Kitobni o'qish: «Пляшущий сыщик»
Глава 1.
В конце XIX века, а именно 14 декабря 1883 года от Рождества Христова, в туманном Петербурге, на задворках Василеостровской части, жил-был коллежский регистратор Аркадий Евграфович Клюквин. Звучит гордо? Как бы не так. Коллежский регистратор — это чин такой, что ниже его только печная заслонка да дворник без сапог. Жалованье — четырнадцать рублей в месяц, из которых восемь уходило за комнату с видом на помойку, три — на щи и кашу в трактире «Золотой карась», а остальные два с полтиной — на керосин, карандаши и ленту для бабушкиного граммофона (которого, впрочем, у него не было, но мечтателя это не смущало).
Аркадий Клюквин был человек субтильного сложения: рыжеватые бакенбарды, торчащие в разные стороны, словно они пытались сбежать от хозяина; пенсне на чёрном шнурке, вечно заедавшее левую ноздрю; и сюртук, который когда-то был зелёным, но от стирок, дождей и безысходности приобрёл оттенок дохлой лягушки. Однако в глазах Аркадия горел огонь. Не тот огонь, что топит камины, а тот, что толкает человека на подвиги, глупости и написание писем в редакцию «Петербургской газеты» под псевдонимом «Шерлок Калмыков».
Мечтал он о славе великого сыщика. Лондонский Холмс курил трубку и играл на скрипке — Аркадий курил дешёвый махорку (от которой чихал так, что стекла в комнате дребезжали) и пытался освоить губную гармошку. Увы, соседи снизу, мелкие чиновники с нежной нервной системой, трижды вызывали околоточного.
Правда, «дедукция» Клюквина давала сбои с завидной регулярностью. Однажды, прочитав свежий номер «Московского сыщика» (журнал, печатавшийся на серой бумаге с опечатками вроде «убийца был лыс, как калач»), Аркадий заметил на Невском проспекте подозрительного человека с большим свёртком. Человек крался, оглядывался, а из свёртка доносился странный, звенящий звук.
— Преступник! — прошептал Клюквин, натягивая котелок на самые глаза. — Вероятно, похищенные ценности!
Он преследовал «злодея» полчаса, петляя по Морской, Гороховой и Вознесенскому, пока не загнал его в тупик за Казанским собором. Аркадий, тяжко дыша, выхватил из кармана дамский ридикюль (это была его «тревожная сумка» с лупой, йодом и ржавым пистолетом) и рявкнул:
— Стой! Именем закона! Показывай свёрток!
Подозрительный тип оказался грузчиком Яшкой Толстопятовым, который нёс на спине концертный рояль немецкой фирмы «Бехштейн» в театр для итальянской оперы. Рояль весил шесть пудов, и Яшка нёс его добровольно и за плату. От неожиданного окрика грузчик споткнулся, уронил рояль, и инструмент с жалобным «дзынь-дзынь» покатился по лестнице, убив наповал двух бездомных собак и разбив витрину модного сапожника.
Клюквина оштрафовали на два месячных жалованья. Соседи написали очередной донос о нарушении тишины. А в канцелярии его начальник, статский советник Филимонов, сказал ему с ледяной вежливостью:
— Клюквин, если вы ещё раз поймаете рояль, я заставлю вас переписывать «Свод законов Российской империи» гусиным пером. С завязанными глазами.
С того дня Аркадий дал себе слово: либо он раскроет настоящее преступление, либо бросит сыск и уйдёт в монахи (хотя у монахов тоже, говорят, свои тайны бывают).
Накануне Рождества 1883 года Петербург затянуло туманом такой густоты, что городовые на перекрестках ощупывали носы прохожих, дабы не столкнуться лбами. Аркадий шёл по набережной Фонтанки, размышляя: стоит ли потратить последние 40 копеек на пару пирожков с ливером или же купить свечу и тайком почитать у знакомого стенографистки свежий номер «Уголовного вестника».
Вдруг прямо из полыньи, в двух шагах от него, с глухим чавканьем вылетела бутылка. Не простая — с сургучной пробкой, перевязанная бечёвкой, и с запиской внутри.
Аркадий замер. Сердце его забилось так часто, что пенсне подскочило на носу. «Это оно! — подумал он. — Знак судьбы! Не иначе, похищенная графиня или тайна иезуитов!»
Он выловил бутылку из ледяной воды собственной фуражкой (фуражка потом сохла три дня и села до размера детской шапочки) и извлёк записку. Клочок промокшей бумаги, нацарапанный углём, гласил:
«Спасите! Меня держат в подвале хлебного магазина купца Берестова на Лиговке. Запрашивают выкуп. Ноги приморожены к полу. Жизнь в опасности. Верьте и молчите. Ф.»
— Ф. — значит Фёдор? Франсуа? Фекла? — Клюквин подпрыгнул на месте от возбуждения (нервная привычка, за которую коллеги прозвали его «пляшущим сыщиком»). — Решено! Этой же ночью!
Он, недолго думая, нанял извозчика — единственного, кто согласился везти за пять копеек «до Лиговки и немного туда». Извозчик, мужик с лицом, изъеденным оспой и безысходностью, спросил:
— Барин, вы пьяны или так от природы?
— Я — сыщик! — гордо ответил Аркадий, поправив съехавшее пенсне.
— А, — протянул извозчик. — Тогда без разницы.
Хлебный магазин купца Берестова на Лиговке представлял собой мрачное двухэтажное строение, пахнущее ржаным духом, мышами и вековой грустью. Аркадий подошёл к чёрному ходу, вышиб дверь плечом (и чуть не вывихнул ключицу — дверь оказалась не заперта, просто плохо закрывалась от сквозняка) и оказался в подвале.
Подвал был царством квашеной капусты. Повсюду стояли дубовые кадки в рост человека. Квашеная капуста была повсюду — на полу, на стенах, на потолочных балках и, вероятно, в душах умерших здесь когда-то рабочих. Вонь стояла такая, что у Аркадия заслезились глаза, а усы (те самые рыжеватые бакенбарды) начали сворачиваться трубочкой.
Тут из-за крайней кадки вынырнул булочник — бородатый детина в колпаке, с руками, перепачканными тестом.
— Ты кто такой, антихрист? — заорал он, замахиваясь скалкой.
— Коллежский регистратор Клюквин! — выпалил Аркадий, демонстрируя засаленное служебное удостоверение (которое он сам себе нарисовал акварелью, ибо настоящего у него не было). — Именем закона! Где заложник?
— Какой заложник? — булочник опешил. — У нас капуста, баранки да вчерашний борщ в котле! Ты, барин, того… перегрелся на службе. Иди, выпей чего.
— Не отступлю! — Клюквин, словно ошпаренный, бросился к стенам, ощупывая бревна. — Я чувствую — здесь тайник!
Он принялся отодвигать кадки. В третьей по счёту капуста была особенно кислой — Аркадий поскользнулся на вывалившемся кочане, кубарем пролетел мимо булочника и врезался головой в стену. Стена… поддалась!
Доски разъехались. Открылся лаз. Тёмный, узкий, пахнущий плесенью и древними секретами.
— Ну, раз так… — пробормотал булочник, вытирая руки о фартук. — Ладно, барин, я пас. Мне за капусту заплатили, чтоб я молчал. А ты сам виноват.
С этими словами булочник выключил керосиновую лампу и исчез в темноте, оставив Аркадия с единственной спичкой и неистребимым оптимизмом.
Лаз вел в заброшенный склад, где когда-то хранили зерно. Сейчас там стояли пустые мешки, валялась сломанная телега и пахло крысами такой величины, что их было слышно даже без лупы.
Посреди склада, прикованный цепью к массивной дубовой балке, сидел человек. Лицо его было измазано сажей, на голове — помятый цилиндр, в зубах — соломинка для бодрости духа.
— Слава Тебе, Господи! — сказал человек. — Два дня сижу. Два дня! Холодно, хоть волком вой. Принесли бы мне, злодеи, хоть щей с горохом, нет — одну капусту и то квашеную! А вы, сударь, кто будете?
Аркадий приблизился, поднёс спичку к лицу заточенного и ахнул:
— Федька?! Федор Свистунов?! Ты?!
Федька Свистунов, известный в узких кругах картёжник и шулер с большой дороги, а также бывший однокашник Аркадия по гимназии, растянул губы в улыбке.
— Аркашка! Какими судьбами? Всё в сыщиках ходишь? — он покосился на мундир, выпачканный капустным рассолом. — Вижу, не очень удачно.
— Я тебя спасаю! — возмутился Клюквин. — Между прочим, рискуя жизнью!
— Ага, рискуя, — усмехнулся Федька. — Ты бы ещё штаны в проруби промочил. Ладно, давай эту цепь отковыривать. У тебя инструмент есть?
Аркадий полез в карманы. Извлёк: грязный платок, лупу с треснувшим стеклом, огрызок карандаша, два леденца (один прилипший к подкладке) и наполовину съеденную папиросу.
— Это что? — спросил Федька с ужасом.
— Набор сыщика-универсала! — обиделся Аркадий. — Лупа для улик, леденцы — чтоб горло не болело после сырого подвала, а карандаш — для зарисовок мест преступления.
— Ты, Аркаша, идиот, — сказал Федька ласково и с чувством. — Но другого выхода нет. Значит, так: иди наверх, найди там кузнечные клещи в кладовке булочника. Я видел. А я пока спою тебе песню про то, как меня обманул этот подлец Сеня Копчик.
— Сеня Копчик? — Аркадий замер. — Наш гимназический Сеня? Который крысу подложил?
— Тот самый, — Федька сплюнул сквозь зубы. — Он теперь не Сеня, а «влиятельный коммерсант». И это он меня сюда заточил за то, что я на картах его обыграл. Только я не играл — он сам подсунул мне краплёные карты, а потом обвинил в шулерстве. А выкуп требует — 500 рублей. У меня ни гроша.
Аркадий, вместо того чтобы бежать за клещами, сел на мешок и задумался. Пенсне снова сползло набок.
— Значит, Копчик, — пробормотал он. — Значит, первый мой серьёзный противник. Это уже не кража бубликов в гимназической столовой. Это эпопея!
— Аркашка, твою эпопею — в примус! — простонал Федька. — Сначала клещи, потом разговоры.
Аркадий, конечно, принёс клещи. Цепь сняли. Федька, потирая затекшие ноги, сказал:
— Ты теперь влип, Клюквин. Копчик узнает, что ты меня вызволил, — припомнит. Он теперь с полицией дружит, с градоначальником в карты играет. Тебя со службы выгонят, в лучшем случае — в солдаты отправят.
— Не боюсь, — соврал Аркадий. — У меня есть дедукция.
— Иди ты со своей дедукцией, — вздохнул Федька. — Ладно. Я ухожу в подполье. Но имей в виду: ты мне теперь друг навек. А друзей я не забываю. Если что — зови. Я хоть и картёжник, а за свои верёвки ответить умею.
Они пожали друг другу руки. Федька ловко скрылся в тени. А Аркадий остался в сыром складе, с капустным рассолом на сюртуке, без шапки (фуражка ушла на вылов бутылки) и с ощущением, что жизнь его только начинается.
Именно отсюда и начался путь нашего героя. Путь, полный скандалов, ссор, драк, слёз, свадеб и предательств. Путь человека, которого газеты назовут «Пляшущим сыщиком», а друзья — просто «наш недотепа Аркаша».
Но это — уже история следующих глав.
Глава 2.
Провинциальный уездный городок Кирсанов, в котором Аркадий Клюквин провёл своё босоногое и конопатое детство, был местом, где время текло медленнее, чем смола по сосновой коре. Главную улицу, Московскую, мостили булыжником ещё при бабушке Николая Первого. С тех пор булыжники никуда не делись, а лишь глубже вросли в землю, словно решили там и умереть.
Дома были деревянные, резные, с петухами на крышах и неизменными геранью на подоконниках. Город просыпался под крик петухов и храп городничего Пантелея Ильича, человека столь огромного, что при каждом чихе в соборе Богоявления гасли лампадки.
Двенадцатилетний Аркаша был мальчишкой с вечно взлохмаченными рыжими вихрами, торчащими, как пучки проволоки, и носом, который постоянно обдирал о заборы, поскольку взгляд сыщика чаще всего был устремлён не под ноги, а вдаль — туда, где клубились преступления.
Первая его серьёзная слежка состоялась в тёплый майский полдень. Объектом стал местный лавочник, купец второй гильдии Самуил Моисеевич Шниперсон — человек с бакенбардами, напоминавшими веники, и с привычкой подозрительно оглядываться по сторонам, вынося утром мусорное ведро.
— Тут нечисто! — сказал Аркаша своему единственному на тот момент другу Ване Дроздову, тощему бледному мальчику с вечно засохшей корочкой на губе. — Я видел, как Шниперсон вчера вечером выскользнул из лавки с большим свёртком. И свёрток мяукал!
— Мяукал? — переспросил Ваня с сомнением. — Может, у него там кот в мешке?
— Не кот, а краденое! — горячился Аркаша. — Или похищенный младенец, переодетый в кошку. Пойдём, Ваня! Это наше дело — защищать угнетённых!
Три часа они лежали в крапиве напротив лавки Шниперсона. Крапива кусалась, от крапивы у Аркаши распухла левая щека, а у Вани — правое ухо. Шниперсон же тем временем вышел, снова огляделся, юркнул в подворотню и… начал раскладывать в укромном дворике плошки с молоком и обрезки колбасы для бездомных кошек. Кошек было четырнадцать штук. Все сытые, все благодарные, все ластились к лавочнику, как к родному отцу.
— Вот так преступление, — прошептал Ваня, дрожа от холода (крапива была холодная). — Колбасный заговор.
— Это он притворяется! — не сдавался Аркаша. — Под видом кошек он передаёт шифровки…
Но в этот момент одна из кошек, самая наглая — трёхцветная и бесхвостая — забралась на забор и с точностью снайпера прыгнула Аркаше прямо на голову. Когти, визг, вопли — и лавочник Шниперсон, выскочив с ухватом из подворотни, обнаружил двух малолетних шпионов в зарослях крапивы.
— Полицию! — закричал он. — Шпионы! Немецкие! Или хуже — гимназисты!
Аркашу и Ваню доставили к городничему. Городничий, разобравшись, что к чему, от души посмеялся, угостил мальчиков калачом и отпустил с миром, но велел передать отцу Аркадия, мелкопоместному дворянину Евграфу Сидоровичу, что сын его «растёт государственным умом, но на место ему не библиотека, а батальон».
Отец, человек суровый и усатый, вместо батальона ограничился подзатыльником и запретом на сыск ровно на неделю.
— Учи, — сказал он, — лучше латынь. От латыни хоть ум есть, а от сыска — одна крапива.
Гимназия в Кирсанове была заведением с древними традициями, пахнущим мелом, варёными яйцами и розгами, которые держали в специальном шкафу в учительской. Шкаф этот запирался, но ключ от него висел на гвоздике рядом — для удобства.
Преподаватель латыни, некто Лука Филиппович Огрызков, был человеком удивительной наружности: совершенно лысым, но при этом свято верившим, что носит пышный парик из конского волоса. Парик этот (рыжеватый, торчащий во все стороны) был предметом его гордости и горьким источником школьного юмора. Ученики за глаза называли Луку Филипповича «Плиний Старший, но без волос».
И вот однажды, в предпоследний четверг перед Рождеством, парик пропал. Исчез. Испарился. Был украден! Лука Филиппович явился на урок в ватной шапке-ушанке (дело было в классе, при печах) и с лицом, выражающим глубочайшую трагедию.
— У нас в гимназии вор! — объявил он дрожащим голосом. — Похищена государственная ценность! Я буду писать директору! Инспектору! Товарищу министра народного просвещения!
Класс замер. Аркадий Клюквин, чьё сердце забилось от предвкушения, поднялся с места и произнёс, стараясь подражать лондонскому Холмсу (которого он никогда не видел и знал лишь по пересказам приятеля, служившего на телеграфе):
— Лука Филиппович, позвольте мне провести расследование. Улики говорят сами за себя.
Он важно прошёлся между партами, наступил на ногу здоровенному второгоднику Грише Муханову (за что получил тут же локтем в бок, но стерпел) и остановился перед партой сына городничего — Коли Копчика.
Нет, не того Копчика, о котором речь впереди. Коля Копчик был старшим братом Сени, совершенно глупым, но очень богатым и очень наглым увальнем, который платил слабым ученикам, чтобы те делали за него домашние задания.
— Вор — вы, — твёрдо сказал Аркадий, указывая пальцем. — Мотив — зависть к интеллекту Луки Филипповича. Орудие — ваши ручищи. Улика — ваш портфель оттопырен!
Коля Копчик покраснел так, что стал похож на свёклу. Вскочил, схватил Аркашу за шиворот и прорычал:
— Ты, рыжий червь! Да я тебя!
Дальнейшее произошло быстро. Портфель Коли Копчика вскрыли в присутствии инспектора. Внутри… ничего. Никакого парика. Зато в портфеле Аркадия Клюквина (кто и когда туда его подложил — тайна, покрытая мраком гимназических интриг) обнаружили парик Луки Филипповича. Рыжий, лохматый, с пятнами йода на ленте.
Аркадий понял всё мгновенно. Его подставили. Но — поздно.
Наказание было жестоким: порка розгами в актовом зале. Отец, вызванный в гимназию, слушал приговор с каменным лицом, а потом дома сказал только:
— Дурак. Но — мой сын. В следующий раз умнее будь.
Порку Аркадий запомнил на всю жизнь. Не столько боль, сколько унижение. И ещё — взгляд из-за колонны актового зала: маленький Сеня Копчик, брат Коли, улыбался во все свои щербатые зубы. Ему было десять.
Но были в гимназической жизни Аркадия и светлые пятна. Одно из них — кража бубликов.
В гимназической столовой бублики были предметом вожделения всех учеников. Казённые, твёрдые, маковые — они казались слаще мёда в холодном Кирсанове, где нормальная выпечка появлялась раз в год на ярмарке.
Однажды бублики начали пропадать. Сначала по одному, потом целыми связками. Экономка Акулина Прокофьевна плакала, повар Антон Фомич грозил утопиться в щах, а гимназическое начальство объявило: вор будет высечен при всем собрании и исключён без права восстановления.
Аркадий рвался в бой. Он просидел в засаде за грубой (кирпичной печью) три перемены подряд, весь измазавшись сажей, и выследил вора.
Вором оказался Ваня Дроздов — его лучший друг.
Аркадий застал Ваню врасплох: тот дрожащими руками засовывал в карман форменной куртки два бублика, тайком взятых из корзины на раздаче.
— Ваня… — только и сказал Аркадий.
Ваня побледнел. Сел на пол, прижав колени к подбородку, и заплакал. Не заливисто, не истерично — а тихо, по-взрослому, как плачут от безысходности.
— У нас дома, — прошептал он, — есть нечего. Мать хворая, отец год назад в Одессу уехал на заработки — и пропал. Младшие сёстры плачут от голода. Я бублики им ношу. Я знаю, что это воровство. Но я не могу иначе.
Аркадий стоял, сжимая кулаки. В душе его боролись сыщик (который должен был доложить) и друг (который не мог предать).
— Ваня, — сказал он после долгой паузы. — Съешь этот бублик сам. Сейчас же. А я придумаю что-нибудь.
И он придумал. На следующее утро Аркадий Клюквин публично, в присутствии инспектора и всей столовой, заявил:
— Я украл бублики. Ваня Дроздов пытался меня остановить. Накажите меня.
Врёт он плохо — краснел, заикался, теребил пуговицу на мундире. Но инспектор, человек неглупый, всё понял. И всё равно высек обоих. Ване — за то, что не донёс. Аркадию — за ложное признание. Бублики больше не воровали — но каждую неделю у Вани в парте стал появляться свёрток с калачом, маслом и парой сушек. Кто клал — никто не знал. Но Ваня догадывался.
С тех пор они стали не просто друзьями, а братьями. И впоследствии, когда Аркадий оказался в Петербурге без гроша, именно Ваня Дроздов, ставший помощником присяжного поверенного, дал ему кров и первую работу.
Сеня Копчик, младший отпрыск богатейшей в Кирсанове семьи (торговали лесом, спиртом и, поговаривали, чем-то ещё менее праведным), был сгустком зла в детских штанишках. На вид — ангел: кудрявый, с ямочками на щёчках, с бантиком на галстуке. Внутри — крокодил.
Первая их стычка случилась на уроке чистописания. Сеня подставил ножку Аркадию, тот полетел с чернильницей прямо на каллиграфический пропись учителя. Учитель, старый хрыч Лопухов, поставил двойку и оставил после уроков переписывать "Букву аз есть зерцало" сто раз.
Вторая — на Рождественском утреннике. Сеня громко объявил, что у Аркадия штаны зашиты "не по моде, а по нищете". Аркадий в ответ назвал Сеню "Копчённым поросёнком". Дрались в гардеробе, повалив три вешалки и шинель самого директора.
Но главное — крыса.
Урок Закона Божьего вёл протоиерей отец Евлампий, человек мягкий как воск и глухой как тетерев на току. Он читал "Блаженны нищие духом", а класс тихо занимался своими делами. Аркадий сидел на предпоследней парте и строил из лупы и коробки из-под ваксы "увеличительный прибор для чтения следов".
И вот во время молитвы "Отче наш" он открыл портфель и… оттуда прыгнула крыса.
Мёртвая. Стеклянными глазами. С хвостом, завязанным бантиком.
Аркадий заорал. Класс заорал. Отец Евлампий, решив, что начался Страшный суд, упал на колени и начал отпевать всех присутствующих. Крысу схватил за хвост самый смелый гимназист — здоровенный Панька Кабанов — и выкинул в форточку. Форточка открывалась во двор учительской, где в это время инспектор пил чай с баранками. Крыса приземлилась точнехонько в стакан инспектора.
Скандал был чудовищный. Аркадия обвинили в богохульстве, хулиганстве и надругательстве над имуществом. Хотели исключить.
Но тут выступила горничная Копчиков, старая и болтливая Акулина (тёзка экономки). Она шепнула на ухо учителю чистописания, что видела, как Сеня Копчик накануне подходил к портфелю Клюквина. Тайное следствие, проведённое самими гимназистами (Аркадий мобилизовал Ваню и ещё двух обиженных Сеней мальчишек), обнаружило улику: в кармане куртки Сени лежал кусок верёвки, которой был завязан бантик на крысином хвосте.
Истина восторжествовала. Аркадия оправдали, а Сеня получил строгий выговор, три дня домашнего ареста и запрет посещать "вкусные перемены" (пятничные пирожки с печёнкой). Но ненависть не угасла.
— Ты заплатишь, Клюквин, — прошептал Сеня, проходя мимо Аркадия после оглашения приговора. — Я тебя сгною. Может, не сейчас. Но когда вырасту — ты пожалеешь. Твои дети пожалеют. И даже твоя собака, если она у тебя когда-нибудь будет.
— У меня кот, — ответил Аркадий. — И он тоже тебя боится?
— Смейся, — Сеня улыбнулся своей ангельской улыбкой. — Но у тебя никогда не будет ничего. Ни чина, ни семьи, ни покоя. Потому что я, Копчик, умею ждать.
И он сдержал слово.
Спустя много лет, в Петербурге, когда Аркадий Клюквин уже стал "Пляшущим сыщиком", имел жену Лизу и маленькое бюро, именно Сеня Копчик, ныне "влиятельный коммерсант", начал свою игру. И пришёл к Лизавете с шантажом, держа в рукаве ту самую детскую крысу — не мёртвую теперь, а живую, из прошлого.
Но об этом — в следующих главах.
