от назойливой спутницы-прилипалы. Конечно же, – сигарета, но она нисколько не мешает: «Старик, без дыма не могу!». И пепел, разбросанный повсюду. Он и в постели курит, и ходит с приклеенной к тонким губам, и чувственные музыкальные пальцы с коричневыми мозолями от никотина. Худой и длинный, нос рубильником, такой тип, по моим наблюдениям, нравится определенной конституции женщинам, тем, что «в теле», их привлекает возможность вешаться на такие «крючки».

На первый дилетантский взгляд, Юрка все умеет и знает. Если же приглядеться, – на среднем уровне, понемногу. Бренчит на гитаре, водит конфискованный у бати инвалидный «Запорожец», всегда готов «пулю» записать, а то и в бридж на ночь сесть, ловит рыбу на спиннинг, строит дачу который год – плиты завез на участок, побросал, бурьяном заросли. После развода и раздела живет в однокомнатной «убитой» хазе в конце Саксаганского, в районе жэ-дэ вокзала. Не жлоб – ключ, если кто попросит, – всем дает, не отказывает. Да и вообще. Есть такие люди – ночью позвони, разбуди, скажи: лекарство дефицитное нужно, так он через час поедет по круглосуточным аптекам. Пайки для редакции, обслуживание обувью, шмотками. И что характерно: при этом для себя выгоды никакой. Если Петька Чека когда-то десять тонн арбузов привез, спекулировал своим же, взял в Мелитополе по копейке, а здесь еле продал по 15 за кг, Юрик до такого ни в жизнь не опустится! За это его в местком избрали и по общественной активности мне в пример часто ставят. Прикинь, говорят, вы в редакцию в одно время пришли, а Юрика уже коллектив оценил и выдвинул, так что, давай и ты, подтягивайся. Правда, в последние два месяца таких разговоров что-то поубавилось – подбили бабки за год и выяснилось к всеобщему изумлению: Кантимиров ни одной заметки не опубликовал под своей фамилией. Зато перетрахал почти всех редакционных красавиц, они к нему в кабинет, как мухи на мед, слетаются. И то сказать: лучше Конти никто трепаться не умеет, пыль в глаза пускать и мозги компостировать.

Да и когда, скажите на милость, ему заметки писать? Наобещал всем – и то он может, и это достанет, нет проблем. За это и в профсоюз избрали, вот и приходится вместо работы правой рукой левое ухо доставать. Кто квартиру хочет разменять, от кого муж ушел, кому мебель купить, кому – икорки черной. Икорки, кстати, это мне. Доктор прописал сыну, малокровие, мол, черную икру надо съедать по чайной ложке в день. А где ее взять, да и за какие шиши? Пришлось к Конти обращаться, он ведь все может. По работе стараюсь с ним контачить пореже, неприятностей не оберешься потом. Как номер праздничный готовить или подборку тематическую – всегда подвести может, не то что вовремя, – вообще материала не сдаст, ходи его потом ищи-свищи. Легче за него сесть и сделать. «Напиши, старичок, я тебе гонорар отдам!»

Но икру достал. Столько времени на меня зря потратил! Да что ему время-то? Это для таких простофиль, как я, каждая минута на счету. А для Юрика – что час, что десять – какая разница. Он живет не по часам, как мы в газете, и даже не по календарю, как те, кто в журнале, работают, а как ему хочется, как получается. Чтобы пришел куда вовремя – не бывает никогда такого! Да он раньше одиннадцати утра не просыпается. И ложится правда, за полночь, все чифирит с друзьями, курят на тесной его кухоньке, триндят, главное, ни о чем. Я как-то пару раз с ними оставался – потом больной неделю ходил, совесть мучила за безделье. В бардаке и грязи сидит по уши и хоть бы что. Бутылки, объедки, крошки, колбасные обрезки, тараканы, посуды гора до потолка в раковине. А когда ее помоешь? Некогда. Бабец какой, если и останется на ночь, четь свет бежит домой или на работу, не до мытья вчерашних тарелок на полупьяную голову.

В банке с помощью старенького кипятильника (даже чайника у Конти нет!) закипает вода. Звонит телефон, первый сегодняшний зуммер. У Конти прекрасное настроение с утра, удалось поспать часа четыре, выпили вечером не так чтобы много, нормалек, в самый раз, голова даже не болит. Он прижимает трубку к уху, выключает кипятильник, стряхивает пепел, по ходу разговора сыплет из пачки чай, заваривает. Банку накрывает тетрадным листом со вчерашней пулей. Звонит знакомый художник, только что тоже, видать, проснувшийся. Интересуется, сможет ли Юрка сегодня ему подсобить перевезти в мастерскую кое-какие книги с батиной хаты. У Юрки – старый «Запорожец»-развалюха, батин, полковника в отставке, участника ВОВ, он на нем ездит!

– Ты понимаешь, старичок, в первой половине ну никак не получается (еще бы, уже почти полдень!). Я и так в редакцию опаздываю, там сегодня собрание, потом одна встреча, материал надо дописать (все сроки вышли, на собрании выговор обеспечен), давай часиков в пять-шесть. Ты возле «сладкого» будешь (гастроном на Львовской площади, Юрка там раз пять на дню кофеек пьет)? Ну, там и встретимся. Раньше? Боюсь подвести. Сегодня никак не получается. Может, завтра? Ты занят… М-да. Ну, лады, давай созваниваться. Когда дома буду? Да к часам десяти. Нет, ты звони, я спать долго не ложусь, ты знаешь. Ну, ладушки, пока, будь здрав!

И что интересно: есть же дураки, которые верят, рассчитывают на Конти. Первые глотки чая. Первая сигарета, первая затяжка. Звонок.

– Але… Вита, привет, где пропадаю? Да я только домой заскочил. Где был? Дежурил всю ночь в типографии, официоз шел, ты что, не знаешь, пленум ЦК КПСС в Москве, все газеты держали из-за речи генерального. Почему не позвонил? Да неоткуда было. Да что ты, какие барышни, я еле на ногах стою от усталости. Чем собираюсь заниматься? Сейчас бегу на работу. Подъедешь? Ну, подъезжай. Только в часиков пять перезвони, чтобы застала. Да нет, раньше у нас собрание, отчетно-выборное, профсоюзное. Ну и что, что в рабочее время? Почем мне-то знать. Я не сбегаю? Ну, позвони в пять, чао!

Бабы, я уже говорил, его обожают. Редакционное начальство Юрика зовет пастухом. «Всех их пасет, как евнух!» – сам слышал, Илья Иванович кулаком грозил. Начальству на работе романы крутить запрещено, и оно зверело, когда Конти уединялся с какой-нибудь редакционной красавицей. Сначала думали – он их трахает всех. Потом выяснилось: ни хрена подобного, так, кофе пьют, сплетничают, они ему свою бредятину на уши вешают. В глазах начальства это самое последнее дело, лучше бы трахались, а так лясы бесцельно точат, ни фига не делают, ерундой в рабочее время занимаются. Так и появилось презрительное «евнух. И каким бы репрессиям не подвергалди на планерках эти посиделки у Конти, то одна, то другая барышни, а то и трое просачивались в его клетушку. Дым даже в коридоре коромыслом стоял, и запах пережаренного кофе, как в кафетерии. Да бабы-то без этого не могут, им бы только выговориться, чтобы кто-то их послушал. Наши, по крайней мере, редакционные, очень дорожили вниманием Конти. Вообще непонятно, как они жили до того, как его встретили. Честно говорю, иногда завидки хватали. Со мной никогда никто из баб душу не изливал. Да и бесполезно, я ведь обещаю только то, что могу. И сидеть два часа, выслушивать их трахомудию не буду. И говорить, как этот златоуст, не умею. Он как выступает, девки слушают с открытым ртом. Слух распустили, Конти обладает экстрасенсорной способностью, успокаивающе действовал, снимал им стрессы. Умора! Илья Иванович прав: лучше бы он им плавки снимал. Но в том-то и дело, что Конти для себя никакой выгоды не извлекает. Хотя, я так думаю, заикнись он, любая бы согласилась у него на кухне посуду мыть, был же у него роман с одной корректоршей, та даже мужа бросила, в Одессу на поезде ездили. Но это так, эпизод, единичный случай. Причина – в лени и неорганизованности Конти, ему даже бабу для себя снять – и то неохота. Так уж, если очень настаивали, Конти с ленцой соглашался. А чтобы специально – увольте! Но как раз именно из-за того, что он не шибко хотел и внимания не обращал, девкам его еще пуще хотелось, и они липли и липли.

Точно так же, как он расхлябанно жил, так неорганизованно и работал. Впрочем, теперь, когда многое прояснилось, я думаю, что он специально относился ко всему, спустя рукава. Сейчас определенно выяснилось: Конти просто-напросто не умел писать заметок, и все годы дурачил контору. И профсоюзные поручения, поездки на другой конец города по первому зову, бесконечные выколачивания дефицитов, пайков, продовольственных наборов и т. д., и т. п. как раз и служили ширмой, за которой скрывалось неумение Конти писать в газету. Какие предлоги не использовали только, чтобы подальше убежать от письменного стола. Причем, что интересно: когда речь шла о выборе темы, сборе материала, встреч с людьми, – здесь Конти, если располагал свободным временем, никогда не отказывался. Но вот стороны выслушаны, документы собраны, проговорена в курилке концепция материала, – садись и пиши! Делов-то на один вечер. Но вот именно этот последний удар, заключительный аккорд, ему-то как раз не удавался. Как человек, не научившийся в детстве плавать, скрывает свой недостаток от окружающих, прибегая к различным уловкам, так Юрик бегал от коллег и письменного стола, готов был заниматься чем угодно, доставить что угодно, лишь бы только его не уличили в неумении писать – самый страшный грех для журналиста. И то сказать: в любой редакции есть люди, которым не дано от Бога таланта к написанию статей. Ну и что? Они мирно уживаются в коллективе, выполняя другую работу. И никому в голову не приходит с них скалить зубы или подтрунивать. И они, конечно же, журналистами себя не считают. Вот в чем корень: Юрик Конти всегда числил в душе себя таким же журналистом, как мы все. Он стремился быть может даже лучше, чем мы. И самое главное – хотел, чтобы в коллективе его за такового принимали. И уж во всяком случае никогда бы не признался, что не умеет писать. Иначе ему бы быстро, как у нас в конторе говорили, набили бы руку. Несколько раз предлагали ребята: давай первичные материалы, мы тебе в темпе заметку сварганим. – «Да я уже написал давно, – отвечал он. – Осталось чуть-чуть подправить, завтра Инге сдаю».

Его заведующая, старая дева Инга Митрофановна, была женщиной героической, больше года терпела Юрку, не жаловалась начальству. Да и с какой стати: Конти часто ее выручал, если надо было картошки на зиму завезти, яблок там, того, другого. Когда Инга закипала всерьез, казалось, еще немного, и она не выдержит, взорвется как проколотый булавкой воздушный шарик, Юрик Кантимиров невозмутимо появлялся в дверях кабинета шефини с чайником, заваркой свежайшей и сахарком, сигарета на нижней губе (заведующая не переносила табачного дыма) и предлагал святым и невинным голосом:

– Инга Митрофановна, хотите чайку? У меня и галеты чешские есть, хрустящие…

Сердиться на Конти больше пяти минут никто в конторе не мог.

Первая гроза грянула, когда через год работы профком редакции подвел итоги социалистического соревнования. Оно заключалось в выведении процентного соотношения по количеству опубликованных строчек – между авторскими напечатанными материалами (т. е. «чужими», которые ты подготовил к печати) и собственными, за твоей подписью. Причем, как и сразу после революции 1917 г., так и вплоть до путча 1991 года, действовал один из так называемых ленинских принципов советской печати: процент авторских статей должен быть не менее 60. Ничего подобного Ленин не говорил, он указывал, что на сотню и тысячу беспартийных литераторов со стороны, должен приходиться один профессиональный газетчик. Вся советская журналистика держалась на принципе 60:40 – это была святыня. И редакционный гонорар распределялся по такому же соотношению. Нарушение основополагающего постулата каралось нещадно. Так вот, подводя итоги за год, профсоюзные активисты выяснили, что в графе «свои материалы» у Юрика был ноль. То есть, за год корреспондент отдела писем Кантимиров не опубликовал ни одной за метки за своей подписью.

И это при том, что серьезных замечаний к Конти у заведующей отделом не было. Да и редакторат не высказывал претензий. Юрик всегда на виду, мелькает то здесь, то там, участвует во всех редакционных мероприятиях, выступает на собраниях, слывет общественным активистом и даже состоит в списке редакционного резерва, поступающих в КПСС. Этот список передавался в райком, в первую очередь в партию принимали рабочих и крестьян. Журналисты в нашем «интеллигентном» Шевченковском районе пребывали на 26 месте, так что надо было в каждом квартале принять 26 человек, и чтоб каждый четвертый был рабочим, а затем уже – одного «интеллигента» вшивого, а их-то в районе было как собак нерезаных, так что сам Конти когда-то подсчитал, чтобы стать коммунистом, ему понадобилось бы 30 кварталов, т. е. 10 лет. И то, если без блата кто-то не проскочит. При этом он не учитывал (откуда мог знать?), что через десять лет с этого роя не выйдет ничего – не пройдет уже по другой причине – по возрасту.

Но в списке все же числился! И претензий к нему особых не было. Вдруг – бац! Ни одного материала. Когда-то, рассказывали, корреспондент «Известий» в вытрезвитель попал, сообщили в редакцию, так там посчитали – ошибка вышла, не наш. Восемь лет человек не печатался, его и не знал никто. Так это в «Известиях», где 1300 одних только журналистов. А у нас в конторе – всего ничего, 50 человек на круг…

За год, оказывается, умудрился человек ничего не написать! А получил, между тем, зарплату! Ну и не беда, что без гонорара. Для него же выгоднее. Ведь Конти – злостный алиментщик, так с малой суммы, то есть, своей ставки (110 рэ), он и выплачивал бывшей своей ненаглядной ее минимум; напрасно Инга Митрофановна доказывала, что у Конти «много авторских», т. е. подготовленных заметок. Во-первых, это не могло служить оправданием, во-вторых, как выяснилось, даже по авторским он находился на предпоследнем месте в конторе.

Редколлегия заседала непривычно долго, наконец, огласили решение: Инге – выговор по админлинии за упущение в руководстве отделом, Юрку – уволить с должности корреспондента отдела писем и массовой работы, перевести в выпускающие редакции. Отдел (то бишь, Ингу) заслушать с отчетом на партсобрании в марте месяце. Ответственным за исполнение и контроль почему-то записали наш отдел. Конечно, Конти жалели все в конторе, чуть ли не на руках носили. А к Инге никто и не подошел. А ведь ей-то, если честно, досталось ни за что и больше всех. Попытался было ее утешить, она только глазами сверкнула, я обмер, – откуда такая злость? С чего бы?

Бывший в курсе всего, что происходило в конторе, легко ориентировавшийся в закулисных интригах, Стон научил вечером за бутылкой:

– Не лезь к ней в душу, идиот! Ты что, не понимаешь, ей в марте лапти сплетут, с отдела точно снимут, отправят на пенсию. И ты – один из первых кандидатов. Так что твои утешения ей как серпом по тому самому месту, где мужику по пояс!

– Так у нее ж нет этого места…

– Другое есть. Не трогай ее, очень тебя прошу…

Вот как спираль закручивалась. Козел этот Стон приличный, сплетни по конторе распускает, ахинею, кто меня на заведующего писем поставит, я в этом деле профан, да больно нужно, в клоаку эту, тоже соперника нашли. А вот Конти, что с ним будет?

Стон и на это вопрос знал ответ:

– Если Юрка не образумится, через пару месяцев придется искать работу. Теперь за ним глаз да глаз будет, а прикрыть некому, ответственность большая, самый крайний, за все ошибки. Думаю, учти его характер, не потянет…

Стон, как всегда, оказался прав. Работа выпускающего, или заместителя ответственного секретаря, заключалась в координации между редакцией и типографией. Выпускающий приходил на верстку с макетами очередного номера, гранками засланных материалов, а уходил – подписав завтрашний, а иногда и сегодняшний (верстка часто зашкаливала за полночь) в свет. Эта работа требовала досконального знания многих практических вещей, полиграфических премудростей, которых в институте не учили. Не только рисовать макеты, помнить, какие материалы и где у тебя находятся, что идет в номер, а что – в запас, но иногда стать с шилом (рабочий инструмент верстальщика) за полосу. Впрочем, это уже высший пилотаж. Именно выпускающий предлагал дежурному редактору варианты переверстки полосы, если вдруг приходил большой кусок официоза, и надо было «ломать» газету. Кроме всего, требовались настоящая собранность, точность и четкость, не говоря об элементарной дисциплине. Малейшая расхлябанность, расхристанность в работе, опоздания, чреваты срывом графика. Это означало, что газету отпечатают с опозданием, тем самым нарушив график ее доставки. Надо было находить общий язык с типографскими рабочими – от линотиписта до печатника и экспедитора. Короче, чтобы Юрику закрепиться на новом месте, надо было менять стиль жизни. На что, естественно, он не был готов и согласен, не хотел понять, что от него требовалось. Рабочие в цехе, по обыкновению, очень метко окрестили Конти: «Хороший парень – не профессия!» «Ты не видел хорошего парня?» – «Да не было его еще. Ишь, парень придет, я ему все выскажу!» – «Да с него, как с гуся вода. Он какой-то бронебойный». – «Малохольный он, а не бронебойный!» Подобные комментарии сопровождали Юрика Кантимирова едва ли не с первого дня на новой должности.

Рабочие, отстоявшие не одно десятилетие за газетным таллером, Юркиного олимпийского спокойствия и хронических опозданий на верстку не приняли сразу же и объявили бойкот. Причем, активное неприятие Конти касалось всего: его курения, страсти к чаю, его неспешному рабочему ритму, долгим телефонным разговорам ни о чем с друзьями-приятелями, и больше всего – к приходу в цех какой-нибудь очередной пассии (или по старой дружбе редакционной барышни), с которой он уединялся где-нибудь на пролете черной лестницы.

Звонил редакционный телефон. Верстальщица Надя снимала трубку: «Юрия Кантимирова? Где он? Да все там же, на лестнице, наверное, как пошел курить час назад, до сих пор нету. Фифочка знакомая пришла, так он исчез. Что-что? Тиснули ли в редакцию полосы? Давно уже. Некому отнести, Юрика ведь нет и неизвестно… Хорошо, передам пусть позвонит».

Но передать она почему-то «забывала». Так постепенно натягивалась тетива между редакцией и типографией. И что ведь интересно: когда в конторе все вдруг разом, не только начальство, но и заведующие отделами, – ходили дежурить два раза в неделю, – ополчились на Конти и стали на него рычать, типография, наоборот, взяла сторону Юрика. Рабочий класс – он ведь понимает все, его не обманешь, видит, какая у Конти добрая натура, не со зла парень, обычный киевский раздолбай, но душевный, да такие в любой семье встречаются. И все же случилось то, что должно было, чего нельзя было избежать.

ПАНЕЧКИН, по кличке «ПАН»

В конце апреля на закрытом пленуме горкома слушалось знаменитое некогда дело «Киевгротторга». Года два или три назад этот самый тогда непрестижный и мелкооптовый торг, в который входило всего 12 небольших «кустов» (по районам) автоматов газводы, возглавил молодой руководитель, ровесник Стона и его закадычный дружок Валера Панечкин по кличке Пан. Он начал свою деятельность с установки пивных автоматов, за что ему в Киеве были безмерно благодарны. Стакан пива в любое время года за 10 копеек. Полтинник – пять стаканов! Всегда холодное, пенистое, главное – всем доступное, без привычных очередей у бочек. И в любое время суток, – что немаловажно. Постепенно центр культурной жизни многих микрорайонов переместился к пивным автоматам. Существовал и другой важный аспект: претензии за недолив, качество продукта и т. д., и т. п. – не принимались. Некому их было предъявить, разве что стукнуть в автомат кулаком. Но если при ударе по автомату газводы иногда стакан наполнялся «на шару», то пиво бесплатно не лилось никогда. Не проходили изготовленные на заводах в качестве «халтуры» медные колечки типа монет. Автоматы их заглатывали, но продукции не выдавали.

Злые языки утверждали, что именно пивные автоматы, вытеснившие бочки, и послужили для Пана «трамплином» в большую коммерцию. Следующим, как сейчас бы сказали, проектом Валеры Панечкина, который регулярно раз в неделю заходил к Стону в контору, стали располагавшиеся в старых, заброшенных когда-то, но реконструированных Паном, подвалах «точки» типа «кофе с коньяком». Стойка, кофейный автомат, батарея бутылок, два-три столика, за которыми можно сидеть и даже курить (в ту пору весь общепит закусывал стоя). Кофе молотый, натуральный. Коньяки и ликеры – импортные, без наценки (!). Сто граммов трехзвездочного – 1 руб. 60 коп., в то время как в столовке напротив (общепитовской) – 2 рэ 20 коп. Ощутимая разница. Сто граммов финского ликера «Арктика» и вовсе дурня – 1 руб. 40 коп. Пан не только приобщил Киев к Европе, но и посадил на кофейно-алкогольную иглу широкий круг людей, отдаленно напоминавших интеллигенцию средней руки. Со всех проектных институтов, учреждений и контор к точкам Пана они сходились ежедневно, оставляя здесь по 2–3 рэ. За каких-то два года Пан успел открыть около 100 заведений во всех районах, объединить их в «кусты», директор такого «куста» был царь и бог. Продавщица каждой точки «отстегивала» по полторы тысячи директору, тот, естественно, наверх, Пану, а уже тот, видимо, на самый верх. Когда все это выяснилось, «повылезали» и другие художества, происхождение которых долго никто не мог объяснить. Например, на половину из уже функционирующих точек у Пана не было ни разрешений, ни каких других документов. Рабочих, как оказалось, они нанимали за наличные, шабашников. По тем временам – неслыханное преступление. Карьера Пана оборвалась на пике: только он насытил город кофейнями и начал было возводить шоколадные бары (горячий шоколад плюс легкие алкогольные напитки), как его повязали. На суде выяснилось, что добрый десяток точек вообще не инкассировался, выручка текла непосредственно Пану в карман. Как такое головотяпство могли допустить многочисленные службы типа контрольных инспекций, борьбы с хищениями соцсобственности, экономическими преступлениями – никто толком объяснить не может. Впрочем, я лично неоднократно встречал далеко не худших их представителей не только в подворотнях и подвалах, где размещались «точки» Пана, лениво потягивающих коньячок в рабочее время, но некоторых даже – в подсобках райгротторгов, где они отоваривались «на вынос» не скажу что бесплатно, что без наценки, это точно. Единственное оправдание властей: «Мы думали, все это открывается под Олимпиаду-80, с чего-то благословения, может Совмина или самого ЦК…» Проморгали, в общем и целом.

Стон познакомил меня как-то с Паном. Я и сейчас нередко о нем вспоминаю. Ничего примечательного, молодой, смешливый, любит анекдоты, ходил в джинсах, кожаном пиджаке (немыслимое тогда дело). Значок депутата райсовета прикалывал на лацкан. Не жалко было пиджака. Никогда никому не отказывал в просьбах (если кто бутылку просил или дефицит ко дню рождения).