Kitobni o'qish: «Анима. Отношение к домашним животным в России»

© Коршунков В.А., 2022

© Издательский дом «Неолит», 2022

Предисловие

«Anima» – по-латински «душа». От этого слова в латыни (а затем и во многих современных языках) появилось обозначение животного – «animal». Как бы такую «душу» ни понимать, но в животных её обнаруживали ещё римляне-язычники. Образованные христиане тоже, как правило, полагали, что у зверей есть душа.

В славянских языках «животное» – от слова «живот» (что означало «жизнь»). Получается: существо, которое живёт – не более того. Слишком часто отношение к живущим рядом с человеком бывало бездушным.

Речь здесь пойдёт, в основном, о домашних питомцах. Прежде всего, о кошках и собаках. В последние десятилетия они становятся прямо-таки членами семей. Они у нас уже почти личности. Но так было не всегда.

В книге исследуется отношение к животным у разных слоёв населения России в прошлом – у неграмотных крестьян и дворян-помещиков, жестоких детей и религиозных стариков, городских обывателей и творческих личностей, у томных любительниц собачек и суровых охотников. Всё это по материалам XVIII–XIX веков и XX века (особенно первой его половины, когда кое-где ещё сохранялся традиционный уклад быта).

Котики-собачки, лошадки да коровки выводят на непростые сюжеты, связанные с проблемой отношения к телу в русской культуре: убийство для потехи, препарированные звери, ставшие чучелами, сохранение мёртвой плоти в знак благодарной памяти, посмертные маски, монстры в Кунсткамере, Ленин в Мавзолее.

Важные сведения выявляются при анализе художественной и мемуарной литературы. Если автор не стремился выстраивать сюжет вокруг судьбы животного (как Лев Толстой в «Холстомере» или Чехов в «Каштанке»), а просто описывал связанные с животными ситуации, то мимолётно сделанные штрихи бывают информативны и выразительны. Ещё были использованы архивные документы, устные рассказы и воспоминания, публикации прессы, разнообразная научная и научно-популярная литература по истории, антропологии, этнографии, филологии.

В других странах издано множество монографий и популярных изданий по так называемым антрозоологии и зооантропологии (то есть о взаимодействии людей с животными), выходит несколько специальных журналов. В России эта тематика становится предметом осмысления только в последние годы.

Внимание будет направлено, главным образом, не на животных, а на людей – тех самых, которые прежде вели себя не так, как свойственно нам, теперешним. И потому отношение к охотничьему псу и комнатной левретке, деревенской кошке и дорогостоящему скакуну весьма показательно для понимания изменчивой культурно-антропологической ситуации.

Глава 1
Бременские музыканты

Жили мужик да баба и не знали, что есть за работа; а была у них собака, она их и кормила и поила. Но пришло время, стала собака стара; куда уж тут кормить мужика с бабой! Чуть сама с голоду не пропадает. «Послушай, старик, – говорит баба, – возьми ты эту собаку, отведи за деревню и прогони; пусть идёт куда хочет. Теперича она нам не надобна! Было время – кормила нас, ну и держали её». Взял старик собаку, вывел за деревню и прогнал прочь.

Из русской народной сказки «Собака а дятел»¹

В фольклоре многих народов имеются сказки про животных, которых хозяева вышвырнули из дома. От них избавляются, потому что они перестали приносить пользу: конь уже стар, кот вороват или чересчур блудлив, а барана хотели зарезать – вот он и сбежал. Животные сбиваются вместе и начинают самостоятельную жизнь в лесной избушке. Немецкий вариант этого фольклорного сюжета – сказка «Бременские музыканты» (популярный у нас одноимённый мультфильм – о другом). Четырём героям немецкой сказки в 1951 году в Бремене на Рыночной площади возле старинной ратуши был поставлен памятник («Skulptur der Bremer Stadtmusikanten»). Если уместно сравнивать традиционный сюжет с его позднейшим восприятием, то можно отметить архаичную крестьянскую жестокость хозяина, человека фольклорного, и – по контрасту – благодарную память нынешних горожан о животных-изгнанниках.

Имеют ли душу животные?

Николай Герасимович Помяловский (1835–1863) родился в семье петербургского дьякона. В восьмилетием возрасте его зачислили в Александро-Невское духовное училище (иначе говоря, в бурсу). Там он постепенно превратился в матёрого, закалённого суровой жизнью бурсака, которого оставляли на второй год за дерзость и неуспеваемость. Секли, как сам он вспоминал, чуть ли не четыре сотни раз. После восьми лет такого учения Помяловский перешёл в семинарию. Педагогические приёмы и нравы были там немногим лучше. Парень же оказался умным и даровитым. Вместе с некоторыми сотоварищами он, будучи в старшем классе, стал выпускать рукописный журнал «Семинарский листок», в котором, по его намерениям, должен был выявиться идеал семинариста. Привычка к типичному для бурсаков разгулу сказалась и на этом благородном начинании: публицисты-старшекурсники стали собираться по ночам – устраивали танцы и театральные представления, переходившие в пьяные оргии. Когда начальство обо всём узнало, нескольких самых активных участников этаких творческих вечеров исключили из семинарии. Помяловского не выгнали. Он закончил-таки обучение, хоть и с дурными оценками.

Человек увлечённый, пытливый, ищущий, Помяловский задавался вечными вопросами, уже после семинарии активно занимался самообразованием, много читал, вольнослушателем посещал лекции в университете. Одно время преподавал в воскресной школе и в Смольном институте. Большое влияние оказали на него статьи Н.Г. Чернышевского и Н.А. Добролюбова. Рано стал писать и сам. В 1861 году в знаменитом журнале демократического направления «Современник» были опубликованы его повести «Мещанское счастье» и «Молотов». А затем внимание читающей публики стали привлекать выходившие один за другим «Очерки бурсы». Помяловский успел создать ещё несколько рассказов, а также подготовить статьи на педагогические темы. Он уже нигде не служил, вёл сумбурную жизнь профессионального литератора, пьянствовал. И умер на 29-м году.

Памятник Бременским музыкантам в Бремене

Уже в том ученическом, самиздатском «Семинарском листке» Помяловский поместил несколько научно-нравственных рассуждений. Одно из них называлось так: «Попытка решить нерешённый и притом философский вопрос: имеют ли животные душу?» Вот что жгуче интересовало начинающего писателя, педагога, публициста, несостоявшегося священника: так есть ли у зверей душа?²

Христианский взгляд на эту проблему, собственно говоря, не обязательно должен исходить из дихотомии «тело – душа». Нередко выстраивали триаду: «тело – душа – дух». Концепция триады наличествует уже у Отцов Церкви³. Если так, то животные, особенно высшие, тоже могут претендовать на право иметь душу. Средневековые религиозные мыслители склонялись к тому, чтобы считать человека хозяином природы – качественно иным, чем прочие живые существа, поскольку человек обладает разумом и душой (духом). Хотя среди них находились и те, которые задумывались, не наследуют ли царствия небесного также и животные⁴. Нередко утверждали, что душа (понимаемая как нечто вроде жизненной силы) присуща и растениям⁵. Именно дух – отражение божественной сущности в человеке, и духа у иных живых существ быть не может никак. Впрочем, даже у столь давнего и разработанного религиозного учения, как христианство, нет полной ясности в вопросе, который не подлежит эмпирическому исследованию⁶⁷. Православные мыслители склоняются к тому, что если душа у животных и есть (пусть отличающаяся от человеческой), то молиться «можно… не столько за них, сколько по поводу них» (курсив автора. – В.К.у.

Этой проблемой задавались не только богословы. Известный немецкий психолог В.М. Вундт (1832–1920), анализируя проявления душевной деятельности человека, не отделял их от подобных же проявлений в жизни высших животных. Для него эмоции, страсти, чувствования человека и зверя были сходными и представлялись только разными вариантами, различными ступенями единого феномена⁸. Русский перевод исследования Вундта подпал под судебное преследование из-за цензурных ограничений: в опубликованном 1-м томе было усмотрено вредное антирелигиозное направление. Однако такие выводы, в принципе, могли быть приняты просвещёнными деятелями Церкви. В издававшемся при Харьковской духовной семинарии журнале в 1889 году поместили разбор сочинения о душе человека и животных. Получалось, что животное близко к человеку, у него тоже есть душа. «Но эта душа животного однако заключена вполне в сфере чувственности, совершенно охвачена материальным. Проникая и действуя в нём, она не в состоянии освободиться от него. Не способная ни к какому сверхчувственному акту, она проявляется только в чувственных движениях, ощущениях, представлениях». Она «как бы материальна», неотделима от телесности. А душа человека – субстанция самостоятельная⁹.

Современный мыслитель, профессор философии христианства в Оксфордском университете Ричард Суинбёрн, который в обстоятельной монографии анализировал проблему души, считал, что доказательства существования души даже более убедительны, чем доказательства существования Бога. Сам он – сторонник идеи эволюции. По его убеждению, живые существа эволюционно произошли от неживой материи, затем сформировались высшие животные, среди них – обезьяны, и уж от них произошёл человек. А душа есть не только у людей, она и у высших животных имеется. Приверженец теории дуализма, то есть резкого разграничения тела и души, Суинбёрн полагал, что научного объяснения эволюции души не существует (вероятно, это так и останется неведомым). Он писал: «Животные сознают свою жизнь – они чувствуют, мыслят, они могут преследовать свои цели, у них есть желания и есть чаяния. И, таким образом, у животных имеются души. Но есть различия между осознанием жизни у животных и у людей, а значит, и между свойствами их душ… Два таких различия вполне очевидны. Человеческое мышление выстроено сложным образом, у него есть логическая структура, которой нет в мышлении животных. И ещё люди используют моральные категории». Кроме того, человеку, в отличие от животного, дана свобода воли¹⁰.

Однако в прошлом среди большинства русских людей господствовало убеждение, что у животных души нет или же, по крайней мере, их душа – качественно иная, чем у людей. Говорили, что у них вместо души – пар. Крестьяне Владимирской губернии на рубеже XIX–XX веков знали: из всех зверей только у медведя душа имеется, и считали, что туман происходит от зарытых в землю животных. Впрочем, владимирские мужики полагали также, что людские души бывают мужскими и женскими, а «у бабы не душа, а голик»¹¹ (то есть веник).

А. И. Куприн в рассказе «Лесная глушь» (1898) передавал разговоры полесских крестьян. Один сказал, что хоть мужчины («чоловики») пьют да ругаются, а при случае и воруют, но всё же Бога не забывают – не то что баба: «Або она что понимает? Або она что чувствует?..» «Это ты правильно, – поддакнул сотский. – У бабы заместо души пар, як у собаци»¹². Души у бабы нет – как и у собаки…

Британский учёный Стив Смит изучал русские народные представления о душе в начале XX века и реакцию простых людей на атеистическую пропаганду большевиков. По его наблюдениям, в народе «существовали разногласия и по поводу того, обладают ли душой животные, хотя большинство всё же склонялось к мысли, что она у животных есть»¹³. Да, согласно фольклорно-этнографическим данным, в славянской народной традиции у зверей и птиц иной раз признавалось наличие души¹⁴. Например, вологодские крестьяне считали, что душа есть у кошки, причём душа «чистая», потому как кошке, в отличие от собаки, разрешается находиться в церкви и даже в алтаре¹⁵.

Надо иметь в виду, что народная трактовка души была нечёткой, приблизительной, да к тому же заметно варьировалась – в различных местностях, субэтнических и конфессиональных группах¹⁶. Где именно находилась душа у человека – в крови, сердце, в верхней части груди или чуть ниже, – об этом судили по-разному¹⁷. Судя по многочисленным языковым данным, душа могла быть органом пищеварения – ведь это она «принимает» или «не принимает» вкусное и не вкусное¹⁸. «…Кроме очевидного сходства в осмыслении души и сердца как органа средоточия эмоций, душа в большей степени, чем сердце, наделяется материальными характеристиками» и сопоставима с потрохами¹⁹. Душу и дух наделяли разными свойствами – по крайней мере, это явствует из анализа лексики и фразеологии русского языка²⁰ (однако такое различение не соотносится с христианским). С одной стороны, душа, согласно народным представлениям, – это то, что отличает человека от животного или от иноверца²¹ (очевидно, такое укоренилось под воздействием православного учения). С другой стороны, душой могли наделять животных и даже предметы²², но поскольку душу человеческую понимали весьма материально, то это отнюдь не означало, будто в звере (и тем более – вещи) готовы были распознать чувствующую и разумную тварь. При таком понимании человека и животного главным свойством, отличающим одно существо от другого, судя по всему, было телесное строение: внутри человека имелись те органы, с которыми связывались его душевно-интеллектуальные свойства²³.

Почти всеобщая вера в бессмертие души человеческой укрепляла наивно-религиозную иерархию живых существ, в которой животные считались заведомо низшими тварями. Человек определённо мыслился венцом Божьего творения, всё мироздание было приспособлено Богом для человека. Твари земные и морские предназначались ему на потребу. Никакого «зелёного» экологизма и даже особенной любви к животным среди населения России прежде не было. Животные, что были даны Богом человеку, использовались прагматично, потребительски – будь то кормилица семьи корова или лошадь, без которой крестьянину как без рук, либо охотничья собака, вообще-то высоко ценимая, но не слишком любимая, и уж тем более кошка, которая зачастую становилась промысловым пушным зверьком.

Баба-мистик и создание мифа

Главный герой повести Помяловского «Мещанское счастье» (1861) – молодой разночинец, выпускник университета Егор Молотов. Автор рисовал его с себя самого, разве что избавил от некоторых собственных неприглядностей.

В этой повести есть интересный эпизод. Как-то раз, гуляя по лесу, Молотов неподалёку от реки наткнулся на захоронения. «Егор Иваныч вышел на лужайку и на ней увидел две небольшие могилки. Это заняло его. “Кто бы тут похоронен был? – думал он. – Как странно – в лесу!” Оглянувшись кругом, он увидел, что его отовсюду окружает лес».

Тогда он вышел на дорогу, дождался проходящих баб и обратился с вопросом к старшей из них:

«– Не знаешь ли, тётушка, чьи там могилки?

– Где это, барин, могилки?

– Вот тут и есть, у реки, на лужайке.

– А! – вскрикнула баба. – Есть могилки, есть… это Мироновы детки… двое померло…

– Отчего же они там похоронены?

– Кто… детки-то? а некрещёны померли».

Молотов не понимал. Тогда она стала объяснять: «Известно, некрещёное дитя да померло – это всё одно что дерево. Где ни закопай, всё равно… В нём и духу нет… это уж такой человек… без духу он родится… пар в нём… Этаконького и не окрестишь, так и помрёт… бог не попустит, нет…

– Откуда ж ты взяла, что в некрещёном духу нет? – спросил Молотов.

– А чего ж христианское дитя да без крещения помирает? разве можно? – не можно… Иной и вовсе мёртвенький родится… у этого и пару нет… Некрещёное дитя, так, знать, и родится не святое дитя.

Баба развела руками и замолчала. Подивился Молотов бабьему смыслу.

– Прощай, тётушка, спасибо, – сказал он».

Кажется, молодой интеллигент не всё понял, но очень заинтересовался и самим этим случаем, и рассуждением пожилой крестьянки. «Ещё более подивился Молотов бабьему смыслу, когда после оказалось, что поверье о некрещёных детях у бабы было чисто личное, что оно в деревне никому не известно. Ему попалась баба-поэт, баба-мистик. Может быть, ей самой до сих пор не приходилось объяснять себе непонятную для неё судьбу некоторых детей, и вот, лишь только пришёл ей в голову вопрос о детях, она, не желая оставаться долго в недоумении, сразу при помощи своего вдохновения миновала все противоречия и мгновенно создала миф. И очень может быть, что этот миф перейдёт к её детям, внукам, переползёт в другие семьи, к соседям и знакомым, и чрез тридцать – сорок лет явится новое местное поверье, и догадайтесь потом, откуда оно пошло. Не одна старина запасает предрассудки, они и ещё и ныне создаются. Удивительно то чувство, с которым простолюдин относится к природе: оно непосредственно и создаёт миф мгновенно»²⁴.

Странные могилки в лесу оказались связанными с поверьями о душах некрещёных младенцев и с простонародными представлениями о том, где и как следует таких хоронить. Ребёнок, душа, погребение… Казалось бы, при чём здесь природа? А ведь под конец этого отрывка говорится об отношении простолюдина «к природе»: дескать, это чувство – «непосредственно» и оттого оно «создаёт миф мгновенно».

Николай Герасимович Помяловский

Когда Помяловский мимоходом, как нечто само собой разумеющееся, увязывает народные поверья и обряды с отношением «к природе», то он следует отголоскам модной тогда «мифологической» теории в фольклористике. Она появилась в Германии в первой половине XIX века. Согласно этой теории, миф – грандиозное создание «народного духа» и «народной поэзии». В такой трактовке мифология, по сути, не отличалась от «народной поэзии», то есть фольклора. А фольклор толковался только как народное творчество – причём, высокопарно выражаясь, поэтическое. Ключевое понятие «народ» понималось в самом обобщённом, романтическом, идеализированном смысле. В народе и в творениях его баснословия воплощался некий улавливаемый чуткими натурами народный дух. Когда же учёные брались толковать, комментировать, исследовать миф, то они исходили из убеждения, что в его основе лежит обожествление природы. Дескать, народная фантазия использовала применительно к явлениям природы поэтические метафоры – так и сформировались мифологические сюжеты. Значит, за деяниями языческих богов и подвигами мифических героев кроются солнечные затмения, грозы и бури, чередование времён года, разливы рек и т. п.

Крупнейшим в России последователем германской «мифологической» теории был Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871). Изучая народно-поэтическое, мифологическое творчество славян, он написал трёхтомник с показательным названием «Поэтические воззрения славян на природу». Этот огромный труд вышел в 1866–1869 годах²⁵. В нём рассматривались самые разные стороны древней религии и мифологии, а ключевое для «мифологической» теории слово «природа» фигурировало прямо в заголовке²⁶.

Правда, публикация трёхтомника Афанасьева пришлась уже на время после 1863 года, когда умер Помяловский. Но тут следует иметь в виду два обстоятельства. Во-первых, сам Афанасьев брал за образец труды германских учёных, вместе с методами исследования и терминологией. Все эти наши «поэтические воззрения», «воззрения на природу», «мифические сказания» и т. п. – просто-напросто кальки с немецкого. В германской же науке такие термины стали применяться гораздо раньше, чем в русской. Заглавие труда Афанасьева, по сути, воспроизводит название двухтомного сочинения знаменитого учёного Вильгельма Шварца (1821–1899), первый том которого вышел за несколько лет до того, в 1864 году – «Поэтические воззрения на природу, в их отношении к мифологии, у греков, римлян и германцев»²⁷. Во-вторых, на рубеже 1840-1850-х годов, ещё до издания своего трёхтомника, Афанасьев опубликовал множество статей о «народной поэзии» в журнале «Современник» – том самом, которым Помяловский зачитывался и где в начале 1860-х печатался.

Так что Помяловский вполне мог воспринять ключевые термины и основные принципы новомодной теории мифа, передовой для того времени. Но только если он и вправду много читал. Если следил не исключительно за беллетристикой, но и за научными, научно-популярными, критическими статьями, а к тому же листал серьёзные иностранные книги по религии и мифологии. Похоже, так оно и было.

Из «иного мира»

Герой повести «Мещанское счастье», подобно самому Помяловскому, задавался вопросом, у кого душа есть, а у кого её нет. На страницах повести – столкновение человека городского и образованного, читающего и размышляющего, с наивно-суеверными людьми традиционного общества.

У восточных славян и у некоторых иных народов в России и за рубежом имелось глубоко укоренённое и повсеместно распространённое представление: мол, дети рождались не совсем людьми. Они появлялись из «иного мира», а потому считались «нечистыми» и лишь со временем, постепенно, всё больше очеловечивались. Важнейшим было таинство крещения и связанное с ним наделение христианским именем. Говорили, что до крещения и семейного празднования в честь этого (до крестин) души у ребёнка нет, только один «пар»²⁸. Умершего некрещёным обычно и на кладбище-то не хоронили. Если же ребёнок рождался хилым и была опасность, что он вот-вот умрёт, то иной раз сама бабка-повитуха на свой лад «крестила» его, как умела. А посмертная судьба некрещёных младенцев была плачевной: они становились неупокоенными мертвецами и вредили людям²⁹.

Так что, по народным поверьям, у человека (даже не у животного!) душа не всегда обнаруживалась с момента его появления на свет. Он мог родиться ещё без души. В одних краях считали, что душа проявляет себя уже первыми толчками ребёнка в утробе матери, в иных – указывали на обряд крестин и т. д.³⁰

О.П. Семёнова-Тян-Шанская (1863–1906), дочь знаменитого путешественника, жила в Данковском уезде Воронежской губернии и вдумчиво наблюдала за крестьянской повседневностью тех мест. Она писала: «Случаи убийства новорожденных незаконных младенцев очень нередки. Родит баба или девка где-нибудь в клети одна, затем придушит маленького руками и бросит его либо в воду (с камнем на шее), либо в густой конопле, или на дворе, или где-нибудь в свином катухе зароет» (катух – хлев для мелкой скотины). Далее она приводила два конкретных примера: однажды дитя выкинули в пруд, другой раз – в заросли конопли. Оба случая стали известны: пруд обмелел, а из зарослей собака вытащила. «В Мураевке (большое село) почти каждый год находят одного, а то и двух мёртвых младенцев. Но редко дознаются, чьи они». Обходилось без последствий: «Крестьяне не любят дознаний и уголовщины, и если даже что и знают, то помалкивают. Так же смотрит на это дело и священник: “Случился грех, а с кем – Бог его знает. Чужая душа – потёмки – разве дознаешься… Мало ли их, девок, гуляют…”»³¹.

В 1864 году была опубликована повесть пермского уроженца Ф.М. Решетникова «Подлиповцы». Как явствует из подзаголовка, этот текст может восприниматься как этнографический очерк. Там описаны колоритные подробности жизни коми-пермяцких крестьян (подрабатывавших бурлачеством). Например, такой случай: «У Апроськи на семнадцатом году был ребёнок, но ребёнок этот не дожил до приезда священника, и когда он умер, его зарыли в лесу». А когда у Сысойки умерли младшие брат и сестра, «Пила (имя другого героя. – В.К.) стал рассуждать, что делать с ребятами. Зарыть их так – поп узнает, и тогда беда; ехать к попу – будет денег просить…»³².

У русских старообрядцев из села Усть-Цильмы в Коми крае выкидыш на второй половине беременности было принято помещать в долблёную колоду и хоронить в могиле одного из родственников. Объясняли, что это нужно для «присматривания за тельцем, не имевшим души». А если родившийся ребёнок умирал до крещения, то говорили: у него «слепая душа». По мнению некоторых тамошних людей, хоть души младенцев, умерших некрещёными, и слепые, но они не погрязли в грехах и потому пребывают в некой «южной стране», которая не связывалась в их представлении с адом³³.

С другой стороны, обычного младенчика – окрещённого и наделённого христианским именем – у добрых, православных людей принято считать безгрешным, невинным, ангелоподобным. Художник И. Е. Репин (1844–1930), детство которого прошло в украинском городе Чугуеве, вспоминал, как он мальчиком лежал больной, а соседки прибегали посмотреть, не умер ли уже Илюнька: «А тебе чего бояться умирать? До семи лет младенец – отрастут крылышки и полетишь прямо в рай: грехов у тебя нет, не то что мы, грешные, тут бьёмся, колотимся. <…> И за нас и за своих родителей там будешь богу молиться»³⁴.

Так или иначе, бесёнком младенец воспринимался либо ангелочком, – в нём видели «гостя», явившегося из «иного мира».

Некрещёные и мертворождённые дети, по народным представлениям, бывали сходны с иными категориями зловредных мертвецов – с теми, которые погибли, так сказать, неестественной смертью, не прожив отпущенного им срока. Это убитые, самоубийцы, утопленники, опойцы (сгинувшие от неумеренного пития) и т. д. Таких нельзя было хоронить на освящённой земле кладбища. Их закапывали или просто клали на поверхность земли, закидывая ветвями, где-нибудь в дальнем, глухом месте – в чащобе, в овраге, на болоте, на распутье. Самый известный в XX веке специалист по народным традициям восточных славян, уроженец Вятского края Д. К. Зеленин в опубликованной в 1916 году монографии предложил называть весь обширный состав таких вредоносных мертвецов диалектным вятским словом «заложные» (их, дескать, надо было прикрыть, «заложить» ветвями). Согласно исследованиям Зеленина, и такая разновидность мифологических персонажей, как русалки, восходит к представлению о «заложных» покойниках³⁵. В Симбирской губернии в XIX веке и начале XX века опойц и прочих опасных мертвецов называли «закладными»³⁶.

Бывали и другие, особенные вариации зловредной нечисти. Кое-где рассказывали об игошах – уродцах-проказниках в виде безруких, безногих младенцев, что обитали прямо в жилищах, наподобие домовых и кикимор. Знали, что они происходят от мертворождённых и от детей, умерших некрещёными. На Русском Севере и в Вятском крае верили в ичетиков – маленьких водяных существ, которые были душами утопленных своими матерями младенцев. Дети, от которых избавились их матери, часто представлялись летучими, наподобие птиц или крылатых насекомых. Родившиеся неживыми или умершие не-окрещёнными становились русалками, мавками, кикиморами. К недоношенным детишкам, находившимся на грани жизни и смерти, относились сурово: их просто укладывали в тёплое место, на печь, и почти никак за ними не ухаживали. Если такие младенцы всё же выживали, то когда они, наконец, достигали положенного срока, только тогда о них начинали заботиться как о нормальных детях. В Полесье считалось, что и выкидыши тоже должны «дозреть» – их не закапывали в землю, а оставляли «доспевать» под кучей ветвей и бурелома³⁷.

Литератор В.И. Немирович-Данченко (брат знаменитого театрального деятеля), ездивший в 1875–1876 годах по Уралу, писал о старателях-одиночках, которые в поисках золота уходили в лесную глушь и жили там – бедствовали, часто голодали, погибали. Это были не только мужчины, но и женщины, которым особенно тяжко приходилось. Одна рассказывала: «…Лесовики вот пужают, по вечерам особенно… Гу-гу-гу пойдёт по лесу… А то словно дитё малое заплачет где – это непременно младенец, который помер некрещёный»³⁸.

В Полесье выкидыши, а также дети мертворождённые, умершие до крещения и погубленные своими матерями, представлялись существами, которые не могли упокоиться на «том свете». По заключению Е.Е. Левкиевской, полесские представления о них весьма архаичны: «Они не обладают сколько-нибудь заметными вредоносными функциями и принадлежат скорее к классу “душ”, чем к классу демонов». Такие души, в отличие от умерших крещёными, не могут попасть в рай и обрести покой.

Они маются, страдают от своей «нечистоты», носятся в воздухе, блуждают возле тех мест, где их закопали³⁹.

Существование духа, отделённого от тела, занимало поэта Е. А. Боратынского. Около 1835 года он написал стихотворение «Недоносок», а в 1842 году возвратился к нему и значительно переработал (известно три варианта текста). Там говорится о некоем духе – «крылатом вздохе», носящемся меж землёй и небесами. Он внимает людским стонам и страданиям, во время бури по нему бьют древесные листы, поднятые с поверхности, и прах земной удушает его. Звуки райских арф слышатся ему лишь как отдалённые отголоски. Отчего же этот дух, оторвавшийся от грешной земли и не допущенный в рай, обречён вечно витать в пространстве? «На земле // Оживил я недоносок. // Отбыл он без бытия: // Роковая скоротечность!»⁴⁰ В этом стихотоворении находили отголоски из Данте⁴¹ и Гёте⁴². Недавно появилась работа, в которой смыслы произведения сопоставлены с ветхозаветными образами и понятиями (автор – известный специалист по иудаизму)⁴³. Однако из текста стихотворения явствует, что дух внедрился в тельце ребёнка, когда тот был ещё в утробе матери, и вскоре недоношенный плод «отбыл без бытия». В более близкой Боратынскому культуре – а именно европейской, у славян – недоношенные и мертворождённые дети считались опасными существами, которые носились по воздуху⁴⁴. Это роднило их с «нечистой силой», а также с душами колдунов и грешников⁴⁵. Впрочем, на славянские поверья было указано в статье Н. Н. Мазур об этом стихотворении⁴⁶.

В средневековой Западной Европе были сходные представления. Бурхард, епископ из германского города Вормса, в начале XI века составил уложение о покаянии (то есть каталог грехов) под названием «Целитель». Из него можно узнать: некоторые женщины боялись, что некрещёный ребёнок вернётся на землю и станет вредить живым. Чтобы этого не случилось, они протыкали колом трупик и прятали⁴⁷.

Подытоживая, можно заметить, что по мере взросления дети всё более и более очеловечивались. Самыми опасными для окружающих выходцами из «иного мира» считались мертворождённые и недоношенные. Несколько лучше относились к благополучно появившимся на свет совсем маленьким детишкам, ещё не получившим крещения и имени⁴⁸. Однако даже применительно к выжившим и подросшим детям в народной речи использовались такие слова, прозвища, ругательства, которые соотносили тех с «нечистью». Детвора и подростки нередко уподоблялись нечистой силе⁴⁹. Скажем, в говоре уржумских крестьян – жителей южной части Вятской губернии, во второй половине XIX века имелось выражение «станица некрешшоная» (то есть некрещёная), которым, по толкованию этнографа и просветителя В.К. Магницкого, обзывали детей⁵⁰.

Выдумать или выявить?

В общем, герой повести Помяловского предпринял собственное фольклорно-этнографическое расследование и обнаружил, что «поверье о некрещёных детях у бабы было чисто личное, что оно в деревне никому не известно».

Это странно. Представления о «нечистоте» и опасности мертворождённых либо умерших до крещения младенцев укоренены и повсеместны. Они имеются у всех славян, да и у тех народов Европейской России, которые соседствовали с русскими. Значит, если семейство Мирона, в котором родились и сразу же скончались «некрещёные детки», закопало их в чаще леса у реки, то оно действовало в полном соответствии с устойчивой народной традицией.

Да ведь и баба, косноязычно разъяснявшая молодому барину, отчего дети были погребены в лесу, не могла сама «сочинить» миф. Насколько мы можем судить по переданным в повести её словам, она толковала вполне в духе обычных народных представлений: мол, души в некрещёном младенце нет – один пар, а уж коли мёртвый родится, то и пара нету. Вот разве что рассуждала «баба-мистик» фаталистично: если ребёнок сразу умер, ещё до того, как его успели окрестить, то значит, он и должен был сгинуть таким, не вполне вочеловечившимся. Бог бы не попустил умереть крещёному. Но и фатализм вполне соответствует народным представлениям о судьбе, доле, жизненной предопределённости.

Складывается впечатление, что герой Помяловского плохо искал, раз он уверился, будто «миф» сочинён бабой. Недаром ничего не сказано о том, как же сей собиратель народных верований действовал – с кем именно он общался, как формулировал вопросы, пытался ли через некоторое время вновь заговаривать с теми же информантами. А мужики да бабы воспринимали его, ясное дело, как чужого барина, который зачем-то выясняет про мёртвые тела. Как надлежит поступать с мёртвыми – это была неудобная для досужего разговора тема: приходской священник не одобрил бы закапывания покойников в лесу, а полицейский чиновник, узнав про мертвеца, тоже мог бы привязаться, заведя дело, потащив в кутузку. Сколь тягостным бывало полицейское разбирательство, хорошо известно и неоднократно засвидетельствовано в русской литературе XIX века. Недаром мужики, обнаружив рядом с деревней труп какого-нибудь бродяги, оттаскивали его подальше, с глаз долой, да всем односельчанам велели помалкивать. Иначе наедут, начнут допрашивать, а ты их ещё корми, а то и деньгами подмазывай! Об этом – у Н. А. Некрасова в известном его стихотворении «Похороны» (1861) и в повести Ф.М. Решетникова «Подлиповцы»⁵¹.

Получается так: то, что поведала Егору Молотову «баба-поэт, баба-мистик», не ею придумано. Конечно, она говорила сбивчиво, маловразумительно – оттого у него могло сложиться впечатление, будто она на ходу сочиняет. Причём сочиняет «миф» – так решил Егор.

Да, простая деревенская баба – не оратор и не учёный-этнограф, чтобы растолковать всё согласно науке, логично и в подробностях. Сам же Егор (и стоящий за ним автор) старался уразуметь её слова, опираясь на своё фоновое знание – на впечатления от работ, пересказывавших «мифологическую» теорию. Народ как творец «поэтических сказаний», коллективный мифотворец – такое вполне в духе тогдашнего народоведения.

Современные учёные, исследующие традиционную культуру, согласны, что мифологические представления могут до поры до времени пребывать в подспудном, скрытом, неосознаваемом виде. Они выявляются, оформляясь словесно и развёрнуто (как нарратив – быличка, бывальщина, поверье, примета и т. п.), когда собиратель начинает беседу на эту тему, задаёт свой вопрос. Сторонний человек, не специалист, может даже принять такой рассказ за некую импровизацию или же «создание мифа». В общем-то это и есть импровизация. Но в условиях традиционной культуры по ходу такого рассказа-размышления, рождающегося здесь и сейчас, выявляется только то, что соответствует коренным основам народного мировосприятия. Миф вообще не создают и не выдумывают. Миф медленно вызревает в потаённых глубинах коллективного сознания и подсознания, вбирая в себя, прежде всего, обрядовые впечатления, предписания, пояснения. Именно так: в его основе не столько вызванные природными явлениями метафоры и эмоции, сколько обряды и ритуализованные ситуации.

А то, что спрашивающий самим своим вопросом побуждает к оформлению и конкретизации мифологических представлений, – это верно. Тем осторожнее надо быть собирателю, чтобы невольно не навязать информанту свою систему координат и не предопределить ответ. Особенно когда отвечающий, беседуя с заезжим горожанином, ведёт себя деликатно, искренне готов ему помочь и с ним во всём согласиться.

Пример из повести Помяловского «Мещанское счастье» показывает, что интеллигент-разночинец в начале 1860-х годов воспринимал свой народ смутно, да и романтично. Это не его вина – даже тогдашнее народоведение, которое герою повести явно было не чуждо, толковало народную культуру, как мы сейчас понимаем, весьма приблизительно.

А ведь искренний интерес к народу, стремление помочь ему – всё это уже тогда увлекало многие тысячи честных юношей и девушек. Однако и те решительные люди, кто «пошёл в народ» ради политической агитации, призывая к революции, и те, кто лишь мечтал о крестьянской общине как ячейке социализма, и те, кто работал в земских учреждениях, – почти все они, начав близко общаться с простым народом, испытали разочарование. Крестьяне оказались совсем не такими, какими их воображали. Даже идеи о русском народе-богоносце и о всемирной его отзывчивости тоже могли появиться только при идеализированном восприятии деревенских.

В начале XX века образованная публика всё ещё во многом находилась под обаянием созданных ею же мифов о народе. Он представлялся то сообществом праведно-умудрённым, то каким-то исполинским существом, сочетавшим в себе зверя и ребёнка, то «самым-самым» – самым угнетённым, загадочным, великим… Грянувшие одна за другой революции выявили печальную правоту умного Чехова, жёлчного Бунина и прочих, сравнительно немногих, писателей и мыслителей, кто не разделял увлечения лубочной народностью.

Но тогда было уже поздно.

Владимир Маяковский в написанной во время Гражданской войны поэме «150000 000» грезил о скором будущем и пророчествовал:

 
Вместо вер —
             в душе
                 электричество,
                           пар⁵².
 

По Маяковскому, душа у нового человека ещё на месте. Да только веры в ней нет – традиционной веры, религиозной. Взамен того – пар, пронизываемый синими электрическими разрядами. Впечатляющее зрелище.

Грядущий голем-терминатор слишком уж был схож со зверем, упырём, «заложным» покойником. Правда, это инфернальное существо скоро банализировалось, рассыпавшись и обернувшись тысячами зощенковских персонажей, которые тянули разве что на мелких бесов.

Рассмотренные же здесь свидетельства демонстрируют, что ещё не так давно, в XIX веке, у нас не то что животным в наличии души отказывали – иной раз не признавали её у младенцев. И даже (пусть вроде бы не всерьёз) – у женщин. А попробуй сейчас скажи при кошатниках и собачниках, что их любимцы бездушны! Да и о лошадке нынче так не скажешь…

«Какой же я буду мужик без лошади?»

В наших краях лошадь издавна была тягловым рабочим животным: её держали ради пахоты и перевозки тяжестей (ещё и навоз использовали для удобрения полей). Поэтому лошадей в хозяйстве заводили именно крестьяне.

К примеру, в античном мире поля обычно вспахивали на быках и волах, а лошади нужны были для быстрого передвижения верхом, для охоты, спорта, войны. Они высоко ценились, стоили дорого, их приобретали честолюбивые и богатые аристократы. Недаром множество имён, образованных от древнегреческого слова «(х)иппос» (конь), считались звучными и аристократическими: Гиппий, Гиппарх, Гиппократ, Гиппоник, Филипп, Аристипп, Хрисипп и т. п. Корни, с которыми сочеталось в этих звонких именах слово «(х)иппос» тоже выразительны: «архэ» и «кратос» – власть, «никэ» – победа, «филео» – люблю, «аристос» – наилучший, «хрисос» – золото⁵³.

Судя по наблюдениям лингвистов, когда в XIX–XX веках люди называли кого-либо «лошадью», они тем самым почти всегда отзывались о человеке негативно, пренебрежительно, насмешливо. И главным значением этой метафоры было указание на тяжёлый, постоянный, малопроизводительный труд⁵⁴.

Образ крестьянской лошадёнки выразительно обрисован в сказке М.Е. Салтыкова-Щедрина «Коняга» (1885). Да, это иносказательное описание мужика-трудяги, но без реалистичных черт конской житухи писатель-сатирик обойтись не мог. «Нет конца работе! Работой исчерпывается весь смысл его существования; для неё он зачат и рождён, и вне её он не только никому не нужен, но, как говорят расчётливые хозяева, представляет ущерб. Вся обстановка, в которой он живёт, направлена единственно к тому, чтобы не дать замереть в нём той мускульной силе, которая источает из себя возможность физического труда. И корма, и отдыха отмеривается ему именно столько, чтобы он был способен выполнить свой урок. А затем пускай поле и стихии калечат его – никому нет дела до того, сколько новых ран прибавилось у него на ногах, на плечах и на спине. Не благополучие его нужно, а жизнь, способная выносить иго работы». И ещё: «Бьют его чем ни попадя, а он живёт; кормят его соломою, а он живёт!»⁵⁵

У Н. А. Некрасова в поэме «Современники» (1875) некий учёный-агроном вещает:

 
В крови у русской клячи есть
Привычка золотая:
«Работать много, мало есть» —
Основа вековая!
Печальный вид: голодный конь
На почве истощённой
С голодным пахарем…⁵⁶
 

Это – пахотное, рабочее животное. А как жилось ямщицкой лошади? Историк Н.С. Борисов утверждал: «Для ямщика (как, впрочем, и для русского крестьянина вообще) лошадь была не только средством, с помощью которого он зарабатывал свой хлеб насущный. Она была его другом, помощником, почти членом семьи». Борисов признавал, что «лирическая сторона отношений между человеком и лошадью редко попадала на страницы официальных документов» и приводил в пример перепись ямщиков в Новгороде в 1601 году, которая «отмечена каким-то особым отношением к лошадям» (а там всего лишь указывали масть и особые приметы)⁵⁷. Но вот как формулировал литератор И.В. Фёдоров-Омулевский (1836–1883): «…Бедная, безответная, поистине всеми загнанная, пресловутая русская почтовая лошадь…»⁵⁸ Известно, что для скорого проезда каждого российского императора с его свитой заранее приготовляли смены лошадей – резвых и объезженных. Запрягая, гнали их так, что те после пробега погибали сотнями. А ещё по стране постоянно колесили министры, сенаторы, члены августейшего семейства, из конца в конец империи мчали фельдъегеря – «загоняя лошадей и разбивая лица ямщиков», как сказано в «Хаджи-Мурате» Льва Толстого⁵⁹.

Вообще-то лошадь русскими крестьянами ценилась: без лошади как без рук. В рассказе Ф.М. Решетникова «Тётушка Опарина» (написанном, очевидно, в 1866 году) мужик жаловался: «И думал ли я?.. И что это за год нони: первую лошадь украли, а эта пала… <…> Ну, что я теперь за крестьянин?»⁶⁰ Ещё в «Русской правде» конокрадство расценивалось как очень тяжкое преступление, которое влекло за собою наказание, именовавшееся «потоком и разграблением». Это означало конфискацию всего имущества («разграбление») и изгнание злодея за пределы земли или обращение в рабство с женой и детьми («поток»)⁶¹. За конокрадство (как и за поджог) мужики устраивали виновным лютый самосуд⁶². Студент А. А. Лебедев, записавший в 1899 году свои наблюдения, сделанные в Калужской губернии, отмечал: «Без лошади и мужик – не хозяин, поэтому к случаям угона лошадей крестьяне не могут относиться равнодушно и принимают все меры к розыску похищенного животного: нагоняют по горячим следам, заявляют немедленно полиции, ездят по конным рынкам и проч. Тяжёлая расправа постигает тех конокрадов, которых застигают на месте преступления; после чего конокрад уже не жилец на этом свете»⁶³. Соответственно, обзывание «лошаводом» или «кобыльником», то есть конокрадом, хотя и бывало нередким, но расценивалось как весьма тяжкое, которое непременно требовало разбирательства с обидчиком⁶⁴. Это притом, что с точки зрения государства (по крайней мере, в допетровской России) конокрадство не выделялось в отдельную уголовную статью и воспринималось как обычное имущественное преступление, наказание за которое зависело от стоимости лошади. Правда, воры-профессионалы, которые этим занимались, уводили обычно самых ценных коней, а потому кара и по законам бывала весьма суровой⁶⁵. В повести А. И. Куприна «Олеся» (1898), действие которой происходило в Полесье, героиня рассказывала о расправе местных мужиков над конокрадом Яшкой. Его схватили, когда он «лошадей хотел свести»: «Всю ночь его били… Злой у нас здесь народ, безжалостный… В пятки гвозди ему заколотили, перебили кольями все рёбра, а к утру из него и дух вон». В рассказе Куприна «Конокрады» (1903), который тоже был создан по впечатлениям о народной жизни в Полесье, – сразу два эпизода расправы. Немец-колонист обрубил вору, застигнутому на месте преступления, все пальцы на обеих руках, кроме единственного. Рубил и приговаривал: «Не воруй коней». А мужики-полещуки, нагнав конокрада, приволокли того в деревню, там все вместе увечили его и, наконец, забили насмерть⁶⁶.

Знаток народной жизни, учитель, а затем священник Г.Е. Верещагин (1851–1930) так судил о значении лошади в своих очерках из жизни вятских крестьян: «Лошадь крестьянину служит спутницей в жизни; она, так сказать, главный двигатель всех его действий в отрасли земледелия; словом, лошадь крестьянину как главная пружина в машине. Он на ней пашет, боронит, ездит в лес, на базар, в извоз и прочее. Без неё вятскому крестьянину существовать немыслимо: он без неё – как воин без оружия. Поэтому, если кто лишился последней лошади и при всём своём старании завести её остался без неё, тот уже, как говорят, – бобыль бобылём; и поступает он в работники, а из работников ему уже трудно выплестись. Так необходима здешнему крестьянину лошадь!»⁶⁷ Повесть Д.В. Григоровича «Антон-Горемыка» (1847) – о том, как вконец обнищавший, преследуемый барским управителем крепостной мужик вынужден был отвести на ярмарку свою лошадь, чтобы заплатить недоимку. А там её украли, и это стало страшным ударом по хозяйству Антона-Горемыки. Мужики толковали об этом происшествии: «Знамо, в крестьянском житье лошадь дело великое: есть она – ладно (то есть всё ладится. – В.К.), нет – ну, вестимо, плохо»⁶⁸. Знаток пореформенной жизни, популярный литератор Глеб Успенский в очерках «Власть земли» (1882) передавал слова бедолаги-крестьянина: «…Какой же я буду мужик без лошади?..» И ещё: «Хоть волком вой без лошади-то…»⁶⁹ Он же в очерке «“Четверть” лошади» (1888) наглядно изобразил, что кроется за сухими статистическими данными, согласно которым на одну ревизскую душу приходилась лишь четверть

лошади, – а именно: замкнутый круг нищеты и надрывного труда⁷⁰. Действие рассказа «Побег Лизы Басовой» (из цикла «Бабы и дамы»), написанного А. В. Амфитеатровым, по-видимому, в первом десятилетии XX века, происходило в Сибири. Там имеется попутное замечание: «В России мена конём, продажа или покупка лошади для крестьянина – жизненный вопрос первой важности, а в степной Сибири конь – это своего рода живой денежный знак, четвероногая, ходячая, если не из рук в руки, то со двора во двор, оборотная монета»⁷¹.

Важная сторона российского коневодства выразительно обрисована в эпизоде романа А.Ф. Писемского «Тысяча душ» (1858). Главный герой, которого назначили вице-губернатором, беседовал с молодым помещиком – того по навету наследников засадили в сумасшедший дом. Теперь же, наконец, было назначено «свидетельство в умственных способностях дворянина Язвина». Вице-губернатор, среди прочих вопросов, осведомился, хорошо ли родится хлеб в поместье Язвина. «Где уж, васепиисхадитество, хоросо хлебу родиться! – продолжал сумасшедший, как бы совсем попавший на свой тон. – Всё вон дядинька Михайло Ильич, вон он сидит тут. “Посто, говорит, дурак, тебе лосади? Ещё убьют тебя”, весь табунок и угнал к себе. Ну, а по деревне, васепиисхадитество, известно, как без лосадки, сами посудите! Посадка тебе и дело сделает, и добра накладёт. Мужички мне опосля говорят: “Барин, говорят, посто вы лосадок отдали: без скота хлебца не бывает”; а мне сто делать?»⁷² И крестьяне, и помещики были согласны: лошадь в деревенской жизни необходима. Она и работы выполняет («дело сделает»), а ещё навоз от неё («добра накладёт»), без которого в большей части России сколько-нибудь значительные урожаи невозможны.

Фольклорист и этнограф Д.К. Зеленин цитировал чувашскую поговорку: мол, если богатеет чувашин – «платит беду», если богатеет татарин – берёт себе жену, а если богатеет русский – покупает себе лошадь⁷³. У марийцев были пословицы, которые в переводе звучат так: «Лошадь – опора хозяйства»; «Хозяйство без лошади, что человек без головы»; «Лошадь – крылья человека». По наблюдению марийского фольклориста А. Е. Китикова, «другие животные в пословицах используются как образы для характеристики человека, но такого почтительного отношения к себе, как лошадь, не имеют»⁷⁴. Пожилые женщины-марийки из села Байса Уржумского района Кировской области, судя по записям, сделанным в 1990–1994 годах, повторяли: «Плохо жить безлошадному»⁷⁵. Согласно фольклорным данным, и у мордвы лошадь весьма почиталась⁷⁶.

В газете «Вятская речь» осенью 1912 года была помещена зарисовка из деревенской жизни. Муж-крестьянин жаловался на жену: «Плакивал я от неё, сказал он грустно, много слёз потерял; я по людям ходил, мыкался… две лошади было… женился – всё пошло худо…»⁷⁷ В 7-й главе поэмы А.Т. Твардовского «Страна Муравия» (1936) нашли своё выражение надежды крестьян при начале советской власти, ещё до коллективизации:

 
И при хозяйстве, как сейчас,
Да при коне —
Своим двором пожить хоть раз
Хотелось мне⁷⁸.
 

«Две лошади», как у вятского крестьянина, – ёмкая формула мужицкого достатка. Домашнее хозяйство и хотя бы один конь, как у героя поэмы Твардовского, – идеал умеренной, но вполне достойной, самостоятельной деревенской жизни. В противоположность тому – угрюмое слово «безлошадный». Помещик К.А. Бенкендорф (1880–1959), вспоминая дореволюционную жизнь в родовом имении на Тамбовщине, заметил, что для русского народа это слово означало «нищий»⁷⁹.

В рассказе В.Г. Короленко «В облачный день» (1896) мужик-ямщик вспоминал о жизни при крепостном праве, когда крестьяне его села четыре дня в неделю (а не три, как у соседей) должны были работать на барщине: осенью и зимой – на молотьбе, вместе со своими лошадьми. В его речи прозвучала знаменательная фраза: «Об себе не столь тужили, сколь много лошадьми убивались»⁸⁰.

В русской литературе XIX–XX веков из всех животных, домашних и диких (включая насекомых), именно лошади изображались чаще всего. И уже затем, вслед за ними – кошки, собаки. Ну, и медведи⁸¹.

На одном только кнуте

Свою скотину – собственное орудие труда, понятное дело, берегли пуще чужой. Твердили: «Бей: не нашего стада скотина»; «Режь, волк, чужую кобылу, да моей овцы не тронь!»; «Вольная (чужая) скотина – не животина»⁸². Чужую жалеть нечего: «Хорошо ездить, у кого свой кнут – на чужих коней»; «Конь не свой, погоняй, не стой!»; «Лошади чужие, хомут не свой – погоняй, не стой!»; «Своего коня шлепком, чужого коня кругляком»; «Коли конь, да не мой – так волк его ешь!» (курсив автора. – В.К.)⁸³. Вот и у А.С. Пушкина в «Капитанской дочке» (1836): «А почему ехать мне вправо? – спросил ямщик с неудовольствием. – Где ты видишь дорогу? Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой»⁸⁴. Такое присловье бывает частью развёрнутого фольклорного приговора, вкраплённого в текст сказки или детской потешки⁸⁵.

В деревенской жизни нередко происходили потравы – это когда скотина по умыслу хозяина или случайно забредала на чужое поле, топча и поедая посевы. В таких случаях, если не решались в отместку завладеть этими животными, то жестоко их избивали. В 1780 году церковные власти Вятской епархии разбирались с доносом священника Архангельской церкви села Колянура на угрозы ему со стороны пономаря той же церкви Софона Домрачева. Пономарю припомнили стычку из-за потравы за пять лет до того: «…Когда в том 775-м году ево Софонову лошадь, поймав в хлебном поле, священника Луки сын, пономарь Михайла, держав у двора своего, проговаривал он, пономарь Софон, чтоб оную лошадь не бить…» Попавшийся на потраве Софон хорошо понимал, что коллеги-церковники запросто могут изувечить скотину: «…И пономарь Лев Антипов с товарищи якоб крычали, ево связав, бить…»⁸⁶ В общем, достаться могло и лошади, и её хозяину. В 1860 году Котельничский уездный суд Вятской губернии разбирал жалобу четырёх мужиков, у которых пропали восемь их лошадей, пасшихся в ржаном поле. Избитые и голодные лошади обнаружились в конюшне жителя соседней деревни. Вскоре после этого один мерин издох от побоев. И хотя дело закончилось без точного указания на виновника, было очевидно: животных наказали, чтоб напакостить их хозяевам⁸⁷. Не нашего стада скотина…

Однако и собственную лошадь не слишком жаловали: «Свою клячу как хочу, так пячу» (то есть толкаю)⁸⁸. Говорили: «Жалеть коня, истомить себя». Даже если лошадь хороша, всё равно без побоев не обойтись: «Добрую лошадь одной рукой бей, другой рукой слёзы утирай». Редко когда иначе: если «удастся голубец (голубая лошадь), не надобен и дубец» (курсив автора. – В.К.). А уж ежели лошадь плохая или несытая, то «без хлебного корму лошадь на кнуте едет». Потому что вообще-то «на лошадь не плеть покупают, а овёс»⁸⁹. Была и пословица: «Не гони коня кнутом, а гони его овсом», – так, кроме русских, говорили сибирские татары. Сходно звучала удмуртская пословица: «Не покормив лошадь, далеко не погонишь»⁹⁰. И ещё: «Не лошадь везёт, а хлеб (или: овёс)»; «Не воз едет, овёс везёт»; «Какова еда, такова и хода»; «Не гладь коня рукою, гладь мешком»; «Не кормя, далеко не уедешь»⁹¹. Карл Маркс в своих выписках из работы российского учёного и публициста А. Н. Энгельгардта (1832–1893) приводил русскую пословицу: «Конь везёт не кнутом, а овсом» – и с одобрением о ней отзывался⁹². Украинцы в середине XIX века говорили: «Хто коня годує, той дома ночує»⁹³, то есть кто хорошо кормит коня, тот доезжает до дома быстро и вовремя. Новгородский краевед И.Е. Братышенко (1893–1978) записал в деревне Щелино Шимского района пословицу: «Не гладь коня рукой, а гладь мешком, так не пойдёшь пешком»⁹⁴.

В созданном в 1874 году очерке Глеба Успенского «Злые новости» говорилось: «– Как перед богом, перед создателем скажу, – окончив работу, клянчил покровец перед нанимателем, – как есть – ни крохи не осталось… Лошадей задрал… Всю дорогу, сам суди, на одном кнуте ехал…»⁹⁵

В повести Д.В. Григоровича «Антон-Горемыка» есть эпизод, когда хозяин, стремившийся продать свою лошадку цыганам и желая показать её в деле, взгромоздился на неё верхом и начал понукать:

«А Антон между тем употреблял все усилия, чтобы раззадорить пегашку: он то подавался вперёд к ней на шею, то спускался почти на самый хвост, то болтал вдоль боков ногами, то размахивал уздечкой и руками; нет, ничего не помогало: пегашка всё-таки не подавалась.

– Э… ге… ге… ге! – заметил цыган, – да она, брат, видно, у тебя опоена, видно, на кнуте только и едет»⁹⁶.

В дорожных очерках литератора-этнографа С.В. Максимова, где рассказывалось о поездке на Дальний Восток на рубеже 1850-1860-х годов, приведён разговор с ямщиком, который вымогал денежную добавку, без чего не желал ускорить лошадь:

«– Однако, как я погляжу, вы порядочные плуты.

– Да ведь без того нельзя: на одном кнуте далеко не уедешь: так-то! А сухая ложка рот дерёт»⁹⁷ (курсив мой. – В.К.).

Философ и литератор Ф. А. Степун, вспоминая свою воинскую службу под Можайском в 1901 году, писал о тамошних извозчиках, что они были такими же, «как на всех дорогах средней полосы России: худые, ломанные лошади, сплющенные рессоры, кривые кузова и “лихая” на кнуте езда, ради прибавки на водку»⁹⁸.

В повести Д.Н. Мамина-Сибиряка «Авва» (1884), названной очерком, есть эпизод, когда священник, отец Андроник пытался запрячь в повозку-кошёвку недавно купленную им норовистую лошадь:

«Ввиду предстоящей работы о. Андроник препоясался по шубе широким гарусным шарфом и вооружился новым хлыстом.

– Это для актрисы у меня овёс, – смеялся старик, пробуя хлыст. – Я ей убавлю порцию-то, чтобы дурила меньше. Вишь, какое представление задаёт… У!., шельма!..»⁹⁹

В этой сценке хлыст в шутку соотносится с овсом. Даже так: чем меньше будет лошади овса, тем больше ей хлыста! Как видно из приведённых материалов, такое сопоставление вполне обычно для русской речи.

Хлесь да хлесь

В статьях священника и краеведа М.И. Осокина о «народном быте» середины XIX века в северо-восточной части европейской России приводился разговор двух подвыпивших мужиков.

Возвращались они из соседней деревни, где пировали на празднике. Ехали и беседовали. Один жаловался на сына: мол, вырос, жених уже, а по хозяйству помогает плохо. Другой советовал проучить парня – побить его, даром что тот взрослый. И пояснял: «Ну, вот это, Степан, напримерно, кобыла твоя. Коли она плохо пробует гужи, ты её и тово… ух да ух, хлесь да хлесь; а кто тебе тут указ?» Тот подтвердил: «Подлинно»¹⁰⁰. В общем, что сын, что скотина – если они твои, ты волен поступать с ними по своему разумению. Мужицкая мораль: как грозный царь со своими холопами – так и большак в семье.

В очерках Глеба Успенского «Волей-неволей» (1884) есть такой эпизод:

«Сели и поехали, то есть сначала сели, и сидели довольно долго, покуда мальчишка драл свою лошадь кнутом. Драл он её весьма долго, после чего она потянулась вперёд, потом ещё потянулась, а потом уж и сани поехали…

– Видно, кормишь плохо? – спросил лавочник.

– Знамо, плохо!

– Сена нету?

– Нету!

– Так! От этого она и нейдёт.

– Знамо, от этого. Кабы корм был, так пошла бы.

– Верно! – сказал лавочник.

И я подтвердил это. Всё тут понятно и правильно.

Мальчик постоянно должен был стегать лошадь кнутом и дёргать вожжами, чтобы принудить её страхом наказания исполнять свои обязанности. И лошадь шла, подпрыгивая от каждого удара. Но у кабака она вдруг стала. Мальчонка стал опять изо всей силы стегать её и приговаривал:

– Это тятенька тебя, проклятую, приучил…»¹⁰¹

Рассказ А.Ф. Писемского «Плотничья артель» (1855) написан от первого лица, и в нём даны зарисовки из жизни деревенского поместья. Успеньев день в тамошнем приходе был престольным праздником. Все потянулись в село на богослужение. Барин выехал на своих лошадях. «Давыд, несмотря на мои просьбы и наставления, распорядился по-своему: лошади, весьма добронравные и хорошо выезжанные, вылетели из сарая, как бешеные, так что он, повалившись совершенно назад, едва остановил их у крыльца. Я убеждён, что они жесточайшим образом нахлёстаны; кроме того, коренную он по обыкновению взнуздал бечёвкой, чтоб круче шею держала, а бедным пристяжным притянул головы совершенно к земле, так что у них глаза и ноздри налились кровью. Напрасно я восставал против этой его системы закладыванья: на все мои замечания он отвечал: “Господа так ездят, красивее этак!..” В настоящем случае я ничего уж не говорил, а только просил его, ради бога, не гнать лошадей, а ехать лёгкой рысью; он сначала как будто бы и послушался; но в нашем же поле, увидев, что идут из Утробина две молоденькие крестьянки, не мог удержаться и, вскрикнув: “Эх, вы, миленькие!” – понёсся что есть духу»¹⁰². Конечно, лошади – не Давыдовы, а барские. Кучер Давыд обрисован Писемским как «сильный бахвал и охотник до лошадей». По всему видно, что он и своих бы не слишком жалел, когда нужно было «проехать и пофорсить»¹⁰³. Лошадям могло сильно доставаться от таких удальцов.

В романе Писемского «Тысяча душ» (1858) главный герой Калинович «тащился на сдаточных» в тарантасе из уездного городка в Москву. Севший к ним на одной из подмосковных станций новый ямщик был молодой парень, «недавно прогнанный с почтовой станции и всё ещё ездивший с колокольчиком». Ему дана выразительная характеристика: «В отношении лошадей он был каторга; как подобрал вожжи, так и начал распоряжаться». Это «распоряжаться» означало: вовсю нахлёстывать. Тарантас сильно затрясло. «У Калиновича, как ни поглощён он был своими грустными мыслями, закололо, наконец, бока.

– Что ж ты сломя голову скачешь? – проговорил он.

– Сердит я ездить-то, – отвечал извозчик…»¹⁰⁴

В рассказе Писемского «Леший» (1853) наглядно представлены два простолюдина, которые держат себя с лошадьми очень по-разному. Вот дядя Захар – ему всего-то надо отправить домой лошадь, которую хотели было запрягать в тарантас, да передумали: «…Он вывел свою худощавую лошадёнку на половину улицы, снял с неё узду и, приговоря: “Ну, ступай, одёр экой!”, что есть силы стегнул её поводом по спине. Та, разумеется, побежала; но он и этим ещё не удовольствовался, а нагнал её и ещё раз хлестнул». Один из двух присутствовавших при этом чиновников, ради поездки которых лошадей и выбирали, был этой сценой недоволен:

«– Эй, ты, длинновязый, зачем ты лошадь бьёшь? – вскрикнул исправник.

– Что, бачка?

– За что ты бьёшь лошадь?

– Я, бачка, не бью её, а так только шугнул.

– Я тебе дам, шугнул! Эдакий лошадиный живодёр! Каждый год, сударь ты мой, лошади две заколотит… Только ты у меня загони эту лошадь, я с тобой справлюсь».

Случившийся там рыжий мужик одобрительно поддакнул: мол, Захар – «эдакой озорник на эту животинку, что и боже упаси!» Даже управитель барского имения, который, как потом выяснится, будет главным (и отрицательным) персонажем рассказа, за такое выказывал пренебрежение к мужикам: «Зверь бесчувственный, и тот больше понимает, чем этот народ, – заговорил он, – сколько им от меня внушений было, – на голове зарубил, что блажен человек иже и скоты милует… ничего в толк не берут!» Управителю возразил рыжий мужик: «Не все такие, – хоть бы и из нашего брата… може, во всей вотчине один такой и выискался». И действительно, второй тамошний мужичок, по словам рыжего, «по-другому живёт: сам куска не съест, а лошадь накормит; и мы тоже понимаем, что у скота языка нет: не пожалуется – что хошь с ней, то и делай»¹⁰⁵.

Действие рассказа А.И. Эртеля «Поплешка» (1881) происходит на зимней дороге. За санями повествователя, от лица которого ведётся рассказ, увязались какие-то дровни, запряжённые худой лошадёнкой. «Из дровней выскочил мужичок. Неизвестно для чего ударив кулаком бедную лошадёнку, он побежал с нею рядом, вслед за нашими санями». Разговорились. А мужик время от времени стукал свою лошадь ещё и ещё. «Мы помолчали несколько минут, в продолжение которых мужичок, проворно переплетая своими ножками, подбегал к лошадке и бил её кулаком по морде, причём сердито и отрывисто крякал.

– За что ты её?

– Э… одёр!.. – неопределённо произнёс мужичок и неизвестно почему рассмеялся жидким, тщедушным смехом. Впрочем, несколько годя, как бы в оправдание, прибавил:

– Замучила, ляда…»¹⁰⁶

У Н. А. Некрасова в первой части стихотворного цикла «О погоде» (1859) – показательная строчка: «Злость-тоску мужички на лошадках сорвут…»¹⁰⁷

В общем, коли сам мужик плох, беден да неудачлив – так на лошади вымещает свою бесталанность. Ну, и на жене, конечно, тоже.

Литератор Ф.М. Решетников летом 1865 года совершил переход из Екатеринбурга в Пермь вместе с грузовым обозом. Разговорившись с возчиками, он выведал: «Каждый ямщик хорошо знает, что его лошадь только тогда идёт скорее, когда она простоится, отдохнёт, хорошо поест, а потом шагу не прибавит и пройдёт в час ровно четыре версты. Обозных лошадей стегают нежно и никогда не дерут нещадно, палки здесь не существуют. “Зато, говорил мне Верещагин, наши лошади не годятся для другой езды. Случается, што я возвращаюсь домой пустой, и тогда лошади не прибавят шагу, и я постороннему человеку ни за что не дозволю ударить мою лошадь кнутом”»¹⁰⁸. Если обозных лошадей хозяева «стегают нежно», то это, конечно, не от сентиментальной жалости к нужным в хозяйстве добрым и понятливым животным, а по деловому расчёту. Потому и бить кнутом никому не дозволят.

По народному мнению, битый конь – значит, добрый конь, учёный: «Битому коню лишь лозу кажи»¹⁰⁹; «Доброму (или учёному) коню лишь плеть покажи»¹¹⁰. Замечательна также терминология русских развлечений: «кобылу учить» – так говорили о битье во время игры¹¹¹. Мудрость народная ещё такова: «Насколько убьёшь лошадь, настолько и уедешь»; «Насколько убил клячу, настолько и уехал»; «Что бил, то и ехал. Что хлестнёшь, то и уедешь» (разумеется, «убить» здесь значит просто «бить»)¹¹². В Оханском уезде Пермской губернии, по-видимому, вскоре после революции были записаны народные шутки о лошадях – и всё об их невзрачности да слабосилии, когда поневоле приходится применять кнут: «Тпру!., нисколь не стоит… всё бы лежала»; «Ну и лошадь у меня, ты её хлесь, а она говорит: слезь»; «Не в том сила, што кобылка сива, а в том сила, што понужашь, да не идёт»; «Добра-добра, по бокам-то желобья, а на спине-то как жердь»¹¹³.

Выражение «бить (драть), как лошадь» было и остаётся расхожим. Например, в повести Ф.М. Решетникова «Между людьми» (1864–1865) герой вспоминал, как он начинал учиться в бурсе: «Целые недели меня не выпускали никуда из заведения и почти каждый день драли, как лошадь, если не раз, то по два раза…»¹¹⁴В другой повести Решетникова «Ставленник» (1864) о некоем обитателе расположенного в глухомани городишки говорили, что тот – «деспот». И поясняли: «Свою жену и детей он бьёт, как мужик бьёт свою лошадь»¹¹⁵.

В селе Ясном Сеченовского района Нижегородской области фольклористы записали рассказ о явлении Божьей Матери у священного источника: «Поехали они за водой. И вот они рвут лошадей-то, рвут лошадей. И вот идёт, говорят, как плачет, идёт во всем чёрном. Подошла и говорит: “Не рвите лошадей-то, миленькие, не рвите вы лошадей”. Нагнулась, говорят, достала ртом воды, обрызнула – и всё, и сама с плачем ушла. Божья Мать это»¹¹⁶. Выходит, что даже самой Богоматери приходилось увещевать крестьян, чтобы те «не рвали» своих коней.

Во многих местах России «конским праздником» считался день святых Флора и Лавра (31 августа по новому стилю). Сказывали, что Флор и Лавр добры к лошадям – эти святые, дескать, не позволяют крестьянам их избивать. В селе Торговищи Красноуфимского уезда Пермской губернии в конце XIX века объясняли, что «на лошадях в этот день не работают или же стараются даже не бить их кнутом»¹¹⁷. Стараются… Видать, не так просто отказаться от побоев.

Писатель и публицист П.В. Засодимский в опубликованном в 1878 году очерке «Лесное царство» отмечал, что коми-зыряне «добродушны, сострадательны». И пояснял: «Мне никогда, например, не приводилось видеть, чтобы зырянин бил лошадь так жестоко и так глупо, как бьёт лошадь русский ожесточившийся человек»¹¹⁸.

Польский мыслитель и литератор Генрих (Хенрык) Каменьский (1812–1865), который несколько лет провёл в вятской ссылке, вернувшись на родину, написал и, прикрывшись псевдонимом, в 1854 году издал роман «Пан Юзеф Бояльский». Там, в частности, сопоставлялись два героя – русский и поляк – по признаку: погоняют ли они кнутом запряжённых в повозку лошадей или нет. Благородный поляк, дескать, не позволяет такого – кнут в руках его возницы только плещет по воздуху направо и налево, отбивая такт конского бега. Когда же едет русский, возница понукает измученных коней не только криками, но и ударами¹¹⁹.

По наблюдению французского аристократа А. де Кюстина, в 1830-х годах русские простолюдины проявляли полное равнодушие к упавшей лошади. В связи с одним таким случаем он писал: «Русским далеко до принятия закона, защищающего животных от дурного обращения людей, какой существует у англичан; у русских в защите нуждаются прежде всего люди, а не собаки и не лошади, как в Лондоне. Мой фельдъегерь просто не поверил бы в существование такого закона». Кюстин вообще интересовался лошадьми: «Бедные лошади… Людей мне жаль меньше – русский находит вкус в рабстве»; «Требования, какие предъявляют здесь к животным, вполне согласуются с отношением к людям: русские лошади не выдерживают дольше восьми-десяти лет»¹²⁰.

А человек следующего века, житель большого города и настоящий, тонко чувствовавший поэт – Владимир Маяковский – к ситуации с упавшей на улице чужой лошадью отнёсся не так, как люди прежних времён, а с состраданием: «Деточка, // все мы немножко лошади, // каждый из нас по-своему лошадь» («Хорошее отношение к лошадям», 1918)¹²¹.

Валять по трём и бить по оглобле

В 1823 году А.С. Пушкин набросал стихотворение «Телега жизни». Там была строфа:

 
С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать
И, презирая лень и негу,
Кричим: пошёл! <…>¹²²
 

В таком виде это стихотворение обычно приводилось в позднейших изданиях. Как заметил литературовед В. И. Новиков, «многие поколения читателей будут угадывать, что рифмуется с глаголом “сломать”»¹²³. Посылая рукопись «Телеги» П.А. Вяземскому, Пушкин писал ему: «Можно напечатать, пропустив русский титул». Вяземский подправил эти строки, и стихотворение было опубликовано в 1825 году в журнале «Московский телеграф»:

 
С утра садимся мы в телегу;
Мы погоняем с ямщиком
И, презирая лень и негу,
Кричим: “валяй по всем, по трём!”
 

(курсив в этой публикации. – В.К)¹²⁴.

Специалистка по так называемой лингвоэкологии Л.Н. Савельева комментировала это: «Конечно же, цензурное исправление текста нанесло явный и существенный урон художественному смыслу: новый маловразумительный возглас седока (не говоря уже о несуразной второй строке) практически перечёркивает необыкновенно яркий, живой образ безудержного молодечества, широкой русской удали, своего рода лихаческого посвиста в том “русском титуле”, который легко восстанавливается носителем русского языка на месте стыдливого многоточия»¹²⁵.

Поэту Я. П. Полонскому, как и многим, это запомнилось. К своему стихотворению «В телеге жизни» (1876) он поставил эпиграф из Пушкина: «С утра садимся мы в телегу…» У Полонского там так: «Порой задумчиво молчу, // Порой отчаянно кричу: // – Пошёл!.. Валяй по всем по трём»¹²⁶.

«Московский телеграф», где напечатали искажённый текст пушкинского стихотворения, в ту пору отличался устойчивым интересом к народной речи, фольклору и крестьянскому быту. По словам фольклориста М.К. Азадовского, «ни один из журналов этого времени не уделял такого внимания народной поэзии, как “Московский телеграф”»¹²⁷.

Кажется, это самое раннее использование устойчивого выражения «по всем по трём». И примечательно, что сделано оно Вяземским – литератором, которой немало поездил по России и написал об этом, пожалуй, больше, чем какой-либо другой поэт той эпохи¹²⁸. Вяземский и в собственном стихотворении «Памяти живописца Орловского» (1838), упомянув об условном молодце-ямщике, постоянном герое этого художника, приводил те же слова:

 
Как он гаркнет, как присвистнет
Горячо по всем по трём,
Вороных он словно вспрыснет
Вдохновительным кнутом¹²⁹.
 

Лексикограф М. И. Михельсон занёс это выражение в свод русских образных слов и иносказаний, толкуя его так: действовать «храбро, смело». Он привёл и более полные варианты: «По всем по трём, коренной не тронь (а кроме коренной, нет ни одной)», указал три примера: из стихотворения Пушкина, а ещё из стихотворения Ф.Н. Глинки «Сон русского на чужбине» (1825) и из очерков М.Е. Салтыкова-Щедрина «За рубежом» (1880)¹³⁰.

Литературовед и фольклорист М.В. Строганов обнаружил отражение этой поговорки в романе И. А. Гончарова «Обломов» (1859). Поговорка фигурировала также в одном из текстов В.И. Даля (1825), а затем была включена в его «Толковый словарь»¹³¹. Даль – литератор, который, как и Вяземский, много путешествовал. Интересно, что три ранних использования устойчивого выражения были сделаны (Вяземским, Далем, Глинкой) в одном и том же 1825 году. Строганов писал, что на популяризацию этой поговорки более всего повлияло стихотворение Глинки, поскольку отрывок оттуда стал народной песней: «в общественном сознании авторство поговорки закрепилось за Ф.Н. Глинкой»; «после Глинки выражение как бы приобрело автора»¹³²; затем неоднократно встречается у М.Е. Салтыкова-Щедрина¹³³. По суждению Строганова, поговорка могла уже восприниматься как цитата: «И даже если мы встречаем её у Даля или Пушкина, мы можем воспринять её как цитату из Глинки»¹³⁴. Если Даль и Пушкин (точнее, всё же не Пушкин, а Вяземский) употребили это устойчивое выражение в том же самом году, что и Глинка, то разве можно «воспринять её как цитату из Глинки»?

С тех пор это устойчивое, поговорочное речение использовалось в русской литературе и публицистике многократно.

В романе М.Н. Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году» (1831) ямщик рассказывал, как раньше катались: «Бывало, седок взмолится да учнёт милости просить; так нет! сердце не терпит! Дал родным вздохнуть, да и пошёл по всем по трём\ С горки на горку!.. Эх вы, милые, закатывай да и только!.. Вот это езда!»¹³⁵ В его же очерках «Москва и москвичи», которые публиковались в течение 1840-х годов, о быстрой езде на ямщицкой телеге сказано: «Вот это, братец, езда!.. Не успеешь оглянуться, а станция и тут! Хлебнул чайку, впрягли, и пошёл опять по всем по трём!»¹³⁶ В «Мёртвых душах» (1842) Н.В. Гоголя кучер Чичикова Селифан тоже как-то раз «стегнул по всем по трём уже не в виде наказания, но чтобы показать, что был ими доволен»¹³⁷.

Поэт, хозяин хутора Степановка в Орловской губернии Афанасий Фет в своих заметках начала 1860-х годов рассуждал: «Прежде точно и кучеру и форейтору думать много не нужно было. Лошади были свежие, ещё не умотались, чуть стали запинаться, “валяй по трём, коренной не тронь”. Великое и прямое дело было в то время кнут. Но теперь форейтор догадался, что когда лошадь заноровилась, то что ни больше пори кнутом, то хуже. А вот о другом-то таком же известном свойстве лошади они не догадываются. Иная худо зимовавшая лошадь с первого или со второго разу заноровится, так что бьются-бьются с ней да бросят. Глядишь, поступила на хороший корм, справилась и затем стронет с места без малейшего норова. “Люби кататься, люби и саночки возить”. А последнего-то ни кучер, ни форейтор терпеть не могут»¹³⁸. Сам Фет, человек рачительный, да и просвещённый, не одобрял дурного обращения с рабочей скотиной, когда по ней кнутом «валяют».

У русско-украинской писательницы М.А. Вилинской-Маркович, выпускавшей свои произведения под псевдонимом Марко Вовчок, в незаконченном романе «Записки причетника» (публиковался в конце 1860-х годов) есть живописная сценка. Немолодая монахиня, после остановки в пути, когда вся их компания обильно угощалась и выпивала, садится в повозку: «Эх вы, соколики! – воскликнула мать Секлетея. – Ги-ги-ги! По всем по трём, коренной не тронь! Пылай-гори-неси! Пускай вскачь! Пускай вскачь!»¹³⁹

В финале стихотворения Н. А. Некрасова «Ещё тройка» (1867) говорится: «Озлясь, кнутом//Ямщик по всем по трём стегает…»¹⁴⁰

В повести Н.А. Лейкина «Из записной книжки отставного приказчика Касьяна Яманова» (1874) это выражение употреблено в переносном смысле (нередко оно понималось именно так). Один из героев советует другому стать журналистом, живущим на «субсидию», то есть денежные подачки от сильных мира сего. И спрашивает: «Сделавшись благонамеренным журналистом, будешь бить, как говорится, по всем трём и драть “со всех и вся”или ограничишься только пятиалтынными, получаемыми от твоей генеральши?» (курсив везде мой. – В.К.)¹⁴¹.

Ударяя кнутом всех лошадей тройки, ямщик добивался резкого ускорения. В какой ситуации стегали сразу по трём лошадям, явствует из описания свадебного выезда у старообрядцев, сделанного К.С. Мининым – жителем деревни Нижняя Байса Уржумского уезда Вятской губернии (ныне в Лебяжском районе Кировской области). Его воспоминания относятся, по всей видимости, к началу XX века. «И вот несётся тройка! Коренник бежит рысью, гордо подняв голову. Пристяжки косят глазами. Перед деревней ямщик даст лошадям передохнуть, а потом свистнет, гикнет… Да протянет вдоль тройки длинным кнутом. И полетит она всем на удивление»¹⁴².

Ещё один устойчивый речевой оборот на лошадиную тему мимоходом упомянул знаменитый русский юрист А.Ф. Кони (1844–1927) в своей работе о самоубийствах. Перечислив меры, применявшиеся в России XIX века к покушавшимся на самоубийство, он заключал: «Излишне говорить, как были жестоки, нецелесообразны и “били по оглобле, а не по коню” все эти меры»¹⁴³. Вообще это пословица, которая обычно употребляется в такой форме: «Коли не по коню, так по оглобле», и означает наказание невиновного вместо виноватого (или же поучение обиняками). Её считают неточной калькой с латинского, восходящей к выражению из романа Петрония Арбитра «Сатирикон» (I век): «Коли не по ослу, так по седлу»¹⁴⁴. Судя по всему, выражение это книжное, но оно вполне могло прижиться в речи и русского, и украинского народов (на Украине в середине XIX века записана поговорка: «Не по коню, так по оглоблях»)¹⁴⁵. Подобные фразеологизмы закрепились также в иных языках – новогреческом, немецком, итальянском, испанском, арабском. Если запряжённых лошадей хлестали и били постоянно, целясь-то как раз по ним, а не по оглоблям, значит, это образное суждение хорошо подходило к повседневным житейским ситуациям. В рассказе С.Т. Славутинского «Мирская беда» (1859) один из мужиков сокрушался: «А я вот что тебе скажу: из-за нас угодил Абрамка в солдаты. Не достал Вороненков по коню, так изначала по оглоблям ударил!..»¹⁴⁶ Рассказчик имел в виду, что злобный староста Вороненков хотел бы расправиться с ним самим, однако вместо этого отдал в рекруты его молодого родственника Абрамку. Этот пример показывает: фраза использовалась в народной речи при разных случаях, видоизменяясь соответственно.

«И по плачущим, кротким глазам»

У Н.С. Лескова в газетной статье «Страстная суббота в тюрьме» (1862) есть сравнение тягот семейной жизни с участью избиваемой лошади: «Да! Сколько таких людей, которые не жалуются на своё несчастие, а терпят его как запряжённая лошадь, которую кучер хлещет по облупленному кнутом боку и которая не может ни выпрыгнуть из оглобель, ни сломить их?»¹⁴⁷

Про Фридриха Ницше рассказывали, будто 3 января 1889 года в Турине он увидал, как извозчик избивает остановившуюся лошадь. Тогда Ницше вмешался, прервал экзекуцию, зарыдал, обняв лошадиную голову, а после этого навсегда замолчал, проведя последние свои годы в лечебнице для душевнобольных. Эта история стала для венгерского режиссёра Белы Тарра толчком к созданию фильма «Туринская лошадь», который был представлен на Берлинском кинофестивале в начале 2011 года. Литератор И.Н. Михайлов заметил: «Я так полагаю, что если бы в хорошо одетом господине с пышными усами, рыдающем на шее у несчастного животного, случайно не опознали Ницше, то на его месте могла бы быть вся наша русская литература: от Некрасова до Толстого!» И далее: «Это не Ницше, а русская литература горько рыдала на шее лошади. И она же, русская литература, любя, хлещет нещадно старых клячонок на постоялых дворах»¹⁴⁸.

Из-за таких литературных упражнений образ побитой лошадёнки стал расхожим литературно-публицистическим мотивом, символом бесправия и угнетения.

Российский писатель Асар Эппель (1935–2012), вспоминая повседневную жизнь середины XX века на московской окраине, среди «травяных улиц», рассуждал о почти безвыходной ситуации, когда лошадь, поскользнувшись зимою на утрамбованной ледяной дороге, падает и никак не может подняться. В этом случае бывает так: «Ну дядёк её колошматил! И дрыной, и под живот! Чтоб встала». И в ответ на эту мальчишескую реплику – замечание повзрослевшего героя: «Знаю. Видел. Читал. Неоднократно описано»¹⁴⁹.

Да, описано. Сцена избиения лошади есть у Н.А. Некрасова в стихотворном цикле «О погоде» (1859): «Под жестокой рукой человека // Чуть жива, безобразно тоща, // Надрывается лошадь-калека, // Непосильную ношу таща». А погонщик, отбросив кнут, схватил полено «и уж бил её, бил её, бил!» – «Лошадь только вздыхала глубоко // И глядела… (так люди глядят, // Покоряясь неправым нападкам)». Тот лупцевал её и по спине, и по бокам, «и по плачущим, кротким глазам». В другом месте стихотворного цикла Некрасов упомянул «Понуканье измученных кляч, // Чуть живых, окровавленных, грязных…»¹⁵⁰.

Вскоре после того писатель-народник Н. В. Успенский опубликовал рассказ о покупке лошади, где есть фраза: «…Она спотыкалась и падала в оглоблях, и за это её стегали по голове и по глазам…»¹⁵¹

Под влиянием некрасовских стихов создан был известный эпизод у Ф.М. Достоевского в «Преступлении и наказании» (1866), при изложении сна Раскольникова, где тому припоминается виденное в детстве¹⁵². У кабака – впряжённая в телегу «маленькая, тощая, саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые – он часто это видел – надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам…». В телегу заваливается подвыпившая компания, и разгорячившийся хозяин «берёт в руки кнут, с наслаждением готовясь сечь савраску». А та только и может еле-еле сдвинуть такую тяжесть. Тогда разъярённые мужики бьют её смертным боем. На укоризны кого-то из толпы хозяин орёт: «Не трожь! Моё добро! Что хочу, то и делаю. Садись ещё! Все садись! Хочу, чтобы беспременно вскачь пошла!..» И подзуживает прочих: «По морде её, по глазам хлещи, по глазам!» Там, в кошмарном сне, хозяин с подоспевшими парнями приканчивал животину железным ломом, а вмиг пробудившийся от ужасного видения Раскольников живо представлял, каково будет убивать старуху¹⁵³. Асар Эппель ссылался именно на «Преступление и наказание»: «А в белое декабрьское небо глядит конёв глаз, и для пущей убедительности “глаз” этот заимствован автором у самого Достоевского»¹⁵⁴.

Вятский журналист из левой, интеллигентской газеты в статье, посвящённой юбилею освобождения крестьян в России, вспоминал тяготы «крепостного времени» и писал:

«Но разве не случается вам теперь сплошь и рядом видеть мужика, который нещадно бьёт по глазам и под паха свою изнурённую клячу, а когда вы наброситесь на него, то он на вас же огрызнётся:

– А тебе что. Не твоя скотина, а моя; захочу – убью. Спрашиваться тебя не стану.

И действительно мужик может уморить свою скотину голодом, может связать и с живой начать драть кожу, – и не ему, ни его соседям это не будет казаться ни ужасом, ни зверством»¹⁵⁵.

Запоминающееся выражение «бить по глазам» прямо заимствовано вятским автором у Некрасова и Достоевского: оно западало чувствительному читателю в душу и память, а социальный пафос подводил к выводу, будто мужицкие зверства – тяжкое наследие прежнего режима. Социальная критика проявлялась и ранее. В финале пьесы А.Н. Островского «Не сошлись характерами», опубликованной в 1858 году, упомянуто, как надменный барич лупил встречных мужиков «по глазам». Этот тип выговаривал матери за то, что она его дурно воспитывала: «Вы любовались, когда мы с моим гувернёром, вашим любимцем, скакали по нашим наследственным полям и хлестали по глазам мужиков, которые не сворачивали с дороги. Вам весело было!»¹⁵⁶

Литератор Е.Д. Зозуля (1891–1941) в выпущенной в 1936 году книжке «Моя Москва» приводил один случай: «Осенним вечером в шестнадцатом году около Страстной площади (теперь Пушкинская) поскользнулась на влажном асфальте и упала лошадь. (Этот участок Тверской, очень незначительный, был асфальтирован давно.) Лошадь упала на бок, сразу, поскользнувшись передними и задними ногами. Было около одиннадцати часов вечера – самый разгар проституционной биржи. С тротуара раздались свист, хохот, улюлюканье. На улице было полутемно. Запахло чем-то жутким, погромным. Со всех сторон неслась матерная брань. Лошадь поднимали. На тротуаре продолжались выкрики, смех, свист. Это было безмерно отвратительно. Это кричала, свистела и улюлюкала старая Москва»¹⁵⁷. У Зозули, как и у предреволюционного вятского журналиста, случай с лошадью призван продемонстрировать мрачные, погромные, бесчеловечные нравы старого режима. А в более раннем рассказе Зозули, напечатанном в 1925 году, речь шла о голодном времени, когда при одном из наркоматов жила лошадь по кличке Лимонада, служившая для деловых поездок. Однажды измождённую Лимонаду запрягли, но она от бескормицы не могла сдвинуться с места. Тогда возчик начал остервенело, всерьёз избивать её палкой: «не бить – рубить, как мясник, тяжело дыша…» Однако у советского автора это не становится символом эпохи – наступившей коммунистической. Да и возчик оказался не таким уж звероподобным. «Я отнял у него палку, причём не мог не заметить, что Кузьма охотно выпустил палку из своих рук. Похоже было, что он бьёт Лимонаду по обязанности, но знает, что есть другой способ заставить её двигаться»¹⁵⁸. Конечно, есть другой способ: надо её покормить. Разумный рассказчик так и сделал.

Писатель-фронтовик Виктор Астафьев в беседе с журналистом в 1994 году указывал на происшествие с избитой лошадью, рассуждая о терпении народном: «А грех ли – наше долготерпение? Грех – в том смысле, что обязательно это всегда плохо в России заканчивается, уж такой кровью… Видел однажды: колхозная лошадь – спина, шея сбиты, одна подкова на четыре ноги, и ещё какой-то придурок начал её… лупцевать. Через 15 минут, брыкая тощим задом, она разнесла всё в щепки, только он живой, слава богу, остался, и потом ещё бежала куда-то с рваной шлеёй – она ж колхозная, расползлась, с одной оглоблей и хомутом; умчалась, докуда сил хватило, в поле… и там упала. Вот этого боюсь, что, как колхозная лошадь, страна разнесётся, всю сбрую, всё хозяйство – в щепки. И будут же бить кого попало!»¹⁵⁹ В повести Евгения Фёдорова «Былое и думы» (1992) – тоже об избиении лошади. Кнутом по морде, со всей силы: «И, наконец, уловив, привязал к столбу, пошёл остервенело, во всю богатырскую силёнку кнутищем жарить. Да всё по морде! Заядло, бешено, безобразно, неутомимо. Эх, раззудись, плечо! Эх, развернись, рука! Отвёл душу». Автор заключает в стиле Зощенко: «Как, значит, пакостно в сёлах наших бессловесную тварь лупцуют»¹⁶⁰. Всё те же слова о битье «по глазам» выдают источник образа, использованного современным писателем Михаилом Кураевым: «Как отчаявшийся возница бранит последними словами выбившуюся из сил клячу, хлещет, уже не веруя в пользу кнута, и по спине, и по шее, и по глазам, так и Татьяна Петровна бранью и затрещинами понуждала единственного своего помощника разделить её непомерный и неизбежный труд»¹⁶¹. И у другого современного беллетриста Бориса Минаева в первой части книги «Мягкая ткань» – всё то же избиение лошади, опять-таки с оглядкой на Достоевского¹⁶².

А рассуждение Асара Эппеля, у которого герой-повествователь помнит, что такое бывало «неоднократно описано», продолжается:

«…С упавшими запряжёнными в сани лошадьми вообще не ясно, что на снеговой дороге делать.

То есть мне ясно, что ничего поделать нельзя».

Такое бывает, когда лошадь валится набок – в оглоблях, постромках, во всей упряжи. Она зажата и притиснута, сама подняться не может. Но ведь и поднять её возчику или даже всем сбежавшимся людям тоже никак нельзя. И распрячь, чтобы помочь ей подняться, также невозможно – она и сама зажата, и под собою упряжь держит.

«Словом, гужевой народ в таковых случаях всегда озадачивался, а писателей рвущая душу сцена, наоборот, занимала, – поскольку у милосердия получался разнотык с безвыходностью и необходимостью. Как родовые, например, муки.

Впервые запрягши коня, люди обрекли себя на эту нравственную одноходовку, ибо не в силах что-либо поделать с упавшей лошадью. Нужна всё равно лошадиная сила. <…>

И остаётся – бить. Но не просто, а так, чтобы конь от боли обезумел. <…>

И другого способа нет. И помощи ждать неоткуда. И то, что оно только так может происходить, – моё открытие. Верней, народный, накопленный с развитием бытовой культуры опыт. Но осмыслил, то есть собрал воедино и что к чему дотумкал, – я первый!»

Далее писатель многозначительно прибавлял: «Так что не присосеживайтесь, а станете писать исследования, обязательна соответствующая ссылка».

Согласен. Делаю ссылку – вот она¹⁶³.

Добавлю только, что и при некоторых недомоганиях скота своеобразным способом избавления мог быть болевой шок. Например, в случае болезни, которая именовалась в народе «ногтем»: когда животное билось в судорогах, надо было стригануть краешек его уха¹⁶⁴.

В отношениях человека и лошади в нашей стране (как и в других крестьянских странах) долгое время господствовал прагматизм, который сейчас кажется бездушным и жестоким. Лошадь ценили – но только как скотину рабочую, средство производства. Потому-то о ней худо-бедно заботились (так нынешние хозяева берегут собственные недешёвые автомобили), но и вовсю эксплуатировали – до тех пор, пока живое орудие труда становилось непригодным к повседневной тяжёлой работе.

Нежная дружба с сивкой и защита лошади

В дореволюционной русской литературе и публицистике совсем не много примеров, выявляющих доброе, ласковое отношение крестьянина к лошади. Вот один из них. В «рассказе» (а точнее, всё-таки в повести) А. А. Потехина «Крестьянские дети» (1881) говорилось о похоронах умерших во время холерной эпидемии отца и матери трёх детей. Только старуха да увечный мужичок помогали сиротам при погребении родителей. В телегу запрягли единственную лошадь, которая имелась у этого семейства. Потехин писал:

«…Старый сивка был совсем родной, общий любимец и постоянный товарищ покойного Ивана в его земной работе. Иван купил его сосунчиком, в тот год, как женился; сам выкармливал его, сам объезжал и приучал к работе; больше десяти лет они вместе, общими силами, взрывали Иванову полосу, вывозили на неё удобрение, семена и свозили с неё хлеб. Они с одной земли питались, на одну и ту же полоску клали и свой труд, и пот, и силу – над одной горевали и радовались». Далее даже так: «Нежная дружба соединяла хозяина и сивку: ни одного дня не встречались они без ласкового слова с одной стороны и такого же ласкового ржания – с другой; Иван гладил его по спине, трепал по шее; а сивка норовил положить ему свою голову на плечо; после детей и жены, Иван больше всего на свете любил своего сивку; когда ему недужилось или плохо елось, Иван был сам не свой и терял аппетит…

– Я лучше сам недоем, да сивку накормлю, – говорил он. И действительно: бывали скудные годы, почти голодные, – Иван и жена его постились и худели, а сивка находил всегда свою привычную пищу – и тела не терял…»

Теперь же, влача погребальную телегу, сивка еле плёлся¹⁶⁵.

Текст, дурно сделанный стилистически, а кое-где звучащий почти пародийно, грешит чрезмерной сентиментальностью. Хрестоматийный, обобщённый труженик-пахарь (по имени, конечно же, Иван) и его «сивка» нежно дружат и сообща, помогая друг другу, орошают потом скудную ниву…

Правду жизни искать у Потехина было бы неуместно. Ещё при жизни автора о его рассказах и романах из народной жизни критики отзывались отнюдь не восторженно. Признавая в них «знание крестьянской жизни» и «колоритный язык», замечали, что «недостатком их является приподнятость тона, в сентиментальном духе славянофильского народничества». И вообще «в них больше знания внешнего быта, чем народной психологии»¹⁶⁶. Ну, разве что ситуация, когда работящий крестьянин готов сам недоедать, а свою единственную лошадь содержать сытой, у Потехина правдоподобна. Тогда яснее становится то, что (при заранее заданной фокусировке взгляда) можно принять за «нежную дружбу» человека и животного: неразрывная их взаимосвязь – коли плохо будет лошади, то и человеку тоже.

Союз любителей животных.

Киров (Вятка). Фотография автора, 2019

Это всё – о простом народе, с его сивками-бурками да каурками. Знатные, богатые люди ценили лошадей хороших, породистых. А. А. Перовский (1787–1836), взявший себе писательский псевдоним Антоний Погорельский, в книге «Двойник, или Вечера в Малороссии» (1828) замечал: «Я вспомнил, как часто случалось мне видеть, до какой степени может простираться в человеке страсть к лошадям, собакам, кошкам и другим животным!» Он добавлял, что страсть эта иногда поглощала даже «священные чувства родства и дружбы». Лошади среди упомянутых тут домашних животных – на первом месте. В той же книге Погорельского приводился такой случай. Молодой офицер ехал верхом по Москве в 1812 году, накануне вступления туда французов. Конь споткнулся на мосту.

«– Бедный Феникс! – сказал офицер вполголоса, – любезный мой товарищ, этого за тобою не бывало! Как худо плачу тебе за верную твою службу!

Он погладил Феникса по шее и опять вонзил окровавленные шпоры в разодранные бока усталого коня»¹⁶⁷.

Любезный товарищ очень устал, его бока разодраны шпорами доброго хозяина. Причина в том, что хозяин очень спешил? Это его извиняет?..

В Москве в начале XX века полицейское ведомство постоянно указывало извозчикам на недопустимость использования кнутов с вплетённой проволокой или кусками свинца. За этим должны были наблюдать городовые. Предотвращать живодёрство помогали члены Общества покровительства животным. Заметив такое, они предъявляли членские билеты Общества (с девизом из Священного Писания: «Блажен, иже и скоты милует»), требуя от ближайшего полицейского служителя составить протокол¹⁶⁸. Литератор-бытописатель Е.П. Иванов (1884–1967) в очерке о московских извозчиках начала XX века приводил слова кого-то из них: «Дурошлёп, не кнутом корми животное, а евонным кушаньем! Ну-ка тебя так похлещи; ты што говорить будешь? А!.. Попроси кого поучить тебя. За это нашего брата покровители животных тягают!..»¹⁶⁹ Публицист В.В. Розанов в 1902 году писал в газете: «Редко, но всегда с удовольствием я наблюдал в Петербурге такую сцену: седок на извозчике махает руками, останавливает лошадь, что-то кричит. Все смотрят на него с удивлением. Но он занят своим делом: заметил нумер ломовика, нещадно колотившего лошадь на какой-нибудь колдобине, погрозил ему кулаком, выругался – и поехал дальше. Это член “Общества покровительства животным”. И признаюсь и, пожалуй, извиняюсь перед читателем, что всякого такого члена я считаю как бы своим другом». По наблюдению Розанова, пассажиры петербургской конки обычно жалели худых и голодных кляч, не требовали от кучера быстрой езды и даже останавливали его, если тот принимался понукать лошадёнок побоями¹⁷⁰.

Листок из записной книжки Я. Ф. Мултановского

Московские извозчики – это переселившиеся в город вчерашние крестьяне, для которых лошадь была просто орудием производства, не более того.

Вятский священник, публицист, общественный деятель Я.Ф. Мултановский (1869–1929) вскоре после революции предложил создать губернское Общество защиты лошади. В городе Кирове (Вятке), в областном архиве хранится его записная книжка, заполнявшаяся в течение нескольких лет, уже под конец жизни. Мултановский писал: «Защита лошади + др[угих] полез [ных] жив[отны]х издавна входила в мои планы…» (подчёркнуто автором. – В.К.). Когда-то прежде он «закормил» до смерти своего коня – Серка, и с той поры его мучила совесть. В 1921 году, «во Фролов день, после молебна на площ[ади], я гов[орил] поучение в защиту ло[ша]ди (“блажен, иже и скоты милует”)». Видимо, тогда проповедь последствий не имела. В 1923 году он всё же основал «Лошадиное общество». По словам Мултановского, хотя общей целью в то время было обновление людей, а не скотов, он, несмотря на перегруженность работой, взялся за дело, полагая, что вегетарианство и милосердие к животным должны входить в программу такого обновления. Мултановский создал устав и собрал инициативное ядро Общества. Он просил редакцию губернской газеты «Вятская речь» напечатать объявление или хотя бы заметку в «Хронике». Знакомые журналисты сначала вроде бы и хотели это сделать (правда, подтрунивая), но после отказались наотрез. Пришлось ему ограничиться крохотным платным объявлением. Состоялось-таки собрание, на котором утвердили устав. Было решено принимать в Общество прежде всего ветеринаров. Наконец, в редакции «Вятской речи» Мултановскому пояснили, что Обществу защиты лошади новые власти не дадут ходу, так как «всякие об[щест]ва, им[еющие] вид благотворительных, в советском] государстве] не допустимы»,

Листок из записной книжки Я.Ф. Мултановского да и в общегражданском кодексе уже есть статьи о защите животных (Мултановский был человек дотошный: он искал, но не нашёл в советских законах ничего подобного). А «Вятская речь» даже напечатала четыре карикатуры против инициатора благого дела и его Общества. Мултановский с горечью записал: «Не лучше ли бы открыть и развить хотя одно это “скотское” об[щест]во, чем сделать 100 дел для вишкилят (жителей села Вишкиль, где он долгие годы священствовал. – В. К.), оказавшихся хуже “скотов” несмысленных». Крестьяне, возмущался Мултановский, люди жестоковыйные¹⁷¹. Короче говоря, большевики в 1923 году в далёкой провинции не потерпели даже такого, в буквальном смысле вегетарианского, объединения приличных людей.

Интимное отношение к скотине?

Примерно так же, как к лошади, устанавливалось отношение крестьянина к другой кормилице его семьи – корове. Она была необходима в домашнем хозяйстве. С ней появится молоко для малых детей, творог да сметана – ценная прибавка к рациону, будет навоз для удобрения полей и огородов, ну а бычки станут мясным запасом. Если в какой-либо деревенской семье коровы не бывало, то жизнь сразу становилась гораздо хуже. Прагматизм властвовал и тут: корова воспринималась в качестве средства производства продуктов и удобрений – по крайней мере, за это её ценили взрослые члены семейства (у детей могло быть иначе, душевнее).

М.М. Пришвин 5 сентября 1925 года сделал запись в своём дневнике: «Слышу: “Ко-ро-ва!” – и думаю об этой священной крестьянской материальности. Представляю себе, что если какой-нибудь озорник убил бы корову, то хозяин её может убить озорника и будет оправдан. Корова – это самость крестьянина, это он сам, материализованный, и притом общественно: она своим навозом удобряет землю, молоком кормит человека»¹⁷². Именно так: мужик не то чтобы любит – он использует, эксплуатирует. И очень коровой дорожит, при случае убить за неё может. За неё или же за себя и своих?..

В представлении современного человека отношение крестьян прошлого времени к своим домашним животным нередко рисуется как чуть ли не идиллическое. Это происходит, надо думать, оттого, что безусловная зависимость крестьянского хозяйства от наличия в нём лошади и коровы перетолковывается как доброе, любовное отношение крестьянина к его животным – в соответствии с нынешними образцами восприятия животных (да хотя бы кошек и собак) в городской культуре. Если ситуация относится к отдалённому прошлому, то иной раз сказывается наивное с научной точки зрения толкование «языческой» традиции (или «полуязыческой», «двоеверной», пронизанной «языческими пережитками») как якобы близкой к природе.

Вот пример такого недопонимания. Житель города Осташкова Тверской губернии И.А. Нечкин, служивший приказчиком у богатых купцов, вёл дневник, названный им «Вседневные записки на 1850 год». Анализировавший эти записи историк А.И. Куприянов обращает внимание: «Но особенно проникновенные лирические ноты в рассказе главы семейства появляются… при описании событий, связанных с покупкой коровы и её осеменением…» Куприянов цитировал дневник Нечкина: «Купил себе коровушку, чёрную, белоголовую, у Гаврилы Петрова Гуляева или Рыжикова за 45 р. ассигн. <…> Сию ночь коровушка была у быка в гостях, у Алексея Григор. Долгова». Историк так комментирует сей пассаж: «Эта лексика, связанная с коровой, для прозаического мировосприятия осташковского мещанина может показаться неожиданной, но очевидно, что она не только уместна, но и глубоко символична, поскольку молоко отелившейся коровы необходимо для сына и горячо любимой дочери. И, вследствие этого “гостевания” коровы у быка, уже не надо будет покупать молоко у соседей. Думается, что здесь в Нечкине говорит не столько хозяин, у которого будет своё молоко, сколько горожанин, ещё сохранивший особое, интимное отношение к скотине. “Коровушка” в восприятии этого осташковского мещанина не просто “кормилица”, но своеобразный член семьи. <…> Все эти данные, несомненно, свидетельствуют о том, что Нечкин сохранил традиционное крестьянское, свойственное, впрочем, и горожанам до эпохи массовой урбанизации, особое отношение к скотине, в частности к корове»¹⁷³.

Расписка о продаже попом коровы. 1780.

Центральный гос. архив Кировской обл. Ф. 1321. Оп. 1. Д. 36. Л. 5

Ну да, достаточно образованный человек из небольшого города употребляя ласковое именование «коровушка», использовал условно-риторический эвфемизм – «была в гостях». Уклончивое, уважительное описание такого события вообще-то совсем не характерно для русского речевого обихода. Едва ли мужик изъяснялся бы так же (а вот девка или баба, пожалуй, стала бы). Видимо, разница в словоупотреблении крестьянина и мещанина, действительно, может отражать различное восприятие домашнего животного. Но тогда всё наоборот, и это никак не пережитки некоего искони присущего крестьянству гуманного мировосприятия и «особого отношения к скотине», а проявление иного, уже городского, стиля мышления. Если вообще этот пример показателен и такие обобщения тут уместны… Скажем, в другом месте дневника Нечкин описывал случай, когда испытал жгучее чувство стыда. Он добирался с богомолья на хозяйской лошади, и её с трудом удалось довести до «завода» (конского завода). Лошадь не могла идти сама, её подталкивали – «пихали». Собрались зеваки, «и кто что галдил»! Нечкин жаловался в дневнике: «Ах, было скучно и обидно смотреть и слышать оное… Лошадь валяется на заводе, и все заводчики ходили и смотрели… и галдили, кому что хотелось, у меня мороз по коже так и подирает, а делать нечего. Терпи казак, когда в плен попал»¹⁷⁴. Он сосредоточен тут на собственных переживаниях, до плачевного состояния лошади ему, кажется, вовсе нет дела. Конечно, имеется разница между хозяйской (в общем-то чужой) лошадью и собственной коровой, приобретённой за 45 рублей. Но всё же приписывать осташковскому мещанину середины XIX века трепетное отношение к животным не следует.

А если это любовь?

В повести Ф.М. Решетникова «Подлиповцы» (1864) говорилось о жизни крестьян коми-пермяков из отдалённой местности – очевидно, из Чердынского уезда Пермской губернии. В деревне Подлинной «воздух оглашается криком крестьян на животных, лаем одной собаки, единственного деревенского сторожа, уцелевшей каким-то чудом от бойни хозяина, желавшего употребить её шкуру на шапку…»¹⁷⁵.0 жителях деревни сказано: «Досадно им: зачем дети родятся от них, и с маленькими детьми обращаются как люди с котятами; одни только матери немножко присматривают за детьми. С пятилетнего возраста дети растут на произвол судьбы…»¹⁷⁶ А так крестьянин Пила относился к жене Матрёне: «…Пила бил её, во время своей злости, как лошадь, чем попало»¹⁷⁷. И лошадь свою бил: «Пиле всё теперь опротивело, проклял он свою жизнь, долго бил свою лошадь, сам не зная, за что, сел на дровни, стегнул лошадь, лошадь пошла по улице»¹⁷⁸. Когда же её украли, он очень горевал: «Горе его велико было, лошадь – товарищ крестьянина. Куда он теперь денется без лошади…»¹⁷⁹

В общем, у мужиков-подлиповцев собаки при случае становились источником сырья (шапки и рукавицы у них из собачьих шкур), лошадей принято лупить, а обращаться «как с котятами» означало пренебрегать… Однако и любовь к домашнему животному заметна: «Матрёна больше всего в своей жизни любила корову. Корова для неё была больше, нежели дети: дети ей ничего не давали, а корова снабжала всю семью молоком и летом не просила есть, а питалась в лесу, сама находила пищу для себя; только зимой Матрёна наваливала ей сена каждое утро. А теперь как она будет жить без коровы?..»¹⁸⁰

Как видно, у Матрёны любовь к корове вполне прагматичная. Именно такое отношение крестьян к необходимым в хозяйстве животным нередко и выявляется, когда учёные задаются правильно поставленными вопросами.

Специалисты по исторической демографии пытаются вызнать, были ли люди прошлого, в семьях которых чуть ли не ежегодно умирали маленькие дети, бесчувственными¹⁸¹. Какие эмоции испытывали при этом матери? Американский историк Дэвид Рэнсел исследовал влияние высокой смертности на психологию людей прошлого. Если смертность новорождённых в сельской России ещё недавно была столь значительной, то как на это реагировали родители? Случалась ли у них своего рода атрофия чувств? Верно ли, что матери, защищаясь от эмоциональной травмы, уделяли минимум внимания своим детям? Что означало «полагаться на волю Божью» (это когда болезненного младенца оставляли почти без попечения)? Образованные современники – врачи, статистики, публицисты – удивлялись тому, что деревенские женщины нередко более заботились о корове, нежели о ребёнке. Рэнсел полагал, что нашёл ключ к ответу на эти вопросы в рассказе 73-летней смоленской крестьянки. Она разъясняла, сколь важно иметь для детишек вдоволь коровьего молока. И сообщила о таком случае. Как-то раз серьёзно захворал младший сынишка. «Медичка», обнаружив воспаление лёгких, дала направление матери и ребёнку в больницу районного центра. «А я говорю, не могу, у меня корова должна отелиться. Врачи начали меня ругать: “Кто тебе дороже, сын или корова?” А я говорю: “Мне корова вторая мать, она всех кормит”. И ушла с сыном… А что бы я без коровы делала, чем бы я детей кормила?» Рэнсел так комментировал эту историю: «Кто, зная её ситуацию, подумал бы, что она сделала неразумный, необъяснимый выбор, позаботившись сначала о корове, а потом о сыне? Она рисковала своим младшим сыном, чтобы не подвергнуть серьёзной опасности всех остальных детей. К счастью, её больной сын выздоровел»¹⁸².

Значит, когда крестьянка твердила: «Мне корова вторая мать…» – она уж точно не любовь к животному имела в виду. В конце концов, крестьяне иной раз просили священника помолиться о здоровье своих коров и прочих домашних животных, наряду с членами семьи. У коми-пермяков в XIX веке такое бывало: «Во время молебнов духовенству зачастую приходится получать записки такого рода: “О здравии Ильи, Петра, пёстрой коровы, Анфисы, курят» и т. п.”»¹⁸³. Из этого ведь не следует, будто благополучие Ильи с Петром и коровы с курятами ценилось одинаково.

Глеб Успенский в очерке «Общий взгляд на крестьянскую жизнь» (из опубликованного в 1880 году цикла «Крестьянин и крестьянский труд») поведал одну историю. Когда у рачительного крестьянина Ивана Ермолаевича баран сильно зашиб рогами сынишку, то и сам хозяин, и его жена «мучились» над несчастным мальчиком: прикладывали что-то, поили травами, переживали… Но всё это, по мнению Успенского, как-то не всерьёз, лишь домашними средствами. А когда у Ивана Ермолаевича кобыла захромала, так он её тоже сперва сам пользовал подручными снадобьями, как умел, а после всё же поехал за коновалом, привез его и три рубля серебром не пожалел, чтобы тот лечил кобылу. На взгляд Успенского, отношение мужика к лошади куда серьёзнее, чем к сынку. Успенский добавлял такой аргумент: «…Никак не могу не обратить внимания на то, что вот для лошади в народе есть уже профессия коновала, и профессия не вполне шарлатанская; к услугам коновала прибегают и культурные владетели лошадей. У коновала есть “инструменты”, выдуманные народом, есть “верные”, точные средства, а для человека ничего в этом роде не выдумано, кроме знахарей, которые далеко ниже по познаниям коновала и, как всем известно, преисполнены шарлатанства, выезжают на невежестве, тогда как коновалу на незнании своего дела никоим образом выехать невозможно: всякий крестьянин и сам в этих (лошадиных) делах понимает очень много. А вот когда мальчишка орёт, то тут могут только плакать и прикладывать тряпку с навозом или с чем-нибудь другим, что тут “около дому” валяется, как никуда не годная дрянь. Единственно, чем я могу объяснить такое внимание к лошади, это тем, что она нужна в каторжном труде ежедневном и неустанном, так как без этого труда ни Ивану Ермолаевичу, ни его мальчишке нечего было бы есть»¹⁸⁴. При этом Успенский отдавал себе отчёт, что ремесло коновала (которого он ставил выше знахаря), по сути, тоже знахарское. В другом очерке того же цикла живо и несколько саркастически описан процесс постепенного превращения обычного деревенского кузнеца в авторитетного коновала по прозвищу Лепило: просто-напросто тот частенько подковывал лошадей, ну так новое ремесло к нему и «подошло»¹⁸⁵.

Успенский толковал несколько пристрастно и даже превратно. Чем уж таким существенным отличались «профессионалы» коновалы от «шарлатанов» знахарей? И само по себе пренебрежение к знахарям показательно для тогдашнего интеллигента – не настолько всё же они бывали никчёмны. Кроме того, мальчишка ведь смог-таки оправиться после удара и испуга – по крайней мере, родители сочли, что с ним всё в порядке. Спросить их: а если, не дай бог, сын не оклемался бы, да и знахарь бы не помог – надо везти его в земскую больничку или нет? Что ответил бы на это разумный мужик (каким и был Иван Ермолаевич)?.. Однако главная мысль Успенского очевидна: здоровая и сильная лошадь – залог успешного крестьянского дела. С этим спорить не приходится. Но разве её любили – в таком же смысле, как любят ребёнка?

В рассказе Н.Н. Златовратского «Деревенский король Лир» (1880) главный герой, толковый старый крестьянин, вспоминал, как он когда-то хлопотал, чтобы возвратить сданных в солдаты сыновей. Справедливость была на его стороне, но времени совсем не оставалось, и ему пришлось гнать свою лошадёнку изо всех сил, чтобы успеть. Сыновей уже увозили, они прощались с домашними, когда он поспел, наконец, с нужными официальными бумагами. Тогда он твердил: «Помни, родные, кабы не кобылёнка, стоять бы сыну под красною шапкой… Заслужил конёк!.. Умирать с голоду буду, ежели господь попустит, а с ним не расстанусь. Сам своими руками похороню, ежели переживу… Заслужила примерная». Рассказав это, дед стал показывать гостю свой дом и полный всякой живности двор. На вопрос гостя, не здесь ли «примерная» кобылка, которая тогда «заслужила», дед отвечал: «Променял ту, на базаре променял. Хромать шибко стала. Пристарела, видишь… Нельзя по нашему делу, ежели через конец предела. Всякому конец предела есть… Долго терпел, жалко было, да, братец, ничего, видно, не поделаешь: старую колоду в овраг вали!..»¹⁸⁶ И вроде ж верно: для крестьянина недопустимо бесполезную, хоть и заслуженную, лошадь в хозяйстве держать. Чего бы он прежде ни обещал… Жалко было, но пришлось её «на базаре променять», то есть сдать на убой.

Интересно, что в русской литературе появились карикатурные фигуры помещиков, страстно привязанных к своей домашней скотине. Образцом стала комедия Д.И. Фонвизина «Недоросль» (1782), в которой выведен Тарас Скотинин, холивший и лелеявший свиней¹⁸⁷. В повести М.Н. Загоскина «Неравный брак» (1817) старик-богач Славолюбский вёз несчастную молоденькую жену в сельское поместье, где главным предметом его попечения были быки и коровы. Славолюбский даже вступал в спор с другим подобным ему типом, который, по примеру фонвизинского Скотинина, более ценил свиней, а не быков (Загоскин, обрисовывая этих персонажей, не скрывал ориентации на комедию Фонвизина). В авторском отступлении Загоскин прямо обращался к читателям, предупреждая упрёки в изображении низменных предметов и явлений: «Смею вас уверить, я рисовал с натуры и могу скорее назваться живописцем, чем автором; так виноват ли я, что круг людей, описанный мною, составлен не из князей и графов; виноват ли я, что они… вместо болонских собак любят жирных свиней и холмогорских быков»¹⁸⁸. Комнатные собачки противопоставлены свиньям да быкам и, соответственно, чувствительность благородных особ – туповатой бесчувственности господ скотининых. Привязанность к болонкам модна, куртуазна, естественна, а домовитое попечительство помещика о скотном дворе смешно. Притом в схематичных литературных героях, которые так волнуются за скотину, нет и намёка на истинные душевные переживания. Да, они заботятся о своих подопечных, но вполне прагматично: для свадебной пирушки Славолюбский приказал забить одного из этих многоценимых быков.

Борька в трёх банках

В 1994 году заезжие молодые москвички спросили пожилую, добрую жительницу деревни Кидекша, что под Суздалем, о её поросёнке, которого они застали там предыдущим летом: «А что, Борьки больше нету?» Она отвечала: «Как нету? Ещё три банки осталось»¹⁸⁹.

В повести Романа Сенчина «Минус» рассказывается о семье интеллигентных горожан, которым пришлось жить в селе. «Было время, отец не решался и курице голову отрубить, а теперь по десятку кроликов за раз режет, знает, как шкурку правильно снять, как жёлчный пузырь не проткнуть, где в брюхе что съедобное, а что нет. И вот с тех пор, как сюда переехали, каждую осень со свиньёй приходится… Деревенская жизнь не особенно сентиментальна – с голоду пухнуть не хочешь, значит, должен всё знать, мочь и уметь»¹⁹⁰.

Русский литератор-эмигрант Михаил Осоргин в книге очерков «Происшествия зелёного мира» (печатавшейся в 1927–1937 годах) описывал случившееся с ним во французской глубинке:

«Я с резким укором говорю хозяйке:

– Вы убили петуха, моего любимца!

– Да, мосье, было пора.

– Вы съели его?

– Да, мосье. Но я не знала, что он вам нравился. Если мосье угодно, я освежую ему одного из этих. Они совсем молоденькие, ещё вкуснее.

– Я не ем своих друзей, – отвечаю я сухо хозяйке и вижу, что она удивлена. Но все русские – ужасные чудаки.

Широкая спина, седые волосы, красные рабочие руки…»¹⁹¹

Дело, конечно, не в том, что собеседник хозяйки-француженки русский, а в том, что они – люди слишком уж несхожие, разнотипные.

В «святочном рассказе» российской писательницы А.Ю. Саед-Шах (1949–2018) «Избушка на курьих ножках» горожанка приезжает на Рождество навестить знакомую деревенскую бабку, привозит ей в подарок искусственную ёлку и куриные окорочка из магазина. Бабка встретила нежданную гостью, усадила у печки и крикнула в сени: «Шарик, подь сюды – окорочок дам». Гостья напомнила:

«– Может, тогда и Жучку угостите?

– Каку-таку Жучку?

– Ну собачку беленькую, что вы летом пожалели. Вы же её, помнится, Жучкой назвали.

– Аа, так нету давно этой Жучки.

– Украли?

– Кому она сдалась! Порешила я Жучку. – Она, улыбаясь, следила за моим лицом. В надежде, что это очередные бабкины штучки, я тоже улыбнулась:

– Как так – порешили?

– Да она, сволочь, курицу мою задрала. Насилу выходила.

– Кого?

– Кого-кого, курицу. А Жучку твою я застрелила.

– Как? – только и воскликнула я.

– Из ружья. К дереву привязала и прямо в лоб. Помнишь, у неё на лбу, как у твоей, такое чёрненькое пятнышко было? С первого разу. Да ты не бледней, не бледней, сейчас окорочков нажарим…»¹⁹²

Куриная ножка для Шарика. Курица, покалеченная Жучкой. Убитая за это Жучка.

Савватий Иванович Сычугов (1841–1902) учился в духовном училище и семинарии в городе Вятке, а затем в Московском университете. Стал врачом. В созданных в конце жизни мемуарах (по форме – это письма к другу) он вспоминал случай из своего детства: «Приблизительно за год до поездки в училище мне пришлось быть свидетелем сцены, которая потрясла меня до глубины души. Стряпка нашла в кадке крысу с целым выводком крысят; облила эту семью, вероятно скипидаром, который и зажгла. Ужасный визг, писк, безумные скачки и прочее] этих несчастных животных возбудили во мне такой сильный ужас, смешанный с жалостью, что я, не помня себя, погрузил руку в пылавшую кадку с тем, чтоб вытащить хоть одного крысёнка. Я и вытащил его, но уже поздно; сам поплатился порядочным ожогом. И это-то обстоятельство стало причиною того, что я во всю свою жизнь не мог сделаться ни охотником, ни рыболовом, хотя в юности, по настоянию приятелей, и покушался испробовать якобы прелести этого спорта. Знаешь ли, что я без какого-то тяжёлого ощущения не мог насадить на удочку живого червяка. И теперь, если я случайно увижу, как резали курицу, то ни её, ни даже бульона, приготовленного из неё, есть не могу. Глупо, да пересилить свою натуру не хотел, хотя, быть может, и сумел бы»¹⁹³. Тут примечательно и поведение простой бабы-стряпухи, и потрясение мальчика, в котором уже проявлялись задатки человека совестливого и впечатлительного. И он, столь чувствительный к чужому страданию, сделался образованным сельским врачом, ежедневно принимал страдающих разными хворобами крестьян, оперировал их – видел, осязал, обонял и кровь, и гной.

Савватий Иванович Сычугов

Писатель Алексей Скалдин (1889–1943) в письме к Вячеславу Иванову от 1 декабря 1924 года из Новониколаевска (через пару лет город станет Новосибирском) жаловался, что там вокруг него – «пустыня невероятная: люди находятся в этих местах ещё на той стадии развития, когда их общие усилия, соединяясь, всё же не дают ощущения человеческого общества». Вот «в культурных местах» выше всего – «Бог, Идеи», а затем, по порядку: индивидуумы, человечество, предметы и домашние животные, природа и дикие животные. «Здесь же – сплошная горизонталь, на которой расположены: человечество, природа, сырьё. Даже домашние животные не друзья, а на положении товарного сырья. Коровушка, она не только для молока, но и для мяса и для шкуры. Разводят “мясной скот”» (подчёркнуто автором. – В.К)¹⁹⁴.

В повести Александра Солженицына «Раковый корпус» (1963–1967) обрисованы события 1955 года. Главный герой Олег Костоглотов во многом автобиографичен. Он приехал на лечение в Ташкент из казахстанского посёлка, где находился в ссылке. Вспоминая посёлок и тамошних своих друзей – супружескую пару, немолодых врачей, он с теплотой думал об их животных: «Не вовсе чужды животноводству и Кадмины, но беспрактичное у них направление фермы: одни только собаки да кошки. Кадмины так понимают, что и молоко, и мясо можно принести с базара, но где купишь собачью преданность? <…> Кадмины любят в каждом своём звере не шкурку, а личность». Две самые заметные личности – большой пёс Жук и маленькая собачка Тобик. «Любовь к животным мы теперь не ставим в людях ни в грош, а над привязанностью к кошкам даже непременно смеёмся. Но разлюбив сперва животных – не неизбежно ли мы потом разлюбливаем и людей?» Это «мы» у автора относится к обывателям. Любители стрелять в живое нашлись и в том посёлке: «Не промышляя лучшей дичи, они ходили по улицам и, пьяные, убивали собак»¹⁹⁵. В конце концов, и большой, добрый Жук был ими застрелен.

Жестокий век, жестокие сердца. Насмехаться над привязанностью к кошкам, пулять в собак ради пьяной забавы – обыденность, и не слишком давняя. Похоже, дело тут не только в страшноватой эпохе, айв том, что обыденность эта – поселковая.

Мистер Коттон Грэй и граф Фобос де Бриль

Анастасия Ивановна Цветаева (1894–1993) – по происхождению московская барышня из профессорской семьи, у которой до революции успели выйти две поэтические книги. Она была человеком религиозным и всю свою долгую жизнь очень любила животных. В советские годы ей пришлось побывать и в лагере, и в сибирской ссылке. В книге «Непостижимые», где собраны её рассказы-воспоминания о животных, читатель то и дело обнаруживает одну и ту же ситуацию: она опять и опять сталкивается с бесчувствием сибирских крестьян, а для неё каждый такой случай – потрясение. В рассказе «Кроля» речь идёт всего-навсего о том, как хозяева убили своего домашнего кролика. В рассказе «Свин» – как свинья замерзает зимой в сарае, и люди даже не думают кинуть ей соломы или прикрыть её тряпками, всё равно назавтра заколют. А вот кульминация рассказа «Руслан и его хозяева»:

«– А что-то Руслана твоего не слышно, Евгения Петровна? – говорю я, облокотясь о жердь.

– А его хозяин повесил, – без малейшего выражения в голосе отвечает старушка.

– Руслана? Повесил?? Да ты шутишь, что ли? – сказала я, холодея. И грубо: – Сбесился он, что ли?

Поняв, наверно, о ком вопрос, она обернулась. С достоинством:

– Чего ему беситься? Чай, пить давала! Рукавицы себе шить хочет, на рынке-то ноне дороги… Из деревни посулились махонькую – хорошая, говорят, собачонка. Чего такого телёнка кормить?..

– Убить пса, который так служил, такую собаку! На рукавицы! Да как же ты ему позволила!

– А я ему велела… – беззаботно, бесстрастно ответила Евгения Петровна, глухая ко всему, что жило во мне и в Руслане».

Камертоном ко всей книге стали слова: «Чем больше звереют люди, тем человечнее делаются животные»¹⁹⁶. Ясно, что такая человечность – в глазах смотрящего¹⁹⁷.

В этом Цветаева получала понимание от человека ей под стать – Бориса Пастернака. В самые трудные её годы они вели переписку. Узнав, что она, находясь в ссылке, сильно переживала, когда хозяин зарезал гуся (об этом у неё потом будет рассказ «Тега»), Пастернак вопросил: «Но по крайней мере Вы заплатили хозяину гуся, чтобы его похоронить?»¹⁹⁸

У переводчицы и эссеистки Натальи Трауберг (1928–2009) круг общения тоже был соответствующим. Её любимый кот Кеша (иначе: мистер Коттон Грэй либо Инносент Коттон Грэй) «из помоечного стал персидским из-за нашей любви». В 1974 году его сделали председателем Честертоновского общества в России: «Собрались семь человек и один кот. Кота избрали председателем, и он им остался, хотя умер в 1989 году. Английское общество признало его полномочия». Случилось, что бедняга выпал из окна на девятом этаже. Остался жив. Хозяйка «положила его на кресло, а к спинке, изнутри, прислонила икону Божьей Матери». Через два дня, когда Кеша оклемался, она, придя в церковь, рассказала о случившемся знакомым. «…Старушки заметили, что класть кота под иконы – кощунство. Отец Александр (Мень. – В.К.) отвечал им, что благочестивые люди положили бы и свинью». Друзья Натальи Трауберг, очеловечивая Кешу, всерьёз к нему относились, ставя его под защиту христианских святынь. «…Когда Аверинцев, ещё “при Советах”, поехал в Рим, он прислал Кеше изображение неприятного, хотя и канонизированного, Папы Иннокентия III. Ещё кто-то подарил Иннокентия Иркутского. Оба они висели у самого пола, над его мисочкой»¹⁹⁹. Она же, Трауберг, в середине 1970-х годов и позже протестовала, если видела, как продают ещё живую рыбу, бьющуюся на прилавке²⁰⁰.

В рассказе Татьяны Толстой «Лимпопо» некий персонаж живность любит по-своему:

«– Вот так он всегда, – покрутила головой Антонина Сергеевна. – Стращает, а в сущности добрая душа. Живность тоже любит. У него дома и цыплятки, и утятки, и индюшатки. Всех и в лицо знает, и по именам. Сам их кормит, сам и кушает. И всегда ведь запишет, кого съел: Пеструшку или Ко кошу, или Белохвостика, и фото в альбом наклеит. Как с детьми, честное слово»²⁰¹.

Дашь скотине имя – после может получиться, как в повести современного прозаика и эссеиста И.Ю. Клеха: «…В мае зарезали Машу, а в ноябре закололи Васю, мясо замариновали, а сало засолили…»²⁰²

Если серьёзно, то наделение животного, обитающего бок о бок с человеком, именем собственным (Пеструшка, Кокоша, Белохвостик, не говоря уж о мистере Коттоне Грэе) – верный признак, что это домашний питомец, а то и любимчик. Коровы и лошади в крестьянском хозяйстве – с кличкой, хотя иногда весьма условной, по масти или по очевидному признаку: та же Пеструшка либо бык Комолый. Собаки у сибирских охотников XIX века, судя по книге чиновника и литератора А. А. Черкасова, имели столь же незатейливые клички. Черкасов отмечал: «Странно, что сибиряки не дают своим собакам названий, как это везде ведётся, а называют больше по цвету шерсти: белко, серко, черныш и проч. – или самыми общими, всем известными словами: кучумка, соболька, соколка и ещё немного им подобных»²⁰³.

Улитки да аквариумные рыбки могут оставаться вовсе безымянными, но в этих случаях привязанность к существам малым, безмолвным – относительная. У собак же и кошек бывает не только имя, но также отчество, звучная фамилия, титул! Любимый пёс Г. Р. Державина обладал графским титулом. Вот начало оды, посвящённой ему знаменитым хозяином: «Тебя, Милорд, воспеть хочу: // Ты графской славной сын породы» («Милорду, моему пуделю», 1807)²⁰⁴. По суждению академика Я. К. Грота, комментировавшего державинскую поэзию, это означает, что Милорд происходил от одной из любимых собак Екатерины II, надгробия которых с эпитафиями находились в Царском Селе²⁰⁵. Собаки у императрицы и вправду были аристократами – герцогинями, сэрами²⁰⁶.

В семье Галины К. (1939–2021) в городе Железногорске Курской области в 1970-х годах жил приблудившийся чёрно-белый кот. Поначалу он был неприглядным, и потому его наименовали древнегреческим именем Фобос, что значит «страх». Кот прижился, отъелся, стал вполне симпатичным, имя же закрепилось и стало восприниматься как изысканное, античное. Затем кот получил внутрисемейный графский титул: решили было ему фамилию дать, но по лёгкому пути не пошли, не стали наделять своей человечьей фамилией. И стал он Брилем. Бриль – сокращение от «Брежнев Ильич Леонид». Точнее, так: граф Фобос де Бриль. Даже произносили «Фобос» с ударением на последнем слоге.

Разницу в восприятии зависимых от человека животных выявляют случаи, рассказанные Евгением О. (1955 г.р.), вузовским преподавателем, жителем города Кирова (Вятки). Осенью 2008 года вблизи его пригородного дачного участка появилась галка с перебитым крылом. Повреждение было сильным, птица кричала и могла только ковылять по земле. Наверное, ей недолго оставалось жить – любой мелкий хищник, вроде домашней кошки, легко изловил бы её. Сам Евгений, понимая это, всё же её подкармливал. Он, можно сказать, положился на волю случая: если суждено галке быть съеденой, то так тому и быть. Но пока она жива, ей нужно помочь хотя бы крошками со своего стола. А вот отец Евгения был человек пожилой (1924 г.р.) – деревенский уроженец с пятью классами образования. Работая с послевоенного времени на городском заводе, он, по словам сына, сохранил некоторые особенности крестьянского мировосприятия. Отец рассудил так. Птица всё равно никчёмная, да и «не жилец». И старик взмахом лопаты прибил галку²⁰⁷.

Фобос де Бриль.

Фотография Анатолия Коршункова.

1970-е годы

Другой случай произошёл в 1979 году, когда Евгений О., только что окончив пединститут, стал преподавать в селе Полом Белохолуницкого района Кировской области. Его старшая коллега, сельская учительница, зная, что у парня было ружьё, принесла в авоське свою кошку для казни. Кошка подхватила лишай.

Оба случая Евгению запомнились как примеры простонародного, по-крестьянски прагматичного отношения к животным, с привычной убеждённостью, что всё бесполезное – ни к чему, от него надо избавляться. То, что бесполезным может оказаться живое существо, не смущает.

Современному человеку трудно бывает свыкнуться с мыслью о том, откуда берутся мясные кушанья на его столе. Недаром многие, особенно молодые, отказываются от мясного.

Вот журналистский очерк о семейных фермах России, на которых производятся экологически чистые растительные и животные продукты. Такие фермы создаются обычно горожанами, часто хорошо образованными – бывшими журналистами, бизнесменами, военными, которые переезжают в сельскую местность и начинают крестьянствовать на новый лад. Журналистка побывала в хозяйстве балетмейстера Ларисы Ивановны, которое расположено в Дмитровском районе Московской области:

«К вечеру на ферму прибыл резак – зарезать двух козлов. И тогда мы задали Ларисе Ивановне интеллигентский вопрос: “Как культурный человек может привыкнуть к убийству животных?”

– Это ужасно, – ответила она. – Это очень трудно преодолеть. Я сейчас говорю, а у меня мурашки по коже. Первое время я рыдала. Но постепенно, видимо, становишься хозяином. И понимаешь, что никуда от этого не деться»²⁰⁸.

Удмурты издавна приглашали детей посидеть на туше свежезаколотой свиньи, чтоб «покараулить». Дети сидели минут 10–15, распевая песенки, а потом приходили взрослые и разделывали тушу²⁰⁹. По сведениям, записанным в 2010 году в тех сёлах Омской области, где живут потомки украинских переселенцев, прежде они, заколов и осмолив свинью, приглашали детишек попрыгать на туше, прикрытой соломой или шубой. Это делалось для того, чтобы шкурка становилась мягче, а сало легче отделялось от мяса. Дети же воспринимали такое как баловство, тем более что их полагалось угощать свиными ушами и хвостом. А «современные дети отказываются прыгать на свинье…» – пишет исследовательница²¹⁰.

Времена меняются.