Kitobni o'qish: «Письма из райских кущ»

Пролог

Уважаемые дамы и господа, уважаемая редакция.

Текст, который я вам отправляю с предложением опубликовать, по нынешним временам и при сегодняшних нравах и правилах является моей собственностью, хотя достался мне, хочу предупредить, при обстоятельствах странных, и, вообще-то, если по справедливости, публиковаться не должен. Его авторы наверняка согласия на публикацию не дали бы, хотя владельцами письменного материала, попавшего ко мне, были, как я догадываюсь, не они, а государство. В моих же руках он оказался в силу человеческой слабости. Проживая поблизости от Вены, в курортном Бадене, я нередко встречаю там игроков, картежников, которых притягивает знаменитое местное казино. Не всем им везет на масть, а кое-кого даже не пускают уже в стены этого дворца азарта, и они ищут компанию, с кем бы перекинуться, сбить пульку или вист. Есть тут пара кафе, за которыми ходит слава, что там родственные души могут найти встречность. В одном из таких кафе частенько сиживаю и я, потому как чем еще развлечь себя свеженькому вдовцу с доброй пенсией учителя словесности и жениным наследством, которое уже не потратить при скромной моей жизни. На большие деньги я не игрок, и никогда не был, а по маленькой, да с каким-нибудь поистрепавшимся лузером – самое милое дело. Потому как тут всегда не одна игра, тут характерность, тут рассказ. Обязательно вылезет чья-то драма, история, обязательно вскроется человеческий нарыв. То о жене, то о дочери своей нелюбезной. То о самом себе так критически, с такой проницательностью к порокам и слабостям расскажет лузер, такое «красное и черное» выпишет, такую американскую трагедию, что какой там Стендаль, какой Драйзер! А я грешен, я не горд, я подбираю и домой несу. Это мой выигрыш. Там запишу в свой дневник, в свою копилку, а потом, через месяц ли, через два, сяду у окошка, надену очки, и все судьбы перелистаю. Кто что копит. Один марки, другой монеты, третий женщин. А у меня такая вот страсть. Писателем бы мог стать, только писатель рядом со мной – существо зависимое, да к тому же растратчик. В другом, в широком смысле и в моем, конечно, понимании. Ведь он как почтальон – тоже с марками всю жизнь, а не собирает, только отправляет по чужим адресам.

О почтальонах не зря я заговорил: тот мой лузер, о котором речь, наверняка или на почте состоял, или в тайной службе. Иначе откуда у него эта пачка писем, что он мне проиграл? Так вышло, что не на что ему играть стало, и он, заглянув мне в глаза, возьми и предложи на кон такое поставить, чего ни у других нет, ни у меня. Картежник, если он настоящий игрок, а не спортсмен и не барин скучающий, проникновением обладает потрясающим, интуицией уникальной. Нагнулся к моему уху и говорит, что письма у него есть, пачка писем с такими судьбами, с таким вывертом, что хоть сразу в музей страстей или на страницу журнала, хотя нет такого журнала, которому они вровень. Не часы фамильные, не перстень, а переписку двух мужчин, свеженькую совсем, можно сказать, только с письменного стола снятую, ставит мой Растиньяк на кон. Не электронную почту-однодневку, а копии настоящих, то есть на бумаге запечатленных чувств, может статься, бессонных ночей, проведенных в раздумьях над строками. Взял меня Растиньяк с потрохами, на мою страсть, так сказать. Тут его победа. Что мне часы или перстень! А когда увидел, что взял меня в оборот, то предупредил – письма странные, один другому на немецком пишет, а второй, сам писатель, на русском отвечает. Только меня это еще сильнее взяло, я ведь словесник, филолог, хоть и школьный червь, я до пенсии в Бадене слыл знатоком русского. Как же, Гоголь, Тургенев, Достоевский! Все они у страсти на крючке… Но я отвлекся. Вернусь к Растиньяку. Как уж он угадал, что и двуязычье мне точно в масть? Не знаю. Судьба игрока не адресное бюро, справок не дает, а просто ведет. И уж не игроку о совпадениях ее спрашивать, мол, как и почему? Как уж письма к нему попали, я интересоваться тогда не стал, а после и подавно. Письма-то оказались очень себе на уме. Выиграл я их, легко выиграл тогда, даже слишком легко, хотя играли за каждое письмо отдельно, но мной азарт овладел, и хотелось для себя всю чужую историю, драму аж сразу двоих человек, дуплетом, так сказать, домой унести, ничего не упустить, так что пока все не отобрал у Растиньяка моего несчастливого, то от стола не встал, пусть уже другие глядели на меня с укоризной. А с картой лузеру моему совсем не везло. Никак не шла.

И вот принес я выигрыш домой, принес глубоко за полночь, а не дотерпел до утра, стал читать, и так, пока не прочел, не лег на покой. Нехорошее чувство на душе поселилось, неспокойное. Не те тут страсти, не те тайны, кои пристало хранить в домашнем сундуке, в стариковском дневнике. Все вокруг одного крутится, кто тварь дрожащая, а кто право имеет. И убийство есть, только убийцы будто бы нет. Не найден. Вокруг ходит, совсем рядом. Неспокойно. Как будто на базаре ужа купил, а это не уж, а удав оказался, и вот ты уснешь, или из дома выйдешь, в кур-парк или в серную купальню, а вернешься – он уже вырос, и тебя целиком заглотнет. Неспокойно. А что больше спокойствия ценишь с годами? Только внимание к себе. Самый редкий товар. И вот взялся я, как молодой, переводить письма, и спешил, и торопился, а как перевел, так сразу отправляю вам. Сбыть, так сказать, со собственных рук, хоть и оставить при себе. Впервые в жизни изменяю натуре, побуду хоть не писателем, так публицистом. Публикуйте, только с моим прологом, потому как соавтором назвать себя никак не могу, (пусть и много моего труда вложено в этот текст), но все-таки след сопричастности оставить желаю. К тому же расставил я их в должном порядке, проложил сквозную нумерацию, и перевести старался поближе не к букве, а к сути, как я ее понял, как она меня взволновала. И название мое прошу сохранить.

С уважением,

НН

21 января, 2021

Виктор-1

Мой дорогой Ханс!

Надеюсь, ты простишь меня, что так давно тебе не писал, не отвечал на твое последнее письмо. Меня извиняет то, что я находился в разъездах, и только что вернулся из благородного Брюсселя.

Спасибо тебе за совет, я им воспользовался. Впрочем, подозреваю, ты уже забыл, о чем речь. Но все равно спасибо. Однажды после тренировки ты задал мне вопрос, зачем вообще хотеть жить? Я в последние недели отчего-то часто размышляю над твоим вопросом, а ведь тогда он показался мне подростковым, максималистским, не мудрым. Теперь я сам иначе, чем тогда, смотрю на жизнь, на ее философскую начинку.

Чем хороши письма – можно перепрыгивать с мысли на мысль, как со льдины на льдину. Некуда спешить, потому что если уж пишешь другу, то не формы ради, а от сердца к сердцу. Так у нас говорили. На исторической моей родине.

Фокус в том, что я достиг пика, а света нет. В советские времена ходила такая фраза: «Сижу в президиуме, а счастья нет». Советского Союза давно нет, а формула осталась…

Моя книга очевидно имеет успех. Во Франции и в Испании ее за этот год покупали чаще, чем кулинарный справочник Феркеля унд Ко. А кулинария, наравне с сексом, как ты прекрасно знаешь, и ныне куда популярнее философской прозы. Essen ist Sex des Alters.

В Брюсселе мне вручили премию. Пустяк, а приятно. Должно было бы быть приятно. Двадцать тысяч евро и диплом от Фонда защиты консервативных ценностей имени Ангелы Меркель. Но меня угнетает парадокс: они видят во мне защитника консервативных ценностей? Меня, который считает причиной многих наших нынешних бед пятнадцатилетнюю войну НАТО в Афганистане, а причиной войны – тогдашних консерваторов, включая ту же Ангелу Меркель?

Ты знаешь, что я так же далек от европейских консерваторов, как ты от Свидетелей Иеговы или от «Братьев-мусульман»!

Вообще, забавная компания этот фонд Ангелы Меркель. В правлении двадцать человек, шесть мусульманских богословов, роскошных седовласых господ европейского вида из Турции и Египта, два китайца-конфуцианца, три иудея – из Германии, Голландии и Антверпена – за каждым века талмудизма – и десять христианских консерваторов, все как один в синих двубортных костюмах, как метрдотели в хорошей гостинице. Из всей банды двум-трем меньше пятидесяти.

Вряд ли эти господа ознакомились с моим трудом в оригинале, а не по рецензиям прессы. Но они не глупы. Они расчетливы. Они знают, что я стал популярен, и так же хорошо отдают себе отчет в том, что я скорее «левый», нежели «их». Оттого дают премию. Их расчет рационален: про премию напишет пресса, и вроде как выйдет, что я теперь «их».

Никто ничему не учится, мой дорогой Ханс. Никто не извлекает уроков из своих ошибок, по крайней мере в Брюсселе. Они безжалостно проводят в жизнь то, что считают рациональным, по-прежнему пренебрегая моим тезисом, главным тезисом той самой моей книги, за которую меня премировали: обман в последней инстанции, обман в форме рационального, то есть в форме того, что мы, пятидесяти-шестидесятилетние европейцы, еще принимаем в качестве идеала – такой обман в итоге обернется изнанкой и крахом рационального! Если я не ошибаюсь, есть фраза в писании: кто пал ниже, поднимется выше. Я думаю, верно и обратное – только падший ангел может стать дьяволом.

Lange Rede kurze Sinn. Я им на вручении так и сказал. Я напомнил 2005 год, позорные выборы в Афганистане, которые наши свободные страны признали демократическими, потому что избрать того, кого тогда избрали, представлялось рациональным и даже гуманным ввиду альтернативы – талиба или какого-нибудь другого рьяного исламского богослова. Что после этого произошло? То, плоды чего мы сейчас пожинаем. Вдруг изо всех щелей обратно на свет полезли талибы. Вдруг немцы, еще молодые ребята, принялись обращаться в ислам, и поехали в афганистаны-пакистаны, воевать. Против чего? Против несправедливости! Их называли заблудшими овцами, искали причины в неблагополучии семей, в трудном детстве – только причина совсем в ином. Причина – это разочарование в идеале. Поднявшийся выше рухнет ниже. Парадокс в том, что это мой тезис, об этом книга – но «они» дают мне премию за «защиту консервативных ценностей». На дворе 2018 год, в Европе неолиберализм ускоренным темпом трансформировался в неоконсерватизм, а в Амстердаме вообще больше нет деления на левых и правых, там есть те, кому за тридцать пять – сорок – это консерваторы, и «кифферы» (примечание – от «киффен») на другой стороне баррикад. Этим до двадцати пяти. Ты же помнишь, как год назад там «кифферы» палили баррикады, перекрыли мосты через каналы. А в отрядах специальной полиции и добровольческих дружинах, разметавших «кифферов», не было ни одного мужчины младше тридцати!

Я им, из фонда Ангелы Меркель, так и сказал, что мой мнимый консерватизм, то, что они приняли за консерватизм – это, наоборот, проявление левацкого начала, сильного во мне. Я против крушения основ морали, но именно поэтому я – в крайней форме – не против даже террора! Как хирург не может быть принципиально против ампутации. И что ты думаешь, Ханс, они возмутились? Они передумали вручать? Они изгнали меня из своего храма на Avenue Louise? Ничего подобного. Они даже не утрудили себя тем, чтобы меня переубедить! Только переглянулись меж собой, как будто им ведома высшая мудрость, а я – неразумный юноша с прошлым «киффера», которого они посредством разумного воспитания и поощрения, терпеливо перевоспитают в «своего».

Вот тогда я вспомнил твой давний-давний совет: на Западе не верить ласке и подаянию, но никогда от них не отказываться, чтобы не обнаружить своего понимания ловушки и не нажить врагов на всю жизнь. Так что премия у меня в руках, и, если ты все же решишь нарушить твой обет больше ни ногой на Запад из твоей крепости (не знаю даже, как теперь правильно формулировать, восточная твоя крепость или оплот западного материка, в зависимости либо от географического, либо от этнологически-демографического принципа. Поэтому буду придерживаться принципа дуальности), так вот, если ты выберешься ко мне в гости, в мой теперь ставший восточным, ориентальным, западный город Кельн, у нас будет на что погулять, как в прежние времена.

Правда, я теперь опасная компания. Стоило газетам написать о моей премии имени Ангелы Меркель, как на мой абонентский ящик в интернете пришло письмо от какого-то активиста левого крыла партии «пиратов». Зовет предателем, грозит убить. Вот так просто. Еще пару лет назад я бы на такую писульку не обратил бы внимания, но после баррикад в Амстердаме и взрывов в Париже к угрозам «кифферов» я стал относиться серьезнее. Поскольку, несмотря на недовольство жизнью и собственным путем, смысла в ней еще не утратил окончательно. Тем более, рядом Артур, который во мне нуждается.

В любом случае, ждал бы тебя в гости, особенно если ты захватишь с собой ящик твоего любимого берлинского темного Bock. Я надеюсь, большие перемены последних лет не отразились на его качестве? До Нового года я не намереваюсь надолго покидать дома, буду на месте. И так задержался в Брюсселе. После премии, уже журналистом, неделю был в Европарламенте. Там заседали. Слушания по энергополитике, (но это тебе скучно), по положению в Киргизии и в Непале. Тебя интересует положение в Непале? А вот их интересует. И ни слова за неделю о положении в Брюсселе, в Париже, в Амстердаме. На заключительном фуршете я подошел к зампредседателю комитета Европарламента по безопасности. Он немец, раньше служил в пресс-службе Цу Гуттенберга, мы с ним с тех времен ходим в знакомых. За рюмкой кофе я задал ему вопрос, что они себе думают с «кифферами», с «братьями-мусульманами», с введением судов шариата в Марселе и в Кадисе? Целую неделю я там вытерпел ради возможности задать ему на ухо этот вопрос, целую неделю мучил себя их крашеным крюшоном с вишневым сиропом. Ты этого напитка и пивом-то не назовешь, Ханс. Знаешь, что он мне ответил? «Молодежь, воспитанная в сытости, склоняется к анархии, – сказал он, смерив меня сверху вниз, благо он детина высокорослый, – они склоняются, но от шоколада не откажутся. Европа всякое пережила, и это переживет, если сохранит рамочные условия».

Ханс, европарламентарии там, в Брюсселе, живут на другой планете. Через два квартала от парламента, где они заседают, район. Там одна школа, одна церковь, две мечети, четыре филиала исламских банков, ни одного Spielhalle и шесть школ рукопашного боя. А Европарламент спорит о резолюции по Непалу. Трое суток ломали копья. Можно ли поступиться европейскими ценностями демократии ради редкоземельного металла, в котором у старушки Европы обнаружился острый дефицит! Нельзя, говорят. Этот парламент – кругосветник, на котором не заметили, как вода из под него ушла. А на мостике все стоят, выбирают курс, всматриваются в даль. Как у них так выходит? Ведь они сами где-то живут, в том же Брюсселе их дети тоже учатся в школах, жены бывают в магазинах. И ведь самое удивительное, что у них все самосогласованно: парламенты собираются, правительства работают, институты демократии и права шлют отчеты. Рамочные условия непоколебимы. В свое время я прочел записки, дневники Йозефа Геббельса. Знаешь, что поразило меня больше всего? Красная Армия уже воевала в Германии, уже генералам вермахта стали ясены масштабы провала, а Геббельс совершенно искренне пишет фюреру о том, что после победного окончания компании необходимо построить 56 тысяч домов, чтобы решить жилищную проблему. Мне вспомнились эти строки, когда я услышал, что «Европа и это переживет». Вот от этого всего мне не по себе. В этой логике я не нахожу себе места.

По старой памяти я в Брюсселе рискнул зайти в клуб. По-французски я так и не читаю, но увидел на вывеске парней в белых кимоно, и слово «каратэ» написано. А внутри, перед самим залом, коврик для намаза, надписи не по-японски и, замечу, не на французском. Парни все как на подбор. Серийного производства. Раньше, в самом начале века, так «Аль-Каиду» изображали, детей пугали. А из зала удары по мешку – молотят, как черти, тупо молотят по мешку. Вот тебе и все белое кимоно! Они меня не изгнали, не предложили потренироваться, ни-че-го. Они меня не заметили. Как будто меня нет. Вот точно так, как мои европарламентарии не замечают их. И меня.

Потому сижу в президиуме, а счастья нет. По большому счету, хочется жить для того, чтобы быть услышанным. Затем возникает потребность быть понятым. И так, ступенька за ступенькой, ты поднимаешься к тому, что недостижимо. Ты на чердаке, над тобой небо, но тебе оттуда только вниз. Я написал книгу, которая многое объясняет, но она никому не нужна. Ни тем, ни этим.

Можно сосредоточиться на личном, что я и постараюсь сделать. Слава богу, тут тоже достаточно проблем. Ты о них знаешь. К слову: получил подробное письмо от моей Марии. Она пишет, что не только не думает о разводе, но к Новому году собирается посетить нас с Артуром. Вена ей нравится по-прежнему больше Цюриха, (не говоря уже о Кельне), но Мария не уверена, что долго сможет там еще пробыть. Судя по тому, как она пишет, в Вене, в отличие от Брюсселя, без стеснения говорят открытым текстом об истинной ситуации в Европе. Венцы называют себя южным бастионом христианской цивилизации и очень гордятся тем, что сумели отстоять в своем парламенте пакет законов, который в Брюсселе уже заклеймили как дискриминационный. Об одном и вы на вашем одерском востоке не могли не услышать, и, как я полагаю, тебе он должен был прийтись по душе. Это запрет на конвертацию в ислам без согласия родителей до 25 лет. Там еще закон о трудовых мигрантах, черта оседлости для переселенцев (причем черта в прямом географическом значении, поскольку венцы не побоялись указать на условную черту между «пара-исламской» и «пара-христианской» Европами, и это в толковании закона! Бургомистр Вены не стесняясь, употребляет в речи словосочетание «обратные мигранты» и «обратные переселенцы» – это про таких, как ты, Ханс! Представляю себе лица европарламентариев, все знающих о демократии в Китае и Непале. Кстати, тут отчасти ответ на твой вопрос, кому принадлежит изобретение самого термина «пара-исламская Европа». Это венцы виноваты. Венцы тянут линию через себя, через Север Италии, Венгрию, выше по Швейцарии, югу Германии на ее Восток, как раз к тебе, на Одер, и потом в Польшу и на Север, в Балтику. И учитывают анклавы Севера Франции, севера Испании, севера Германии, бельгийский Брабант и часть Голландии. Кельна в анклавах нет, так что мы с Артуром и наш с тобой добрый костолом Аксель не имеем больше шансов поселиться в самой Вене и севернее ее. Тебя позабавит, что Марии этот пакет законов пришелся по душе. Как я ее понял, Вена кокетничает своей ролью пограничного города и старается изо всех сил дразнить тем Брюссель. В 60 километрах южнее начинаются поселения румын, цыган, хорватов и турок, но в самой Вене «Альбертина» ломится от очередей на экспозицию Моне и Ренуара, выставка мастеров Возрождения в музее Марии-Терезы молодежью посещается так, как не бывало за последние 40 лет, а Моцарт и Бетховен снова популярны почти как Фалько с его «Амадеусом». Сам Фалько переживает второе рождение в Австрии. Самые высокие конкурсы – на германистику и европейское римское право! И самое смешное – Мария пишет, что у них в Вене среди молодых повальное увлечение – не поверишь! – снова останавливаться на красный свет, не обгонять по правому ряду, пропускать на зебрах. Вот такой у них там гэк. Причем и на четырех, и на двух колесах. Как у вас, на Одере, уступают на зебре? И если да, то еще или уже?

Да, Вена заостряет свою речь, а Брюссель морщит нос, мол, не политкорректно. Мой знакомый немец из Европарламента так мне и сказал: «Вена да Варшава, они виноваты в эскалации, они совершенно не умеют вести политику».

Театральная жизнь в Вене бьет ключом. Как в любом приграничье, там живут, как в последний день перед Страшным судом. Как ты сам понимаешь, Марии это очень по душе с ее ночным нравом и тягой к богеме. Их труппа в Вене имеет успех, так что она там не скучает.

Я наблюдаю за Артуром, и мне кажется, он привык к бытию на расстоянии от Марии и даже рад, что хотя бы она больше не досаждает ему советами, расспросами, подозрениями. Довольно ему меня одного. Впрочем, у него, как и у меня, свое на уме, и до моих книг, как и до Брюсселей, ему дела нет, как мне – до его тинеджерских фокусов. Слава богу, за неделю моего отсутствия Артур не выдумал никакой новой глупости, да и Аксель по моей просьбе наблюдал за ним, насколько позволяла его работа. Будет печально для меня, если Аксель последует твоему примеру и переедет на Восток. У вас там, на Одере, еще черты оседлости под сурдинку не ввели? Не знаю, говорил ли он тебе или писал ли, что его верная подруга жизни Гудрун задумалась над тем, не пора ли им переезжать. Не хочу за его спиной трепаться с тобой на эту тему, но меня она беспокоит. Никто не может свернуть нашего могучего Акселя с пути истинного, но Гудрун для этого достаточно одного слова…

Фацит: я вернулся из Брюсселя в расстроенных чувствах, но с деньгами, и предлагаю их пропить, поскольку принадлежат они мне не совсем по праву. А то, что досталось не по праву, не может использоваться во имя высоких целей – так нас, по крайней мере, учит Коран. Значит, потратим их во вред нашей печени и во имя сокращения наших не очень полезных жизней. Но каким сладким может быть такое неправедное умерщвление! Собственно, искусство – это такое умирание и есть. Засим прощаюсь с тобой, дорогой Ханс, и, как обычно, во имя поддержания возникшей эпистолярной традиции, жду от тебя столь же подробного ответа и рассказа о твоих делах. Поскольку, как говорил мой старый мастер боевых искусств еще в Москве, традиция – это основа мироздания.

Твой Виктор, 4.12.2018

Ханс-1

Халло, Виктор!

Конечно, я извиняю тебя за то, что так долго был вынужден ждать от тебя признаков жизни. Но все нормально. Это как с детьми. Мать всегда говорила обо мне: «Пока не вопит, с ним все в порядке». Поскольку ты тоже какое-то время должен был пребывать в ожидании письма от меня, теперь можешь догадаться: со мной все хорошо. И с моей Марией тоже. Другое дело, что, несмотря на годы семейной жизни с ней, мой русский все еще недостаточен, чтобы в одиночку и полностью справиться с переводом твоих писем. Позор и пепел да падут на мою голову. Я должен больше учиться. К сожалению, время уносится от меня как безумное. И с каждым годом все быстрее, так что я задаюсь вопросом, с каким ускорением мне еще по силам справиться.

Увы, читать твое письмо мне радости не доставило. Непереносимо видеть, что с тобой не все в порядке. Это хорошо, что твоя книга успешно расходится в Испании и во Франции. И жаль, что при этом ты существуешь с чувством, будто ничего не можешь изменить. Но положа руку на сердце: чего ты ожидал? Ты что, всерьез рассчитывал спасти мир или, по меньшей мере, изменить его парой сотен страниц? Парой искренних слов изменить осанку закостеневших в своих креслах политиков, не говоря уже о том, чтобы побудить их признать свои заблуждения и поменять политику? Извини меня – тогда я считал тебя умнее, чем ты есть.

Я в твоих строках читаю лишь о проблемах и разочарованиях. Даже фонд, наградивший тебя, на самом деле тебя наказал, выставив под обстрел, причем, возможно, сделано это было именно с этим расчетом.

А я мало что знаю о терках между консерваторами и кифферами. Честно говоря, я бы поржал над этим, если бы речь не шла о печальной реальности. Все, будь то политики или миссионеры, улучшатели мира, прокламируют все делать на благо народа. Но кто еще верит в это? Политики стоят на службе, чтобы увеличивать богатство. Свое собственное, а также богатство промышленников, банкиров и вообще тех, у кого более чем достаточно денег. Если ты вздумал спасти мир или его улучшить, для этого есть только один надежный путь: умножай богатых, умножай их, как в сказке. Невозможно? Тогда ищи признание у богатых, красивых и сильных. Завоюй их на свою сторону, для своего дела. Тоже невозможно? Тогда ищи путь, который еще никому не известен и которого, вероятно, не существует.

Если угрозы в твой адрес усугубятся, надо обмозговать, не следует ли нам выпивание Bockbier осуществить во Франкфурте-на-Одере. В любое время ты – желанный гость. Размышление следует расширить – а не лучше ли тебе собрать твой походный вещмешок и махнуть сюда, на Восток? Ни тебе кифферов, ни левых анархистов, ни тебе Шариата, ни одиночества. Только совместное сосуществование, которое для анархистов хуже чем ладан для чертей, потому что им такая жизнь скучна. Я думаю, и Акселю следует прислушаться к его умной жене. То, что сейчас стараются изобразить венцы, бранденбуржцы умеют уже давно. И, возможно, даже лучше. Тут нет никаких официальных законоположений или законопроектов. Их политически было бы непросто или даже невозможно провести. Бранденбург – это все еще Германия, а Германия – это Евросоюз. Но существуют неофициальные порядки, и они функционируют очень неплохо. Мы с Марией катаемся много, вдоль и поперек объезжаем эту землю, поскольку наш комивояжерский гешефт требует доверия между нами и покупателями. А ездя, мы многое видим. Но чего мы не видим – так это мечетей. Правда, это свежее и неожиданное впечатление для глаза? Хорошо, католических и евангелических церквей тоже не столь много, но все же они имеются, причем как церкви, так и их прихожане. И хотя, как ты знаешь, я не верующий, но это часть немецкой культуры. А нет мечетей – нет и мусульман. Конечно, проблемы есть и здесь. Юношеского пубертета никто не отменял. И тут встречаются несостоявшиеся судьбы и жизни, упершиеся в разорение. Но в общем и целом – мирное добрососедское сосуществование, которое во многом зиждется на широком выборе занятий для того, чем заполнить свободное время, не наступая соседу на нерв и сохраняя с ним дистанцию, обусловленную нашей культурной традицией. А футбол остается первым номером среди видов спорта. Ты же всегда был поклонником футбола? Как, удается еще найти зазоры в твоем плотном календаре и поиграть? Или старые кости больше не пускают на поляну? Что у Артура? Напомни, сколько ему лет? Эх, на такой вопрос я должен был бы ответить самостоятельно, но честно признаюсь, что забыл. Спортом он занимается? Как с тем, чтобы перенять твое мастерство бойца из рук отца и передать это по наследию дальше, потомкам? Или для такой перспективы никаких шансов? Что у него на уме?

Крапая тебе это письмо, я попутно размышляю: зачем ты вообще живешь в Вестфалии? Как может такой умный человек как ты, держаться за этот угол Германии? Твоя Мария очевидно не чувствует себя там как надо, а у Артура там слишком много возможностей наломать дров и заниматься ерундой. Так отчего ты до сих пор не на пути на Восток? То, что здесь тебе придется придерживаться правил дорожного движения, серьезной причиной считаться не может. Это тебе же на пользу, ты тоже моложе не становишься… Кстати, клубы боевых искусств имеются и здесь. Не знаю, удовлетворят ли они твоим высоким запросам, но почему не приехать и не попробовать? Тем более тут есть Ханс! Я! Я был бы так рад, если бы ты образовался поблизости от меня. Ясно, что ты много в дальних разъездах, но даже недели, даже дни, которые ты проводил бы здесь, дали бы возможность общаться, вместе совершать прогулки, и, может статься, тут или там пригубить рюмочку водки… Сколько еще оснований мне перечислить? Давай, напиши мне, если ты не считаешь их достаточными для переезда. Я тогда подберу еще парочку.

То, что моей ноги больше никогда не будет на западногерманской земле, можешь считать риторическим заявлением. Если я тебе понадоблюсь, я, естественно, приеду. Но то, что я уже никогда вновь не обоснуюсь там – мое слово.

С Акселем я поддерживаю лишь очень умеренный контакт. Дело тут не в недостатке симпатии, а в нехватке времени. Впрочем, возможно, не хватает общих тем, они стали слишком быстро исчерпываться. С тех пор, как я перестал заниматься боевыми искусствами, фундамент для общения треснул. Но я не драматизирую. Есть другие вещи, которыми можно заниматься вместе, например, грилить. Когда ты в последний раз гулял на природе, с шашлычком, с хрустящей зажаренной свининкой? Как у тебя сейчас со слюноотделением? Началось? А если я дополню это сочными сосисками, салатиком и свежим бранденбургским пивом? Уж это и Аксель и Гудрун любят не меньше, чем местные обитатели. Уж извини, дополнительных причин для твоего переезда сюда мне не следовало приводить, я обещал отложить это на случай твоих возражений. Но я найду еще…

А то, что там, в Брюсселе, живут как на другой планете, я не сомневаюсь. Но я не думаю, что пара полыхающих баррикад или единичные протесты свернут их со своего курса. Я полагаю, что готовится раскол Европы и что «Холодная война» выходит на новый круг. Правда, не уверен, что этот термин правомочно употреблять. В конце концов, это пережиток из времен борьбы коммунистов с капиталистами. И все-таки я вижу основания его использовать, поскольку это была война без армий, как и сейчас. Пока. Извиняюсь, я написал «пока». Надеюсь, так это и останется. Возможно, уход в самостоятельное плаванье Вены – шаг просчитанный, и имеет в качестве политической цели сохранить войну в ее холодной фазе. Теперь Вена в глазах одних «город-герой», в глазах других – это нехорошие ребята. Но мне представляется, что это лишь начало цепочки. А то, как будет протекать цепная реакция, ты сам более-менее описал. Я с интересом жду, как дело будет обстоять с Берлином. Будет ли вновь возведена стена? Только на сей раз несколько выше? Будет ли он освобожден? Как думаешь? Разве для журналиста разбираться в этом – не тема? Не попадание в яблочко? Писать об этом, присутствовать там, наблюдать своими глазами. Ох, извини, еще одно искушение для тебя. Я для себя решил привести хоть немного в движение свое тело, чтобы быть готовым к «Часу Х». Не имею представления о том, простят ли это намерение мои суставы, но тягу вновь их задействовать я порой испытываю. И ведь тоже задача, которую следует довести до конца: остаться сносным бойцом в летах. Кредит, взятый на наш дом, почти выплачен, моя Мария замечательно справляется с собственным бизнесом самостоятельно, а с тем, что на мою долю остается – интернет – страницы нашего маленького предприятия, рекламы, работы «телефонистки» и сопровождающего ее секретаря, я вроде бы справляюсь, так что, почему бы не сделать что-то для тела? Не желаешь ли мне в этом помочь? И не слаще ли мое предложение, чем описанная тобой «сладкая смерть»? Дадим нашим печеням еще один шанс и поучаствуем еще пару лет в этой жизни. Вопрос остается: Кельн или Франкфурт-на-Одере? Прежде чем отвечать, перечитай мое письмо еще разок, пожалуйста.

Да, и еще: твой главный тезис про Афганистан как причину нынешних бед я не до конца понял. Если можешь, сформулируй его еще раз в более простых словах, поскольку, как ты знаешь, мой русский не сто-о-оль блестящий и я не столь силен в политике, как ты. Хорошо бы, если у тебя выйдет достать для меня твою книгу, хотя я подозреваю, что ее немецкого перевода не дождаться? Или как? Вообще, что ты намерен сейчас делать? Ты ведь не собираешься, в самом деле, уйти в частную жизнь? И что с твоей Марией? Она приезжала к вам или ты не приветствуешь этого? Надеюсь, последнее не соответствует сути вещей. Что касается нас, то мы приступаем к подготовке к празднику. Не могу сказать, что я люблю Рождество, но нам есть чем заняться. А когда дни обжорства останутся позади, я рассчитываю осуществить свое намерение, о котором написал выше. Ты знаешь, по сути, я ленивое животное, но я надеюсь так пнуть сам себя, чтобы встряхнуться.

Вот такие дела, мой дорогой Виктор. Надеюсь, ты проведешь праздники не в депрессии и одиночестве, это тебе не идет. Если будет настроение, прыгай в поезд и на Восток, к нам. Я тебя встречу на вокзале. Только дай знать, когда. Если же нет, то попразднуй с людьми, которые для тебя что-то значат, и хорошо встреть Новый год. А мы, как обычно, будем рады приветствовать тебя, или вас, у нас, и желаем вам всего самого доброго. Пиши, я жду писем от тебя. Поскольку если ты не приедешь, то только они остаются. Все лучше, чем забвение.

Твой Ханс.

Франкфурт, 23.12.2018

Виктор-2

Здравствуй, дорогой Ханс!

Несмотря на праздники, почта быстро доставила твое письмо, благодаря чему я получил возможность в качестве ответа поздравить тебя с Новым годом. Не уверен, что успею дописать к 31 декабря, но, по крайней мере, начал отвечать еще в 2018 году.

Кстати, к твоему сведению, Рождество в наших кельнских краях справляется по-прежнему исправно, как и десять и двадцать лет назад, поэтому мое восхищение почтовой службой не пустая фраза, если судить по дате отправления твоего письма. Эта дата дала мне основание заключить, что ты, как порядочный житель Германии, хоть и не ставишь высоко католическую и прочую церковь, однако стараешься к Рождеству подвести и завершить важные дела – к коим, надеюсь, относится и ответ твоему другу из Кельна.

И этой же организованностью и приверженностью заведенному порядку я объясняю некую, на мой взгляд, поспешность или усредненность суждений, высказанных в твоем последнем письме.

Но, как говорил мой старый мастер боевых искусств, двинемся от простого к сложному. Начну с твоего намерения вернуть себе двигательную активность и вспомнить старое доброе время, когда руки служили не только для того, чтобы ими поднимать пиво.

Я хорошо запомнил приговор доктора Йенша из университетской клиники Кельна, когда он в последний раз выпускал тебя из больницы. «Старая лошадь меньше заездит суставы, чем Вы. Человеку стыдно с таким пренебрежением относиться к собственным конечностям. Борьба Вам заказана». Выходит, что возвращение в родные восточные земли оказало на тебя столь же благотворное воздействие, как во времена оные прикосновение героя нынешних праздничных дней к небезызвестному Лазарю? Или ты намереваешься тренироваться сидя? О последнем пишу безо всякой иронии, а, напротив, с полной серьезностью, поскольку уже не первый месяц ради забавы собираю по кубикам систему тренировок «сидячего боя». После того, как я перестал тренироваться в клубе, это мое хобби. Наверное, им хорошо заниматься в поезде и в тюрьме. Не дай бог, конечно. Хотя, как говорят в России, от тюрьмы да от сумы не зарекайся… При случае покажу тебе несколько интересных упражнений, которые выполняются, не вставая со стула. А уж в возможности вести бой сидя не тебя мне убеждать. Не знаю, как ты, но я хорошо помню стычку с дзюдоистами во фрехенской пивной «У Ивоны» лет десять тому назад, в дни карнавала. Тогда большой Йохан, заводила из дзюдоистского клуба, обнаружил недюжинный слух и сквозь шум и гам услышал, как ты, споря с Акселем, назвал кельш не пивом, а мочой. Не поленился ведь, подошел к нашему столику со своей обидой, вот ведь надо было ему! Только услышать то он услышал, а кто говорил – не разобрал и по ошибке схватил за воротник Акселя. Смельчак Йохан, выбрал самого большого среди нас. А ты, не приподнявшись со стула, ткнул его в живот так, что Йохан едва не оказался головой в камине. Хорошо, что он был лыс, как страусиное яйцо, большой Йохан. Спасибо Ивоне, она тогда нас сумела разнять, угостив кого-то из дзюдоистов, а заодно бедного, ни в чем не повинного Акселя старой доброй кочергой. Дзюдоистам с тех пор она запретила приходить в пивную по пятницам, в наш день. А все потому, что ты ударил сидя, то есть, выходит, вроде как защищался. Тогда мне это показалось само собой разумеющимся, но, как я сейчас понимаю, для Ивоны это оказался сильный удар по карману. Йохан выпивал за вечер кельша больше, чем за месяц все мы трое, непобедимые бойцы карате. К тому же дзюдоистов в пивную всегда ходила толпа, вокруг большого Йохана крутился целый выводок пивососов.

Да, у Ивоны мы с тобой провели не один десяток вечеров, а сейчас пивная закрыта. Говорят, народ перестал ходить, вот и закрылась. Может быть, из-за нас и перестал? Мы отвадили Йохана, а сами, с твоим отъездом, забыли Фрехен. Правда, я слышал, что Ивона стала болеть, а дочка, заступившая вместо нее за барную стойку, с делом не справлялась, кочерги не хватало. И народ, тот, что из постоянных посетителей, постепенно отхлынул. Ивона вернулась, но потерь не восстановила…

Меня это воспоминание подвело к одному из тех вопросов, о которых ты писал, мой друг.

Бывает, стоит убрать с места одного лишь маленького человека – будь то большой Йохан или Ивона – и многое, поначалу незаметно, изменяется вокруг.

В пивной, на улице, в городе, в стране. Ты упрекнул меня в наивности, заподозрив намерение «двумя строками» исправить мир, повлиять на политиков. А самих политиков, как класс или касту, низвел до алчных служителей «золотого тельца». С последним не стану спорить сейчас, в этом месте, хотя твой тезис – решительное упрощение гораздо более опасной ситуации, состоящей в том, что среди массы жрецов власти и злата встречаются люди, движимые идеалами и идеями. Но как раз они, чаще всего, становятся наиболее опасны, их-то идеалы обращаются в противоположное, подтверждая фразу, будто благими намерениями устлана дорога в ад. Почему? Возможно, я буду готов ответить тебе на этот вопрос, хотя, собственно, отчасти этому посвящена моя последняя книга. Я этот ответ назвал «принципом бумеранга». Сейчас же хочу обратить внимание на другое и привлечь тебя на свою сторону.

Мне не раз доводилось приводить точку зрения Льва Толстого на могущественных политиков, диктаторов, кумиров – на наполеонов своих времен – как на самых зависимых людей. Тот, кто стоит на вершине пирамиды власти, на плечах других, только в собственной самоуверенности убежден, будто ведет за собой массы людей. На самом деле он в силах вести их лишь в той мере, в которой он сам следует воле массы, ее инерции. И чем он выше забрался, тем более зависим. Меня поражает, как до сих пор далек этот тезис от существующих представлений людей, а ведь ему посвящена одна из самых известных книг 19 века… (К слову, о паре строчек или страниц, призванных изменить мир – в «Войне и мире» четыре тома. Моя нынешняя книга не многим тоньше. Тем удивительнее ее успех в Испании и Франции. Видимо, дело в привязанности романской литературы к большим романам).

В свое время Ньютон предложил законы описания физического мира. Три штуки. Я полагаю, что в духовном мире также существуют свои похожие законы. Я ищу их. В отличие от религии, которая вроде как постулирует принципы различения добра и зла, моя гипотеза в том, что на самом деле это законы трансформации добра во зло. Благими намерениями да в ад.

Вокруг одного из законов я давно уже топчусь, что медведь возле сотов. Я для себя назвал его «законом подобия». Фокус в том, мой дорогой Ханс, что по-настоящему тонкие материи и конструкции, а, значит, и решения, определяются не столько показателями масс, скоростей, валовых продуктов и объемов национальных бюджетов и зарплат, а пропорциями, античными соотношениями, сечениями, и, как сейчас обнаружили физики-математики, показателями глубины подобия (они названы фракталами). Подобие – единственный известный мне способ непосредственной связи микромира с макромиром без потери энергии и информации. Подобие – форма вневременной полной передачи информации. А целостная информация, наверное, и есть духовность, потому что самое коварное – это упрощение при разделении некоего явления на добро и зло. А это, в свою очередь, значит, что человек, маленький человек, человек внизу пирамиды, может изменить целый мир. Может статься, даже двумя строками, если они призваны не убедить некие массы, а освободить самого себя. Задать образец освобождения… А свобода, освобождение – это путь ко все более тонкому и сложному видению правды, ко все менее грубому разделению всего цельного на добро и зло. То есть дело не в том, чтобы кого-то переубедить, а в том, чтобы не пасть жертвой собственной слепоты.

Проблема не столько в том, что мы делаем из жизни, сколько в том, что жизнь делает с нами. В этом одна из причин, по которым я не стремлюсь ко второму в моей жизни большому переезду, на сей раз из Кельна на восток.

В самом деле, в начале 90-х я приехал в другую Германию, нежели та, которую я наблюдаю вокруг себя ныне. Ни первая, ни вторая не годятся для того, чтобы их называли раем на земле. Первая была благополучной, болтливой, избаловавшейся, неискренней, порой даже лживой, а порой, на нижних слоях пирамиды, она дарила замечательные образцы честного отношения к себе, смелого, даже беспощадного к себе ума, несгибаемой верности дружбе. Эти всегда редкие образцы перестали служить подобием для всей пирамиды, и пирамида, несшая в себе некий единый принцип, почти превратилась в разнородную массу материалов. Вторая, нынешняя Германия – уже и не Германия. Тем важнее мне, хронисту века, не бегать от событий, а проследить за ними до конца. Возможно, трагического конца.

В каком-то смысле я получаю по заслугам, поскольку сам призывал в душе и на бумаге, в тех самых двух строчках, к наказанию нашего Запада – за плутократию, за двуличие. За прикрытие собственной порочности и корыстолюбия самыми высокими идеалами – человеколюбием, свободой, благородством защитника слабых и униженных. За обман в последней инстанции, как я писал тебе в последнем письме. За то, что упрощенно и совсем лапидарно назвали «экспортом демократии». За Ирак и Афганистан. Что ж, на том стою.

Я расскажу тебе одну историю о том, какой я вижу, вернее, какой видел Германию. Когда мы с Марией приехали сюда, а было это аж в мохнатом 1993 году, ей вскоре предложили спеть в зале музыкальной школе Фрехена. Ты ее должен помнить, это старинное здание с капеллой в двух домах от «Ивоны». Она спела, а через два месяца директор школы позвал ее туда играть в местном оркестре. Я хорошо помню директора еще по тем временам: небольшого роста, пятидесятилетний тогда мужик, коренастый, крепкая загорелая шея, на ней посажена голова боксера, глаза живые и меткие. Герр Шешковиц. Чем-то он, как я сейчас понимаю, был похож на тебя, ежели бы не очки, рыжие волосы, которые я принимал за парик, и рыжие прямые усы (Мария утверждала, что они седые, а он их подкрашивает хной или какой-то еще снедью). Шешковиц уже тогда был небедным человеком, в добрые 80-е он удачно вложил средства в недвижимость, но вышло это у него как-то легко, само собой, и не сделало из него бизнесмена. Жизнь его проходила в музыкальной школе. Он сам преподавал, и преподавал хорошо, а еще самозабвенно играл на трубе, причем играл столь же бездарно, сколь беззаветна оставалась его преданность музыке.

За год до того, как Мария с ним познакомилась, Шешковиц выбил для школы новое помещение – с той самой капеллой. И его осенила мысль, что в такой замечательной капелле, в зале, просто необходимо поставить орган. Орган – это храм музыки. Это не гитара, даже не рояль, его не перевезешь с места на место, что походную палатку. Сказано – сделано. Директор нашел спонсоров – в начале 90-х это было делом осуществимым. Но все же орган – вещь очень дорогая, и собранных денег хватало только на детали органа, но не на сборку, собирать инструмент школе надлежало самой. В прямом смысле, своими руками. Что ж, Шешковиц бросил клич, сформировал группу согласных заняться таким рукодельем. Но как дошло до дела, энтузиазм у помощников исчез, они растворились в звуках вальсов, и рыжий Шешковиц, один, плюнув на летний отпуск, за шесть недель каникул поднял орган, притом не по схеме, а по собственному разумению, потому как пришлось вносить коррекции по ширине. Над его причудой многие смеялись так же, как над его игрой на трубе – но с той поры в школе городка Фрехен звучит орган. И это не вся история.

Раз в год в школе празднуют день рождения органа. Рыжий Шешковиц собирает свои октеты и квинтеты – прости, если что не так назвал – и целый год репетирует, а потом, сразу после Нового года, они дают концерт. Русская поэтесса Ахматова писала: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…». Это тот самый случай. Мастера музыки, лауреаты и профессора снисходительно смеются над тем, как наш Шешковиц машет рукой, будто он не дирижирует, а саблей сечет воздух, над тем, как потеет и багровеет его лоб. А он уперся обеими ногами в землю – и уже двадцать четыре года любители на глазах собирают великую музыку так же, как он сам собирал инструмент-храм. Я хожу из года в год, а после того, как от нас уехала Мария, со мной приходит Артур. Артур ходит ради меня, и это моя победа! Были там прошлым январем. В холодном зале раньше, в 90-е, в 2000-е, в 2010-е, сидели десять-двадцать зрителей, почти все люди пожилые, и вдруг – сто, сто пятьдесят, есть и школьники. А перед нами – старый рыжий человек, крепко упирающийся в землю. В храме европейской музыки он упрямо заставляет эту музыку звучать на весь Фрехен из самого живота храма. Ему не нужно ни выше, ни шире, но то, что он задумал, что создал, он не уступает. Над ним больше никто не смеется, не те пошли времена. В него ради чего-то верят, от него чего-то ждут. А он не изменился, он делает то же, что вчера. Признаюсь, в тот последний раз меня в зале, в капелле, посетила странная тревога, как бы не прилетел в окно камень, как бы гудящий над городом Бах не навлек на его исполнителей гнева со стороны нынешних обладателей вечерних вестфальских улиц, будь то «братья-мусульмане», «кифферы» и иже с ними. Бах должен быть так же противен им, как звук пастушьего рожка для взбесившихся коров. Как бы не нарушили. Я в зале почувствовал в себе инстинкт защитника, охранника! А рыжий старый Шешковиц страха не знает. И пока он здесь, для меня Фрехен остается той Германией, которую я уважал. Больше того, я думаю о нынешнем концерте – он пройдет через две недели – и ловлю себя на том, что хотел бы один остаться в зале, его последним слушателем, последним охранителем. Тогда можно сказать, что я знаю, зачем остался здесь, в Кельне. Я и Артур. Любимый мной поэт советской эпохи писал:

«Вселенский опыт говорит, что погибают царства не оттого, что тяжек быт или страшны мытарства. А погибают оттого (и тем больней, чем дольше), что люди царства своего не уважают больше».

Или, чтобы тебе было легче вычленить из русской поэтической строки сухой остаток немецкого смысла, «государства гибнут, когда их бюргеры перестают их уважать».

Добавь к этой истории мой первоначальный тезис о подобии, и ты получишь, что один человек, если он не вождь, не политик, а такой вот рыжий Шешковиц, или ты, или я, то есть камень с самого низа пирамиды, упершись в землю, может изменить мир. Потому что мы создаем образец общения с этим миром, который передается подобием, то есть разом и всему нашему племени. Я назвал этот эффект «пчелиным подобием», потому как пчелы улья каким-то образом мгновенно узнают на большом расстоянии о том, что происходит с их товарками, и меняют образец своего поведения.

Далее, ты отмечаешь, что мое прошлое письмо полно жалоб и разочарования. Боюсь, что я дал тебе основания не совсем верно понять причину этого разочарования, но в основе ты, конечно, прав. Упаси меня бог сетовать на судьбу за то, что некие господа в Брюсселе глухи к прогнозам и предостережениям некоего журналиста из Кельна. Тем более, к предостережениям хоть и сбывающимся, но уже запоздалым. Дело, вероятно, в ином: я становлюсь скучен сам себе. Хотя окончательного диагноза себе и этой скуке я еще не поставил. Но допускаю – это разочарование в том, что стал озираться по сторонам. Подозрительность сужает кругозор и превращает его в точку зрения. А, может быть, я обнаружил, что отчасти повторяю путь старшего брата. Как ты знаешь, он был на моей родине видным политиком из числа тех, что однозначно опровергают твой тезис о злате. Его влекли идеалы – свобода, демократия, права человека, верховенство закона. Он ненавидел Империю зла и приложил немало усилий к тому, чтобы эта империя рухнула. И что теперь? Теперь он должен был бы торжествовать. А он живет под Амстердамом и с ужасом взирает издалека на плоды собственного труда, а в непосредственной близости – на то, какими цветами зла вспыхивают его идеалы и чем они могут пахнуть. Кстати, тут мне приходит на ум твой тезис о холодной войне и, в этой связи, некий очередной парадокс – не закончись та холодная война, не расколись Империя зла – не было бы сейчас «пара-исламской Европы» и предчувствия того, что ты, как я понял, называешь новой холодной войной, только уже на берегах Рейна, Дуная и Одера. Что же до твоего рассуждения о правомочности использования самого термина «холодная война», уже отслужившего свой срок за эпоху послевоенного противостояния социалистического интернационала и капитализма, то твое предложение извлечь «холодную войну» на свет божий из музея истории особенно пикантно тем, что ныне мы наблюдаем, как стремительно сближаются так называемый «исламский интернационал» и леваки из числа коммунистов и анархистов. Сближаются на почве борьбы с «золотым тельцом». Впрочем, это уже чистая политика, ваших земель касающаяся, наверное, меньше чем наших, поскольку у вас, как я понимаю, «исламский интернационал» корней не пустил. Зато леваки и коммунисты в силе. Но я отвлекся…

Итак, я отчасти повторяю путь брата. Я должен был бы торжествовать, наблюдая, как сбывается в Европе мое предсказание и как падает на Старый свет кара за грехи, на которые я указывал в статьях, в книгах. Но разве я знал, что пророк не должен переживать дней осуществления пророчества, как отец не должен переживать своего сына, иначе судьбина сулит ему смутную старость!

Убежать от себя можно гораздо быстрее, чем прийти к себе. Мне кажется, и тебя не миновала чаша сия. И тут я подхожу к следующему закону, подобному тому, что создатель современной диалектики Гегель назвал «отрицанием отрицания». Да, я был настроен видеть лучшее, а теперь жалуюсь. Но обрати внимание на самого себя: живя в Кельне, ты выступал самым безжалостным критиком здешнего образа мысли и образа жизни. Лжи, показушества, трусоватости при анализе самих себя. Я не знал здесь другого человека, кто был в большей мере способен не закрывать глаза на правдивое, нежели ты. Пусть правда била, хлестала больно. Я в нашем общении с тобой казался себе простодушным оптимистом, скользящим по тонкой корочке льда над глубокими черными водами правды. Но вот ты на Одере, за новой невидимой стеной, и пишешь мне с удовлетворением об отсутствии мечетей и о мирном благостном бюргерском взаимо-существовании, легкой помехой которому – пубертирующие подростки. Но какова цена и изнанка этого? Не ты ли сам за годы нашего знакомства сто раз рассказывал истории, как избавлялись от турок и иже с ними в Саксонии, Тюрингии или Бранденбурге! Как, стоило им появиться, местные бюргеры, отнюдь не подростки, сжигали их лавки, их «денер-кебабы», в случаях крайних – и их жилища. Как, плюя на голоса политиков из Бонна и Берлина, еще в ранние 90-е в небольших городках огнем и мечом выживали чужаков с юга Европы, как не давали им работы даже дворниками. Ты сам убеждал меня, что не следует верить газетам и экрану, когда я, удивляясь, спрашивал, почему тогда об этом не сообщает пресса. Ты говорил, что пресса молчит о той тихой войне, которая объявлена иммигрантам в восточных землях.

Я далек от того, чтобы осуждать воинов. Я историк по духу, и мне понятно, что там, где сталкиваются жизненные интересы миллионов, люди, как и сто и триста лет назад, все еще берутся за факел. Таковы мы все еще в низости нашей. В конечно счете, на кону стоит выживание целой культуры. Но я повторюсь: цена такой победы бывала и остается велика, потому что самое опасное – не то, от чего нам удалось защитить наше окружение, а то, чем пришлось пожертвовать ради этого внутри нас самих.

И то, что ты, вернувшись в родные края, жертвуешь (возможно, неосознанно) безжалостной правдивостью твоего взгляда – это нехороший, предостерегающий знак. Если уже ты – в моих глазах честнейший из честных, лучший из лучших – примешь эрфуртский «коричневый треугольник» за пубертет, а нынешние призывы варшавских клириков к крестовому походу до Дуная и до Сены, к тому же огню и мечу, за friedliches miteinander, то мне нет места в Европе, но уже ни в той, и ни в этой.

Извини, что выразил мысль и эмоцию в заостренной, полемической форме. Такое я допускаю только в общении с самыми близкими мне людьми. Кстати, ты пишешь, что твоя Мария часто ездит по восточным землям, ведет там бизнес. Что конкретно означают упомянутые тобой inoffizielle Regelungen? Как к ней относятся люди? Ведут ли с готовностью дела с иностранкой? Или она полностью избавилась от акцента? Впрочем, ее, в отличие от моей Марии, никто не примет за южанку, а русские корни и выговор можно спутать с польскими, что, в свете нынешней дружбы ваших восточных землячеств с Варшавой, может даже сойти за благо. Или слухи о братании Бранденбурга с Польшей сильно преувеличены? В Брюсселе они вызывают такое выражение лица, какое бывает, надкуси вместо груши лимон. Вообще, я начинаю обращать внимание на то, что с информацией между нашими двумя Европами дело обстоит из рук вон плохо. Не оттого, что ее мало, а оттого, что много. Так много, что она перестает восприниматься. Как говорил мой старый мастер каратэ, «если хочешь, чтобы ученик ничего не понял, покажи ему или слишком мало, или слишком много». Меня поразило, что ты не слышал о баррикадах «кифферов» в Амстердаме. Думаю, что не слышать ты не мог, но не обратил уже внимания на фоне общего падения доверия к информации и увеличения ее объема. Видно ты, как честный Ханс, просто перестал смотреть новости! Зачем смотреть то, чему не веришь? Я же понимаю, что совершенно не представляю себе картины того, что творится на самом деле в упомянутом тобой Берлине, хотя репортажи из столицы вижу каждый день по десять раз.

Но ответь мне на еще один вопрос: ты сам, теперь уже, по выражению бургомистра Вены, «повторный эмигрант», или репатриант (хотя это понятие подразумевает возвращение в ту же страну) – не испытываешь ли ты сам на себе отношения как к человеку второго сорта со стороны окружающих? Ведь ты в их глазах бежал на «продажный Запад», пока они пили свою чашу истории до дна и отстаивали свою Европу? (Теперь ее принято называть «христианской» в пику нашей, «пара-исламской», но, думаю, ты согласишься со мной, что в этом кроется примитивное упрощение. Во-первых, выдавливание чужаков мало общего имеет с христианством как таковым. Во-вторых, ваши анархисты и леваки такие же христиане, как наши «кифферы» – мусульмане. В-третьих, парадоксальным образом вашим христианским клерикалам из Варшавы или Дрездена оказалось куда проще договориться с нашими седобородыми исламскими умеренными консерваторами – с советами улемов в Марселе или Париже – нежели с собственными левыми. К слову, в этом я вижу причину того, что Европа пока все же не развалилась на две части, и Брюссель по-прежнему как-то руководит ей). Есть ли людям, среди которых вы живете, дело до твоей личной героической истории побега из ГДР? И вообще, есть ли в Бранденбурге немцы первого и второго сорта? Как ты себя ощущаешь с соседями, в местной пивной, у врача – не дай бог, конечно? И много ли там таких как ты, повторно вернувшихся из бывшей ФРГ в бывшую ГДР, но уже как в Германию из «не-Германии»?

Но довольно вопросов к доброму Хансу, теперь время ответов для Виктора. Начну с самого простого – о возрасте Артура. Ему 18. Признаюсь, моя специфическая память крепко хватает ассоциации, но слаба на возрасты и даты рождения, даже если это даты ближайших родственников. Но тут мне в помощь Миллениум. (Я, чем дальше седею, тем больше уподобляюсь человеку древности, отмеряющему возраст по событиям жизни и природным катаклизмам). Артур родился в 2000 году. В тот Новый год, в Сильвестр Миллениума, Мария как раз перестала кормить грудью, и мы с ней впервые оставили Артура на сиделку и отправились в Париж на две ночи, к ее друзьям-музыкантам. Под Парижем мы попали в пробку, и приход нового года встречали на площади Бастилии, в толпе, среди сотни чужих людей. Там я впервые познакомился с парижскими алжирцами. На Марии была дорогая шуба, а сама Мария была красива и свежа, как будто роды не добавили, а смыли с ее чела заботы и тяготы. Алжирцы подошли к нам в общем веселье и предложили сыграть в игру – кто дальше прыгнет с места. Я был тогда еще молод, я хорошо прыгал, к тому же был навеселе от арского шампанского, которое мы недовезли друзьям. Но у парня оказались не ноги, а пружины, он взлетел, что кенгуру. Мы с Марией посмеялись над моим очевидным поражением, и собрались двигаться дальше, но те парижские ребята потребовали с проигравшего плату: шубу или ее начинку. Объяснили, мол, это их площадь, тут за прыжки плати. И, без долгих разъяснений, показали из-под полы нож. Тогда я с места прыгнул еще раз, на локоть дальше кенгуру. Тут еще какие-то американские моряки подошли, тоже стали прыгать, и алжирцы отступили, исчезли. Но знаешь, в чем фокус? 1 января, днем, на эту же компанию мы нос к носу наткнулись во время прогулки в одном из переулков Латинского квартала, неподалеку от Сорбонны! Только теперь их было меньше, всего трое, а я не выспался, и был зол с похмелья. Я предложил снова попрыгать, уже не на их площади Бастилии, а в чужом районе. Вожак-кенгуру только полез в карман, тут я его и схарчил, уложил с одного удара. Остальных и трогать не пришлось, сами оставили поле брани. Но наш гид, пианист из парижских армян, лично знававший самого Азнавура, поторопил нас поскорее смыться. Он так и сказал: «Через пять минут тут станет черно. Они тут уже дома». В его устах это прозвучало особенно убедительно. Я тогда впервые обратил внимание на то, как европеец больше не чувствует себя дома в одной из своих исторических культурных столиц. То был запомнившийся мне Новый год. Мы вернулись в Кельн, а Артур болеет какой-то редкой болезнью. Еле подняли его тогда. Некоторым трудно дается отказ от молока матери.

Теперь у нас другие болезни. Я постепенно приблизился к сложной для меня теме. Она непосредственно касается и твоего вопроса о возможности моего переезда к тебе, на восток, в «пара-европейскую Европу».

Артур влюблен. История банальна, впрочем, любая банальность перестает быть таковой, когда касается лично тебя. Прежде, как ты, может быть, помнишь, предметом его страсти была турчанка, теперь это марокканка. Он влюбился в марокканку, прекрасную, как Суламифь. Так я ее и буду звать впредь, хотя зовут ее совсем не так, то ли Джамила, то ли Джамиля… Как ты понимаешь, никаких тебе свиных отбивных и сосисок на гриле! Что поделать, Артура не влекут «дочери Альбиона», в его юном сердце размещен фильтр, пропускающий только теплую восточную красоту. Судя по всему, он унаследовал впечатлительность и тягу к яркости, присущую моей Марии. Хотя не уверен, что ему, так же по наследству от нее, передалась ее рассудительность. А чтобы у нас с ним на двоих оставались хотя бы одни мозги, я нахожусь при нем. Шутки шутками, а история оказалась серьезной. Я постараюсь донести до тебя ее суть намеками в надежде, что письма читаются, отслеживаются выборочно, в отличие от электронной почты и телефонных разговоров. Кстати, просьба: сохрани эту историю пока при себе, не передавая ее даже твоей Марии.

Итак, родители девочки не против этой связи. Они не настаивают ни на конвертации Артура в ислам, ни даже на соблюдении всяческих ограничений, накладываемых на отношения неженатых их обычаями и верой. Притом они вовсе не либералы, напротив! Не знаю, наслышан ли ты о новом течении, которое с быстротой ветряной оспы распространяется среди европейских мусульман. Оно предписывает «отпускать» младших дочерей для браков с европейцами без обязательного соблюдения заповедей шариата. Не мне тебе объяснять математический и демографический резон такого решения, – его принял один из советов европейских улемов. Но на нас с Артуром оно оказало самое непосредственное влияние. Против такого хода, (с точки зрения долгосрочной перспективы мягкой исламизации, возможно, прозорливого), в их среде, особенно среди молодежи, возникло свое протестное движение. Оно даже уже имеет название – мусаисты, по имени некоего Мусы, вроде бы чеченца, живущего в Копенгагене, чей отец, опять же по легенде, погиб в боях с НАТО в Афганистане в конце двухтысячных. Видишь, какие тонкости я уже постиг! Увы, не от праздного любопытства. Эти ребята, типа наших европейских право-коричневых, защищают чистоту ислама, порой путаясь и вспоминая о расовой чистоте. «Братья-мусульмане» их поддерживают деньгами. Короче говоря, Артуру, его красотке и ее родителям они объявили джихад. Слава богу, в наших краях эти ребята не так сильны, как хотят казаться, но их сил хватило на то, чтобы надрезать девочке щеку для острастки (хорошо еще, попали ближе к уху, но мимо шеи). Отцу повезло – только шины на его «Мерседесе» прокололи. А в полиции пошутили, что это теперь мелочь, Bagatellschaden, хотя пообещали найти и разобраться. Об охране Bullen слышать не хотят, ты же знаешь правила игры… При их скромном финансировании я их отчасти понимаю. Хотя, с другой стороны, они сами тоже не на Луне живут, у них самих наверняка есть дети, братья и сестры. Правда, в «своих» анклавах и кварталах они работают иначе… Артур с друзьями, конечно, взялся за поиски, что, учитывая темперамент и бурный переходный возраст, (этапы которого, шаг за шагом, отмечались в полицейских актах, а начало этого пути ты застал), ничем иным, кроме решетки, ему не сулит, не говоря уже о худшем исходе – сейчас вся молодежь при ножах, а то и со стволами. Ты можешь себе представить, каким искусством убеждения я должен был воспользоваться, чтобы его отговорить! Das war ein Kunststück.

Я убедил Артура сосредоточить усилия его команды, в которой, к слову, есть и турки, и армянин, и арамеец, и курд, и поляк, и несколько немцев, (не говоря уже о братьях подруги), на охране девочки и ее родителей, и пообещал сам заняться местными мусаистами. Слава богу, моего авторитета на то хватило, и, опять же, слава богу, моя Мария находится в безопасном отдалении. Из Вены она не в силах нарушить возникший между мной и Артуром пакт. Она не в курсе, и потому я не тороплю ее посещения, тем более принимая в учет ее умение и по менее нервным делам за минуту приводить Артура в состояние бешенства и неуверенности в себе.

Ты знаешь, что я стараюсь свои обязательства соблюдать. Я опущу кое-какие подробности, и сообщу только одно: кто-то, ко мне никакого отношения не имеющий, каким-то образом выследил местного лидера мусаистов и объяснил ему границы между теорией и практикой. В свое время российские ветераны чеченской войны рассказывали мне, тогда еще сравнительно молодому журналисту, как спецслужбы возвращают похищенных боевиками. Они находят родственников боевиков, а дальше проверяют, столь ли крепка воля джихадистов или сепаратистов, чтобы жертвовать самыми близкими. Это так называемый «израильский метод».

Так вот, кому-то, с израильским методом знакомому, удалось внушить местным мусаистам, что сила действия может равняться силе противодействия. При этом их местный Муса пострадал. То ли ему сломали пару пальцев, то ли вышибли пару зубов, то ли не ласково придавили гениталии, то ли и то, и другое, и третье…

Я, как ты понимаешь, совершенно тут не при чем, однако полиция не нашла ничего лучшего, как заподозрить меня. Сложив в своих полицейских мозгах дважды два, они завели на меня дело. Мол, я специалист, я же в их глазах почти родственник пострадавших, то бишь имею мотив. Никаких следов, ведущих ко мне, нет, но есть подписка о невыезде. То бишь в брюссели по делам я разъезжать могу, а вот съехать насовсем – дело проблематичное. Не говоря о том, что приходится общаться с адвокатом, что я предпочитаю делать лично, не по телефону. Это еще одна причина отрицательного ответа на твое предложение. Есть и другая: Артур, конечно, сейчас ни за что не захочет оставить свою Суламифь. Хотя, не скрою, к моему приятному удивлению женитьба в его планы не входит. Странное дело, но он иногда на себя как будто глядит со стороны, верее, из собственного будущего, издалека. И оттуда понимает, видит, что его нынешняя жизнь с ее восторгами влюбленности, безумствами дворовой гульбы и прочее и прочее – это только этап. Больше того, он видит некоего «себя будущего», выросшего и пришедшего в состояние стабильности и гомеостаза, а там альянсу с Суламифью места, кажется, нет. Все-таки где-то живы, зреют в нем материнские ум и рассудительность, и это по-настоящему дает мне силы и импульс жить, и жить здесь. Подозреваю, что ты с моим тезисом вряд ли согласишься. Твоя безжалостная логика откажет в наличии ума тому, кто дает развиваться и цвести безнадежным и, возможно, убийственным цветам. Но тут я вернуть к началу, к законам Ньютона. Законы духовного мира должны быть нейтральны к добру и злу, они должны описывать не отличия добра от зла, а трансформации одного в другое.

Теперь отвечу на последний из твоих вопросов об Артуре. По моим стопам он не пошел, регулярные тренировки с ритуалом и поклонами, с послушанием и отжиманиями ему претят. Но он ходит с друзьями то в боксерский зал, то к тайландцам, то еще куда-то. Природа наделила его не пугливым характером, мышечной резкостью, ростом и приличной силой, а я в детстве ему поставил удар, тренируя на крохотной груше. Так что на улице он не воробей. Но, как ты прекрасно понимаешь, для мастерства и для продолжения традиции нужно гораздо большее, нежели навык давать по морде.

В этом отношении сын Акселя внушает мне большую надежду. Он не имеет и трети той двигательной одаренности, что Артур, но с немецким старанием и последовательностью идет во след отцу. Чаком Норисом он не станет, но, как говорили древние, в пирамиде, славящей фараона, только один камень верхний. Что касается Акселя, то мне пришлось отчасти вовлечь его в нашу криминальную историю, поскольку Артур к нему прислушивается, и во времена моих отъездов Акселю выпала доля надзирателя за «неразумными».

Но моя совесть не совсем чиста, поскольку я знаю, что раскрой я ему все карты, расскажи о мусаистах, и он, в отличие от тебя, отойдет в сторону. Не от слабины даже, а в силу убеждения, впитанного с молоком матери, что в конечном итоге со своими проблемами каждый должен разбираться сам. И так он включился в наши разборки тайком от Гудрун. Очень боюсь втянуть его в ту часть реки, где течение по-настоящему сильно. И отказаться не вижу пока возможности.

Вот такие дела творятся в наших кельнских палестинах, мой дорогой Ханс. И все ж таки, если опять, в который раз, вернуться к тому стержню, к тому копью, которое ты воткнул в самый центр моего письма и вокруг которого оно вращается, то «я скажу тебе с последней прямотой» – жить надо там, где твое существование осмысленно и где оно способствует сопротивлению, противостоянию хаосу. А осмысленность часто связана с наличием сильного сопротивления среде. Ты полагаешь, что здорово, наверное, журналисту пережить воочию грядущую «битву за Берлин»… Пока что я являюсь свидетелем, еще живым свидетелем битвы за Кельн, фактически с ее первых стычек на форпостах, и, возможно, до самого конца, до арьергардных боев, хотя ты, как я вижу, убежден, что конец трагичен, а сражение уже проиграно. Зато ни одна капля этого драгоценного вина истории не минует моего жадного горла.

Не стану скрывать, мне одиноко без моей Марии, но, помимо ее постоянных столкновений с Артуром и их неукротимой взаимной ненависти на почве столь же неукротимо, но криво выросшей любви, клубни которой огромны, но мешают и теснят друг друга, я понимаю, что Мария – европейка. Она играет европейскую музыку, она выросла на той европейской закваске, с той культурой, без которой уже легко обходятся и Артур, и весь Кельн. Так что она, вернись сюда, озиралась бы здесь по сторонам сиротой. Пусть лучше Вена и Цюрих.

Ну вот, кажется, на все вопросы дал тебе ответы. На все, кроме одного, но боюсь, что либо мне придется письмо превратить в очередную книгу и отправлять тебе его не в этот, а на следующий новый год, либо хотя бы отложить ответ на следующий раз.

Итак, поздравляю тебя уже с Новым годом, с «Сильвестром». Будем здоровы, будем и веселы, перефразирую известное высказывание. Поцелуй твою Марию. И пиши. Жду ответов на свои вопросы. Обнимаю.

Твой Виктор.

Ханс-2

Приветствую тебя, мой друг!

Да, праздники позади, твое письмо застало меня в новом году, а повседневность снова овладела нами. Признаю, я до сих пор не знаю, как реагировать на твои строки. Пожалуй, начну с моего истерзанного тела, которое я таковым совершенно не ощущаю. Годы научили меня как-то обходиться с его износом. Также как и с тем, что совершенно не имеет первостепенной важности быть лучшим, как будто жизнь – это некое первенство. Уже не так важно иметь самую лучшую фигуру, самые широкие плечи, и нести свое самое накачанное тело обществу. На второй план отходит мнение этого общества обо мне. Три человека – три мнения. Хотя моя Мария несколько более честолюбива, чем я. Она использует каждый свободный час, чтобы гулять, заняться гимнастикой и вообще держать тело в форме. Бывают дни, когда я завидую ее дисциплинированности, но обычно все равно мои приоритеты теперь выглядят иначе. Есть столько дел, которые ждут моих рук, и они важнее, чем нагружать мышцы, чтобы назавтра ходить на полусогнутых от крепатуры. И я погорячился, желая тебя подбодрить, когда написал о готовности вновь начать тренировки. Тем не менее, это было замечательное время, наши годы занятия боевым искусством, общие переживания и борения, заканчивавшиеся беседами по душам и выпивками. Сейчас оценивая то прошлое, я понимаю, что наиболее удивительными были даже не тренировки сами по себе, а та неповторимая социальная связь между нами, общий интерес к настоящему мужскому занятию, тщание в намерении им овладеть и, конечно, определенное чувство непобедимости, пусть оно и обманчиво. Конечно, всегда найдется некто, кто лучше тебя, но минутная эйфория от непобедимости заслоняет понимание этого факта. Тем более уязвимо я ощутил себя, когда суставы стали отказываться мне служить как следовало, то есть так, как того требовал мой сохранивший молодость дух. Вот тогда начались размышления, что мне делать, как мне представляться обществу, как следует реагировать в тех ситуациях, где еще недавно схема моих действий была ясна и брутальна – в общем, всякий бред. В исходе всех этих рассуждений, по большому счету, лежит тщательно подавляемый страх, который живет в каждом человеке. Это страх перед опасной ситуацией или моментом, который тот считает опасным. Настолько опасным, что произойдет нечто страшное, что смерть хлопнет его по плечу и заберет с собой. Страх перед смертью присущ каждому живому существу. Но ведь она все равно заберет тебя, раньше или позже, но она не посмотрит, тренирован ты или нет. Тогда, вероятно, остаются сомнения: «К чему это все, все старания, боль, успехи и неудачи? Все ли ты прожил, что хотел прожить? Всему ли ты научился, чему желал научиться»? Полагаю, вряд ли кто-то сможет положительно ответить на все эти вопросы, но у каждого есть по крайней мере шанс потрудиться над тем, чтобы ответить на как можно больше из них. Одни осознают это раньше, другие позже, а большинство – вообще никогда. Если предположить, что ты распознал свою задачу в том, чтобы охватывать взглядом историческое и политическое движение мира и по мере сил принимать в нем деятельное участие, то я в какой-то мере могу тебя понять, хотя должен признаться, что это не мое: не моя миссия и не моя цель жизни. Конечно, попутно возникают вопросы: кто поступает в жизни правильно? лежит ли на каждом отдельном индивидууме обязанность активно участвовать в построении общества? На первый вопрос ответ дается исключительно индивидуально. Может ли муравей себе желать в следующей жизни снова явиться на свет муравьем? Если да, то лишь по той причине, что в заботах собственной трудовой жизни он не успел заметить наличие иных возможностей, иных форм существования. Но, может быть, ему нравится организованная цеховая колея? Лично мне трудно себе представить, что муравей заново захочет прожить жизнь муравья, но кто знает? Зато лев, с человеческой точки зрения, скорее будет склонен снова явиться в мир львом. Он силен и велик, почти никого не должен опасаться, разве что человека или какого-нибудь слона, которого он по своей самоуверенности решит употребить в качестве обеда. В остальном его жизнь в статусе царя зверей достаточно комфортна. Наиболее хлопотную часть жизни – охоту за добычей – выполняет львица, а он возлежит на солнышке и должен только охранять свою территорию и своих девушек, равно как бдить, чтобы никто не подверг сомнению его социальный статус. А если кто на него посягнет, на этот статус, то его следует прогнать или даже уничтожить.

Какое отношение к нам имеет этот экскурс в мир животных? Как вписаны муравьи и хищники в наши мыслительные схемы и формы нашей жизни? И кто умнее, человек или животное? Кому необходим бог, человеку или животному? Я не стану утруждать себя ответами на эти вопросы. Я ни философ, ни верующий. Я всего лишь тот, кто наблюдает со стороны и для себя уточняет. И вот здесь снова она, связь между нами с тобой. Мы оба наблюдаем. Каждый для себя и каждый по-своему. Каждый свои уголки, которые ему представляются интересными. В соответствии со своими способностями и возможностями. Природа наделила нас способностью вещи анализировать и изменять, заново открывать и познавать. Люди обучились тому, что Земля кругла как футбольный мяч, а не плоска, как блин, чтобы затем выяснить, что мяч отнюдь не так кругл. Но разве муравью или льву до этого есть дело? Люди научились засеивать зерно и поняли, как разводить скот в массовом порядке, однако на земном шаре по-прежнему голодает множество человеков. Лев наедается досыта и оставляет достаточно пищи своим львицам. И не из благородства, не из добропорядочных соображений демократии, и даже не из расчета, что львицы в благодарность станут в будущем для него охотиться. Нет, просто в природе вещей заложено такое его поведение. Совершенно банально. Что же, люди отчасти разучились своим инстинктам? И на поверку они не намного умнее муравьев? Или вообще глупее? Конечно, нет. Просто люди более жадны, и чем им лучше, тем более сами собой разумеющимися представляется им жизнь сама по себе, ее благополучие и потребность к большему благополучию. И тогда начинают возникать вопросы и претензии к социальным структурам. Наверняка, были и есть очень умные люди. Они, по крайней мере, значительная часть среди них, желали человеку и человечеству самое лучшее будущее. Но будем честны, о каком количестве таких индивидуумов мы говорим? И что происходит с самыми современными открытиями и изобретениями? Разве не проверятся они прежде всего на применимость в военном деле? И разве не грозят обернуться крахом самые благородные помыслы? Разве наш нынешний столь развитый человеческий мир не устроен так, что приоритет перед соображениями охраны окружающей среды, перед гуманитарными целями, перед решением глобальных проблем человечества, имеют интересы индустрии и связанная с ними выгода? Профит! Я заплутал в рассуждениях? Обожди, круг вот-вот замкнется. Позволь мне только обрисовать тебе одну маленькую историю. Я вовсе не стремлюсь решать глобальные проблемы человечества. Я к этому не ощущаю ни призвания, ни достатка ума. Я лишь умею наблюдать, я приглядываюсь, я размышляю, как в той или иной ситуации упрочить свое положение, социальный статус. Этому подходу меня научила жизнь с Марией. Так думать и так действовать меня в прямом смысле слова принудила жизнь в обществе. Как ты знаешь, моя Мария приехала в Германию из России, приглашенная народом Германии, поскольку по крови Мария – наполовину немка, имеет немецкое происхождение. Благородная политическая и гуманно-гуманитарная цель. Но только народ Германии об этом приглашении ничего не знал, и чиновники знать не желали. В России Мария была медсестрой, с соответствующим образованием, и сопряженным с этим статусом. Ее ценили и уважали. И вот еще что: у нее в России были водительские права. Но приглашение в Германию поманило ее возможностью еще повысить собственный социальный статус. Она поверила, что за целью, декларированной политиками с большой немецкой буквы обязательно должно стоять нечто подобное. Если приглашают, значит ждут. А ждут – значит, приготовили место за столом… Чего Мария не учла, так это того, что ни народ Германии, ни чиновники наших ведомств не намеревались признать ее прошлую жизнь. Годы, потраченные на обучение профессии медсестры – выброшенное время. Возможность быть в этом качестве признанной имелась, но в форме иллюзии. Годовая практика, естественно, не оплачиваемая государством, и завершающаяся экзаменом. Но как выжить в течение этого года в новой стране почти без вспомоществования или без собственных накоплений? Как летать без крыльев? Приземляться пришлось на пятую точку. Да, такое приземление наша социальная система смягчает, но медсестрой Мария так и не стала. Другое дело, плохо это или хорошо для нашей с ней сегодняшней ситуации. Кроме того, можно сказать, что это она сама оказалась ленива, неспособна, не сумела… Но вот деталь, от ее способностей никак не зависящая – водительские права, о которых я упомянул. Характерная крохотная история, в которой отражается мировая проблема. Ровно один год моя Мария на законных основаниях могла колесить по улицам Германии со своими правами, полученными в России. Никто не проверял ее умение, никто не контролировал ее вождение. Никого это не интересовало. Но стоило пройти году, как от русских прав ей надо было отказаться и получить немецкие. Этот парадокс можно было бы счесть забавным, если бы многим людям он не угрожал, причем угрожал их экзистенции. Ведь получение прав требуется оплачивать, причем второй раз в жизни, и лишь по причине переезда, а не каких-либо нарушений. И пусть тем, кого это не коснулось, вся история покажется мелочью, поверь мне, для того, кто этот путь прошел, в какой-то момент оказавшись без прав и без денег на получение прав, это не шутка, а борьба за выживание, в которой есть опасность скатиться на самое социальное дно. Не знаю, прошел ли ты через это, когда приехал в Германию? Полагаю, что нет. Ты ведь приехал сюда сразу на достаточно высокую социальную позицию… Да и права у тебя в России вряд ли были, зная тебя…

Я же задаюсь вопросом, для чего предназначены такие парадоксальные правила? Для того, чтобы создавать определенные барьеры, охраняющие население Германии от неумелых водителей и от приезжих, претендующих быстро занять хорошие социальные ниши, или лишь для того, чтобы сохранять имеющиеся структуры и выкачивать для их существования деньги? Но уж точно не для того, чтобы помочь включению в социальную жизнь тех, кого пригласили политики вернуться в Германию как на свою родину.

Другое дело, что, несмотря ни на что, Мария достойно преодолела все препятствия, продвинула свой бизнес и зарабатывает деньги, обойдясь без курсов, которые так и не стала оплачивать. Она нашла способ не только зарабатывать, но вдоль и поперек колесить по всей стране, тем самым совмещая приятное с полезным. Пусть эта страна не стала той «новой родиной», которую она себе нарисовала в мечтаниях. Зато Мария отказалась от идеализации как принципа проектирования будущего, что ей пошло на пользу. Для занятия определенного социального положения и возможности его изменить не потребовалось никаких глобальных структурных перемен, никаких революций, и никакой криминальной энергии – хватило немного логики, способности к адаптации и определенных знаний. В конечном итоге все вращается вокруг того, как улучшить социальное положение, положение в обществе. И вот мы снова возвращаемся в животный мир. Там ведь тоже все диктуется тем, как насытиться и тем, кто какую социальную нишу занимает и какую функцию выполняет. Впрочем, нам не хватает точных научных знаний об этих механизмах… хотя льву теории ни к чему. Но делает ли это его умнее человека, или счастливее человека? И какого человека? Человека в Афганистане, в Германии, в Монголии? Пирамиды общественных структур основными своими чертами подобны друг другу во всем мире, хотя их проявления отчеканиваются совершенно по-разному. Потому что чеканка делается на лицах людей, а они все разные, в разных странах и регионах, с разной верой и живущие при различных системах – но пирамида одна. Это пирамида власти. И даже если некоему камешку у самого ее снования окажется по силам ее поколебать, то лишь затем, чтобы со временем воссоздать ту же пирамиду. Такова природа вещей, так было и так будет, пока не закончатся камни. Люди могут поумнеть до невероятности (хотя обычно они умом не блещут), вынашивать самые блестящие идеи, но, в конце концов, им приходится использовать пирамиду власти, ее структуры и правила. Единственный вопрос, который при этом встает – насколько верхние слои камней нагружают множество камней, уложенных внизу. И до какой нагрузки можно доводить, пока они не расколются на части или рассыплются в прах. Но даже после этого, на месте былой пыли, снова возникнут пирамиды. Они могут быть больше или меньше, в форме кегли или как классическая египетская, но по сути они остаются пирамидами. Европа с течением лет превратилась в поистине большую пирамиду. Но ее основа, как мне представляется, не очень прочна. Ее создатели, включая главного архитектора, уже упомянутую тобой Ангелу Меркель, полагали, что они смогут комбинировать самыми разными материалами, собирать ее из самых разнообразных культур и верований. Они ошиблись в расчетах статики. Я в этом убежден. Силикатный кирпич не так прочен, как гранит. И в Бранденбурге его сейчас заменяют гранитом. И пускай. Это ведь не означает, что силикатному кирпичу нигде не найдется применения, это лишь значит, что его не стоит использовать в несущих конструкциях, там, где нужен гранит. Если ты полагаешь, что наблюдать за ходом современной истории из Кельне ближе, чем из Бранденбурга, то я тебе отвечу, что вижу разницу лишь в том, при строительство какой из пирамид ты присутствуешь. А ее разрушение заложено уже при ее создании.

Я не очень интересуюсь политикой. Заблуждение ли это или здоровый инстинкт самосохранения, не берусь сказать. И я не стремлюсь все изобразить в черном или в белом свете, не говоря уже о коричневом. Но мне повезло до неприличия: я могу выбрать ту пирамиду, в которой я хочу и могу быть камнем. За это я очень благодарен судьбе. Мария часто печалится оттого, что я не подвержен выражению эмоций. Она желала бы от меня большей эмоциональности. Может быть, каких-нибудь сумасшедших поступков. Но это мне не присуще. Все, что бы мы ни сделали, влечет за собой последствия, и эмоции пригодны лишь для одного – для хаоса.

Соседи нас приняли хорошо. Но близких отношений я не стал заводить ни с кем из них. И здесь есть завистники и брюзги. Есть прилежные и порядочные люди, а есть безответственные симулянты и выскочки. Но это все мелочи жизни, это ее нормальные формы. Я женат, мне не требуется ходить на сторону, и поэтому люди вокруг могут жить так, как им представляется правильным, до тех пор, пока их жизненный стиль не сулит бед другим людям. То, что я не особенно много слышал и читал о событиях в Амстердаме, вероятно вызвано отсутствием интереса. Эта глава книги жизни для нас закрыта, а тот регион Европы я считаю конченным, как ты правильно заметил. Потерянным для тех, кто не получает удовольствия от религиозных войн, от участия в столкновениях под знаменами и ради каких-то вождей, которые сами себя лишили прав на власть. Можешь назвать меня слепым или глухим, или политическим лентяем и симулянтом – я прощу тебе это без всяких колебаний. Ведь я стольким тебе обязан, ведь в том умении быть муравьем, львом, обезьяной и все равно человеком, которое ты дал мне в зале, я не один год черпал мужество жить. Ты – единственная причина, которая могла бы побудить меня нарушить слово и снова ступить на кельнскую землю. Если тебе потребуется помощь, я окажусь там, возле тебя.

Но сейчас в нашей жизни предстоит сосредоточиться на заработке. Мы с Марией завтра вечером летим по делам через Москву в Сочи. Мария намеревается там встретиться с производителем, который ей сделал интересное предложение. Тихо-тихо, а теперь ее имя пользуется хорошей репутацией среди тех, кто торгует косметикой. Я очень доволен тем, как пошли дела, и принимаю в них деятельное участие. Лучше работать на собственную жену, чем на чужого дядю.

Так что я пребываю в ожидании хорошей сделки! Мария справилась бы и без меня, но на этот раз я настоял на том, чтобы лететь вместе. Однажды я там побывал, и не хотел бы ее отпускать одну. Географически Сочи расположен достаточно любопытно, а политически – небезопасно. Еще в начале этого века это была хорошо охраняемая территория России. Наверное, потому что рядом Кавказ, Грузия. Хотя кому я это пишу, ты сам лучше меня все это знаешь. В моей памяти с последней поездки туда сохранились только рондоллы, охраняемые почище иных крепостей, что для привыкшего к безопасности жителя средней Европы образца 2007 года было картиной непривычной. Не то чтобы тогда возникли какие-то проблемы, но странное чувство все время сопровождало меня. Мария естественно совершенно иначе смотрит на вещи. Как бы то ни было, это для нее Россия, а немного адреналина никому не мешало. Тем более, она уверяет, что после 22-х Олимпийских игр город форменно расцвел. Да что город, весь регион. А тут еще чемпионат мира по футболу в прошлом году. Наверняка поездка будет и интересной и напряженной. Ведь где много народу и денег, там крутится и много всякого сброда. Отсюда мое решение сопровождать Марию. Надеюсь, мои тревоги развеются в воздухе, а в сухом остатке выпадет хороший гешефт и добрые воспоминания. Но все же я решил сделать так, как считаю нужным, чтобы потом не иметь проблем с совестью. Кроме того, есть у меня план: повидаться со старым товарищем. Мы знакомы еще со времен, когда я работал руками, налаживал оборудований. Мы не виделись одиннадцать лет. Роман – очень интересная личность. Он в свое время был механиком по станкам в Краснодаре, и я познакомился с ним по работе, в тот период, когда тогдашний мой работодатель отправлял меня в командировки в Россию. Мы сразу, без разгона, нашли общий язык, хотя тогда мой русский был еще слабее, чем сейчас, хотя и сейчас он слабоват, несмотря на упражнения с Марией. Я так считаю. В советские времена Роман служил пилотом на бомбардировщике, потом, на гражданке, после столь печально известной во всем Советском Союзе, вызывающей слезы у русских, включая Романа, и столь же прославляемой на Западе горбачевской конверсии, переучился на механика. Обслуживал станки, штамповавшие банки для Пепси-Колы и водки со спрайтом. Необычный парень, этот Роман. И дело в его золотых руках, а в его сложно организованном, точном уме и в честности его мышления, в прямоте общения, соединенном с естественностью поведения, привлекших меня тем более, что это так контрастировало с толстозадыми западными бюрократами. Его открытая улыбка и его густой ироничный голос привносили тепло в холодный климат российских рабочих будней. Помимо русского, он говорил по-итальянски, и немного по-польски и по-немецки. На работе он был един в трех лицах: и слесарь, и электрик, и начальник цеха. Увы, он был слишком прозорлив и технически грамотен для тогдашнего нового хозяина фабрики, голландского миллионера, что неофициально стало причиной его увольнения. Я очень сожалел об этом, но он быстро нашел новое место, так что времени для сожалений не осталось. Ему пришлось все чаще быть отдельно от семьи, поскольку по работе он должен был много находиться в Москве. Надеюсь, сейчас мы найдем время хоть немного поболтать и снова познакомиться. Одиннадцать лет – это не кот наплакал. Если мне предстоит по каким-либо маловероятным причинам задуматься всерьез о пожелании, как-то высказанном Марией о переезде на ее первую родину, где, как ей кажется, жизнь динамичнее, чем у нас, и шансов преуспеть в косметическом бизнесе, то у меня там будет подходящий собеседник и собутыльник…

Как ты можешь заключить из этих строк, наша жизнь продолжается, и ее не колышут общественные пертрубации. Надеюсь, так будет и дальше. Брюссель с его дилетанстскими указаниями и законами может погрузиться в хаос, человеки будут по-прежнему обеими руками держаться за свои мнимые достижения и за нажитое добро, а острый нож и дальше будет делить Европу, так что, в конечном счете, каждый должен для себя решить, устраивает ли его это состояние, или собирать чемодан. Мир меняется постоянно, причем, я считаю, на Востоке в положительную сторону, а на Западе – в негативную, но мой взгляд на вещи, естественно, субъективен и может ли он быть воспроизведен другими, вовсе не обязательно.

По поводу любовной истории, или, вернее, жизненной истории Артура могу лишь выразить надежду, что он повзрослеет быстрее, нежели вырастут его проблемы. Ясное дело, от любви средства нет, и родители выступают только как нервирующий фактор, но любовные истории с религиозной подоплекой, где за кулисами различные верования, могут быстро стать весьма взрывоопасными. Однако я уверен, что он в состоянии себя защитить, да и его отец всегда прикроет тыл. Что касается Акселя в роли охранителя, то я не берусь давать этому оценку. Я вижу в нем тягу к приключениям и искреннюю преданность. Но он – отец семейства и несет за него ответственность. Как и ты за свое. Я бы очень приветствовал, если бы они с Гудрун решились переместиться на эту сторону Эльбы. Вероятно, к твоему расстройству, но к своей пользе. Однако давай будем принимать жизненные решения совершенно беспристрастно.

Ладно, хватит о других. Каковы твои дальнейшие виды на жизнь? Ты действительно решил изображать отстраненного зрителя? Или ты намерен принять действенное участие в политических переменах и грядущих столкновениях? И, если да, то в какой мере? Займешь ли ты чью либо сторону? Это было бы для историка несколько необычно. Хотя, признаюсь, я не могу тебя представить в роли нейтрального летописца. Думаю, ты опять выявишь какую-нибудь несправедливость, примешься выполнять твою миссию борца с ней, и снова наживешь кучу неприятностей на свою голову. Надеюсь, это лишь мрачное предположение, которое ничего общего не будет иметь с действительностью. Я очень на это надеюсь. А также на то, что мои строки не оттолкнут тебя от меня. Наши пути ведут теперь в разные стороны, хотя, я считаю, ни ты ни я не изменились по сути. Ты всегда хотел переменить мир к лучшему, и мыслил масштабными категориями, я же, напротив, хочу улучшить лишь собственную жизнь и жизнь моей дражайшей половины. Каждый из нас бескомпромиссно и по возможности прямо поступает согласно своему образу мыслей, согласно тому, что он считает необходимым. У каждого своя история за плечами и свои планы на будущее. Я тебе желаю, чтобы ты не ошибся в своем расчете, оставаясь в Кельне, и, конечно, чтобы твоим постоянным спутником было здоровье. Я уже предвкушаю радость от твоего следующего письма, и с напряжением жду, что нового ты сообщишь. Мы намереваемся провести в России неделю или 9 дней, и конечно, я изложу тебе, имела ли успех наша экспедиция. Привет от нас Артуру и… будь бдителен.

Твой друг Ханс желает тебе всего наилучшего!

16.01.2019

Виктор-3

Здравствуй, дорогой Ханс!

Не удивляйся ни штампу на конверте, ни тому, что пишу от руки, добавляя тебе проблем с пониманием моего текста. В венском аэропорте, сколько его знаю, всегда царит хаос, но на этот раз австрийцы превзошли сами себя. Я сижу уже пять часов в ожидании рейса на Кельн. Причина самая прозаическая: в этом городе, мнящем себя южным форпостом европейской цивилизации, вчера вечером выпал снег! Не СНЕГ, а так, снежок. Пара сантиметров. Даже на лыжах толком не пробежаться. И уже из-за такого стихийного бедствия в аэропорте не хватает работников, чтобы расчистить полосы.

Но, как говорят мои соотечественники, нет худа без добра. За время ожидания я успел выпить пару литров неплохого местного пива Ottakringer и осознал, что мне предоставлена отличная возможность для того, чтобы написать тебе.

В Вену я отправился внезапно по срочному делу и с расчетом провести тут неделю. А пришлось сниматься обратно через три дня. Проблемы тут, проблемы там. Хорошо, что пока из Вены в Кельн можно летать, не получая визы. Пока…Хорошо также, что я человек свободной профессии и хотя бы в определенной мере распоряжаюсь если не собой, то своим временем.

К слову, в Хельсинской конвенции о фундаментальных правах человека такого права нет, а я полагаю, для нас, жителей буржуазного индустриального Запада, право на свободу времени становится едва ли не столь же важным, как право на свободу слова…

В Вену пришлось лететь из-за неприятности, приключившейся с моей Марией. Я раньше тебе не сообщал, что она решила купить маленькую квартирку под ключ возле их театра, а в Цюрихе нашу дачку продать. Как я понимаю, ее расчет в том, чтобы два-три года как следует проработать в Вене, а если предстоят гастроли в Цюрих, то там можно снимать гостиницу. Разница в цене между швейцарской дачей и квартирой в Вене не столь велика, 40–50 тысяч евро. Она уже подписала контракт на покупку, договорилась о кредите в банке. Долго искала квартиру, потом банк. Наконец выбрала тот, где муж их скрипачки в менеджерах. Свои люди, так сказать. Ты знаешь, если моя Мария что-то решает, то к исполнению желания приложит всю энергию, накопленную за периоды бездействия и сомнений. Тогда она действует быстро, аж искры летят. Вот искры и полетели!

Неделю назад выяснилось, что банк на грани банкротства и вот-вот рухнет. Причем узнала эту приятную весть она не от подруги-скрипачки, не от ее мужа-умника. Оба, между прочим, не румыны, не арабы, не албанцы, а самые что ни на есть чистопородные австрийцы, венцы. Европейская белая кость. Подруга сидела молчком, на скрипочке пиликала, и ни слова. Моя Мария про банк прочла в газете. Хорошо, что она по старой привычке читает газеты. Видишь, Ханс, как все-таки иногда полезно оставаться активным членом общества. Но шутки шутками, а Мария в истерике – через месяц надо съезжать со съемной квартиры. Она рассчитывала заплатить остаток и вселяться в свою. Там мебель, кухня, все уже стоит, ее дожидается. Теперь по контракту ей надо платить, а нечем. Пени набегают… У меня таких денег в свободном ходу сейчас тоже нет, к тому же с проблемами Артура деньги желательно иметь при себе. Кто знает, каких адвокатов и врачей призовет жизнь… Кто может дать гарантию, что для него не потребуется срочно искать жилья в ином месте…

И вот я мчусь в Вену, даже не испросив разрешения в полицейском участке, где мне надлежит отмечаться. В Вене у меня есть старый приятель, казах. Он уже лет сто работает тут, при ОБСЕ (есть такая очень важная синекура для дипломатов и чиновников. Готов спорить, что ты никогда в жизни о существовании таковой не слыхал, хотя это своего рода ООН для Евразии. Поверь, что если ты о ней не слышал, то это вовсе не упрек тебе, а лишь свидетельство ее «высокой эффективности»).

Так вот, казах сразу разобрался, в чем дело, и за два дня кредит нашел. Беспроцентный! В исламских банках действует система взаимозачетов по всему миру. Американцы с ней по сей день с 2001 года борются, утверждая, что так передаются деньги террористическим ячейкам. Но эта система неформальная, из рук в руки, и рассчитана на доверие, без чеков и переводов. Под слово авторитетного родственника или знакомого. Как ты ее поборешь? Два дня, Ханс! Одной гарантии моего казаха – а он тот еще правоверный мусульманин, он водку пьет почище нас с тобой – одного его слова, сказанного за меня, хватило для получения кредита моей неверной женой. Неверной, конечно, в том смысле, в каком все мы, не признающие божественной сути Магомета, считаемся неверными. Хорошо, что у казаха прежде была возможность оказаться мне крепко обязанным в одном политическом деле, где я его выручил.

Еще я успел сделать второе доброе дело. Я все же решил пообщаться с управляющим банка. Тем самым мужем скрипачки. Мария просила этого не делать, уверяла, что подруга ее потом в оркестре сожрет с потрохами. Но, насколько я успел изучить местную «управляющую» европейскую публику, я исхожу из того, что тут беззубому и хлеба не дадут, зато зубастым – тем, которых самим не сожрать – уступят лучший кусок мяса.

Между прочим, твоя школа, Ханс! Бить этих тонкошеих самоуверенных менеджеров не по морде, а так, как ты учил, мой умный друг. То есть не подставляясь. Я встретил его в строго охраняемом банковском гараже после окончания рабочего дня и сообщил, что абсолютно ничего лично против него не имею, но у меня есть все основания полагать, что уже пару месяцев назад, еще когда никто не знал о проблемах и долгах банка, он посоветовал близким родственникам вывести со счетов средства. Я ведь журналист, я имею право предполагать. А затем проверять. Но если вдруг мое предположение подтвердится, то я сделаю следующее допущение: человек с такими талантами способен и на другие фокусы. Вот тут мы начнем шерстить все счета, все операции по-настоящему. Мы – это я и надзорное ведомство.

Ты бы видел его глаза, Ханс! Точно, наверняка и скрипачка, и мама и дядя и седьмая вода на киселе, все по его команде скинули счета! А ведь скрипачка сама уговорила мою Марию отнести деньги в банк мужа. Ну, мелкой местью я должен быть удовлетворен. Впору было подставлять ладони, чтобы ловить его глаза. Они едва не выпали из глазниц.

Я уверен, что теперь скрипачка сама станет Марии ноты переворачивать. Действительно, западная Европа – прекрасное место. Здесь боятся того, чего в других краях не заметили бы ввиду иных, экзистенциальных страхов перед настоящими, а не бумажными тиграми и львами. К слову: к твоим львам я еще вернусь.

Я намеревался успокоить Марию, сходить с ней в Бельведер, попить возле музея, в пивной Salm, мартовского пива – а то венская богема посасывает вино, презирает пиво, а это неправильно. Тем, что любишь, нельзя пренебрегать. Тебе признаюсь: я очень соскучился по Марии. «Любовь» – это то слово, которое каждый наполняет своим собственным содержанием – именно не только понимает по-своему, но и наполняет собственным содержанием. Если таковое есть. В разные периоды жизни оно разное, но те, кого мы любим – это сосуды, в которых хранится наше содержание любви. У кого кувшин, у кого – походная фляга. То есть, любим мы не столько объект любви, сколько самих себя, только идеальных, таких, которыми мы обычно не являемся, но проявляемся в любви к объекту. В этом причина того, что на расстоянии иногда любишь сильнее, чем в ежедневной близости. Даже если жить одному совсем не сподручно. Зато стирается бытовая пыль.

Для меня самый лучший период времени, проведенный мной в Европе – это весны середины 2000-х годов. Мы тогда с Марией гуляли по Вене, по Volksgarten, где немыслимо, на равных и в рост с людьми живут, цветут и пахнут розы. Где памятники великим тоже ростом с живых людей, где охватывала уверенность, что Европа Марии-Терезы, Европа Гете, Европа Штрауса будет стоять вечно, и нет разницы, как ее называть, империей ли, республикой ли… Я тогда по два раза в месяц катался в командировки за счет FAZ, кстати, в ту самую ОБСЕ. Пропускал наши с тобой тренировки по пятницам. Мария обожала ездить со мной. У нее было свободное время, не было еще ни нынешней их труппы, ни глубокой морщины на лбу под названием «юноша Артур». Она считала меня способным защитить ее хрупкий мир от лопастей несущегося мимо большого мира, ей было спокойно и свободно. Вот тогда-то, в одну из поездок, она познакомилась с директором труппы, которая теперь является ее жизнью. Вена увела мою любовь, но она же и сохранила ее в сосуде. Я в этом убедился сейчас, в эти дни.

Имеется легенда. В ней повествуется о том, как Великому киевскому князю Олегу, что мечтал овладеть упрямым и могущественным Царьградом – Константинополем, во время очередной осады старец предсказал страшную судьбу – принять гибель от своего любимого боевого товарища, собственного коня! Князь не поверил и повелел прогнать старца с глаз долой. Прошли годы, и конь умер. Тогда князь повелел найти и наказать старца. «Раз не можешь отличить правду ото лжи, ослепни», – молвил князь, и старцу выкололи глаза. Вот князь собрал новое войско, пошел на Царьград и овладел им. Отпраздновав великую победу, Олег идет к склепу, где с почестями захоронены останки коня. Он наклоняется, и тут из черепа выскальзывает ядовитая змея и жалит князя. Олег умирает.

Я эту легенду вспомнил в связи с нашей перепиской. В нашем идеале таится и наша гибель. Человечество не может жить и строить свои пирамиды без идеалов. Начиная с пирамид как таковых, и заканчивая теми социальными пирамидами, о которых ты пишешь. И та Европа, которая возникла на обломках, оставленных двумя мировыми войнами, возродилась не на одних принципах рационального выживания, разумной эксплуатации и общественного договора по взаимному разделению неких благ.

Был идеал – в том числе у упомянутой нами не раз Ангелы Меркель. Вспомню о ней еще раз, если уж она имела несчастье дать имя фонду, вручившему мне премию, и оттого попала нам на зуб, или, точнее, под перо. Именно идеал открытой и динамичной Европы, покоящейся на развитой технической индустриальной базе, на рациональном труде, в той или иной мере увлек массы людей, или, сформулирую иначе, люди находили его привлекательным. Больше того, они естественным образом считали этот образ более привлекательным, чем образы других пирамид – и прежней немецкой, рухнувшей с грохотом и треском, и еще старой, феодальной, дробной, и другой, советской, что была перештопана плановыми пятилетками и идеологией милитаристского гуманизма, (и продуктом которой, ее сухим остатком, является твой сочинский знакомый Роман). И – что для нас сейчас важно – массы людей Европы, то есть европейцы, не умеющие мыслить иначе, как в категориях рационального, исходили из того, что образ такой «их Европы» станет привлекательным для других народов. То есть этот образ послужит мировому подобию. В этом они видели свою безопасность, и, больше того, беспредельность своего существования, их пирамиды. Не зря появились как грибы ученые, обещающие лекарства от старения, средства, ведущие в бессмертие. Европа собралась жить вечно! Особенно хорошо, если рухнут границы, и люди из чужих краев воочию убедятся, как правильно можно жить!

Дело в том, Ханс, что не только государство, но и один человек – это иерархия, пирамида. Он сам состоит из очень разных камней, из пустот, объединенных в причудливые конструкции. Но близко к вершине пирамидо-человека стоит дух, а дух обусловлен тем, что человек пребывает в убеждении, будто то, что происходит вокруг, при его участии – происходит правильно. Что именно каждый человек считает правильным – пока другой вопрос. Тут в наши времена свою роль играют пропаганда, самоубеждение, лень, тотальное поглупение… Но вынесем это за скобки. Как говорил мой мастер боевых искусств, труднее всего тебя победить, если ты убежден в собственной правоте. Знаю это по себе. В обычной драке, грубо говоря, за три гроша или из-за неудачного взгляда или слова, я слаб. Я не имею в избытке духа, убежденности, что такой причины достаточно, чтобы ударить человека в лицо. Лицо – это же Лицо! Я не могу ударить первым, а ты знаешь не хуже меня правило уличной драки: побеждает тот, кто может ударить первым. Но если дело заходит дальше, когда противник угрожает моему идеалу – тут я становлюсь львом. Тут начинает действовать то страшное оружие, которым меня оснастил мастер боевых искусств.

И наоборот: большие пирамиды начинают давать трещины, когда люди перестают испытывать уважение к собственному идеалу. История знает немало примеров, когда те люди, которые по твоей шкале были настоящими львами и никак не должны были бы желать «в другой жизни» изменения своего высочайшего, царского статуса, отказывались от царств, уходили в монастыри или принимались выращивать овощи в огородах.

Одних, как русского царя Александра Первого, терзала совесть. Другие вдруг обнаруживали ценности более высокие и значимые, чем положение царя зверей в стае.

Масса людей, самых разных, злых, эгоистичных, благодетельных, мирных, агрессивных, способна не только держать на своих плечах, но и возводить ввысь пирамиды. Но способна тогда, когда их собственная пирамида связана духом – а меркантильное, личное, эгоистическое находит место на нижних этажах.

И демократия тут не при чем – настроение массы определяет высоту и крепость пирамиды отнюдь не только там, где она имеет возможность свободно выбирать своих вожаков… Да, пирамиды создаются в видении идеала. Но и рушатся они тоже из-за идеала. Змея в черепе собственного коня.

Открытая Европа падает жертвой собственного идеала, как уже бывало не раз. Ты называешь это просчетом, ошибкой архитекторов, в их числе, бедной Ангелы Меркель. А я вижу в том обычную динамику истории. В том-то и разница. А в остальном наши выводы и оценки не так уж сильно различаются.

В идеале хранится наша погибель, но в нем же заключена наша человеческая жизнь. Человеку присуще желание оставить след, быть уникальным, в отличие от муравья и даже льва. Один знаменитый певец говорил, что хотел бы, чтобы после его смерти людям стало чего-то не хватать, чего-то, чего без него нет и быть не может.

Конечно, можно без ущерба для логики свести человеческие мотивы к удовлетворению потребностей – животных, материальных и интеллектуальных. Можно. И когда такое «обрезание» человеческой пирамиды происходит, не происходит НИЧЕГО! Человек без духа может существовать так же самосогласованно, как и с духом. Вот в чем секрет. Если бы это было не так, то «дух» можно было бы материально вывести, доказать. Но когда масса людей отсекает от себя идеальное, то пирамида социальная, государственная, оказывается обречена! Конь умирает, змея ползет к черепу.

Мы с тобой многие годы провели вместе, рядом, толкая потным плечом плечо друга. Чем мы занимались? Разве мы всего лишь оттачивали «смертоносные техники», чтобы быть львами, защищать наших львиц и детенышей? Несомненно, в нашем ремесле было и есть мужеское: потому оно называется «боевым». Но есть и другое, поэтическое. Поэтому оно называется «искусством». Боевое искусство. В Германии, в Кельне в наши с тобой времена существительное «искусство» в этом словосочетании понимали как «условность». Когда можно делать вид, что убиваешь, но не бить, когда можно красиво прыгать и высоко «кикать», выше и красивее других. Ты презирал такое искусство, такое понимание этого слова.

Я понимал это слово иначе – что бить надо по-настоящему, а прыгать совсем не обязательно. А обязательно другое: на границе кажущейся смерти выдохнуть свое собственное стихотворение в виде соединения духа и кулака. Подняться над собой. Не просто в силе, но и в красоте, в сложности восприятия окружающего, которое наступает на тебя. В глубине проведенья, предугадывания. Мы нашли друг друга, а потом и Акселя. Каждый исповедовал боевое искусство в своей неповторимой манере. Помнишь твой поединок в Падерборне, с каким-то высоким даном¹ страшной школы Шотокан. Он был быстрее, сильнее, опытнее тебя, и он был уверен в себе. Ты крепко разозлил его, не желая признавать превосходства его Шотокана и его самого над моей, над нашей школой. Высокой дан был в своем зале, вокруг стояли его ученики, и он пообещал преподать тебе урок, каково не признавать авторитетов. Аксель тогда нервничал. Ведь дан так козырно пробивал маваси² в голову, что хоть в кино, хоть на фестиваль. Безупречно. Я же ни секунды не сомневался в нас, и потому санкционировал поединок. Мы с тобой подышали в уголке, настроились, вы встали друг против друга, и вдруг стало ясно, и Акселю, и местным ученикам, и самому дану, что ты читаешь его текст, видишь его комбинации и штампы еще до того, как он идет вперед. Когда он это понял по твоему взгляду, он поник духом, и тут ты нанес один удар. Всего один удар в живот. Такой удар примет любой ученик каратэ, хоть год проходивший в зал. Но он свалился. Потому как дух был сломлен. Это было твое стихотворение. Это было искусство. То искусство, каким его понимаю я.

Нет, мой дорогой Ханс! На самом деле это ты идеалист в самом лучшем значении. Ты идеалист, даже романтик, что совершенно не исключает того, что ты практик, привыкший ходить по земле, а не витать в облаках. Это тоже своего рода парадокс: идеалисты-романтики на определенных поворотах истории оборачиваются самыми заядлыми материалистами. Именно тогда, когда из пирамиды исходит дух.

Да, если оценивать статику, то я во всем с тобой соглашусь. Да, отношения Артура с Суламифью обречены. Слишком далеки культуры, структуры почв, в которых оба эти цветка произросли, и слишком высоки требования к жизни, по крайней мере у Артура. А это свойство с годами может только усиливаться.

Да, Вестфалия, раньше или позже, в исторической перспективе свалится в ту лунку, где о ней нельзя уже будет говорить как о Европе. Стоит лишь принять во внимание нынешние демографические тенденции, высокую пассионарность приезжих из Азии, Африки, Кавказа и южной Европы в сравнении с вестфальцами, больше всего на свете верящими в силу собственного пива. В статике, в пределе, в итоге – да, согласен, Вестфалия обречена.

Но тогда и жизнь вообще, в конечном пределе, есть смерть и лишена идеального смысла. И тут я опять с тобой согласен.

Но твоя статика – конечно, верная – изымает из жизни ее сердечник. Тот самый высший поэтический элемент боевого искусства, который высекает из тебя неповторимое стихотворение в момент боя со смертью.

Тут я вернусь к теме «Артур». Как ты понимаешь, он мне больше чем дорог. Меня тревожит его будущее, его настоящее, его здоровье, его безопасность, наконец. Вот и сейчас, едва успев пригубить вкус прошлой любви с Марией в Вене, я вынужден сорваться обратно раньше срока, потому что в Кельне произошли события, которые мне не очень пришлись по душе. Я ощущаю опасность, витающую над сыном.

Но, с другой стороны, я наблюдаю, как в сложившейся ситуации Артур по-настоящему зреет, из типичного подростка 2000-х, зараженного мировоззрением «мачизма», которое свело широкий человеческий словарь до слов «куль» и «красс, ман», причем зараженного, казалось, уже безнадежно, вдруг выпрастывается мужчина, способный переживать за других, относиться к женщине не как к объекту самоутверждения, а как к самостоятельной сущности, готовый оценивать реальность сквозь призму живого, восприимчивого ума, а не штампа. (Кстати, если я уж начал о «мачизме», то поделюсь с тобой моим предположением, что именно в нем надо искать одну из первопричин нынешнего распада западного общества на консерваторов и «кифферов», той пропасти, которая отделила старшие поколения от младших, вне зависимости от этнических корней и вероисповедания семей. «Мачизм» – эта особая форма психо-физиологического цинизма, совмещающего ориентацию на визуальные признаки факта собственного существования как особой особи, с крайней буржуазной эгоистичностью. Это та самая секира, что отрубила верхушку большой социальной пирамиде Западной Европы. Конечно, наплыв молодых «мачо» из южных стран сыграл в этом свою роль, но не меньшую исполнила свобода мысли и слова, понятая как вседозволенность в области слова. А слова мстят. Вот он, череп коня фрау Меркель и многих идеалистов до нее. Я бы не стал так просто кидать камни в их огород, упрекать в ошибках. В истории не было ни одного учителя, чья задумка в конце концов не обернулась бы острием против ее адептов. (Хороший пример тому – это Ганди, который избавил Индию от колонизаторов-англичан без кровавого бунта, но погибший за то, что не смог удержать освобожденную страну от раскола).

Так вот, к Артуру. Как я тебе уже писал, они – он сам и его приятели – установили своего рода дежурство за Суламифью. Отвозят в школу, из школы, на своих авто, по очереди. Даже составили график. Она уже делает «абитур», поэтому график занятий, факультативов в рабочих группах, она составляет сама, по выбору. Такая нынче в школах мода, вслед за институтами. Так вот, Артур и его команда свое расписание приспособили под этот график. Когда, в каком классе, за каким столом. За ней ведь в классе по информатике приписан компьютер, в лаборатории по химии какие-то колбы и горелки на личном столе. Артуровские ребята все это свели в одну схему, типа игры.

Но сразу вслед за моим отъездом в Вену произошла странная вещь. Суламифь приболела и ушла с последнего урока. С той самой информатики, где за ней в классе закреплен на время ее факультатива ее стол, электронный карандаш, мультимедийная доска, компьютер. Прямо в начале урока ей стало худо, она позвонила Артуру и ушла. Он приехал, ее забрал, но не успели доехать до ее дома, как ей звонят из школы, срочно требуют назад.

В ящике ее стола нашли пакетик. Маленький такой пакетик. На щепотку. Сам понимаешь, что оказалось в пакетике. Учительнице кто-то сообщил, что Суламифь «балуется» травкой. И подруг соблазняет. Кто сообщил, она категорически не говорит. Это называется на языке бюрократов «поступил сигнал». Дело обошлось, поскольку девочка к собственному столу в тот день подойти не успела. А истинного хозяина не нашли. Повезло.

Но Артура что-то в этой истории насторожило, и вчера, когда у Суламифи по плану занятие по химии, он ей посоветовал в последний момент поменять его на какое-то другое, в другом классе. Настойчиво советовать он умеет, а она его слушает.

И что ты думаешь? Опять в школу поступил сигнал, и снова пришли проверять в класс. И снова нашли «травку» в ее лабораторном столе. Только вместо нее там сидел какой-то несчастный неудачник. Лузер, как они говорят. Его аж в полицию забрали на пару часов.

Тут уже ясно, что Суламифь подставляют намеренно. Зачем – пока не ясно. Но как поступает Артур? Он звонит Акселю, нет ли у того в знакомых хорошего частного детектива. Артур трезво рассудил, что игра закончилась, кто-то играет не по правилам. Расписание плавающих занятий было только у его «великолепной семерки» приятелей. Обращаю твое внимание, Ханс: «мачизм», принятый среди нашей местной молодежи, (и компания Артура – не исключение), предписывает подозревать кого угодно – родителей, сестер, подруг, но только не друзей. Предательство со стороны друга – это свидетельство твоей собственной слабости, удар по собственной репутации. Ты оказался недостаточно «крут», если тебя предал друг. Так вот, Артур этим правилом пренебрег. После Акселя, он позвонил мне. Папа, дай денег. И найди детектива, чтобы последил за приятелями. Не «сливает» ли их планы кому-то один из них. Аксель ему не помог. Как я понял Артура, услышав про пакетик с травой, он сразу сник и отошел в сторону.

И вот я лечу обратно. Мне самому пока не понятна эта история вокруг Суламифи. Я не понимаю, зачем вообще это делается, я не понимаю, почему это началось сразу после моего отъезда, то есть случайное ли тут совпадение, или нет. Я не понимаю, против кого направлена вся комбинация. И, конечно, предстоит разобраться, все ли в порядке в окружении Артура. Но одно мне ясно уже сейчас: бесперспективная с точки зрения итоговой статики связь с Суламифью в динамике сегодняшнего дня раскрывает в Артуре человеческие поры. А это главное. Конечно, впереди его может ожидать стена отчуждения, упершись в которую, он задастся вопросом, ради чего были все жертвы и риск, зачем все делалось?

Наверное, это очень тяжко идти вместе, а потом оказаться в чужой среде, в чуждом тебе окружении. Но перенеси нас мысленно – пока лишь мысленно – в твой Франкфурт-на-Одере, в Саксонию или в Бранденбург! И давай представим себе, что там будет через десять-двадцать лет, учитывая и там нынешнюю динамику. Разве не в ту же стену мы упремся там?

Да, наша Вестфалия, уже сейчас изрядно «пара-исламская», оказалась мягкотелой. Гранита не хватило, а щебень вымывается пенистой южной волной. Во дворцах римлян пируют «варвары», обойдясь безо всякого разрушения и взятия Рима. Но что это означает для вас? Поглотив нас, эта волна двинется к вам. Со всей ее солью, со всей ее пеной. Демографическое расширение не остановить, тем более вне юридически оформленной политической воли. Итак, волна двинется к вам. Или на вас – если вы возведете достаточно высокую дамбу. И тогда мирному благополучию придет конец, настанут времена внутренней мобилизации, гранит сомкнется. А как? Уже сейчас понятно, как. Череп коня, Ханс, тот же череп коня.

На копьях рыцарских рядов взовьются флаги. На них будет значиться золотом и серебром шитый девиз: «Защита европейской культуры». Право, вера – читай, христианская – в бога, и так далее, ты сам догадываешься, что там будет еще. Но в пределе, в статике, которая всегда есть некое усреднение идеала, осуществленное бюргером по своей мерке (что и есть то самое усечение внутренней, личностной пирамиды) – это деление на своих и чужих. Чем тверже ряды, тем жестче будет линия меры. Думаю, она окажется более суровой, чем у нас тут. Не знаю, как Артур, который родился на немецкой земле и чей родной язык – немецкий, но я точно после одного из многочисленных «смыканий» гранита выйду чужим. Чужим всем, кроме тебя. Хуже того, я допускаю, что и тебе припомнят твое бегство из ГДР в ФРГ. Когда-то оно было окружено ореолом героического… Но тебе скажут люди с просветленными, суровыми лицами: «Зачем вернулся? Что сделал ради этой земли, беглец? Чем докажешь, что не чужак?» И тебя могут раньше или позже отнести к чужим, даже если ты очень постараешься урезать личную пирамиду до кристалла гранита. Кто сможет прижиться – это, как ни парадоксально, Аксель. Его примут как настоящего беженца, как настоящего младшего неразумного пострадавшего брата с мягкотелого проигравшего Запада. Он достаточно пластичен, чтобы поверить в эту роль. Ты нет. Кстати, ты сейчас, сегодня, можешь мне сказать, зачем тридцать лет назад, молодым человеком, ты бежал? Ради чего пожелал идти на немалый риск, меняя одну пирамиду на другую?

Увы, мы приближаемся к тем суровым временам, когда мирное взаимосуществование, «miteinanderleben», как ты определил жизнь в твоих нынешних краях, можно будет осуществлять только по очень жестким внутренним правилам. Они будут тем жестче, чем более утлым будет каркас крыши, поставляемый Брюсселем. Культура гибнет в битве за культуру. Любовь гаснет в борьбе за любовь. Это закон природы, закон существования клетки в периоды инфекций. Кстати, ты мне так и не написал конкретно о правилах, по которому, вопреки Брюсселю или не замечая Брюсселя, существует ваш «miteinanderleben» сейчас. Они меня очень интересуют.

Как я понимаю, вы с твоей Марией сейчас собираетесь в дальнее путешествие, где тебя ждет встреча с давним товарищем, с Романом. Желаю тебе только приятных приключений в этой поездке. С трудом себе уже представляю, как выглядят те края, где я не был 100 лет, какими стали там люди. Ближе к граниту или ближе к щебню? Похожие на муравьев или старающиеся быть львами?

Марии желаю успеха в ее делах. Сам же я сейчас, перед тем как в самом прямом смысле подняться в воздух, думаю о том, что нами движет на путях от пирамиды к пирамиде. Зачем я оказался в Европе? Что меня побудило просто сняться и покинуть места, куда сейчас направляешься ты? Ей богу, я не могу сейчас вспомнить ни одной значимой причины… Не было ни борьбы, ни героизма. Кажется, была тяга к перемене мест, было любопытство, было знание, что мне настало время лететь, открывать для себя иную жизнь. То, что мне подвернулась хорошая работа именно в Германии, в Кельне – скорее случайность. Ведь единственное, что я знал о Германии, единственное, что повлекло меня именно сюда, а не в другие места, куда звали поработать – это мечта о чудесном пиве, какого на моей родине было не найти! А уже с этой мечтой сцеплялась фантазия о покое, о возможности попасть туда, где имеется порядок и найдется время для написания книг.

Ты задаешь мне вопрос, что меня удерживает тут, намерен ли я сохранять позицию стороннего наблюдателя, или обязательно ввяжусь «в заваруху», которую считаем неизбежной и ты, и я? И не трезвее ли признать, что историю равно можно наблюдать из Кельна и из Франкфурта, поскольку законы пирамид едины? Я отвечаю: все-таки любопытство – вещь конкретная и не всеобъемлющая. Я еще не испытываю чувства пресыщения, мое любопытство, чем все кончится, что за змея все же вылезет из черепа Старой Европы, не исчерпано. Оно жаждет быть удовлетворенным, и ждет динамики, а не одной статики.

Я признаюсь, мне не хватает тебя, без тебя стало пустее, хотя я знаю, что ты есть и при необходимости будешь рядом. Но чувства, что моя здешняя страница жизни дописана, что здешний Виктор, приехавший сюда 30 лет назад, построивший тут жилье и жизнь вокруг него, дочитана, у меня пока нет.

А закончить письмо – поскольку все говорит о том, что ленивые венцы нас скоро все же отправят в полет – я хочу коротким рассказом о концерте в школе, где в прошлом, пока ее не соблазнила пленительная весенняя Вена, преподавала моя Мария. Помнишь, я писал тебе о ее директоре, Шешковице, собственноручно собравшем орган? Перед самым отъездом в Вену я пошел на тот годовой концерт, о котором я тоже тебе сообщал. Со мной был Артур, а с ним увязалась его Суламифь.

Артур был в дурном духе, потому что по своей привычке опаздывать пришел позже со своей пассией, а мест в зале нет!

Он уже готов был уйти, ты же знаешь, нынешняя молодежь неудобств не терпит. А я тоже рассердился и его не удерживал. Но Суламифи очень хотелось остаться. Впервые в жизни не на дискотеке, подозреваю я. И вот представь себе полный зал, такой полный, как еще не бывало в этой школе. Давно должен выйти на сцену Шешковиц, уже время начинать. Все ждут. Чего? Неужели музыки в исполнении старого бывшего директора? Ерунда. Ждут чего-то другого. Воспоминания о самих себе. О прежней жизни, какой им она представляется в идеале теперь! Как мне – прогулки веснами 2000-х с Марией по Вене.

И тут поднимается на сцену новый, молодой директор, с выражением на лице, словно он проглотил мышь. Выходит этот директор и объявляет, что концерта не будет, герр Шешковиц оказался в больнице. Сердечный приступ. «Пожелаем ему выздоровления, дай ему бог крепкого сердца, и разойдемся». (По тому, как он это произнес, у меня возникло подозрение, что мышь на самом деле пришлась ему по вкусу). Но никто не поднялся с места. После минутной тишины встал органист, направился к инструменту, за ним последовали другие из маленького оркестра Шешковица, заняли места и заиграли без настройки, сразу. Вот так, без дирижера, без кларнета.

Поверь, я бы чувствовал себя бедным человеком, если бы не оказался на этом концерте. Рядом с Артуром. Его Суламифь все поняла, быстрее его самого. Она плакала, когда они играли. А он еще пытался разобраться, в чем дело, отчего не ушли люди. Мне кажется, ему это удалось.

Вот такая история для историка. Кстати, не всегда историки были сторонними наблюдателями за происходящим. Если я правильно помню, Иосиф Флавий участвовал в осаде Иерусалима и разрушении Храма, Талейран принимал самое деятельное участие в политике Бонапарта, а Карамзин… Но бог с ним, с Карамзиным. Похоже, нас все-таки заводят на рейс. А надо еще купить марку и кинуть письмо на здешней почте. Только два слова снова о нашем боевом искусстве, о каратэ. Мне вспомнилось, как один из тренеров в Кельне в конце 2000-х сказал, что каратэ – это бундесвер для тех, кто предпочитают гражданскую службу, Zivildienst. Стоишь в ряду, перед тобой начальник, который на тебя орет и заставляет отжиматься. Но никакой стрельбы! Но это шутка.

Еще раз удачи, дорогой Ханс. Привет Марии. Жду от тебя ответа.

Твой Виктор.

1.2.2019

Ханс-3

Привет, Виктор, мой друг!

Ну вот, наконец, я добрался до возможности написать. Волнительное время пережили и мы. Больше того, маленький мир, нас окружающий, возможно, еще долго будет хранить напряжение. Но начну по порядку. Как и было запланированы, мы с супругой полетели в Сочи. Я тебе о наших намерениях сообщил в последнем письме. Мария интересовалась производителем косметики, который пользуется хорошей репутацией и чьи цены весьма соблазнительны. Достать билеты, забронировать отель, расписать поездку, когда, что, с кем – все это рутина, обычное при поездках дело. Но чего я не учел, так это как раз того, что с нами произошло. В воскресенье около полудня мы оказались в Сочи. Остаток дня у нас был свободным от дел, и мы решили воспользоваться мягкой погодой и немного посмотреть город. Мы пошли бродить по рынку, и у меня только и было дело, что не упускать из виду Марию. Тут туфельки, там тряпки, и все по таким бросовым ценам, как будто мы попали на барахолку. Но наша эйфория, вызванная интересом к вещам, очевидно, вызвала интерес и к нам самим. Увы, этот интерес имел не дружественную природу, и скорее был обращен не к нам, а к нашим кошелькам, которые виделись кое-кому тугими от денег. Я слишком поздно заметил, что за нами следом идут трое мужчин, которые, чередуясь, наблюдают за нами и выжидают момента облегчить наши карманы. Думаю, я постарел. Десять, двадцать лет назад я бы сразу разобрался в ситуации и решил проблему. Но что имеем, то имеем. Поздно я понял, что вот-вот что-то случится, и тем более не увидел, что за всем этим внимательно наблюдает некто третий. Вдруг все и завертелось. Марии нужно было зайти по нужде, в туалет, куда она и направилась, увидев вывеску. Я ждал ее на выходе, скучая, поглядывал на прохожих. Да, на секунду меня озадачил вопрос, что тут трутся трое мужчин, смуглые, бородатые, бомжеватые с виду, с чего это они заторопились к сортиру. Но озарило меня лишь тогда, когда один побежал в дамскую, а двое принялись за меня. Времена активных занятий карате давно позади, но это как плавать – один раз научившись, уже не разучишься. Только дистанцию, на которую заплывать, надо с умом выбирать. А тут как то на мой жесткий вопрос, как может уже пожилой, полнеющий, кряжистый мужчина называть себя хорошим бойцом, твой и наш мастер каратэ ответил с усмешкой, мол, это совсем не большая премудрость, потому что если настоящий поединок длится больше тридцати секунд, то либо ты неправильно тренировался, или тебе лучше заняться легкой атлетикой, чтобы хотя бы убежать». Все это мигом прокрутилось в мозге, хотя при более позднем анализе констатировать это было странно. Ты меня знаешь, мой русский все еще не позволяет вести долгих бесед, а моя установка на подобные ситуации всегда одна: сперва вывести противника из строя, а дальше искать обоснования тому, что и так очевидно. Двое напавших тоже были несколько озадачены моей наступательной тактикой, но справиться с третьим мне, увы, не удалось. Положение Марии было отчаянным, поскольку ему удалось накрепко схватить ее. И тут произошло следующее: на сцене появился Роман! Он был вооружен доходчивой русской речью, удостоверением в одной руку и пистолетом в другой. Пара крепких слов и пара подошедших полисменов, и адреналин в нашей крови опустился до привычного уровня, а радость от встречи превзошла по силе наши эмоции от всего только что столь бурно происходившего. Рынком мы были уже сыты по горло, и занялись поиском кафе, где бы можно было спокойно посидеть, дать отстояться впечатлениям и вылиться изумлению по поводу явления нам Романа. А он с налетом таинственности объяснил нам, что после отставки из армии работает на специальное подразделение полиции, или, как можно было предположить, тайной полиции, (но я не рискнул уточнять), которое занимается пресечением коррупции в полиции и вообще в органах власти. Зная о нашем прилете, он вел нас с самого нашего прилета. Это известие меня поразило, если не сказать шокировало. «Зачем следить, почему тогда не встретить, не поприветствовать», спросил я, не сумев, да и не пожелав скрыть своего разочарования. Но его ответ стал для нас еще большим шоком. «После того, как ты позвонил и рассказал о намерении приехать с Марией и встретиться по делам с Александром Б, я получил задание проследить за вами и разобраться, о какого рода деле идет речь на самом деле, поскольку этот господин проходит у нас как криминальный элемент, который занимается отмыванием денег через продажу косметики по дешевке. Начальству было не ясно, в каких вы с ним отношениях – вплоть до нападения на вас, которое им же и было заказано, чтобы оставить вас без средств и сделать более сговорчивыми и зависимыми, когда он предложит свою дружескую поддержку». Попадание было точным, под самый дых. Резюме вырисовалось вот таким образом: поездка зазря, возможности провернуть здесь гешефт, без риска так или иначе оказаться втянутыми в мафиозные делишки, а значит пребывание в Сочи теряет свою привлекательность. И на мой следующий вопрос, зачем Роману понадобилось работать на фабрике, когда мы познакомились, ответ тоже был неожиданным: попрощавшись с армией после пресловутой конверсии, он там работал отчасти по заданию государства, создавал себе легенду. То бишь я был много лет знаком с «Джеймсом Бондом», и ничего об этом не ведал. Впрочем, может, оно и к лучшему… Как бы то ни было, Ханса еще раз попользовали. На этот раз это сделал парень, который был мне интересен, которого я считал прямым и честным. Больше того, если бы я когда-нибудь решил податься с Марией жить в Россию, именно наличие там Романа играло бы в этом решении определяющую роль. Но теперь я лишь укрепился в том убеждении, которое подсказывает мне мой ограниченный рассудок – не доверять тем, кого не очень хорошо знаешь. Если даже Роман оказался в реальности не тем, кем я его себе представлял, и использовал меня для каких-то государственных игр, то я сомневаюсь, что найду кого-нибудь «реального», кому смогу доверять. Так что осознаешь себя чужаком и на Западе, и слишком далеко на Востоке. Так что остается выбор той середины, которую Бисмарк назвал бы стальной. Я вернулся в старую добрую бывшую ГДР. Как можно дальше от обманщиков и пускателей пыль в глаза.

Ты можешь догадаться, что мы в несколько расстроенных чувствах и второпях занялись отъездом, ведь в Сочи нас больше ничто не держало. Ничего хорошего и современного мы в городе увидеть не успели, кроме кафе и рынка, не посмотрели ни нового, столь разрекламированного ледового дворца спорта, ни других олимпийских сооружений. Разве что таксист дал нам почувствовать, как сильно изменился Сочи. Впрочем, это могла испытать только Мария, поскольку, в отличие от нее, мне там сравнивать было не с чем, я там, где он нас возил, не бывал, и вряд ли в обозримом будущем там окажусь.

В одной песне говорится о том, что хотя бы мысли свободны, но так ли это на самом деле? Возможно ли вообще еще свободно мыслить? Возможно, следует остерегаться от их свободного выражения. Почему я прихожу к этому? Это вторая часть моей истории. В Сочи все наши испытания не закончились, а самый большой сюрприз поджидал нас в будущем. Но прежде, чем я приступлю к изложению, я все же передохну и отдам долг – я ведь еще не ответил на твой вопрос о том, что побудило меня в свое время, почти тридцать лет назад, сменить одну пирамиду на другую, ГДР на ФРГ. Эта история как раз сюда подходит. Так что давай я ее расскажу.

Я тогда был молод, и переходный возраст не прошел бесследно. Юношеский протест был моей программой, и постоянно определял мое состояние духа, как я сейчас понимаю. Я хотел отличаться от других, не знаю почему. Но вместо желанной свободы духа, я только нажил целую пачку проблем, причем достаточно серьезных – от полицейских проверок до неявного запрета на профессию. Чтобы объяснить тебе, почему неявный, я должен вернуть тебя в те социалистические реалии. Я проходил обучение на одном «народном производстве», относившемся к так называемым «народным предприятиям», Volkseigene – VEB³, и по прошествии какого-то времени решил уйти оттуда, поскольку понял, что без членства в партии мой потолок для роста там был весьма низок. Я решил перейти на другое производство, и направил туда свою анкету. Замысел был такой: получить работу монтера на большой стройке в России. Там возводилась гигантская магистраль. Наконец заработать настоящие деньги и испытать настоящее приключение. Ах, юношеские мечты! И кто встал на пути мечты? Ведь я овладел специальностью, имел отличный аттестат, где при всем желании не найти ни одной тройки, и я был совершеннолетним! Мой энтузиазм не угас и после того как состоялось интервью с кадровиком. Начальник отдела кадров, по его собственным словам, уже потирал руки от радости, что я заступаю к ним на работу, и дело оставалось за малым – ему надо было запросить и просмотреть мое личное дело, и через шесть недель можно было подписывать контракт. Ах, как радовался своему счастью Ханс! Я так радовался, что сразу уволился с прежнего производства. Прошли шесть недель, и я отправился на подписание контракта. Всего только поставить под парой строк подпись «Ханс», а там, в моих мечтах, я уже собирал чемодан и на стройку века! Но сбыться этой мечте было не суждено. Я мог бы оставить свою роспись, но от нашего разговора с начальником, от моей мечты мало что осталось. После изучения моего личного дела мне было предложено место, которое соответствовало диплому двоечника или в лучшем случае круглого троечника. Мне предложили работу слесаря по насосам, без перспективы получить лицензию сварщика, без перспективы профессионального роста, то есть еще скромнее, чем та, которая имелась на прежней работе. Я был в шоке. Как это могло произойти? Чем вызвана такая перемена в настроении за какие-то шесть недель? Ответ: личное дело! Оно мне выстрелило в самый затылок. Что там такое было записано? Только лишь моя подростковая «аполитичность» и нежелание со всеми ходить в ногу? Или пьянки и драки? Или дерзости, сказанные по юности наставникам и учителям? Или то, как я однажды летом на танцах набил морду молодому выскочке, оказавшемуся курсантом «Штази»? «Настоятельно прошу показать мне самому личное дело», – обратился я к начальнику кадров. «Увы, я им больше не распоряжаюсь, и к нашему вопросу оно отношения больше не имеет», – ответил мне этот лицемер и выпендрежник. Я был смят. Я не подписал вообще ничего. «А положил я на всех вас», – бормотал я про себя, впервые в жизни дав себе отчет в том, что не все в жизни достигается дисциплиной и прилежанием, а в столь значительной степени зависит от окружения и от подходящего партбилета, а отсутствие такового может, как в моем случае, стать ловушкой. Может быть, мой союз с государством, с ГДР, распался в тот момент, а, может быть, это была очередная часть пазла, который представляет собой жизнь Ханса. Как бы то ни было, я стал кельнером. Тоже не плохо: если у тебя плохое настроение, то пиво прямо под рукой. Да еще хорошие деньги идут. Причем меньше из госбюджета, а больше от посетителей, которые в хорошем подпитии дают хорошие чаевые. А летом вообще отлично: отдыхающий катит валом, тем более что выбор заведений общепита, мягко говоря, небогат, так что карман Ханса не пустел, а пополнялся марками ГДР как следует. Конечно, не так, чтобы сбить настоящее состояние, как я рассчитывал в России на стройке магистрали, но заработок кельнера выглядел лучше, чем все, что Ханс знал прежде. И тут мне пришло в голову заиметь собственную пивную. Однако и этому не судьба была осуществиться. Восточные немцы стали оставаться на Западе, начались инциденты с перебежчиками, а Венгрия, через которую можно было рискнуть попасть в Австрию, а оттуда в ФРГ, превратилась в заветную цель многих «осси»⁴, в том числе нескольких моих приятелей. Как-то и мне пришла в голову мысль: «Черт, скоро здесь никого не останется из тех, кто тебя понимает и кого понимаешь ты». Так я пришел к решению двинуться на Запад. Пять, шесть, семь недель я пребывал в состоянии неопределенности, не зная точно, как все это осуществить, пока, наконец, я не собрал документы на турпоездку в Венгрию. Я опасался, что из-за моего личного дела мне откажут, но нет, этот путь оказался открыт. Теперь он лежал через аэропорт Шонефельд в Будапешт, где в самолете необходимо было вычислить себе подобного, поскольку в одиночку на такси до границы Австрии на те деньги, что меняли в ГДР, добраться было невозможно – так вот, задачка была вычислить такого же, как ты, и не попасть на агента «Штази». Но мне, кельнеру, физиономисту, это большого труда не составило, а потом что ж – ошибка мне стоила бы всего лишь возвращения обратно, может быть, небольшого срока в тюрьме, но я не боялся ни первого, ни второго – а от границы Австрии таких как мы уже ждали эмиссары гуманитарных организаций, и везли на специальном автобусе до Германии. Как видишь, Виктор, никакой великой цели за сменой Хансом одной пирамиды на другую не скрывалось, напротив, цель была наивная – сохранить прежнюю, разрушающуюся пирамиду! Пусть не государственную систему, но связь с друзьями. Но, как это в жизни часто случается, хотелось одного, а вышло другое.

А о моем возвращении в ГДР – хотя ее так даже между знакомыми в Кельне называть не следовало – ты наверное помнишь. Но я тебе напомню – поводом стал скандал с концерном IKEA, когда тот в каталоге для арабов убрал всех женщин с фотографий, и прекрасно продавал там свои деревяшки, а начальство тем временем извинялось перед европейской общественностью за то, что нарушило «моральный кодекс» IKEA. Все игра, Виктор, все та же игра.

На моей фабрике начальство решило подыграть каким-то политикам и придумало компанию за «моральный бизнес». Мы производим и поставляем металлические банки, Виктор. Не Библии, не Коран, не Ветхий завет и даже не кино или компьютерные игры. Мы производим банки, наполняем их водкой или соком – je nach dem, – и отправляет продавцам, которые торгуют ими по всему миру: с арабами, русскими, корейцами или африканцами. Чем лучше они их продадут, тем больше зарплату должен получить Ханс. Конечно, это на деле не так, премии получат менеджеры, но по крайней мере в этой лжи все честно и Хансу есть на кого указать, кто крадет его деньги и живет за счет его труда. Есть политики, за которых Ханс не станет голосовать, потому что за них голосуют наши менеджеры. Есть система, которую Ханс может ругать или не ругать, но которую он по крайней мере познал и понял, и которая не абсурдна, а всего лишь лишена справедливости, как и любая другая система, в основе своей содержащая пирамиду. Вот вся мораль. А будет ли на банке нарисована голая девка или бородатый бандит – это не мораль, а маркетинг.

Когда к Хансу пришли с меморандумом, который надлежало подписать всему коллективу – что наша фабрика будет придерживаться принципов равноправия, толерантности и демократии, куда бы наша продукция ни продавалась, Ханс подписываться не стал и менеджер цеха, Abteilungsleiter от Ханса выслушал пару слов о двойной морали. Продаете арабам оружие, как это делают русские или америкосы – продавайте. Продаете мебель, с женщинами или без – продавайте, продаете банки – битте шон, но тогда не краснея от смущения, не путаясь во лжи на каждом шагу. Продавайте, если это нужно для существования и поддержания системы, продавайте, если это дает пока выживать и питаться Хансу… Я ему и про труд политзаключенных из ГДР для IKEA⁵ напомнил – Запад всегда готов был на эксплуатацию ради профита, и это была и есть суть системы, суть пирамиды, и пусть так и будет, если по-другому не выходит. Но он, Запад, готов трусить, шустрить, платить штрафы и выступать с безумными подписными акциями в пользу «моральных кодексов», стоит его в этой сути уличить. Лучше выдайте нашему цеху за отличную работу премию к рождеству в размере премии генерального менеджера, вместо того, чтобы урезать зарплату со ссылкой на греческий кризис. Он скорчил такую рожу, словно я обидел его лично в самом дорогом, плюнул в душу. Зато те мои коллеги, которые этот разговор слышали, усмехались, гримасничали, им понравилось. Через неделю я в газете прочитал, что наш коллектив единогласно проголосовал за меморандум. Тогда Ханс пошел к начальству и пригрозил, что даст опровержение. Да, тогда Ханс был наивнее, чем сейчас, хотя в такое трудно поверить. Наивно было думать, что мне дадут повышение, потому что испугаются опровержения. Они испугались, но так сильно, что придумали трюк. Еще через неделю мне секретарша, с которой у меня сложились неплохие отношения, по секрету сказала, что мои коллеги подписали вместе с менеджером письмо, будто я создаю в коллективе климат нетерпимости и контрпродуктивности, что весь коллектив против меня и в этом единодушен. Это письмо, как она мне объяснила, лежит в сейфе в начальства на случай, если я обращусь в газету. Тогда оно уйдет в редакцию, где с начальством уже договорились, и все обернется против меня вдвойне. Я каждый день смотрел в их лица, в лица сменщиков, и они все мне вдруг стали улыбаться, старались хлопнуть по плечу со словами, молодец, мол, Ханс, ты прямой и честный парень, Ханс. Раньше ни один бугай не позволял себе касаться меня руками, зная, что может не досчитаться пальца. Но я терпел. Я просто наблюдал, что будет дальше. За ними и за собой со стороны. Тот Ханс, который уехал из ГДР с рюкзаком за спиной, с надеждой вырваться из одиночества, тот Ханс, который, обманув коммунистов, вырвался с полусотней дойчемарок в турпоездку в Будапешт – тот Ханс в те дни умер. И когда начальство предложило мне повышение (естественно, как я и ожидал, по той же двойной логике этой системы одной рукой убирать женщин из каталога ради арабского профита, а другой – извиняться за это и произносить, как заклинание, что вся ложь системы осталась в ГДР), когда начальство сообщило о повышении, я ушел. И мы уехали туда, где провожу жизнь сейчас. Никаких начальников, кроме моей Марии. Заработки скромные, зато в общем и целом «мирное сосуществование». Ein friedliches Miteinander.

Однако об этом как-нибудь в другой раз, а может быть и вообще не стоит твоего внимания. Посмотрим. Воспоминания порой обгоняют меня и тогда меня не остановить.

Но в данном случае я предался им неспроста, поскольку они имеют к нашему возвращению из Сочи гораздо большее отношение, чем я сам мог себе представить.

Ведь, как бы то ни было, в результате моих и наших с Марией перемещений мы осели в крохотном гнездышке неподалеку от Франкфурта-на-Одере, и пребывали в убеждении, что уж эта маленькая идиллия окажется стойкой ко всем перипетиям окружающего. Очевидно, это было заблуждение. Наша входная дверь оказалась нестойкой. Наш милый сосед проник в наше жилище. Мы застали его за поиском чего-то в наших вещах. Поскольку мы вернулись домой раньше срока, то застигли его врасплох. Но что ему нужно? Наличности у нас немного, а времена, когда можно было средь бела дня стащить и вынести из дома телевизор, давно прошли. Нет, он искал мое и наше прошлое. Фотографии, документы, свидетельства того, кем мы были и кто есть сейчас. В стиле старого доброго «Штази» он проводил обыск, рылся в личных бумагах, просматривал содержимое твердого диска, вместо того, чтобы постараться выяснить все, что ему надо, в ходе общения с нами. Он исходил из того, что у него довольно времени для обыска, наш немолодой, полненький, розовощекий и обычно благодушный соседушка! Не случись эксцесса в Сочи, его бы в самом деле никто не потревожил. Но не зря говорят, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Хотя в данном случае о «помощи» можно сказать лишь весьма условно. Прошлое, с которым, как мне представлялось, я уже окончательно распрощался, стояло передо мной в форме этого господина. И тут очередная идиллия растаяла, как лед под ярким солнцем. Не лучшие воспоминания нахлынули на меня, гнев ударил в голову. Гнев не столько на этого старого шпика, который, наверное, сам является пленником своего прежнего мира, сколько на жизнь, которая не дает нам возможности насладиться плодами собственного труда без того, чтобы в них прежде забрался какой-нибудь червяк. Это был гнев из-за разрушенной идиллии, гнев на глупость и на зависть, гнев, который нарастал с каждой секундой. Вся моя сущность требовала показать непрошенному гостю, где его место. Она требовала однозначной реакции, потому что он вор, а мы – его жертвы. Он желает нам зла, уж в каком виде, не важно. Мы ДОЛЖНЫ защитить себя. И что произошло затем? Моя ярость трансформировалась в разочарование. Острая потребность пересчитать гостю ребра превратилась в жалость. Des einen Glück des anderen Unglück, говорят у нас. Одному радость – другому горе. Хотя кому в данном случае досталась радость, а кому горе, большой вопрос. Моя удача в том, что я застал его на месте преступления, а его счастье в том, что моя естественная в такой ситуации ответная реакция не сработала. В итоге мы все вышли и победителями и побежденными. Единственный вопрос, который остался без ответа, в том, движим ли был сосед любопытством или силой укоренившейся привычки, или же действовал по чьему-то заданию. Но хотел ли я действительно услышать ответ? Мой священный мир лежал у моих ног в развалинах, мое путешествие в Сочи и привело если не к катастрофе, то к чему-то подобному. Наше возвращение в идиллию доказало, что таковой не существует. Каждый должен для себя решить, где и как он хочет жить, но мир становится все теснее. Действительность вытесняется кибер-реальностью, создаваемой из мечтаний и грез оторванных от реальности индивидуумов. Где-то между этими двумя мирами парим и мы, даже в нашем поселке под Франкфуртом. Окруженные милитаризированными братьями и сестрами по вере, зажатые в одной пирамиде рядом с навеки оставшимися во вчерашнем дне. В пирамиде, которую я даже не знаю теперь, хочу ли поддерживать дольше или нет. Но если нет, то куда еще в этом крохотном мире, который по недомыслию назвали глобальным? Где еще остались честные люди, с которыми можно работать и можно праздновать, не опасаясь зависти и недоверия? Осталась ли такая раса? Была ли она когда-либо? Или это жизнь делает из нас недоверчивых обрубков? ГОДЫ… Не люблю этого слова. Дети учатся бегать и кататься на велосипеде, и думать не думая о возможном падении. А когда падают – чего в жизни избежать невозможно – то, чуть поплакав, снова бегут или катят на велике. Но с годами люди все больше и больше эту способность теряют, и так, в конечном итоге, каждый отдельно взятый индивид изменяется сильнее, чем можно было ожидать. Конечно, не каждому дано стать каскадером, но, возможно, в каждом отдельном случае страх имеет столь разнообразные формы, что дает возможность окружающим использовать его к своей выгоде. Где граница между невежливостью и бесстыдством? Мой сосед был более чем невежлив, и по сути, дай я волю своей моторной реакции, он был уже покойник. Но нет, он по-прежнему здоров, по крайней мере в той мере, которая определена его годами, поскольку от моей руки он не пострадал и кары не понес. Выходит, за то, что он не просто пробрался в мой дом, но разрушил иллюзию его сохранности, я должен быть ему благодарен? Нет. Кто станет благодарить тех, кто толкнет его в яму со змеями? У моей Марии теперь появился страх одной оставаться дома. По крайней мере ночами ей не по себе. Но что мы можем теперь сделать? Снова съехать на новое место? Не думаю, что это выход. Остается выбор из двух зол: мусульмане на юге и на западе, или экс-коммунисты на востоке и сельская жизнь в Мекленбурге. Путь еще дальше на восток не обсуждается, хотя Мария наверняка встретила бы такое предложение с энтузиазмом. Но, помимо чисто рациональных соображений «против», которых я могу привести в достатке, для меня эту опцию перечеркнула нынешняя поездка в Сочи и встреча с Романом. Если уже тот единственный человек в России, на которого, как я считал, я могу рассчитывать или, по крайней мере, с которым я хотел бы работать и праздновать, оказался агентом, приставленным ко мне, чтобы сделать меня невольным участником некоей комбинации, игры, то чего ожидать от других жителей по отношению к чужаку? Так что мы остаемся, и должны выбирать: либо убирать глаза в сторону, и стараться получить свое от той жизни, которой живут здесь, или смотреть на вещи прямо и занимать активную жизненную позицию. Виктор, что выбрал бы ты? Хотя ответ я наверное знаю и еще могу пожалеть о том, что обратился к тебе с этим вопросом. Кто знает…