Kitobni o'qish: «Академия ведьмовских проклятий. Первый курс. Гримуар: 200 проклятий для начинающей ведьмы»

Вступление. Слово Гримуара

Страница Гримуара Марвенны: Формула №200

Прежде чем ты перевернёшь эту страницу, я должен предупредить тебя честно: я не сказка.

Я — гримуар. Меня держали в руках женщины моего рода двести двенадцать лет, и каждая из них клялась мне прежде, чем я открывал ей первый свод. Ты не давала мне клятвы. Но раз уж эта книга оказалась в твоих руках — значит, ты уже сделала первый шаг ко мне, а я редко ошибаюсь в тех, кто до меня добирается.

Формулы, которые ты найдёшь на этих страницах, — не мифические заклинания из детских сказок про чёрных котов и полнолуние. Их сила — в том, что прекрасно понимает и мир без магии: частота звука, ритм дыхания, точка фиксации взгляда, вес уверенности в голосе. Когда ты слышишь, как кто-то говорит с тобой властно и веско, не повышая тона, — это работает тот же принцип, которому я учу здесь. Разница лишь в том, что я называю вещи своими именами и довожу технику до предела.

Я не прошу тебя верить в проклятия. Я прошу тебя один раз — только один — попробовать вслух формулу из первого свода, глядя в зеркало, с той интонацией, которая описана в тексте. Ты удивишься, что почувствуешь.

В конце каждого урока Ады и Рен ты найдёшь не только их домашнее задание. Ты найдёшь и своё собственное — короткое, простое, применимое к твоей собственной жизни уже сегодня. Я не требую от тебя становиться ведьмой. Я прошу тебя стать чуть точнее в словах, которые ты и так произносишь каждый день.

Ада и Рен не знали в начале года, что их ждёт. Ты — знаешь чуть больше, чем знали они, потому что читаешь их историю целиком, а не по одному уроку в неделю. Используй это преимущество. Учись быстрее, чем они.

Переворачивай страницу. На моих страницах тебя ждут двести формул.

— Гримуар Академии ведьмовских проклятий, свод первый, страница первая.

Глава 1. Заселение

Академия Ведьмовских Проклятий встречала первокурсниц запахом воска, пыли веков и чего-то ещё — терпкого, металлического, похожего на застывшую грозу. Башня факультета Проклятий возвышалась над остальными корпусами тёмным клином, будто нарочно повёрнутая спиной к солнцу.

— Скажи, что мне это не мерещится, — прошептала Ренита, задирая голову. — Тут даже голуби не садятся.

— Голуби не дуры, — отозвалась Адалия, ведя подругу мимо кованых ворот с гербом Академии. — Идём, нас ждёт наша комната в общежитии.

Их пропустили без единого вопроса. Ни экзаменационных списков, ни проверки родословной — только короткий кивок привратника, скользнувший взглядом по фамильному кольцу Ады, и лёгкий, почти незаметный прищур в сторону Рен, которую записали в книгу прибытия просто как «сопровождающую особу».

Комната на третьем этаже Западной башни оказалась больше, чем обе ожидали: два узких окна, два стола, два сундука, две узкие кровати, один огромный шкаф — и ни намёка на то, что одна из живущих здесь официально числится прислугой. Рен опустила сумку на пол и медленно опустилась на кровать, будто боялась, что матрас окажется миражом.

— Не могу поверить, что мы правда здесь, — сказала она. — Ещё в июне мы сидели на твоей крыше и просто болтали про Академию как про сказку.

— А теперь сказка сама тебя поселила на отдельной кровати, — усмехнулась Ада, но усмешка вышла короче, чем обычно.

Она подошла к своему сундуку, откинула крышку — и вытащила не платье, не учебники, а плотный свёрток тёмной кожи, перевязанный шнуром цвета запёкшейся крови. Рен невольно подалась вперёд.

— Это то, о чём я думаю?

— Бабушкин, — тихо сказала Ада. — Она сказала маме, что без него мне тут делать нечего. Мама не спорила. Мама вообще никогда не спорит, когда речь о бабушке.

Она развязала шнур, и кожаный переплёт раскрылся сам — без усилия, будто ждал именно этого момента. Рен ахнула: страницы внутри не были неподвижны. Чернила на них шевелились, перестраивались, будто книга ещё продолжала себя дописывать.

— Добрый вечер, — произнёс голос. Не громкий, не потусторонний — почти домашний, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который долго молчал и наконец получил повод заговорить. — Признаться, я ждал вас дольше, чем рассчитывал.

Рен отшатнулась так резко, что чуть не упала с кровати.

— Оно… разговаривает?

— Я предпочитаю «он», если вам не сложно, — самодовольно поправил Гримуар. — Хотя за двести с лишним лет меня называли и «оно», и «проклятая тварь», и один раз — «сушёная селёдка», но об этом эпизоде я предпочитаю не вспоминать.

Ада фыркнула — было видно, что для неё это не в новинку.

— Расскажи ей, — сказала она. — Всё равно эту зиму нам обеим сидеть с тобой над одними и теми же уроками.

— Извольте, — Гримуар слегка качнулся, будто прочищая горло из переплёта. — Меня начали писать двести двенадцать лет назад, по приказу тогдашнего Совета Верховных ведьм, когда стало ясно, что устные проклятия множатся стихийно, бесконтрольно и большей частью безграмотно. Меня задумывали не как оружие, а как систему — способ навести порядок в хаосе, в котором каждая бабка на рынке считала себя вправе портить соседке молоко неправильно построенной фразой.

— И как вы это систематизировали? — спросила Рен, придвигаясь ближе, несмотря на страх.

— Через источник силы, — ответил Гримуар. — Всякое устное проклятие питается одним из трёх контуров: личной волей произносящей, апелляцией к Высшим силам — или чистой случайностью аффекта, взрыва эмоции без всякого умысла. Я разделён на своды соответственно тому, какой контур требуется для каждой формулы. Меня, если угодно, разложили не по темам, а по источнику питания — как распределительный щит.

— А почему тебя называют «из двухсот форм»? — уточнила Ада, садясь рядом с Рен на кровать, как будто заранее знала, что подруге понадобится плечо поддержки.

— Потому что двести — это ровно то число формул, которое Совет счёл достаточным, чтобы покрыть все жизненные ситуации, в которых слово способно карать, — сказал Гримуар без ложной скромности. — От бытовой обиды до родового проклятия на семь колен. Меньше — и остаются лазейки для беззакония. Больше — и формулы начинают дублировать друг друга, теряя силу от повторения.

Он помолчал — так, будто собирался с духом.

— Однако я должен вам сообщить нечто важное, юная госпожа, — обратился он к Рен, и голос его впервые стал серьёзным. — Я не просто разделён на своды по источнику силы. Я разделён на Белые и Тёмные свитки — по тому, чья рука способна их читать.

— Белые — это которые от Высших сил, — быстро сообразила Ада. — А Тёмные?..

— Тёмные читаются рукой, в которой живёт личная, необращённая к богам сила, — сказал Гримуар. — До сегодняшнего вечера в этой комнате я мог показать Тёмные своды лишь одной из вас. Теперь, кажется, я ошибался.

Он раскрылся шире, и на середине страницы, там, где чернила минуту назад были пусты, начали медленно проступать строки — будто невидимые прежде, они наконец решили, что настало время быть увиденными.

Рен посмотрела на собственные пальцы, лежащие на раскрытой странице, и не смогла унять внезапную, необъяснимую дрожь.

— Он что… открывается мне? — прошептала она.

Ада не ответила. Она смотрела не на страницу, а на подругу — с тем выражением, с каким смотрят на что-то знакомое, увиденное впервые под правильным углом.

— Изучение каждой формулы, — невозмутимо продолжил Гримуар, будто не заметив повисшей в комнате тишины, — идёт в пять шагов: разбор текста по тактам дыхания, точная визуализация образа, отработка фонетики до автоматизма, ритуальная фиксация в момент произнесения и, наконец, проверка по признакам того, что формула легла на цель. Тем же, кто рождён без искры магического дара, — он сделал крошечную паузу, явно адресуя это Рен, — потребуется дополнительная подготовка окружения перед каждым уроком. Но об этом — уже на первом занятии.

За окном пробили колокола западной башни — семь ударов, отмечающих конец дня заселения. Ада наконец нашла в себе силы улыбнуться.

— Ну что, — сказала она, закрывая Гримуар осторожно, будто боясь разбудить в нём что-то ещё. — Похоже, распаковывать вещи будем уже завтра.

Рен так и не убрала руку со тёмной кожи переплёта.

— Похоже, — сказала она, — я привезла с собой куда больше, чем думала.

Глава 2. Урок первый

Аудитория Кафедры Вербальной Деструкции и Речевого Контроля располагалась в подземном ярусе башни — без окон, зато с акустикой, от которой даже шёпот разлетался по каменным сводам, будто произнесённый в полный голос.

Ада и Рен заняли места в третьем ряду, между девушкой с почти белыми, коротко остриженными волосами, которая демонстративно их не замечала, и полноватым пареньком, беспрестанно грызущим кончик пера.

— Это Корделия Торн, — тихо шепнула Ада, кивнув на белобрысую соседку. — Её мать заседает в попечительском совете. Так что она про всех знает больше, чем положено.

— И про нас уже знает? — так же тихо спросила Рен.

— Про нас знает весь курс. Просто не всем хватает наглости спрашивать в лицо.

Дверь аудитории распахнулась без стука. Вошедшая женщина — высокая, в мантии цвета застывшей золы — не потрудилась представиться. Она просто встала за кафедрой и обвела взглядом ряды, будто пересчитывая не студенток, а потенциальных нарушительниц дисциплины.

— Профессор Кассандра Вейл, — произнесла она наконец. — Заведующая кафедрой. Тем, кто рассчитывал провести этот час, представляя себя великими ведьмами прошлого, советую пересмотреть ожидания. Здесь мы изучаем не легенды. Мы изучаем механику.

Она взмахнула рукой — и на грифельной доске за её спиной сама собой проступила надпись: Три контура силы.

— Всякое устное проклятие, — продолжила профессор, — питается одним из трёх источников. Личным — то есть волей самой ведьмы. Апелляцией к Высшим силам — когда вы призываете нечто большее, чем себя, в судьи. Или бытовым аффектом — спонтанным выбросом энергии в момент, когда вы меньше всего этого хотите. Кто-нибудь уже слышал эту классификацию?

Несколько рук поднялись. Рука Ады — нет; она покосилась на Рен и едва заметно улыбнулась, вспоминая вчерашний разговор с гримуаром.

— Хорошо, — сказала профессор Вейл, не дожидаясь ответов. — Тогда вам будет проще понять следующее: большинство из вас всю жизнь путали второй контур с первым. Вы просили Высшие силы там, где на самом деле кричала ваша собственная обида. Это первая ошибка, которую мы будем отучать вас совершать весь этот год.

Она прошлась вдоль первого ряда, и взгляд её на мгновение задержался на Рен — на долю секунды дольше, чем на остальных.

— У нас в этом году необычный набор, — заметила профессор вслух, не поясняя, что имеет в виду. — Некоторые из вас принесли с собой куда больше, чем полагается вчерашним абитуриенткам.

Корделия чуть подалась вперёд, будто эта фраза была адресована лично ей — и лично для того, чтобы она это заметила.

— Мисс Адалия, — произнесла профессор Вейл, не поворачивая головы. — Полагаю, фамильный экземпляр уже представился вам вчера вечером?

По аудитории пробежал шелест — кто-то завистливо, кто-то настороженно переглянулся.

— Да, профессор, — тихо ответила Ада.

— Тогда вы избавлены от необходимости заучивать классификацию контуров проклятий по учебнику Кафедры. Ваш экземпляр, полагаю, справился с этим не хуже меня. — В голосе профессора не было ни тени зависти или раздражения — только сухая констатация факта. — Однако для остальных: домашнее задание на эту неделю — прослушать три бытовых проклятия и классифицировать их по контурам. Форма сдачи — письменная, на пергаменте, без сокращений.

Она обвела аудиторию последним взглядом.

— И ещё одно, для тех, кто уже предвкушает эффектные проклятия из старших свитков: вы получите к ним доступ ровно тогда, когда покажете, что способны не разнести весь факультет случайной ошибкой синтаксиса. Не раньше.

Раздался звонок — глухой, низкий, будто исходил не из механизма, а из-под каменного пола. Профессор Вейл коротко кивнула и вышла так же резко, как появилась.

Корделия обернулась к Аде с тонкой, отрепетированной улыбкой.

— Значит, тебе даже учить ничего не надо, — сказала она. — Повезло. Некоторым здесь приходится действительно работать.

— Повезло, — согласилась Ада, не отводя взгляда. — Только вот работать всё равно придётся всем — просто не всем достанется учитель, который умеет ждать.

Рен под партой едва заметно сжала руку подруги — то ли предупреждая, то ли одобряя. Корделия хмыкнула и отвернулась первой.

— Она нас запомнит, — тихо сказала Рен, когда они выходили из аудитории.

— Она уже запомнила, — ответила Ада. — Вопрос только в том, что она будет с этим делать.

Глава 3. Урок третий

К третьему занятию подземная аудитория перестала пугать Рен пустотой — теперь она замечала детали: трещину в своде в форме полумесяца, ряд латунных плошек с песком вдоль стен, которые, кажется, ловили излишки произнесённой силы, если формула срывалась.

— Сегодня, — начала профессор Вейл, не тратя времени на приветствия, — вы наконец узнаете, почему большинство бытовых проклятий, произнесённых в порыве эмоции, не работают вовсе, а работающие бьют не туда, куда метили.

Она провела рукой над кафедрой, и в воздухе возникла светящаяся схема — три пересекающихся круга.

— Тарифная сетка, — произнесла Вейл. — Всякое проклятие изымает ресурс из одного из трёх секторов жертвы. Соматика — тело. Ментал — разум. Блокировка дорог — удача, возможности, деньги. Проклясть «вообще», не выбрав сектор, — это как выстрелить с завязанными глазами в комнате, где стоите только вы сами.

Кто-то на задних рядах хихикнул. Профессор не повернула головы, но хихиканье немедленно стихло.

— Мисс Корделия, — сказала она, — приведите пример бытового проклятия и определите его сектор.

Корделия расправила плечи, явно готовая блеснуть.

— «Чтоб у тебя руки отсохли», — произнесла она с нажимом. — Соматика.

— Верно по сектору, — кивнула Вейл, — но формула безнадёжно устарела и произносится обычно без единой капли настоящего намерения. Годится для учебника, не для жизни. Кто-нибудь может привести пример посвежее?

Повисла тишина. Рен вдруг поймала себя на том, что чувствует лёгкое тепло в кончиках пальцев — то же самое, что накануне вечером, когда гримуар раскрывался перед ней впервые. Она не подняла руку. Подняла Ада.

— Формула на блокировку дорог, — сказала Ада ровным голосом, будто давно всё для себя решила. — «Твоему торгу — прах, твоему кошелю — крах». Сектор — удача, финансовые возможности.

Профессор Вейл смотрела на неё чуть дольше, чем требовалось для простой похвалы.

— Ваш семейный экземпляр щедр на примеры, — заметила она сухо. — Хотя удивительно слышать формулу пятого свитка от первокурсницы в первую неделю.

— Я только прочитала оглавление, профессор, — быстро сказала Ада. — Не применяла.

— Разумеется, — ответила профессор Вейл тоном, из которого нельзя было понять, поверила она или нет.

Далее профессор перешла к радиусу поражения — точечному, горизонтальному и вертикальному, — и, дойдя до последнего, слегка понизила голос:

— Вертикальный вектор, родовой, мы разберём отдельно, ближе к зиме, и не раньше, чем каждая из вас сдаст зачёт по технике безопасности при работе с проклятиями. Ошибка в этом секторе не прощает второй попытки — ни вам, ни вашим будущим детям.

Слово «детям» повисло в комнате чуть дольше положенного. Рен покосилась на Аду и заметила, как та едва заметно сжала кулак под партой.

После звонка, пока остальные расходились, Ада задержалась у кафедры.

— Профессор, можно вопрос?

Профессор Вейл подняла бровь, но кивнула.

— Вы сказали, что вертикальный вектор ошибок не прощает. А если... — Ада понизила голос до почти беззвучного шёпота, — если этот вектор уже был использован. Раньше. В семье.

Что-то в лице профессора Вейл дрогнуло — едва заметно, на долю секунды, но Рен, стоявшая чуть поодаль, это заметила.

— Об этом, мисс Адалия, — произнесла профессор наконец, — мы поговорим, когда вы будете готовы услышать ответ. Не раньше.

Она забрала со стола свои записи и вышла, оставив в воздухе лёгкий запах палёного пергамента — как будто светящаяся схема на кафедре, погаснув, выжгла что-то незримое.

— Она знает, — тихо сказала Рен, когда они остались одни. — Про бабушку. Про всё.

— Знает, — согласилась Ада. — Вопрос только в том, сколько ей позволено сказать.

Домашнее задание к следующему уроку

Составьте схему-матрицу: для каждого из трёх секторов изъятия (соматика, ментал, блокировка дорог к успеху или удаче) подберите по три бытовых выражения из повседневной речи и определите, к какому сектору и радиусу поражения они относятся. Подсказка Кафедры: чем банальнее фраза, тем чаще она годами бьёт не в тот сектор, для которого была задумана.

Задание тебе, читатель

Прислушайся к себе неделю: замечай, к какому сектору — телу, разуму или удаче — метят фразы, которые ты слышишь или произносишь в раздражении. Не нужно ничего менять — просто научись их различать.

Внимание: упражнение развивает исключительно наблюдательность за собственной речью. На коллег и родню в чате действие не распространяется — как бы ни хотелось.

Глава 4. Октябрь. Уроки четвёртый и пятый

К октябрю подземная аудитория Кафедры стала выглядеть иначе — не потому, что изменились стены, а потому, что Рен наконец перестала считать шаги от двери до третьего ряда и начала слушать саму профессора Вейл, не отвлекаясь на страх ошибиться местом.

— Формула без времени, — начала профессор Вейл, взмахом руки разворачивая на доске очередную светящуюся схему, — это не проклятие. Это красивая фраза, которая рассеется быстрее, чем вы успеете порадоваться эффекту. Сегодня — темпоральные замки. Встроенный таймер, определяющий, сколько циклов будет жить ваша формула.

Она принялась перечислять, отчеканивая каждое слово так, будто вбивала гвозди:

— Импульсный замок — срабатывает один раз, в момент триггера. Пример из учебника: «Как порог переступишь — так и споткнёшься». Циклический — активируется по астрономическим или биологическим часам. «Каждую полную луну уму твоему мешаться». И терминальный — держит программу до наступления конкретного, обычно маловероятного события. «Пока сухой дуб лист не пустит».

Корделия у окна демонстративно записывала, подчёркивая каждое слово с такой силой, что перо дважды скрипнуло по пергаменту.

— Мисс Ренита, — вдруг произнесла профессор Вейл, не поднимая головы от доски.

Рен вздрогнула — впервые за месяц профессор обратилась к ней напрямую.

— Приведите пример терминального замка. Свой, не из учебника.

Аудитория примолкла. Корделия обернулась через плечо с почти неприкрытым злорадством — компаньонка без искры магического дара, отвечающая перед всем курсом, обещала стать отличным развлечением.

Рен помедлила, чувствуя, как в кончиках пальцев снова разгорается то самое тепло — теперь оно приходило чаще, особенно когда она злилась или боялась.

— «Пока не признаешь вслух то, что скрываешь», — сказала она тихо, но ровно.

В аудитории стало очень тихо. Профессор Вейл на мгновение застыла с поднятой рукой над доской — так, будто фраза попала не в учебное упражнение, а в какую-то её собственную, отдельную мишень.

— Неплохо, — произнесла она наконец, опуская руку. — Расплывчато, что делает замок практически нерасторжимым — жертва сама должна докопаться, что именно от неё скрывают. Опасная конструкция. Могущественная, но опасная.

Она задержала взгляд на Рен на секунду дольше обычного, потом отвернулась к доске, как будто ничего не произошло.

После занятия Корделия догнала их у лестницы.

— Смотрите-ка, — протянула она, — прислуга заговорила стихами. Может, Академия скоро начнёт принимать по конкурсу сочинений, а не по крови?

— Может, начнёт принимать по результатам, — ответила Ада, вставая между подругой и Корделией. — А то результаты некоторых начинают заметно отставать от родословной.

Корделия побледнела на мгновение — верный знак, что стрела попала точно, — но тут же взяла себя в руки и рассмеялась, слишком громко для настоящего веселья.

— Посмотрим, кто будет смеяться на зачёте, — бросила она и ушла, чеканя шаг сильнее, чем требовалось.

Урок пятый, неделей позже, начался без предисловий.

— Как понять, что формула сработала? — спросила профессор Вейл, обводя аудиторию взглядом. — Проклятие — это не удар кулаком, эффект не мгновенный. У вас есть первые семьдесят два часа, чтобы прочитать признаки.

На доске появился список.

— Первичные маркеры фиксации проклятия: сбой мелкой моторики жертвы — дрожь в руках, роняет предметы. Резкое изменение цвета лица в момент удара — отлив крови. Сбитый ритм дыхания. Вторичные маркеры, средовые: порча личных вещей объекта — трескается зеркало, ломается замок в двери, экран телефона идёт трещинами. Внезапная агрессия животных в его сторону.

Профессор сделала паузу.

— Домашнее задание: составить протокол наблюдений, пять признаков успешной фиксации формулы «Блокировки дорог», минуя врождённую психологическую защиту цели. Форма — как у настоящей ведьмы, ведущей журнал наблюдений, а не как у студентки, переписывающей учебник.

Вечером, в комнате, Ада разложила на кровати чистый лист под протокол, а Рен стояла у окна, глядя на двор Академии, где Корделия — одна, без свиты подруг — яростно вышагивала кругами возле фонтана, время от времени останавливаясь и странно тряся правой рукой, будто та онемела.

— Смотри, — сказала Рен тихо.

Ада подошла и встала рядом.

— Тремор, — произнесла она медленно, вспоминая только что услышанное на уроке. — Сбой мелкой моторики.

— Мы же ничего на неё не... — начала Рен и осеклась.

Обе посмотрели друг на друга — и одновременно вспомнили фразу, брошенную Адой на лестнице неделю назад: результаты некоторых начинают заметно отставать от родословной. Сказанные вслух, с явным намерением задеть.

— Это не считается формулой, — быстро сказала Ада, будто убеждая саму себя. — Это была просто фраза. Обычная колкость.

Гримуар за пазухой пространственного мешка едва слышно скрипнул кожаным переплётом — так, как скрипел всегда, когда рядом происходило что-то, заслуживающее его внимания.

— Обычные фразы, — тихо сказала Рен, — не заставляют гримуар шевелиться.