Kitobni o'qish: «Развод с генералом. Твой ребенок — твои проблемы»

Глава 1. Твой ребенок

Саша складывал рубашки в дорожную сумку, а я рассказывала ему, как собираюсь выходить на работу.

— На первое время можно договориться до четырех. Потом посмотрим. Если ты хотя бы два раза в неделю будешь забирать Тасю…

— Не буду, Надя.

Я остановилась в дверях спальни. У меня в руках был кухонный таймер. Я как раз вынула из духовки противень, выключила таймер и зачем-то понесла его с собой.

— Почему?

Саша разгладил ладонью сложенный рукав. Рубашка была светло-голубая, новая. Я забрала ее из химчистки утром и повесила отдельно, чтобы не помять.

— Потому что я ухожу.

— В командировку?

Он поднял на меня глаза.

Надо было сразу положить этот дурацкий таймер. Или сесть. Но я осталась стоять у двери, все еще ожидая ответа про поездку. В прошлом месяце он уезжал на три дня, до этого — на неделю. На нынешней работе командировки случались реже, чем на службе, но я по-прежнему привыкла узнавать о них по открытой сумке.

— От тебя, Надя. Я ухожу от тебя.

Из кухни донесся короткий треск остывающего противня. Там были кабачки с сыром, которые Саша любил горячими. Я выключила духовку раньше времени, чтобы не пересушить.

— Что значит — от меня?

— У меня другая женщина.

Он сказал это негромко, без заминки. Я смотрела на его лицо и пыталась заметить хоть что-нибудь, за что можно было зацепиться: злость, обиду, растерянность. Саша выглядел собранным. Так он обычно начинал неприятные разговоры, которые собирался быстро закончить.

— Кто?

— Алина Баженова.

Фамилию я знала. Не сразу вспомнила откуда, и эти несколько секунд зачем-то рассматривала его руки. Короткие ногти. Небольшой шрам у большого пальца. Обручальное кольцо на месте.

Потом вспомнила.

В мае, на юбилее предприятия, Алина подводила нас к столу. Молодая женщина в сером платье, с красивыми ключицами и темным бейджем на цепочке. Она попросила меня немного подождать, пока Саша поговорит с фотографом. Принесла бокал воды, когда я отказалась от вина. Еще сказала, что слышала о нашей дочери.

— Та, которая проводила ваш юбилей?

— Она занимается мероприятиями. Да.

— И ты к ней сейчас едешь?

— Да.

Я кивнула, хотя соглашаться было не с чем. Пальцем нажала на кнопку таймера. На маленьком экране зажглись нули.

— А Тася?

— Что Тася?

— Что мы будем делать с Тасей?

Он выдохнул через нос и отвернулся к сумке.

— Дочь остается с тобой. Деньги я буду давать. Здесь ничего не изменится.

— Ты сейчас серьезно?

— Совершенно.

— Я тебе только что сказала про работу. Ее нужно забирать, Саша. С ней нужно бывать. Ты ей вчера обещал…

— Надя, не надо сразу составлять мне расписание.

— Это не расписание. Это твой ребенок.

Он бросил в сумку свернутый ремень. Пряжка стукнула о металлическую застежку.

— Ты хотела вернуться на работу? Возвращайся. Но не рассчитывай, что я теперь буду подстраивать все под твои часы. Ты сама решила этим заняться.

— Сама? Мы вместе решили, что я посижу дома. Ты говорил, что до сада, потом — до четырех лет. Ей скоро пять. Когда мне еще?

— Я не запрещаю тебе работать.

— Тогда помоги мне понять, как мы будем…

— Твой ребенок — твои проблемы, Надя. Я буду обеспечивать. Остальное организуй сама.

Он наконец посмотрел прямо на меня.

Таймер выскользнул из пальцев и ударился о пол. Крышка батарейного отсека отлетела к ножке кровати. Я присела, нашарила ее и только потом поняла, что у меня не получается попасть пластиковыми выступами в пазы.

— Дай сюда, — сказал Саша.

Я отодвинула руку.

Он постоял надо мной, потом вернулся к шкафу.

Мне было нужно спросить, когда наша дочь стала только моей. Еще хотелось напомнить, как он первым услышал ее сердцебиение, потому что я лежала, отвернувшись от экрана, и боялась смотреть. Саша тогда сжал мою ладонь и не выпускал, пока врач не закончил объяснять, куда именно нам нужно смотреть.

Но сейчас я боялась услышать, что и это помнила неправильно.

Крышка наконец встала на место. Я положила таймер на комод и села на край кровати. Подо мной натянулось покрывало, на котором стояла его сумка.

— Давно?

— Что давно?

— Не делай так, пожалуйста. Ты понял вопрос.

Саша взял с полки футляр для очков, открыл, проверил и снова закрыл.

— Месяцев девять.

Я прижала ладони к коленям. Девять месяцев никак не укладывались в сегодняшний вечер. За это время мы успели отметить Тасин день рождения, съездить к моим родителям, поругаться из-за ремонта машины и помириться, выбирая дочери велосипед. Я пыталась вспомнить, в какой именно момент должен был измениться его голос, чтобы я заметила.

— На том юбилее вы уже были вместе?

— Да.

— И она приносила мне воду.

Он промолчал.

На празднике я еще подумала, какая внимательная девушка. У стола сквозило, и Алина сама предложила пересадить меня подальше от кондиционера. Я сказала спасибо. Саша сидел рядом и обсуждал с соседом дорогу на дачу.

Мне стало так стыдно, будто это я сделала что-то непристойное у всех на виду.

— Кто знал?

— Какая разница?

— Мне есть разница.

— Я не составлял список посвященных.

Он уже раздражался. До этого я не дала ему ни одного повода повысить голос, и, кажется, он рассчитывал, что разговор так и останется аккуратным.

— Ты приводил ее сюда?

— Нет.

— Когда нас с Тасей не было?

— Я сказал: нет.

Я посмотрела на постель. Хотелось поверить хотя бы в это. Потом стало противно от того, что я все еще искала небольшой участок, где он не успел меня обмануть.

Саша присел на другой край кровати, оставив сумку между нами.

— Послушай. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Но это не возникло на пустом месте. Мы давно живем каждый своей жизнью.

Я подняла голову.

— Ты вчера спрашивал, что купить домой.

— Надя…

— Молоко, хлеб, кофе. Ты позвонил и спросил. Я сказала, что хлеб есть, а кофе заканчивается. Ты привез. Мы поужинали. Ты показал Тасе какую-то собаку в телефоне. Это была уже отдельная жизнь?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

— Нет. Объясни мне.

Он потер лоб. Обычно после этого я снижала голос, потому что у него начинала болеть голова. Сейчас я заметила этот жест и разозлилась еще сильнее.

— Мы почти не разговариваем, — сказал он. — Ты занята ребенком, домом. Я прихожу, и на меня вываливается, что нужно купить, кто что сказал в саду, куда надо ехать в выходные. В какой-то момент я понял, что не хочу возвращаться.

— И решил ничего мне не говорить?

— Я пытался.

— Когда?

— Не собираюсь сейчас восстанавливать каждый разговор за последний год.

— А мне придется.

Он посмотрел на часы. Быстро, почти незаметно. Если бы я не знала его одиннадцать лет, могла бы не обратить внимания.

— Тебя ждут?

— У нас еще будет время все обсудить.

Я встала и отошла к окну. На стекле, на уровне Тасиного лица, остался мутный полукруг. Она дышала на него утром, пока я искала в шкафу ее кофту. Ей хотелось нарисовать домик, но стекло было теплым и почти не запотевало.

— Ты ведь специально спросил вчера, будет ли она у Оли, — сказала я.

За спиной было тихо.

— Специально?

— Такие разговоры при ребенке не ведут.

Я обернулась.

Он знал, что сегодня я поведу Тасю к подруге после сада. Мы с Ольгой договорились еще во вторник: дети поиграют пару часов, а я спокойно поговорю с мужем про работу. Впервые за долгое время я заранее попросила оставить вечер свободным для меня.

Саша оставил.

— Ты мог сказать мне утром. Мог вчера. Ты видел, как я сегодня…

Я запнулась. Не хотелось говорить про кабачки, чистую рубашку и то, как дважды переписала список вопросов, чтобы не показалось, будто я требую слишком много. Все это звучало мелко рядом с его девятью месяцами.

— Я и говорю тебе сейчас, — ответил он.

— Ты собираешь вещи.

— Решение уже принято.

Он произнес это чуть тверже, чем остальное. Я знала эту интонацию. С ней подчиненные переставали предлагать варианты, а знакомые на застольях меняли тему. Генерал-майор Воронов уже три года не служил, но привычка заканчивать разговор таким способом осталась. Теперь он руководил безопасностью промышленной компании; в шкафу вместо формы висели костюмы. В сорок девять лет у него хватало сил начать новую жизнь. Я только не знала, что в ней мне уже не нашлось места.

Только я не понимала, как это должно было сработать со мной. Мне тоже полагалось встать, забрать свою чашку и не мешать?

Саша застегнул сумку и потянул ее с кровати. Нижний ремень зацепился за покрывало. Я машинально придержала край, чтобы он не стянул его на пол.

Мы оба заметили мое движение.

Я отпустила ткань.

— Уходи.

— Надя, давай договоримся хотя бы о ближайших днях.

— Ты же все решил. Иди.

Он поставил сумку у двери и подошел ко мне.

— Не нужно делать хуже. Я не оставляю вас без денег и не выгоняю из квартиры. Мы взрослые люди. Постарайся…

— Не говори мне сейчас, как постараться.

Мой голос сорвался так резко, что я сама вздрогнула. Он остановился.

— Хорошо.

Я думала, после этого он возьмет сумку. Но Саша потянулся к моему плечу, и я отступила, ударившись бедром об угол комода.

— Не надо.

Он убрал руку.

Мне очень хотелось, чтобы он сказал что-нибудь, после чего я могла бы его задержать. Не вернуть все обратно — я еще не понимала, как это возможно. Просто не оставаться одной в комнате, где только что перестала понимать собственную жизнь.

Вместо этого он спросил:

— Остальное когда можно забрать?

Я прижала ладонь к ушибленному месту.

— На следующей неделе договоримся. Не приезжай неожиданно. И Тасе…

На имени дочери у меня перехватило голос.

— Что Тасе?

— Не говори ей ничего сам. Сначала обсудим, что сказать.

— Конечно. Я не собираюсь ее травмировать.

Я отвернулась, потому что еще секунду — и начала бы кричать.

Он постоял рядом. Потом поднял сумку.

В прихожей зашуршала куртка, звякнули ключи. Саша обычно звал меня, если собирался уходить и я была в другой комнате. Иногда просто для того, чтобы поцеловать у двери. Сейчас я слушала и ненавидела себя за то, что ждала своего имени.

— Я позвоню завтра, — сказал он.

Я не ответила.

Дверь закрылась. Через несколько секунд за стеной пошел вниз лифт.

Я оставалась у комода, пока не погас свет в коридоре. Сработал датчик, который Саша поставил зимой, потому что Тася забывала нажимать на выключатель.

В квартире все еще пахло ужином.

Я пошла на кухню, открыла шкафчик и достала контейнер. Кабачки успели остыть, сыр пристал к краям формы. Первые два ломтика я переложила лопаткой, потом поставила контейнер рядом и села.

На столе лежал лист с моими записями. «Работа» было написано вверху, а дальше шли часы, вопросы, фамилия Светланы и название программы, которую нужно было обновить. Внизу я приписала: «Обсудить спокойно».

Я закрыла лист ладонью.

Телефон завибрировал, и я схватила его так быстро, что задела локтем стакан. Вода потекла под тарелку.

Писала Ольга.

«Мы сели ужинать. Тасю покормить? Ты к семи успеешь?»

Было без десяти.

Я вытащила несколько салфеток, бросила в лужицу и набрала: «Да. Я иду».

Стерла последнее слово. Написала: «Скоро буду».

Потом позвонила.

— Она макароны будет? — спросила Ольга вместо приветствия. — А то соус забраковала. Говорит, у тебя другой.

Я открыла рот, но ничего не сказала.

— Надь?

С кухни у Ольги доносились голоса детей. Дима что-то объяснял Тасе, она возражала. У них шла обычная жизнь, и от этого почему-то стало хуже, чем в пустой квартире.

— Саша ушел, — выговорила я.

— Куда?

— К другой женщине.

Ольга помолчала.

— Ты дома?

— Да.

— Одна?

— Он уехал.

Я услышала, как она прикрыла дверь.

— Приходи. Я тебя жду.

— Только Тасе ничего не…

— Я поняла. Ничего не скажу.

— Она ела сегодня после сада. Йогурт. Можно ей макароны без соуса?

— Конечно можно. Иди сюда, Надь.

Я положила телефон и посмотрела на мокрые салфетки. Встала, отнесла их к мусорному ведру, вернулась за новыми. Мне все время находилось, что сделать перед выходом. Убрать еду в холодильник. Закрыть форточку. Проверить, выключена ли духовка, хотя я сама ее выключала.

В ванной я умылась холодной водой. Лицо в зеркале выглядело почти обычным. Чуть краснее глаза, влажные пряди у висков. Я почему-то ожидала увидеть что-нибудь заметнее.

На раковине стояли три щетки. Саша забрал станок и дорожную косметичку, а щетку оставил. Я протянула к ней руку и тут же отдернула. Не знала, что собираюсь сделать: выбросить или положить ему к остальным вещам.

До Ольги было минут пятнадцать пешком. Я вышла без куртки, как ходила к ней днем, и уже во дворе поняла, что к вечеру похолодало. Возвращаться не стала.

У соседнего подъезда мужчина держал велосипед, пока девочка в расстегнутом шлеме пила воду. Я отвела глаза. На дороге передо мной остановилась машина, водитель жестом предложил пройти, а я никак не могла сообразить, чего он от меня хочет. Он подождал. Я кивнула и перешла.

Телефон лежал в руке. Имя Саши оставалось первым в недавних звонках: утром он спрашивал, забрала ли я рубашку.

Мне хотелось позвонить и задать еще один вопрос. В спальне все случилось слишком быстро. Если бы я спросила правильно, если бы не начала про график, он, может быть, объяснил бы иначе. Сказал бы что-то, с чем можно было жить до завтра.

Я открыла его контакт.

На фотографии Саша щурился на солнце. Тася сидела у него на плечах и держалась за волосы. Я сама сделала этот снимок в июне, когда мы выбрались к реке. Он потом попросил прислать ему: «Хорошо получились».

Большой палец завис над значком вызова. Я убрала телефон в сумку и застегнула ее обеими руками.

Ольга открыла раньше, чем я успела нажать на звонок второй раз. В одной руке у нее было кухонное полотенце, на плече белела полоска муки.

— Пирог затеяли, — сказала она, заметив мой взгляд. — Надо было их чем-то занять.

Я кивнула.

Она шагнула ко мне, обняла и удержала, когда я попыталась сразу отстраниться. От ее домашней футболки пахло стиральным порошком и едой. Я уткнулась лицом ей в плечо и заплакала так, что стало больно дышать.

— Тихо, тихо, — сказала Ольга. — Разувайся. Пойдем на кухню.

Я отступила, вытерла щеки ладонями. В комнате Дима объяснял, почему у бумажного дома не может быть гаража на крыше.

— Может! — возмутилась Тася. — Там лифт!

— Для машины?

— Да!

Ольга провела меня мимо двери.

— Они сейчас улицу строят. Сядь сюда.

На кухне был накрыт стол: две детские тарелки, миска с огурцами, кастрюля на подставке. Она подвинула ко мне чистую чашку и налила воды из фильтра.

— Расскажи.

Я держала чашку обеими руками.

— Девять месяцев.

— Что?

— Они встречаются девять месяцев. Я ее видела. Разговаривала с ней.

Ольга села напротив. Полотенце так и осталось у нее на коленях.

— Кто она?

Я назвала имя и место, где мы встречались. Пока рассказывала про серое платье и стакан воды, снова начала плакать. Ольга молчала, только передвинула ко мне коробку с салфетками.

— Я спросила про Тасю, — сказала я. — А он…

Из комнаты донесся грохот, и я резко повернулась к двери.

— Это коробка, — крикнул Дима. — Все нормально!

Я посмотрела на подругу.

— Он сказал, что ребенок мой. И проблемы мои.

Ольга крепко сжала полотенце.

— Так и сказал?

Я кивнула.

Она тихо выругалась и встала к плите. Сняла крышку с кастрюли, зачем-то перемешала макароны, хотя они уже были готовы.

— Хочешь остаться? Тасю с Димкой уложим, тебе я…

— Нет.

Слово выскочило слишком быстро. Ольга обернулась.

— Ладно. Не хочешь — не надо.

— Я не поэтому. У нее завтра сад. Все вещи дома. И она спросит, почему мы…

— Надь, тебе не нужно мне объяснять. Домой так домой.

Я опустила глаза. Мне было стыдно, что подруга предложила помощь, а я ответила так, будто она сделала что-то не то.

— Спасибо.

— Ты сама ела?

Я попыталась вспомнить. После сада мы с Тасей разделили яблоко. До этого я допила утром холодный кофе и съела кусок хлеба с сыром.

— Не хочу.

Ольга все равно положила мне немного макарон. Я взяла вилку, потому что она стояла рядом и ждала.

— Только не звони ему, — сказала я.

Она вскинула брови.

— Я и не собиралась.

— Просто…

— Я понимаю.

Я съела две вилки и отодвинула тарелку. Меня мутило, но вода уже не застревала в горле.

— А квартира? — осторожно спросила Ольга.

— Сказал, что пока живем там.

— Почему пока?

— Не знаю.

Подруга снова села.

— У меня есть номер юриста. Екатерина Белова. Сестра к ней обращалась, когда они с Игорем расходились. Я могу переслать.

Я посмотрела на нее.

Всего пару часов назад мне хотелось поговорить о работе. Не о разделе квартиры, не о том, кому достанутся наши вещи. В шкафу еще висели его костюмы. На кухне лежал кофе, который он купил вчера.

— Наверное, рано, — сказала я.

Ольга не стала спорить.

— Я скину. Потом решишь.

В дверях появилась Тася с большим листом картона. На нем стоял кривоватый белый домик. К крыше была приклеена синяя коробочка из-под чая, а сбоку свисала нитка.

— Мам, смотри. У нас машинка поднимается.

Я повернулась к ней и улыбнулась, не успев проверить, получается ли.

— Покажешь?

Она поставила картон мне на колени. Потянула за нитку. Коробочка дернулась, накренилась и повисла на одном боку.

Тася нахмурилась.

— Дима плохо сделал.

— Ты сама приклеивала! — возмутился он из коридора.

— А ты сказал, что так надо.

Я придержала край крыши.

— Может, мы дома поправим? Только клей пусть сначала высохнет.

— А папа сможет? Он умеет.

Ольга посмотрела на меня поверх Тасиной головы. Я провела пальцем по смятому уголку картона.

— Сегодня попробуем сами.

Дочь вздохнула и принялась объяснять, где у домика дверь. Через минуту она уже сердилась, что я держу его не той стороной. Я слушала, задавала вопросы и постепенно смогла смотреть на нее, не боясь немедленно расплакаться.

На выходе Ольга завернула для нас два куска пирога. Тася настояла на третьем.

— Папе, — сказала она. — Он с яблоками любит.

Подруга открыла контейнер и положила еще один кусок.

По дороге домой Тася устала нести свой дом и передала его мне. Нитка цеплялась за ручку сумки, картон гнулся. Пришлось остановиться у лавочки и переложить вещи.

— Давай пирог мне, — предложила дочь.

Я отдала ей легкий пакет. Тася понесла его двумя руками перед собой, как что-то очень важное, и на несколько минут замолчала.

Свет в наших окнах был включен. Впервые за вечер мне удалось подумать о чем-то практическом: хорошо, что я не погасила его перед уходом. Не придется открывать дверь в темную квартиру.

Тася первой вбежала в прихожую.

— Пап! Мы тебе пирог принесли!

Я поставила домик на тумбу. Из кухни доносилось гудение холодильника.

— Папы сейчас нет, — сказала я.

Дочь стянула с ноги кроссовку, не расстегнув липучку.

— Он на работе?

Утвердительный ответ уже был готов. После него можно было спокойно вымыть ей руки, надеть пижаму и дожить до ночи.

— Нет. Папа сегодня будет ночевать в другом месте.

Тася замерла со второй кроссовкой в руке.

— В гостинице?

— Не в гостинице.

— А где?

Я присела перед ней, помогла освободить пятку.

— У знакомого человека.

Это было ужасное объяснение. Я услышала, как оно прозвучало, но ничего лучше придумать не смогла.

— А мы почему не поехали?

— Потому что мы с тобой будем дома.

— Он завтра приедет?

Я погладила ее по коленке. На носке была зеленая полоска от фломастера.

— Я пока не знаю, когда. Мы с папой поговорим, и я тебе скажу.

Тася смотрела на меня серьезно, ожидая продолжения. Я понимала, что ей мало этих слов. Мне самой было мало, хотя я просидела рядом с Сашей почти полчаса и могла задавать любые вопросы.

— Он на меня сердится? — спросила она.

— Нет. Тась, нет.

Я взяла ее за руки.

— Ты ничего плохого не сделала. Мы с папой должны кое о чем договориться. Это наши взрослые дела.

— А пирог?

— Уберем в холодильник.

Она подумала и кивнула. Потом вспомнила про домик и потребовала поставить его на стол, чтобы клей высох окончательно.

Я помогла ей снять кофту, отвела в ванную и включила воду. Тася засучила рукава. Один тут же сполз на ладонь и намок.

— Ну мам!

— Сейчас. Подожди.

Я попыталась закатать его выше, но ткань прилипла к запястью. Тася выдернула руку и забрызгала зеркало.

— Сними. Я так не хочу.

Обычно я сказала бы, что ничего страшного, рукав быстро высохнет. В тот вечер мне не хватило сил спорить. Я помогла стянуть футболку через голову и принесла чистую.

Пока дочь переодевалась, я посмотрела на телефон. Ни звонка, ни сообщения от Саши.

Мы проверили бумажный лифт. Оказалось, коробочка цеплялась за край крыши. Я обрезала выступающий угол, Тася держала дом обеими руками и следила, чтобы я не задела нарисованное окно. Со второго раза лифт поднялся ровно. Она тут же посадила в него маленькую пластиковую собаку вместо машины.

— Она в гости едет, — объяснила Тася.

Я нашла место для домика на низкой полке и пошла готовить постель.

В ее комнате пахло карандашами и детским шампунем. На полу лежала пижамная кофта — утром дочь не захотела класть ее на стул, потому что там спала игрушечная лиса. Я подняла кофту, встряхнула и села рядом с Тасей на кровать.

Она выбрала книгу, которую мы читали уже столько раз, что я почти знала ее наизусть. На середине остановила меня.

— Ты страницу пропустила.

Я посмотрела на разворот. Действительно пропустила.

— Прости. Сейчас вернемся.

— Там еще про шарф.

— Вижу.

Я начала снова, стараясь следить за каждой строчкой. Дочь прижалась ко мне теплым плечом. За стеной у соседей работал телевизор, в коридоре тихо щелкнул выключатель. Наш обычный вечер продолжался и без Саши. Мне было трудно понять, почему это возможно.

Когда я закрыла книгу, Тася попросила оставить дверь открытой.

— Конечно.

— И ты полежи.

Я вытянулась рядом, не снимая домашних брюк. На детской кровати было тесно. Тася устроилась боком, сунула ступни мне под колени и сразу потребовала, чтобы я не шевелилась.

— Мам.

— Что?

— А когда папа придет, он меня разбудит?

Я посмотрела на светлую полосу в дверном проеме.

— Сегодня он не придет, солнышко. Спи.

Дочь ничего не ответила. Только придвинулась еще ближе.

Я лежала, пока ее дыхание не стало ровным. У меня затекла рука, но я боялась пошевелиться и снова услышать вопрос, на который не знала ответа.

Потом Тася сама перевернулась, отодвинулась к стене и заняла почти всю подушку. Я поправила одеяло и выбралась из кровати.

В спальне на полу осталась вмятина на ковре там, где стояла сумка. Дверца шкафа была приоткрыта. Я подошла закрыть ее и увидела пустое место между рубашками.

Часть одежды он оставил. Два костюма, зимний свитер, коробку с документами на верхней полке. Мне стало легче на одну короткую секунду: значит, еще придется вернуться.

Я закрыла шкаф и прижалась к нему лбом.

Он сказал, что уходит к другой женщине. Объяснил, сколько времени был с ней. Сложил вещи и уехал. А я радовалась оставленному свитеру.

Слезы снова потекли, на этот раз тихо. Я села на пол возле кровати и позволила себе не вытирать лицо. В комнате было тепло, но руки никак не согревались. Хотелось позвонить маме. Она бы сразу услышала, что случилось, и стала спрашивать. Мне пришлось бы повторить все еще раз, а потом утешать ее, когда она начнет плакать вместе со мной.

Я посмотрела на время и решила позвонить утром. Родители ложились рано. Сейчас я не могла добавить к этому вечеру еще один разговор.

Сообщение от Ольги пришло в половине одиннадцатого.

«Уложила?»

Я ответила, что да.

Следом она прислала номер Екатерины Беловой и адрес кабинета.

«Сестра говорит, сначала просто позвони. Она объяснит, что нужно принести».

Я сохранила контакт. Подруга еще спросила, не прийти ли ей утром, но я написала, что отведу Тасю сама. Ольге к восьми на работу. Я помнила ее график.

Потом на экране появилось Сашино имя.

Я встала с пола так быстро, что потемнело в глазах.

«Надя, предлагаю сразу договориться об основных вещах, чтобы не растягивать».

Ни вопроса о дочери, ни вопроса обо мне.

Под первым сообщением появилось второе, длиннее.

Квартиру он предлагал оставить себе. Мне выплатить треть ее стоимости после оценки. Машина оставалась у него. Денежные накопления он хотел учесть в той же сумме, подробный расчет обещал прислать позже. На Тасю собирался переводить деньги ежемесячно; сколько именно, мы должны были решить отдельно.

Я перечитала все с начала. Несколько раз вернулась к слову «треть».

Мы выбирали эту квартиру вместе. Я ездила смотреть ее днем, потому что Саша не мог отпроситься, а вечером рассказывала, где окна и какие деревья во дворе. Сама нашла бригаду для ремонта. Работала тогда до семи и после офиса приезжала сюда проверять, что успели сделать.

Я не знала, как это должно было делиться. Правда не знала. Никогда не открывала такие статьи, не пыталась представить, какую часть нашей жизни мне однажды предложат забрать с собой.

В третьем сообщении он написал:

«Пока живите спокойно. Я не тороплю. Но надеюсь, мы решим все сами, без посторонних. Это в наших общих интересах».

Я села за кухонный стол.

Хотелось спросить, почему он начал считать квартиру раньше, чем поинтересовался, заснула ли дочь. Хотелось отправить фотографию пирога в контейнере. Я даже открыла камеру, но увидела на экране собственную руку, державшую телефон, и опустила ее.

Тася попросила третий кусок, потому что любила папу. Мне не хотелось превращать это в довод, который он прочитает между сообщениями о деньгах.

Я написала: «Саша, она ждала тебя».

Прочитала и стерла.

Потом набрала: «Я сегодня ничего решать не буду».

Он ответил почти сразу:

«Разумеется. Подумай спокойно».

Я сделала снимки экрана с его предложением. Не знала, понадобятся ли они. Просто боялась, что завтра он объяснит все другими словами, а я опять начну сомневаться, что именно услышала.

На столе все еще лежал мой список про работу. Один край намок, бумага пошла волной. Я развернула его и нашла внизу свободное место. Выписала номер Екатерины, хотя уже сохранила его в телефоне.

Ночью я несколько раз просыпалась. В первый раз потянулась к Сашиной стороне кровати и только после этого вспомнила. Во второй услышала, как Тася зовет меня из комнаты. Принесла ей воды и осталась рядом до утра.

Утром дочь долго искала синий носок. Я предложила другую пару, она отказалась. Мы нашли его за корзиной с игрушками, потом она передумала и выбрала белые. Я стояла в дверях детской с двумя разными носками в руке и вдруг коротко засмеялась.

— Ты чего? — спросила Тася.

— Ничего. Давай одеваться. Опоздаем.

Она все-таки надела белые.

Я сварила кашу, собрала ей волосы, проверила, что в рюкзаке есть запасная футболка. У дверей Тася захотела вернуться за маленькой собакой из бумажного лифта. Я разрешила взять ее с собой.

В саду дочь повисла у меня на шее. Обычно она торопилась к детям, но сегодня не отпускала.

— Ты меня заберешь?

— Да. После полдника.

— Сама?

— Сама.

Она еще немного постояла рядом, держа меня за палец. Потом воспитательница позвала ее посмотреть, какой большой лист принес с улицы мальчик из их группы. Тася пошла, оглянулась у двери, и я помахала ей.

Домой я вернулась незадолго до девяти. Сняла обувь, прошла на кухню и поставила перед собой вчерашний лист.

Саша обещал позвонить. Я проверила звук на телефоне, чтобы не пропустить, и снова посмотрела на записанный номер.

Мне хотелось сначала услышать мужа. Уточнить, точно ли он собирается разводиться. Спросить, говорил ли с кем-то о квартире, почему предложил треть, что имел в виду под общими интересами. Я представила, как этот разговор растянется на весь день, а вечером все равно придется идти за Тасей.

В девять я набрала номер Екатерины Беловой.

Ответила женщина с деловым, немного хриплым голосом.

— Доброе утро.

— Здравствуйте. Меня зовут Надежда Воронова. Мне дали ваш телефон. Вы занимаетесь разводами?

— Да, занимаюсь. Что у вас произошло?

Я взялась за ручку. Кончик оставил на бумаге маленькую кляксу.

— Муж вчера ушел. У нас дочь, ей четыре года. И квартира. Он прислал свои условия, а я не понимаю, на что могу соглашаться.

— Вы уже что-нибудь подписали?

— Нет.

— Хорошо. Давайте начнем с консультации. Во вторник в одиннадцать сможете приехать?

Я знала, что в это время Тася будет в саду. Все остальное можно было отложить.

— Смогу.

Екатерина назвала стоимость приема, перечислила, какие документы желательно взять, и повторила адрес. Я записала. Спросила номер кабинета, уточнила, подойдут ли копии того, что не найду в оригинале.

В конце она попросила принести и сообщения мужа.

— Я их сохранила, — сказала я.

После звонка открыла календарь. Во вторник стояло напоминание забрать Сашин пиджак из ателье. Я перенесла его в список несрочных дел и добавила новую запись: «Екатерина Белова, 11:00». Поставила напоминание за час и сохранила.