Kitobni o'qish: «Заклятый клад»

Вступительное слово от автора

Дорогой читатель,

поэма-баллада «Заклятый клад» родилась из давнего интереса к русскому фольклору и желания услышать живой голос народного предания в поэтической форме. Это не учёная реконструкция и не попытка стилизовать текст «под старину» — скорее разговор с прошлым, в котором оживают слова, верования и судьбы людей рубежа XVII–XVIII веков.

Я стремился выдержать и строгий балладный размер, и одновременно сохранить естественную, чуть шероховатую интонацию народной речи. Герои говорят на языке, в котором уживаются просторечие и высокая патетика, — именно так, на мой взгляд, звучала бы эта история, рассказанная у костра бывалым человеком.

Сюжет опирается на подлинное фольклорное предание о «кладе на сорок голов» и о светящихся блуждающих огоньках над заклятым местом. Этот мотив зафиксирован в собрании И. П. Сахарова «Предания русского народа» и позже научно осмыслен этнолингвистом Е. Е. Левкиевской в работе «Нечистая сила и клады». Детали обряда открытия клада, представления о «заложных» покойниках и русалках, исторические реалии эпохи — всё это я старался передать максимально бережно.

Отдельную благодарность хочу выразить педагогу-художнику Ольге Михайловне Сорочкиной, члену Международной ассоциации акварелистов. Её живые иллюстрации, в которых билибинская традиция встречается с концептуальностью современного искусства, позволяют читателю зримо погрузиться в атмосферу русской древности.

В текст поэмы вплетена авторская мелодия — «Песня русалки». Гармонизацию и клавир на основе присланных мной нот создал талантливый музыкант Павел Владимирович Кошель. Благодаря его чуткости и мастерству песня обрела самостоятельную музыкальную жизнь.

Послушать мелодию «Песни русалки» можно по ссылке, размещённой в тексте девятой главы. Там же доступны ноты и аудиозапись.

Я надеюсь, что эта поэма найдёт отклик у тех, кому дороги русская история, фольклор и живое поэтическое русское слово.

С уважением,

Виталий Светлый

Глава 1. Зарок

— Держи левей! Вон, впереди!

Конец уж бедолаге!

Я погляжу! Не змей, поди,

Отыщется в овраге! —

Ответил конный и в овраг

На мерине¹ спустился, —

Попался! Руки! Брось тесак²!

Довольно порезвился!

Бандиту руки бечевой³

Связали — и к губному⁴:

Служилые⁵ вели долой,

На казнь, очередного.

— Который?

— Он сороковой.

Не видно атамана?

— Он без вести пропал, лихой,

Как в дырку из кармана.

— Его следы, где Чёрный дуб,

Что на Гнилом прижился,

Оборвались, и душегуб

Сквозь землю провалился.

Болото гиблое Гнилым

Не зря звалось в народе:

Его скрывал туман ли, дым,

И при любой погоде

Пьянящий морок⁶ покрывал

Осоку и трясину⁷,

Грибник залётный оставлял

Здесь душу и корзину.

У дуба с кроною сухой,

Что Чёрным окрестили,

Разбойники сундук большой

С наживой схоронили.

И здесь разбойников вожак,

Матёрый⁸, грозный Филин,

У дуба старого лежал

Одной ногой в могиле.

Стрела казённая вошла

На два вершка⁹ от сердца,

И рана кровью истекла,

И смерть стучала в дверцу.

«Будь проклят, государев люд! —

Грозил разбойник в небо. —

За сорок жизней, что падут

На царскую потребу¹⁰,

Вы сорок собственных голов

Положите на плаху,

Кто будет сундука готов

Коснуться, станет прахом!

А сорок первому навек

Во тьме ночной остаться,

Ни призрак он, не человек,

Но стражем будет зваться», —

Сказал и тотчас испустил

Дыханье злой разбойник.

Багровой кровью окропил

Болотный мох покойник,

И сразу бледный огонёк

Во мраке появился,

Светил, как тусклый уголёк,

А утром растворился.

Глава 2. Сорок

И годы шли, и по земле

Преданья разносились

О кладе и о чудесах,

Что в сундуке таились.

И «чтоб рассеять сей зарок¹¹, —

Так в старой пелось песне, —

Ударить надо огонёк,

Сказав: "Аминь, исчезни"».

Иной искатель, подойдя,

Бесследно канет в Лету,

Другой пугается, крестя

Гнилым болото это.

Один кузнец, узнав про клад,

Рассудком помешался,

Он был и сам уже не рад,

Что в дело то ввязался.

Хирел и таял на глазах,

Всё думая о злате

И о немыслимых благах,

Что схоронились в кладе:

«Среди сокровищ, — говорил, —

Бутыль с живой водицей,

А с нею все, кто сном почил¹²,

Сумеют пробудиться».

Да с нею сможет он купить

Боярские палаты!

И он затеял обхитрить

Зарок без горькой платы.

Он думал: «Раз нельзя рукой

Дотронуться до злата,

То я железною киркой

Достану иль ухватом¹³».

И вот, ухват сковав под стать

Оглобле¹⁴ в три аршина¹⁵,

Отправился кузнец встречать

Без времени кончину.

Едва коснулся сундука

Железный наконечник,

Остался камнем на века

Его кузнец беспечный.

В его глазах навек застыл

Алмазов блеск опасный,

Лишь тусклый огонёк светил

Над головою праздной.

А был ещё один лихой —

Помещик, князь Кобылин.

Он был немолод и одной

Ногой стоял в могиле.

Прослышал он про ту бутыль,

Что мёртвых воскрешает,

И думал: «Мне б её добыть

Совсем не помешает…

Не должно княжеской душе

От тела отрываться.

Я жил в извечном кутеже¹⁶

И в нём хочу остаться.

Я прикажу холопьям¹⁷ взять

Бутыль и клад с собою,

Чужим рукам не привыкать

Мою исполнить волю».

Решил — и в омут с головой

Повёл отряд крестьянский.

У дуба Чёрного с тоской

Их жизней меркли краски.

И так Кобылин наказал:

«Ступай, холоп, тихонько,

Себе — что хочешь, мне, — сказал, —

Бутыль снеси и только».

Промолвил и на сто шагов

Кобылин удалился,

И там беспечно, средь кустов

Багульника¹⁸, укрылся.

А Чёрный дуб в лесной глуши

Был мертвенно спокоен.

Как будто знал, что здесь, в тиши,

Всяк будет упокоен.

Его холоп, на клад косясь,

Поднял топор несмело,

Рукою правою крестясь,

А топорище в левой

Держа, он к дубу подошёл

И робко обернулся.

Помедлил чуть, сундук нашел,

Слегка рукой коснулся.

Но стоило задеть его,

Как твердь¹⁹ разверзлась с громом —

Крестьяне все до одного

Предстали хороводом

С Кобылиным вкруг дуба и

Застыли мёртвой ратью²⁰.

Все семеро лишь тлен нашли,

Дарованный заклятьем.

Семь ярких огоньков, как днём,

Болото осветили,

А Чёрный дуб стоял при нём

Надгробием в могиле.

И годы шли. У дуба клад

Всё ждал сорокового.

Коснёшься — угасает взгляд,

И ждёт сундук другого.