Kitobni o'qish: «Нина Риччи»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Балашова В. В., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Предисловие

Это имя – духи, знаменитый флакон в виде надкусанного яблока, это знакомый аромат и цветочные принты на элегантных, воздушных платьях. Как много известных имен, ставших лишь образом, за которым не существует реального человека. Кто такая Нина Риччи, женщина, делавшая моду одновременно с Коко Шанель? О Шанель мы знаем много, о Нине Риччи – практически ничего. Некоторые уверены, что она представляет итальянскую моду, хотя из Италии Риччи уехала ребенком. Ее семья, дети, карьера остались скрытыми от посторонних глаз за семью печатями.

Кстати, Нину Риччи часто называют полным антиподом Шанель. Это касается не только стиля одежды, аромата духов, но и стиля жизни. Ни в коем случае нельзя говорить о том, что какой-то из них лучше или хуже – это лишь вопрос выбора. Нина Риччи всегда выбирала семью, как и ее сын Робер, чьей целью стало создание семейной империи моды Риччи. Робер никогда не ставил своего имени ни в название дома, ни в название своих изделий. Только мать, только Нина является символом, вечной королевой, которая даже после смерти продолжала следить за делами дома моды, взирая на окружающий мир с огромного портрета, висевшего на видном месте в здании фирмы. «Нина» – это и последние духи, которые создал Робер, посвятив их матери.

Почему-то нередко кутюрье умирают либо непосредственно перед показом новой коллекции, либо сразу после. Создав новые платья, незадолго до показа умерла Шанель. Сразу после показа умер Карл Лагерфельд, не сумевший из-за своего физического состояния выйти в финале к публике. Робер Риччи скончался через две недели после показа осенне-зимней коллекции дома. Создается ощущение, что они все говорили свое последнее слово в моде, и громче его сказать уже было невозможно.

Эта книга рассказывает, конечно, не только о самой Нине Риччи, но и ее доме – семейном и модном, о ее сыне Робере, вдохновившем мать на открытие собственного дома высокой моды, о семье – жене Робера Раймонде, помогавшей свекрови и мужу, их детях и внуках. Коснемся мы и самой моды, причин, по которым семейные дома высокой моды практически все перешли в руки крупных корпораций. Однако постоянно мы будем возвращаться к Нине Риччи, женщине простого происхождения, но преподносившей себя так, как не каждый аристократ сумеет.

Попробуем приоткрыть завесу тайны и посмотреть, кто и что стоит за знаменитым брендом «Нина Риччи».

Часть 1
1883–1909 годы

Глава 1
Жить в эпоху перемен

Несмотря на то что большую часть жизни Нина Риччи прожила во Франции, корни ее семьи надо искать в Италии – стране, которая по количеству всемирно известных модельеров может уверенно конкурировать с соседями. Родилась Нина в Турине 14 января 1883 года, за восемь месяцев до рождения своей будущей коллеги и конкурентки – Коко Шанель. Настоящее имя Нины Риччи – Мария Аделаида Джузеппа Ниелли. Однако во избежание путаницы далее мы будем называть главную героиню книги по взятому позже ею псевдониму и фамилии мужа.

Предки Нины проживали в коммуне Ниелла-Танаро, что примерно в семидесяти километрах от Турина, куда впоследствии переехал отец Нины в поисках лучшей доли. Не исключено, что фамилия Ниелли неслучайно имеет один корень с названием коммуны: «семья из Ниеллы», «люди из Ниеллы». И подобное образований фамилий в итальянском языке не являлось исключительной привилегией знатных родов. С другой стороны, фамилии (которые стали фиксироваться в приходских книгах в Италии лишь с середины XVI века) часто говорили о роде занятия человека. «Ниелло» означает «изделие с чернью», «работа чернью по золоту или серебру», и такие работы были очень распространены в Италии XV–XVI веков: подобным методом украшали посуду, оружие, ювелирные изделия, предметы быта. Фамилия предков Нины Риччи вполне могла соответствовать выбранной ими профессии.

Коммуна Ниелла-Танаро совсем невелика: она занимает площадь в пятнадцать квадратных километров, а население по переписи 1861 года составляло чуть более двух тысяч человек¹. Но ее история уходит корнями в глубину веков: за несколько столетий до нашей эры первые поселения расположились вдоль реки Танаро, которая и сейчас течет по границе коммуны. Близость реки и климат позволяли людям в тех краях успешно заниматься сельским хозяйством. Ниелла-Танаро расположена на территории Пьемонта – региона, в котором проживал самый древний итальянский народ, лигурийцы. Во второй половине VI века Ниелла входила в состав герцогства Асти. В X веке ее разграбили войска из ближайших французских земель. Но к XI веку земли Ниеллы вновь начали процветать: жители занимались коммерцией и сельским хозяйством, были восстановлены старинные монастыри и основаны новые. Ко второй половине XII века в Ниелла-Танаро уже был построен собственный замок…

В конце XVIII века Ниелла оказалась втянутой в первую наполеоновскую кампанию, развернувшуюся в Италии. В течение года в коммуне размещались войска Пьемонта и Австрии, объединившиеся против армии Наполеона. Однако 18 апреля 1796 года Наполеону удалось прорвать оборону. После чего он наложил на Ниеллу контрибуцию в размере двенадцати тысяч лир. Конечно, Милан и папа римский выплатили Наполеону гораздо большие суммы, но для маленькой коммуны и это было разорительно. После окончания наполеоновских войн и Реставрации история Ниеллы-Танаро была связана сначала с домом Савойской династии, а после с итальянским государством.

Турин, куда переехал из Ниеллы отец Нины Риччи, с 1814 года был столицей Сардинско-Пьемонтского королевства, во главе которого и стояли представители Савойской династии. В 1861 году Турин стал столицей нового объединенного итальянского государства (Турин недолго сохранял свой статус: уже в 1865 году столицу перенесли во Флоренцию). Именно тогда двадцатилетний Винченцо Ниелли отправился искать счастья в Турин. Конечно, там шансов преуспеть было куда больше, чем в маленькой Ниелле-Танаро. И Винченцо Ниелли, будущий отец Нины Риччи, решился на переезд. Неизвестно, чем конкретно занималась его семья, чтобы заработать на жизнь, но эта доля явно не прельщала молодого человека. В Турине он нанялся в подмастерья к сапожнику, где научился работать с кожей, изготавливать и чинить обувь.

Казалось бы, весьма востребованная в те времена профессия, но на самом деле она давала не очень большой доход, а трудиться приходилось упорно. Огромную конкуренцию частным обувщикам составляла появившаяся в XVIII веке обувная промышленность: обувь подешевела и поэтому стала доступной для всех, ее было много и на любой вкус. По мере открытия фабрик и цехов производство стало в большинстве своем автоматизированным, но труд индивидуальных мастеров по-прежнему оставался ручным, утомительным и напряженным. За день упорного труда сапожник мог сделать максимум одну пару обуви. В Италии расцвет обувной промышленности пришелся на начало XIX века: не все страны смогли наладить подобное производство, поэтому закупали обувь у итальянцев. И в противовес индивидуальному, ручному труду фабрика могла производить за день огромное по тем временам количество обуви, часть которой экспортировалась в другие страны.

Обычной практикой в Италии было передавать умение создавать обувь из поколения в поколение. Обувным бизнесом в одной семье занимались на протяжении нескольких веков. Кроме пошива мастера также умели чинить обувь. Как и работа швей, этот труд в больших городах был каторжным: в маленьких помещениях с тусклым светом, пропахших кожей и клеем, трудились не покладая рук. Конечно, прорваться клиентам из высшего общества, обслуживать людей богатых хотелось каждому, но далеко не всем это удавалось. Надо отметить, что сообщество обувщиков в Турине еще с 1600 года считалось сплоченным, и тем, кто по состоянию здоровья не мог более заниматься своим трудом, выплачивалось до пятидесяти сольдо в неделю. В 1764 году в ассоциации насчитывалось порядка четырехсот работников. Официально это сообщество не являлось гильдией и не подпадало под действия законов, влиявших на ее деятельность и статус. В 1849 году, за несколько лет до переезда Винченцо Ниелли в Турин, сообщество стало называться «Союз обувщиков» (или сапожников). Внутри союза работники по-прежнему были вправе устанавливать собственные правила и предписания. Важно отметить, что те, кто имел статус «мастера», организовали собственное общество. И только в 1884 году они объединились с простыми работниками.

Винченцо приходилось иметь дело с людьми бедными, весьма скромного достатка, которые старались обувь носить подольше: все-таки она оставалась довольно дорогим удовольствием, несмотря на развитие промышленного производства. К тому же он считался «работником», а не «мастером», что тоже лишало его определенных преимуществ. Однако пока Винченцо оставался холостым, он не сильно волновался из-за низких доходов. Но вот, в конце 1870-х, его все-таки настигла любовь: он познакомился с девушкой по имени Франческа Берра. К тридцати годам Винченцо уже имел клиентуру, но, к сожалению, она, как и раньше, состояла из людей низших сословий. Женившись на девушке из простой семьи, имевшей совсем небольшое приданное, Винченцо своего положения не улучшил. Напротив, ему приходилось работать куда больше, чем до женитьбы. А после рождения первой дочери, старшей сестры Нины Риччи, молодая семья переехала в центр Турина, на улицу Джузеппе Луиджи Пассалаква, названную так в честь итальянского генерала, который погиб на поле боя в 1849 году. Там же Винченцо открыл обувную мастерскую, где продолжал шить, а чаще чинить обувь. Надо сказать, что репутация у Винченцо Ниелли была хорошая. К нему приходили не только постоянные клиенты, но и те, кому его рекомендовали.

Однако просто держаться на плаву и пытаться прокормить пока еще небольшое семейство – это далеко не все амбиции, которые имелись у Винченцо. Он страстно хотел создавать моду, творить, придумывать новые фасоны и предлагать свою обувь изысканной публике. В Турине на тот момент насчитывалось несколько обувщиков, которые, не пытаясь соревноваться с обувной промышленностью, «делали моду», создавая туфли по индивидуальным лекалам для заказчиков из высшего света. Считается, что именно в семидесятых годах XIX века начался расцвет итальянской модной обуви, который длится по сей день… Мечты отца воплотила гораздо позже его дочь, но пока Винченцо Ниелли приходилось довольствоваться скромным успехом у непритязательных клиентов из близлежащих кварталов, которым прочность башмаков заменяла и стиль, и моду.

Жизнь не стояла на месте: в начале 1883 года в семействе Ниелли появился на свет второй ребенок – Мария Аделаида Джузеппа. Меньше чем через два десятилетия эта девочка станет известна под именем Нина Риччи, а еще через некоторое время это имя превратится во всемирно известный бренд. В том же году родилась не только Коко Шанель, но и Бенито Муссолини, чье правление начнется в 1922 году. А за два года до Нины, в 1881 году, во Флоренции родился Гуччо Гуччи – будущий основатель одноименного бренда. Но он строить свою империю моды начал в Италии, не желая расширять дело за пределы страны. Первый магазин своего дома моды он открыл во Флоренции в 1921 году. Собственный дом Нина Риччи открыла в 1932-м. Самой первой среди своих ровесников – будущих модельеров с мировым именем – стала Коко Шанель, чей дом начал свое существование в 1908 году. Сделать это так рано ей удалось при помощи денег, которые ей бессрочно и без всяких условий ссудил любовник. Всех вышеперечисленных персонажей объединяет одно: они родились в бедных семьях, с самого начала своего жизненного пути вступили в нелегкую борьбу за существование, им сопутствовал успех, и каждый из них заплатил за него свою цену…

С появлением второго ребенка родителям Нины пришлось потуже затянуть пояса. Франческа, как многие женщины ее сословия, подрабатывала шитьем. По сути, эта работа мало чем отличалась от того, чем занимался Винченцо: люди в основном ремонтировали старую одежду и редко заказывали что-то новое, поэтому труд швеи был и тяжелым, и низкооплачиваемым.

По большому счету практически одновременно с рождением Нины Риччи родилось и современное итальянское государство. В 1861 году король Виктор Эммануэль II из Сайвойской династии возглавил новое объединенное королевство, в которое вошли Венеция и папские владения. Правда, буквально за год до этого по Туринскому договору он уступил Франции Савойю и Ниццу, входившие до той поры в состав Савойского герцогства. Однако Рим, хотя и провозглашенный столицей нового королевства, оставался под властью папы. И только в 1870 году, несмотря на сопротивление, Рим был взят итальянской армией. Начались перемены: политика влияла на экономику и законодательство, а следовательно, и на жизнь простых людей. Так как до этого страна не представляла собой единого целого, на повестке дня стоял лозунг: «Создадим итальянцев». Но недовольство среди населения росло, в особенности из-за введенного в 1869 году налога на зерно. Правое крыло правительства, состоявшее в основном из землевладельцев севера страны, выступало за сбалансированный бюджет и свободную торговлю. Однако повышение налогов, сокращение расходов и попытка национализировать железные дороги привели к провалу на выборах, и в 1876 году к власти пришли левые. Это крыло в основном состояло из юристов, представителей юга страны.

Уже в 1883 году левые отменили налог на зерно и сделали двухлетнее начальное образование обязательным. Их основным достижением считается изменение законодательного права: голосовать теперь можно было не с двадцати пяти лет, а с двадцати одного года; ежегодный налог в размере сорока лир был уменьшен вдвое, а для тех, у кого дети ходили в школу, отменен вовсе. Электорат, таким образом, существенно увеличился. Впрочем, попытки правительства контролировать ситуацию наталкивались на сопротивление местных властей. Коррупцию искоренить не удавалось, а важные посты по-прежнему занимала знать, верхушка общества – выборы оставались делом чисто номинальным.

Внешнюю политику тоже проводить было непросто. В 1881 году, дабы избежать изоляции на мировой арене, Италия присоединилась к Германии и Австро-Венгрии. Союзники гарантировали ей поддержку в отражении нападения со стороны Франции – основного врага Италии в Средиземном море. Расходы на увеличение военной мощи росли: с 1862 по 1913 год министерства сухопутных и морских войск тратили больше, чем все другие министерства, вместе взятые.

Страна в ту пору столкнулась с еще одной напастью: большинство мужчин имели оружие и жестокие преступления были обычным делом. В среднем совершалось три тысячи убийств в год, в основном по причине кровной мести. Грабители орудовали на юге и в горах Сардинии. В городах постоянно вспыхивали мятежи – против налоговой системы, за землю и рабочие места.

Одной из самых сильных оппозиционных сил в то время стала Римская католическая церковь. Ее лишили папских земель и даже самого Рима, оставив только территорию Ватикана, а также основных источников дохода. Большинство религиозных орденов распустили, монастыри стали общественными зданиями, перейдя в государственную собственность. Католическая церковь весьма успешно собирала своих сторонников, выступая против разводов, налогов, против центрального правительства в целом, и сочувствующих им хватало.

Во многих регионах, включая тот, в котором жила семья Винченцо, местные власти продавали крестьянам участки земли по бросовым ценам. Таким образом, огромное количество людей, живших в сельской местности, стали мелкими землевладельцами. Правда, те узенькие полоски земли, которые им достались, делали все предприятие совершенно неприбыльным. Как и раньше, над крестьянами дамокловым мечом висела необходимость платить налоги на землю и гасить проценты по займу, взятому в банке для покупки надела, из-за чего им часто приходилось перепродавать приобретенную землю.

Ухудшала ситуацию и проблема, возникшая с лесами. Широкомасштабная вырубка лесов стала настоящим бедствием и для людей, и для экологии. Одним из ярких примеров является Сардиния, где в те годы было вырублено четыре пятых всех деревьев в угоду сельскому хозяйству. Все это привело к плачевным результатам: эрозия почвы, оползни, стоячая вода, увеличившееся количество случаев заболеваний малярией. Кроме того, государство отменило право выгона скота на подножный корм и сбор хвороста на оставшихся непроданными землях. Миллионы домохозяйств, рассчитывавших на старые законы, потеряли бесплатные возможности для обогрева дома, приготовления пищи, корма для свиней. Им оставалось либо прозябать в нищете, либо нарушать закон, либо уезжать в город.

Беды на этом не закончились. В начале 1880-х годов на одну треть упали цены на пшеницу, и те фермеры, которые выращивали ее на продажу, понесли убытки. Так как их лобби в парламенте были весьма сильными, к их требованиям применить протекционистские меры не могли не прислушаться. То же самое требовали представители легкой промышленности, где работало огромное количество людей: это производители шерстяных, хлопковых, шелковых тканей. В 1883 году удалось восстановить конвертируемость золота, что обесценило лиру и привело к еще большим проблемам у производителей. Из-за этого в 1887 году импортируемые в Италию товары, составлявшие конкуренцию местным производителям, обложили таможенными сборами. Среди них – дешевая американская пшеница и рис из Азии. В результате подорожало продовольствие и понизился уровень жизни простых людей. Это не говоря уже о постоянной «войне тарифов» между Италией и ее самым крупным торговым партнером и конкурентом – Францией. Французские производители выступали против импорта итальянских товаров, и в итоге импорт из Италии сократился вдвое. В одночасье целые сектора итальянской экономики столкнулись с невиданными проблемами: внутри страны рухнули цены на вино, шелк, скот и оливковое масло. Кризис затронул и финансовый сектор: закрылись многие итальянские банки, в том числе крупнейшие.

В 1880-х годах уровень смертности и рождаемости в Италии были одинаково высокими. Но даже если ребенок выживал при рождении, только в половине случаев он доживал до пяти лет. В те годы итальянцы активно начали эмигрировать в Соединенные Штаты Америки в поисках работы и лучшей доли. Только в одном 1888 году из страны уехали двести тысяч человек – в два раза больше, чем за десятилетие до этого². Кроме США популярными направлениями для эмиграции считались Аргентина и Бразилия, а также некоторые страны Европы. В основном родину покидали крестьяне из горных районов, где поиск работы представлялся делом особенно сложным. Почти семьдесят процентов населения, несмотря на введение обязательного двухлетнего начального образования, не умели читать, писать и считать. Многие говорили только на местном диалекте. В городах ситуация складывалась чуть лучше за счет «технических» школ и институтов, где обучали наукам, инженерному делу, бухгалтерии. В университетах в основном готовили юристов и врачей, причем в обеих профессиях предложение намного превышало спрос.

Не удавалось Италии успешно проводить и свою колониальную политику.

Отец Нины Риччи испытал на себе все сложности, которые выпали на долю простых итальянцев. Эпоха перемен, начавшаяся с момента объединения Италии, не давала вздохнуть спокойно, наладить работу и быт. Обувная промышленность, оказавшаяся по сравнению с другими не в худшем положении, тем не менее переживала те же трудности, что и все остальные отрасли. А маленьким мастерским приходилось особенно туго.

Семья Винченцо продолжала расти: в 1885 году родилась младшая сестра Нины – Адальгиза, а в 1887-м – брат Феличе. Франческа с трудом справлялась с увеличивавшимся семейством, вынужденная продолжать штопать и шить, чтобы хоть как-нибудь держаться на плаву. Старшая дочь, как могла, помогала матери, но ей самой было чуть больше семи лет. Винченцо исполнилось сорок шесть. У него родился долгожданный сын, но в работе ему преуспеть не удавалось. В отчаянии он искал выход из ситуации. Дни напролет Винченцо проводил в своей мастерской, однако его доход оставался крайне невысоким. Заработки Франчески, постоянно то пребывавшей на сносях, то кормившей очередного младенца, не спасали положения. Оба родителя Нины Риччи уже не отличались крепким здоровьем. Мать изматывали роды, отца ослабляли работа и заботы о семье. Правда, он не падал духом – желание преуспеть его не покидало. Франческе тоже хотелось бы шить красивые платья для богатых дам, и в этом она полностью поддерживала мужа: следовало найти то место, где их ждали бы обеспеченные клиенты. Винченцо и Франческа искали выход, и, как им показалось, он нашелся. Наилучшим вариантом, посчитали они, будет переезд из Турина.

Как и двадцать с лишним лет назад, Винченцо увидел перспективу в перемене места жительства – это ведь сработало тогда, когда он уехал в большой город, должно было сработать и сейчас. Сначала они решили переехать во Флоренцию, город, который стал столицей Объединенного королевства сразу после Турина – с 1865 по 1871 год. Этот период сильно повлиял на Флоренцию, и даже после утраты своего столичного статуса она продолжала привлекать людей из разных уголков страны. Неудивительно: Флоренция всегда считалась богатым городом, где активно шла торговля, особенно шерстью, а также являлась важным финансовым центром, так как там располагалось множество крупнейших банков страны. Кроме того, Флоренция расположена в два раза ближе к Риму, чем Турин, – всего в двухстах тридцати километрах, и пользовалась своим удачным положением на пересечении основных торговых путей. Статистика подтверждает: во Флоренции в те годы резко увеличилось население (за двадцать лет начиная с 1861 года оно увеличилось почти на тридцать процентов).

Ниелли начали собираться в путь. Они не знали, что их ожидает впереди, но и Венченцо, и Франческа понимали: в Турине для них история закончилась. Ничего нового город, который когда-то их познакомил, им больше предложить не мог. В конце XIX века переезд с четырьмя детьми все еще представлялся непростым приключением. Из мастерской Винченцо взял все свои инструменты и материалы – денег начинать свое дело с нуля на новом месте у него не скопилось.

Глава 2
В поисках рая на земле

Ранние годы Нины Риччи, несмотря на бедность, проходили в дружной и веселой обстановке. Ее отец любил жену и старался сделать все, что в его силах, для улучшения жизни семьи. Иногда у них опускались руки, но они редко показывали детям свои слабости. Винченцо обожал дочерей и всегда выкраивал деньги на покупку недорогих игрушек. Вечерами вся семья собиралась за столом, за исключением очередного младенца, сидевшего на руках у матери или спавшего в люльке. Отец рассказывал забавные истории о клиентах (а они любили поделиться с дружелюбным сапожником не только новостями, но и подробностями своей жизни), говорил о новых заказах и, конечно, мечтал о создании новых моделей обуви.

Переезд во Флоренцию, к сожалению, только ухудшил положение семьи. Не так весело проходили теперь вечера: новостей от клиентов стало меньше, так как старые заказчики остались в Турине, а новые не спешили в мастерскую Винченцо. Деньги таяли на глазах, и все надежды на богачей, осевших во Флоренции после получения ею столичного статуса, рухнули. Оказалось, что во Флоренции жизнь текла не намного лучше, чем в Турине: кризис в Италии затронул все города и деревни, хотя, надо признать, городские жители легче находили работу, а соответственно, и зарабатывали какие-то деньги. Малый бизнес страдал в городе сильнее: промышленность создавала ему конкуренцию, с которой тягаться было практически невозможно. Свою обувную мастерскую Винченцо пришлось открывать не в оживленном центре, а на окраине, где люди ходили привычными маршрутами – к мастерам, которых знали годами.

Через год после приезда, в 1889 году, в семье Ниелли родился пятый ребенок – девочка Селестина. Несмотря на весь природный оптимизм, дух Винченцо был подорван. Он очень любил детей, но понимал, что не может обеспечить им достойное существование. Все старания Франчески тоже сводились на нет: пятеро детей, мал мала меньше, требовали внимания и не давали ей работать в полную силу. Впрочем, заказов у нее было не больше, чем у мужа. Старшая дочка ходила в школу: новое законодательство давало ей такую возможность. После школы она помогала матери штопать чужую одежду и следить за младшими. Нина тоже пыталась делать нехитрую работу: в шесть-семь лет девочки уже вовсю приобщались к ведению домашнего хозяйства и учились шить. Такая судьба ждала многих, ведь вырваться из окружения, в котором ты вырос, представлялось делом практически невозможным.

Кстати, если говорить об обуви, то в теплое время года дети в основном бегали по улицам босые. А если не хватало денег на одежду, то в холода они попросту сидели дома. Но не все дети могли себе позволить игры со сверстниками или пребывание дома. Даже официальная статистика показывает огромное количество работавших детей (те, кто работал дома, как дочери Ниелли, не были учтены, то есть на самом деле их было куда больше). В 1881 году работало восемьдесят процентов мальчиков от десяти до четырнадцати лет³ и почти пятьдесят процентов девочек того же возраста. Девочек меньше только потому, что именно они чаще работали на дому. Историками доказано, что введение обязательного начального образования никак не сказывалось на занятости детей, если оно не было подкреплено повышением уровня жизни семьи. Конечно, занятость варьировалась от региона к региону. Именно положение на севере Италии отражают приведенные выше цифры. На юге, где преобладал сельскохозяйственный труд, работало почти сто процентов мальчиков и более восьмидесяти процентов девочек. Во Флоренции, куда с надеждами на лучшую жизнь уехали Ниелли, работало немногим меньше детей. То есть на севере уровень жизни все же всегда оставался более высоким, что и отражает данная статистика.

Обязанность отправлять детей в школу на родителей не налагалась, поэтому те из них, кто нуждался в дополнительном заработке, не давали своим отпрыскам обязательного начального образования. Более того, не все населенные пункты имели школы, а только те, где население превышало четыре тысячи человек. Но даже за этим особенно не следили, поэтому учебные учреждения открывали далеко не везде. В любом случае обязательное начальное образование распространялось лишь на детей от шести до девяти лет, и удовлетворительной считалась посещаемость для мальчиков – тридцать процентов, для девочек – восемнадцать.

Интересно, что противники обязательного образования ссылались на ущемление свободы родителей: мол, именно им решать, отправлять ли ребенка в школу. А противники запрета детского труда считали, что запрет скажется на уровне жизни самых бедных слоев населения, рассчитывавших на заработки своих детей. Но с 1886 года закон все же запретил использование детского труда на опасных производствах. Однако ни в сельском хозяйстве, ни в легкой промышленности никаких ограничений не существовало, не говоря уже о надомной работе.

Несмотря на сложности, старшие дочки Ниелли начали ходить в школу во Флоренции. Но долго так продолжаться не могло: заработки Винченцо падали. От экономического кризиса все больше страдали уязвимые слои населения, и перспективы перестали казаться радужными даже самым завзятым оптимистам. Семья снова засобиралась в путь. На сей раз решили ехать в Монако. Причин для такого выбора можно назвать несколько. Первая и самая простая – близость Монако к Италии, в частности к тому региону на севере, где доселе жили Ниелли. Вторая – перспективы бурно развивающегося княжества. И конечно – мода. Италия в те годы не могла сравниться с Францией по количеству потенциальных модниц и по доходам населения. Именно в то время активно формировались ставшие позднее известными французские курорты, где в сезон открывались модные бутики, а по набережным дефилировали отдыхающие, которые с удовольствием демонстрировали купленные наряды.

С 1861 года княжество Монако снова обрело независимость, отдав, правда, Франции часть своих территорий. А уже в 1863 году «Société des Bains de Mer» (Общество морских ванн) открыло знаменитое казино в Монте-Карло. На землях, отошедших французам, выращивали оливки, лимоны, апельсины и другие культуры. Развитие нового района призвано было компенсировать потери, связанные с резким уменьшением доходов от сельского хозяйства. Это же общество до сих пор владеет зданием оперы, которая открылась в 1879 году, и Отелем де Пари, начавшим свою работу год спустя после открытия казино. Общество основал принц Монако Карл III в 1863 году, так как захотел вслед за Германией и Бельгией открыть курорт, чья прибыль будет обеспечена доходом от игорного дома. Надо сказать, что в Монако ранее уже делали попытку открыть казино. В 1856 году на вилле Бельвю оно начало свою работу, но не очень успешно. И вот в 1863 году с помощью Общества морских ванн началась полная реконструкция района, через три года получившего свое название – Монте-Карло, в честь Карла III.

Отель де Пари и Кафе де Пари должны были составить конкуренцию самым шикарным заведениям Парижа, Лондона и Нью-Йорка. Строились виллы, разбивались сады. Здание оперы проектировал Шарль Гарнье – тот же архитектор, по чьему проекту строилась парижская опера. В княжество начали приезжать знаменитости и богачи. Как и было задумано, они тратили деньги на развлечения, что очень скоро позволило построить железную дорогу, соединившую Монако с Францией. Для раскручивания казино Франсуа Блан, возглавлявший Общество морских ванн, придумал целую церемонию для тех, кому доставался крупный выигрыш (заметим: строго контролируемый со стороны владельцев). Люди надеялись, что им также повезет, и они стекались в казино со всего мира. Так как Блан отдавал часть получаемых доходов государству, уже в 1869 году в княжестве отменили все налоги – ситуация, сохраняющаяся по сей день.

Однако сын Карла, пришедший к власти в 1889 году после смерти отца, относился к казино резко отрицательно и хотел его закрыть. Он женился на богатой американке и считал, что в прибыли от казино более не нуждается. Казалось, дни знаменитого заведения сочтены: Альберт планировал там открыть бесплатную больницу. Все изменилось в одночасье: в казино повадился ездить англичанин, игравший день и ночь и выигрывавший миллионы. Он несколько раз приезжал в Монте-Карло, повторял свой успех, после чего туда просто хлынула публика, мечтавшая пойти по его стопам. Прибыль казино резко подскочила, стоимость акций побила все рекорды. С новым правителем Монако удалось договориться.

Но не только казино, отели и рестораны выигрывали от притока туристов. В Монте-Карло также открывались и бутики. Цены в магазинах никого не отпугивали: главную роль играл престиж и желание выглядеть не хуже других. Конечно, первую скрипку играли те кутюрье, которые пользовались популярностью в Париже и на других курортах. Но и более мелкие ателье имели шанс преуспеть.

Ниелли ехали туда, где пахло деньгами и успехом. Новое место манило и таило в себе обещания избавить семью от бедности, наконец дать возможность Винченцо создавать собственную обувь для более взыскательной публики, чем беднота Турина и Флоренции.

Радужные планы опять не сбылись. Винченцо исполнилось пятьдесят лет, и силы были уже не те, что раньше. Он пытался вписаться в ритм жизни нового курорта, искал клиентов, предлагал новые модели обуви, но успех не приходил. Позже его дочь сможет покорить капризных модниц и воплотить мечты отца в жизнь. До этого момента Винченцо не дожил. Старые болезни и постоянная нервотрепка последних лет, связанная с переездами, неудачами и необходимостью кормить большую семью, окончательно подорвали его здоровье. И тем не менее семья совершенно не ожидала его кончины: в 1891 году, через год после переезда, Винченцо Ниелли умер.

Впоследствии преуспеть удалось не только Нине Риччи. Еще один итальянец, перебравшийся на Лазурный Берег Франции, сумел покорить мир моды именно в области обуви. Андре Перуджа родился на десять лет позже, чем Нина. Его отец был сапожником и так же, как Винченцо, переехал во Францию в поисках лучшей доли. Как и Винченцо, успех ему не сопутствовал. Зато его сын Андре прославился на весь мир. Уже в 16 лет он открыл свой первый магазин в Ницце, а затем ему начал помогать знаменитый кутюрье Поль Пуарэ. В 28 лет Андре Перуджа открыл магазин в Париже на престижной улице Фобург Сант-Оноре. Он сотрудничал со многими известными модельерами. Среди них Коко Шанель, Эльза Скиапарелли, Юбер Живанши… Получается, переезд все-таки переломил ситуацию, но не для старшего поколения итальянцев, а для их детей. Игра стоила свеч!

Семья осталась без кормильца, когда матери Нины исполнилось 40 лет, и она взвалила на себя основную ответственность за детей, начав зарабатывать деньги в одной из галантерейных лавок Монако. Теперь она не могла себе позволить работать дома и довольствоваться непостоянным доходом от починки одежды. Магазин давал пусть и небольшой, но регулярный заработок. Обычно туда приходили не только купить одежду, но и заказать ее пошив – галантерейная лавка была совмещена с ателье. Поэтому имелась возможность получить дополнительные деньги, хотя это предполагало работу вечерами, так как днем следовало продавать, а не шить.

Старшей дочери на тот момент исполнилось одиннадцать, Нине – восемь. Обе девочки заняли место матери дома, продолжая принимать заказы на мелкий ремонт, а заодно присматривали за шестилетней Адельгизой, четырехлетним Феличе и двухлетней Селестиной. Те годы стали самыми трудными: одновременно приходилось вставать на ноги на новом месте, работать, осваивать французский, чтобы свободно говорить на нем с клиентами. Конечно, в Монако проживало много итальянцев. Для сравнения можно привести следующие цифры: французов, монегасков и итальянцев насчитывалось чуть более двадцати процентов каждой нации, в то время как представителей остальных народов – примерно по три процента (исключая чуть более семи процентов франкоговорящих бельгийцев). Но все понимали, что без знания французского языка карьеры там не сделать. Мало того, что это официальный язык княжества, так еще и основной поток богатых туристов приходился именно на французов.

Буквально через год старшая дочь Ниелли присоединилась в магазине к матери, а затем и Нина вышла на работу. Она стала трудиться в ателье. Работать приходилось много, но у Нины сразу обнаружились не только способности к шитью, но и талант к созданию аксессуаров. Особенно хорошо ей удавались шляпки, которые она уже тогда любила украшать цветами. Цветочные мотивы, яркие краски лета, легкие ароматы будут сопровождать творения Нины Риччи на протяжении всей жизни. Трудности, с которыми она столкнулась в детстве, не сказались ни на ее моделях, ни на ее характере. Впрочем, этим отличалось все неунывающее семейство Ниелли, не забывавшее традиций своей родины. Мечты отца тоже отразились на восприятии Ниной мира. Она хотела добиться успеха, но не могла обучаться у Винченцо, пока он был жив, – обычно в подмастерья брали сыновей. А шить Нине нравилось. С раннего детства она мастерила наряды для кукол, в которые играла вместе с сестрами. Много позже, став известным модельером, Нина Риччи продолжала наряжать в свои платья кукол, чтобы посмотреть, как будет выглядеть придуманный ею наряд. Она не видела для себя другой судьбы: ей не хотелось идти ни в артистки, ни в певицы, а тем более наниматься в богатую семью горничной. Играть на сцене не позволяло воспитание и природная скромность, но в ателье, склонившись с иголкой над отрезом ткани, Нина чувствовала себя как дома. Увидев тягу к созданию украшений для шляп, ей позволили принимать в этом процессе активное участие, что развивало нужные навыки и давало применение незаурядному таланту.

Некоторые увидят здесь прямую параллель с Коко Шанель, тоже начинавшую с создания шляп. «Важность шляп не всегда очевидна, – пишет историк моды Клэр Хьюз. – Женские шляпы воплощают работу творческого воображения модельеров, и продают их совершенно иначе», – продолжает она. Так не в этом ли секрет: юные Нина и Габриэль Шанель имели возможность именно в головных уборах воплощать свои первые творческие замыслы, словно тренируясь, готовясь к будущим успехам. Потом они используют их при создании одежды, обуви, украшений и духов. К середине XX века шляпы уйдут с рынка, уступив место совсем иным, более прозаическим головным уборам (надо заметить, правда, что в Великобритании, например, преданно хранят верность шляпам: они являются обязательным атрибутом наряда на свадьбах, скачках и во время любых выходов королевской семьи в свет). Но ранее они представляли для модельеров прекрасное поле для деятельности. Более того, шляпники всегда осознавали свое исключительное положение. Чего стоит отказ французских шляпников создавать более двух шляп в день! Сравните с обувщиками, чья работа сама по себе не позволяла поставить в маленькой мастерской дело на поток. Шляпники могли изготовлять больше, но не желали превращать свое искусство в нечто низменное.

Конечно, шляпное производство к концу XIX века тоже становилось механизированным, однако на фабрике изготовляли «болванки», и это было крайне опасным для здоровья работников делом. Но надомные мастерские оставались, как и прежде, элитными заведениями, а продажа шляпок – более выгодным предприятием, чем продажа одежды. Шляпницы вообще противились возникновению любых параллелей с фабричными работницами: «Занятые непыльным, творческим трудом, нарядно одетые, девушки возмущались тем, что их приравняли к фабричным работницам в платках и деревянных башмаках». Уж тем более отличалась работа тех, кто делал заключительную отделку и украшал шляпы, – именно к этой категории относились Риччи и Шанель на первых этапах своей карьеры. В магазинчиках часто предоставляли такие услуги: изготавливали шляпки из готовых «болванок» по индивидуальным заказам. А в последние десятилетия XIX века декор и орнамент стали особенно цениться, да и мода начала меняться куда быстрее, чем раньше, что провоцировало спрос на новые шляпки – мастерство дизайна вышло на первый план. Когда о Шанель говорят, что она начинала свою карьеру модисткой, то немного все-таки лукавят: как и для Риччи, для нее изготовление шляпок оставалось хобби, творческим увлечением, но никак не изнурительной работой, которой шляпное дело являлось для работниц, изготовлением шляп зарабатывавших на жизнь. В этом плане работа обувщиков, швей и шляпниц ничем не отличалась: крохотные душные помещения, длинный рабочий день, к тому же вредное производство (обувщики и шляпники, например, постоянно вдыхали пары клея).

Шанель сначала делала шляпки только для себя и немногочисленных подруг своих богатых покровителей, потом, открыв свой магазин, она могла использовать наемный труд. Нине не так повезло, но шляпы она делала только на заказ клиенткам магазина, в котором работали мать и сестра, а также, конечно, клиенткам ателье, где трудилась сама. Она сразу начала выделяться своими незаурядными способностями – скорее, не к шитью как таковому, а к изобретательству, таланту увидеть обычный фасон под иным углом, а простую шляпную «болванку» – оригинально украшенной. Фактически шляпки служили той же цели, что и наряды для кукол: это был способ экспериментировать и пробовать.

Мать не видела для своих дочерей иной судьбы, кроме как удачно выйти замуж, и чем раньше, тем лучше. Для конца XIX века, несмотря на все изменения, которые претерпевало общество, включая и положение женщины, взгляды в основном оставались патриархальными. Имея четырех дочерей и всего одного сына, Франческа лелеяла единственную надежду, что девочки быстро найдут себе женихов. Рассчитывать им приходилось только на внешность, веселый нрав и умение хорошо вести домашнее хозяйство, ведь приданого у них практически не было. Но времени на знакомства у старшей дочери не оставалось: она работала вместе с матерью допоздна, стараясь и выходные, которые ей выпадали нечасто, тратить на выполнение заказов.

Внешне Нина не сразу оформилась в симпатичную девушку. Но в какой-то момент на нее вдруг начали обращать внимание мужчины. Она была невысокого роста, с густыми темными волосами. А вот обликом простая итальянка походила на аристократку, женщину из высшего света: тонкие черты лица, высокий лоб, четкая линия бровей. Даже руки не выдавали в ней швею. Тонкие запястья и длинные пальцы, казалось, не ведали ни работы по дому, ни долгого, монотонного, кропотливого труда в ателье, где, несмотря на все способности, большую часть времени ей приходилось пришивать пуговицы, гладить и бегать с поручениями. К четырнадцати годам Нина выглядела немного старше своего возраста, и мать надеялась, что вскоре кто-нибудь позовет ее замуж.

Старшей сестре исполнилось семнадцать. В основном она общалась с итальянцами, приехавшими с ее родины. С ними было проще: они говорили на родном языке, соблюдали те же традиции, что и в ее семье. В отличие от Нины, желавшей воплотить мечты отца в жизнь и начать создавать свои модели одежды, старшая сестра мечтала о семье. Пример ее родителей, несмотря на финансовые неудачи, был положительным, по-другому строить жизнь не хотелось.

Надо сказать, время пыталось диктовать свои условия: конец XIX века – важный период переосмысления гендерной роли в семье, приведший к возникновению феномена «новой женщины». Часто это «переосмысление» давалось непросто: борьба за независимость была чревата отказом от семьи, от привычной роли жены и матери. Перед женщинами вставали вопросы, ответы на которые не так просто находились: «Обязательно ли брак должен быть патриархальным институтом, вынуждающим женщину обменивать независимость на защиту? Справедливо ли, что перед лицом закона жена менее значима, чем муж, и выступает его подопечной? Должна ли женщина отказываться от всех экономических прав и принимать на себя единственное обязательство – заботу о домашнем очаге? Обязана ли она вообще выходить замуж?» И если, например, в Швеции и Норвегии в 1874 году приняли все-таки закон, согласно которому замужняя женщина впервые получала контроль над своим личным имуществом, то во Франции до этого было еще далеко. Пройдет несколько десятилетий, прежде чем женщина получит право иметь свой счет в банке и возможность распоряжаться своими средствами без получения на то разрешения мужа или отца.

«Новую женщину» обсуждали на страницах газет и журналов, в романах и пьесах, в публичных речах и беседах в узком кругу. «Новую женщину» отличали образованность, независимость, пренебрежение традиционными семейными ценностями; границы между моделями поведения, которые приписывались мужчинам и женщинам, размывались. Многие семьи являли собой яркий пример разделившегося во мнениях общества. И если родители чаще отстаивали старые семейные ценности, то дочери уже впитывали в себя новые идеалы, особенно если им приходилось работать.

В семье Ниелли преобладали взгляды патриархальные, те, что были распространены в Италии, более консервативной в этом плане стране, чем Франция. И даже Нина, стремившаяся сделать успешную карьеру, работавшая и учившаяся ради этого дни напролет, вовсе не отвергала семейных ценностей. Внешне спокойная, она обладала твердым характером, а благодаря времени, отданному на воспитание младших сестер и брата, научилась заставлять других ее слушаться, что весьма пригодилось в работе.

Многие друзья говорили Франческе, что в Париже шансов заработать больше: все-таки Монако хоть и привлекало туристов в свое казино, тем не менее оставалось небольшим курортом, а работа активизировалась только в сезон. Старшая дочь уезжать не хотела. Она больше других детей переживала из-за переездов родителей и теперь пыталась отговорить мать от очередной смены мест. К тому же у нее появился ухажер, чья семья прочно обосновалась в Монако, – это был хороший шанс выйти замуж и никуда не ехать. Матери и самой решиться на сей раз было не так просто: ей исполнилось сорок шесть, и легкость, с которой она следовала за мужем, ее покинула. Она чувствовала, насколько было проще с Винченцо, который брал на себя все хлопоты и всю ответственность.

Нина поддержала мать: она слышала разговоры о Париже, шикарном городе, где круглый год публика ходила по театрам и ресторанам, дефилировала по бульварам в модных нарядах. Другим детям было слишком мало лет, чтобы влиять на решения старших, а вот Нина уже имела право голоса. Осознавая явные способности дочери, Франческа надеялась, что та сможет найти хорошее место в ателье или магазине, где потребуется не только продавать, но и шить. В течение нескольких месяцев семья никак не приходила к согласию, а Франческе не хватало силы духа сломить сопротивление старшей дочери. Просто оставить ее в Монако одну даже не приходило в голову: в дружной итальянской семье так не поступают, нельзя бросать члена семьи на произвол судьбы.

Неожиданно одно несчастливое событие подтолкнуло старшую дочь к тому, чтобы резко изменить свое мнение: ее бросил возлюбленный. И если она ради молодого человека не желала ехать в не такой уж далекий Париж, то он уехал куда дальше – в Аргентину. Он оправдывался, извинялся, обещал ей оттуда писать, но сердце девушки было разбито.

– Я согласна ехать в Париж! – сказала она матери.

Монако теперь оставалось историей, овеянной грустью и печалью.

До конца сезона три женщины Ниелли продолжали работать в Монте-Карло. Они всем говорили о планах покорить Париж, и вскоре знакомые итальянцы нашли им место в столичном галантерейном магазине. Они срочно упаковали вещи, девочки пролили слезы на плечах у подруг, соседи помогли добраться до вокзала. Заканчивался 1897 год. Начиналась новая жизнь.

Глава 3
Становление

После приезда в Париж в магазин пошли работать Франческа, старшая сестра Нины, и младшая – двенадцатилетняя Адельгиза. Обычно девочки помладше занимались упаковкой товаров, мелким ремонтом и разносили заказы. Взяли их туда «по знакомству»: итальянцы всегда старались держаться вместе. Но дело, конечно, было не только в национальности. Ниелли отличались трудолюбием и обладали нужными для работы навыками. К большому городу они привыкали постепенно, однако времени на прогулки и не оставалось. График походил на тот, что выработался в Монако после смерти главы семейства: работа допоздна, потом домой. Редкие выходные – в семье, за дружным столом или с друзьями, такими же итальянскими семьями, где говорили на родном языке и понимали друг друга с полуслова.

Нина сразу решила идти в ателье. Конечно, на большие заработки рассчитывать не приходилось, но главное, считала она, – это бесценный опыт работы в крупном успешном заведении, где имелась возможность учиться дальше и продвигаться по службе. Если повезет, конечно. Сначала ее взяли подручной швеей. У французов это называется petite main – дословно: «маленькая рука», эта должность существует по сей день, потому что вся мелкая работа выполняется в ателье именно этими «маленькими ручками». Они пришивают петельки, пуговицы, гладят… Перед показом модели подручные швеи часто работают по двадцать четыре часа в сутки. Однако, несмотря на низкий статус в иерархии, это уже первый уровень профессионалов, занимающихся пошивом одежды в крупном ателье.

«Наши руки – это наши глаза. Если вы не можете чувствовать руками, видеть руками, то вы не видите, не чувствуете, что делаете. Вы должны искренне любить шить… Самый большой стресс – это успеть все вовремя. Часто меняется время примерки, и подручным швеям приходится бегать с отрезами ткани, утюжить и пришивать мелкие детали еще быстрее. Нас не видно на подиуме, но от нас зависит весь процесс», – это мнение современной подручной швеи, работающей на фирме «Кристиан Диор». Имена этих работниц даже не упоминаются – их много. Они сидят, склонившись над столами, и выполняют каждая свою мелкую, кропотливую работу, которая, несмотря на все технологические новшества, не сильно отличается от той, что выполняла Нина Риччи в свои юные годы, и в домах высокой моды по сей день делается вручную.

Подручные швеи часто работают в одном ателье многие годы, особенно это касается известных модных брендов. Их мастерство ценят, и замену им найти не так-то просто. Для этой работы требуется перфекционизм и безумное терпение. Кроме того, без опыта сложно добиться высокого качества: ткани бывают разные и очень капризные – руку надо набить в прямом смысле слова. Сначала подручной доверяют простые вещи, среди которых юбки и брюки. Следующим этапом может быть жакет или пиджак. Некоторые остаются на этой должности десятилетиями, оттачивая мастерство и не желая менять специализацию. Им всегда интересно, как будет выглядеть модель в итоге, потому что подручные часто видят лишь детали одежды.

В настоящее время Профсоюзная палата парижской высокой моды насчитывает шестнадцать домов моды, которые являются ее членами. Всего в них занято две тысячи двести подручных швей. Многие из них передают свое мастерство по наследству, оставаясь верными одному дому на протяжении двух-трех поколений. Они умеют кроить, вышивать, украшать одежду всевозможными способами – пайетками, стразами, бусинами, настоящими цветами и перьями (цветы с самого начала стали «коньком» Нины, ее истинным призванием). Тем не менее количество подручных с годами уменьшается, как уменьшается и количество домов высокой моды: если в 1946 году во Франции их насчитывалось сто шесть, то сейчас осталось гораздо меньше. А именно эти дома дают работу основной массе подручных.

Работа подручной швеи сильно изменилась уже в 1970-х, когда профсоюзы отстояли ряд законов, призванных облегчить их труд. Но в то время, когда начинала работать Нина, он часто походил на рабский. Работницы сидели в скудно освещенном помещении, часто в большом подвале или мансарде, хотя их работа требовала света. За ними следила «надзирательница», которая имела право отпустить на обед или домой. Волосы было принято убирать в гладкую прическу, собирая их сзади в пучок. Носили они коричневые юбки и белые блузки с высоким воротником и закатанными рукавами, а сверху фартуки. Разговоры не поощрялись. А если что-то необходимо спросить – спрашивали шепотом. Вход для служащих, конечно, был отдельный от того, которым пользовались клиенты. В то время вообще не было принято показывать заказчикам подручных. Это в 2016 году Карл Лагерфельд предпринял невиданную акцию: на показе мод вывел petite main на подиум, а на каждый наряд велел прицепить бирки с указанием имен и фамилий тех, кто вложил в него столько усилий – отглаживал детали, кроил, пришивал блестки, прилаживал цветы с перьями или вышивал сложный узор…

В среднем в одном помещении стояло десять столов, на каждую работницу приходилось не более пятидесяти сантиметров пространства. Кроме нехватки света, которую не могли компенсировать узкие окошки и тусклые лампочки, в теплое время года там еще и стояла жара. По двенадцать часов женщины сидели на табуретках, обеденный перерыв почитая за манну небесную. Нина уже прошла этап ученичества. Те, кто продолжал бегать на посылках, ученицы, таскали туда-сюда отрезы тканей, искали нужную фурнитуру на складе, вставляли нитки в швейную машину, узнавали о днях и часах примерки и доставки. В обязанности Нины входили другие задачи. Например, глажка: эта операция заключалась в том, чтобы полностью прогладить кусок ткани, перед тем как наложить выкройку, с использованием влажной тряпки и очень горячего утюга, чтобы не допустить усадки во время разрезания ткани. Вечерами убирали оборудование и подбирали упавшие на пол булавки при помощи магнита. В течение недели вечерами Нина вместе с подругами посещала уроки, которые давали в парижской школе шитья.

В ателье на низших должностях в основном работали женщины. Если у женщины рождался ребенок, ей приходилось уходить с работы или искать кого-то, кто мог бы сидеть с малышом – зачастую эту функцию брали на себя старшие сестры или бабушки, но только в случае, если они не работали сами. Обедали часто прямо за рабочим столом. Как такового официального времени для обеда не существовало. Перед уходом домой мастерицы вешали сделанную работу на вешалку или манекен. Несмотря на тяжелый труд и мизерную оплату, в мастерской царила дружеская атмосфера. Иногда, конечно, они возмущались такими условиями: сказывались теснота и чуть не ежедневное нервное напряжение, вызванное необходимостью поспеть с заказами вовремя. Оплата у большинства работниц была посуточная. И в межсезонье все нервничали еще сильнее: если клиенты не приходили, швеи ничего не получали.

Нину трудности не пугали. Она прекрасно помнила условия, в которых трудился ее отец в обувной мастерской. Единственным отличием, которого она для себя желала, являлось стремление добиться своей цели и подняться по иерархической лестнице ателье до самого верха. Обычно у швей карьера если и случалась, то строилась годами, а то и десятилетиями. У Нины дело пошло гораздо быстрее. Уже через два года, в шестнадцать лет, она заняла должность второй мастерицы, а затем и первой. Первая мастерица не просто шила – она управляла коллективом. Нина имела право продвигать учениц и мастериц по иерархической лестнице, руководила работой ателье, нанимала работников.

Ни мать, ни сестры Нины не обладали лидерскими качествами. Они, с одной стороны, восхищались Ниной, с другой стороны, такое положение дел им казалось странным. Женщина начальник? Пусть даже на должности, которую обычно занимали представительницы прекрасного пола. А как же личная жизнь, семья? Но Нину такие нюансы не смущали. Она не принимала участия в борьбе женщин за равноправие. Скорее, ее покорила роскошь улиц, где располагались большие универмаги и дорогие бутики. Универмаги становились все более популярными и с середины XIX века открывались в Париже один за другим: «Bon Marche», «Printemps», «Samaritaine», в 1893 году открылся знаменитый «Galeries Lafayette» – визитная карточка столицы. «И он образно, пылко, с присущим провансальцам воодушевлением принялся рассказывать, что представляет собой новая система торговли. Это прежде всего колоссальное, ошеломляющее покупателя изобилие товаров, сосредоточенных в одном месте; благодаря обилию выбора эти товары как бы поддерживают и подпирают друг друга. Заминок не бывает никогда, потому что к любому сезону выпускается соответствующий ассортимент; покупательница, увлеченная то тем, то другим, переходит от прилавка к прилавку…» – писал Эмиль Золя о новомодных универмагах в своем романе «Дамское счастье».

Интересно, что Золя приводил совершенно реальные факты, касавшиеся прибыли и стиля работы универмагов: «Менее чем за четыре года они успели увеличить оборот в пять раз, – мыслимо ли это? Их годовая выручка, недавно составлявшая восемь миллионов, доходит, судя по последним данным, до сорока! Словом, это нечто невиданное, это какое-то сумасшествие и бороться с ним уже нельзя. Они все жиреют и жиреют, в их магазине насчитывается целая тысяча служащих, и уже объявлено, что теперь у них будет двадцать восемь отделов… Например, мебельный и отдел дешевых парижских новинок. Виданное ли это дело? Дешевые парижские новинки! Да уж что говорить, люди не гордые; еще немного, и начнут торговать рыбой». Сейчас и рыбой никого не удивишь: каждый универмаг имеет на минус первом этаже огромный супермаркет… «Bon Marche» за двадцать пять лет, с 1852 по 1877 год, почти в сто шестьдесят раз увеличил прибыль, а двенадцать продавцов превратились более чем в полторы тысячи.

«Это был храм современной торговли, легкий и основательный, созданный для целых толп покупательниц». В «храме» старались развлечь детей, чтобы привлечь покупательниц, которым теперь не приходилось думать, куда деть своих отпрысков; открывали кафе и парикмахерские. Золя сравнивает универмаги с монстром, который пожирает покупательниц. Простые девушки теперь могли зайти в магазин, посмотреть, потрогать, примерить, что до того в маленьких магазинах делать не разрешалось.

Мимо Нины проходили богатые женщины в сопровождении горничных, проезжали редкие автомобили, которыми управляли шоферы в ливреях. Машины стали ее страстью. В двадцать шесть лет она сможет купить свой первый автомобиль и нанять шофера – мечты исполнялись стремительно. Ее настоящей школой стал сам Париж – столица элегантности и моды. Нина посещала вечерние занятия, неустанно работала и семимильными шагами прошла все этапы, которые не каждая женщина проходила за всю жизнь. Десятилетия спустя Нина Риччи скажет своим внукам: «Я работала дни и ночи напролет. Я не жила в сказке». Это правда: при всем женском очаровании девушка даже не встречалась с молодыми людьми: «У меня не было времени ходить на балы». Развлечения не для нее, ведь, отучившись вечерами в школе шитья, Нина сразу же начала брать заказы на дом, наняв в свое домашнее ателье помощниц. Но из ателье, где она работала днем, Нина не уходила. Здравый смысл подсказывал, что сначала надо встать на ноги, потрудиться на других, прежде чем появится возможность открыть свое дело. Надо сказать, Нину отличала осторожность: она предпочитала не хлопать дверью и работать там, где ее знают и хорошо платят.

Однако в восемнадцать лет она все-таки покинула ателье «Bloch et Bakry», в котором начиналась ее карьера. Вместе с сестрой Альдегизой Нина перешла в дом моды, который располагался в престижном месте – на площади Мадлен. Платили там весьма щедро, но шили… траурные платья. Нину ничего не смущало: очередная возможность чему-то поучиться и познакомиться с богатой клиентурой. Ателье, специализировавшееся на такой специфической теме, процветало не на пустом месте: тогда было принято подолгу носить траур. По смерти близкого родственника (мужа, отца, брата) траур носили в течение года, а то и дольше. Поэтому существовала определенная мода на черные, траурные детали, аксессуары и платья. Траур подразделялся на полный, глубокий и так называемый полутраур, во время которого допускалось вместо черного носить серое и лиловое. Конечно, богатым дамам хотелось внести разнообразие если не в цвет, то хотя бы в фасон своих нарядов.

Большую роль в то время начали играть модные журналы. Уже с середины XIX века изображения новых моделей выпускались четыре раза в год – к каждому сезону. Их старались делать детальными, чтобы можно было разглядеть все нюансы нового наряда. Приложения к летним выпускам журналов изображали костюмы для деревни, прогулок или морского курорта. Иллюстрации, датированные зимними месяцами, на которые приходился сезон светских раутов, демонстрировали блестящие бальные туалеты и маскарадные костюмы. В этот же период сложилась традиция в годовой комплект модных гравюр наряду с обязательными нарядами для костюмированного бала включать как минимум одну коллекцию свадебных туалетов. Примечательно, что именно во Франции в конце XIX века иллюстрации часто выполняли женщины, потеснив на этой работе мужчин. Таким образом, тем, кто хотел следовать моде – будь то клиентки ателье и магазинов или сами модистки, – были доступны новейшие веяния.

Нине, как и прежде, нравилось украшать шляпки цветами. Это увлечение находило отклик у клиенток, которым хотелось чем-то удивить капризную парижскую публику. Тут в дело вступало не только умение декорировать наряды и головные уборы, но и вкус, который Нине удалось в себе развить. Кроме работы для нее почти ничего не существовало. Пожалуй, кроме желания и самой не отставать от моды: Нина шила себе, сестрам, матери. Вскоре от скромно одетых бедных итальянок не осталось и следа. Неудивительно, что в один прекрасный день на Нину обратил внимание итальянец, бывший в Париже проездом. По чистой случайности он решил познакомиться именно со своей соотечественницей, и по такой же случайности он оказался из Флоренции.

На дворе стоял май 1901 года. Нине исполнилось восемнадцать, а ее будущему мужу Луиджи Риччи – двадцать шесть. Луиджи мгновенно влюбился в молодую красивую девушку, гордо шествовавшую по площади Мадлен в ателье. Времени у него почти не было: он приехал в Париж, чтобы показать изделия своего отца-ювелира владельцам магазинов, и собирался вскоре уехать обратно в Италию. Судьба распорядилась иначе. Молодой человек вскоре после знакомства сделал Нине предложение. Она дала свое согласие. Ее мать обрадовалась, думая, что теперь-то дочь посвятит себя семье.

Свадьбу сыграли в Монако, куда приехали родственники Луиджи и Нины. Их брак зарегистрировали 22 июня 1901 года, после чего новобрачные вернулись… в Париж. О нет, Нина не собиралась бросать начатое. Она слишком хорошо помнила прошлое и не желала возвращаться в Италию, откуда с такими сложностями удалось увезти семейство ее отцу. Луиджи не знал, что готовит ему будущее. Он последовал за женой, бросив все: оставил рассерженных родителей во Флоренции, а вместе с ними и многообещающую карьеру ювелира. Предполагалось, что он продолжит дело отца, недаром Луиджи работал у него с младых ногтей, но переезд расстроил эти планы. В Париже знакомств в данной области было мало, хотя Луиджи и пытался предлагать клиенткам жены свои украшения. Но сложности возникали одна за другой. В отличие от Италии здесь у него быстро возникли проблемы с приобретением драгоценных камней и золота. На родине подобными вопросами издавна занимался отец, к тому же Флоренция славилась своими ювелирными украшениями, и традиции помогали продвигать свое дело. Помощи с родины ждать не приходилось. Семья Луиджи так рассердилась на него за решение последовать за женой в Париж, что порвала с ним все отношения. На новом месте он фактически остался один.

Более того, Луиджи, по сути, оказался под каблуком у молодой жены. Нина вовсе не хотела сидеть дома. Она активно работала – так же, как и прежде. Днем она пропадала в ателье, вечером шила дома для своих клиенток. Единственное изменение касалось ее имени: с этого момента она стала зваться «Нина Риччи». Фактически в 1901 году одновременно родились и новая семья, и бренд, который вскоре прогремит на весь мир. Для итальянцев, англичан и французов слово «Риччи» навевает четкие ассоциации – со словом «богатый». Так Мария Ниелли стала Ниной Риччи; новая фамилия словно предрекла ей будущее. При помощи мужа она обрела звучную фамилию, а чуть позже и великолепного партнера по бизнесу. Нет, сам Луиджи это место занять не смог, но их с Ниной сын унаследует характер матери. Амбиции, обаяние и, конечно, талант долгие годы будут составлять золотой запас матери и сына, объединивших усилия для создания и управления собственным домом моды. Но пока до этого должно пройти еще много времени. Луиджи не удавалось пробиться в Париже, но он любил свою успешную жену, которая упорно делала карьеру.

В итоге все заботы о благополучии семьи Нине пришлось взвалить на свои плечи. Она не роптала, ей казалось совершенно нормальным работать и зарабатывать, раз все равно у мужа ничего не получается. На протяжении долгого времени во Франции даже работавшая женщина не имела права иметь свой счет, в любом случае он оформлялся на мужа, и деньги с него она могла снять только с его согласия. Подобная практика существовала не один день, многие женщины воспринимали ее как должное. В характере Нины Риччи сочетались уважение к семейным ценностям и к мужу, привитое в семье ее родителей, а также стремление сделать успешную карьеру. Она не видела в этом никакого противоречия и спокойно принимала жизнь такой, как она есть.

Перед Первой мировой войной, в конце XIX – начале XX века, многие французские женщины, как и Нина Риччи, явно не поддерживали движение феминисток, но делали все от них зависящее, чтобы тем не менее подспудно «лить воду на ту же мельницу». Несмотря на ограничение доступа к высшему образованию и профессиональной подготовке, они начали занимать должности, получая знания и умения из тех областей обычной жизни, в которых они были успешнее, чем мужчины. Среди этих профессий: учителя, медсестры и всё, что связано с пошивом одежды. Более того, женщины начали выступать на конгрессах, где к их опыту и мнению прислушивались, правда, не расширяя их участие до исконно мужских сфер. Но когда дело касалось женских или детских проблем, им давали слово. Например, в 1900 году на конгрессе по образованию в учредительный совет входили несколько женщин – часть из них имела опыт преподавания, а некоторые даже входили в администрацию учебных заведений. Однако при всех попытках повысить роль женщин во французском обществе, они по-прежнему не имели права голосовать, иметь свой счет в банке, и даже устроиться на работу женщина могла только с разрешения мужа.

Подобная профессиональная и общественная активность продолжала сочетаться с полным бесправием в других вопросах. Дебаты по поводу создания семьи, разводов и других проблем, связанных с непосредственными интересами мужчин, велись безуспешно: законодательство не менялось, в обществе преобладали традиционные взгляды на семью. Часто происходило то же, что случилось в семье Нины: внешне женщина выглядела вполне успешной и, казалось, муж подчиняется ей, но на самом деле она оставалась бесправной в большинстве вопросов и не задумывалась над тем, как изменить или исправить ситуацию. По этой же причине Луиджи не противился сложившемуся положению дел. Он смирился со своими неудачами, принял успехи жены как должное, потому что по сути для него ничего не менялось: он распоряжался деньгами, имуществом и мог, если бы захотел, запретить жене работать. Но Нине достался покладистый муж, если можно так выразиться, в отличие от других женщин, которым приходилось в этом плане несладко. Особенно после рождения детей, когда они вынужденно отказывались от работы и карьеры.

Глава 4
Рождение будущего партнера по бизнесу

Прекрасной эпохой во Франции считается время с 70-х годов XIX века по 1914 год (начало Первой мировой войны) – период относительной стабильности, относительного процветания и благополучия, такой же относительной демократии. Эту эпоху часто вспоминают с ностальгией: стиль, гламур, авангард и технические новшества перекрывают все нюансы, которые могли бы испортить общий имидж тех лет. У женщин появились возможности для самореализации и развития, хотя в целом ситуация изменилась скорее внешне, чем внутренне, что порождало противоречия и двусмысленность на каждом шагу. Примеры женщин, родившихся в бедности, если не сказать нищете, лишенных, казалось бы, возможности не то что прорваться в высшее общество, а просто выжить, иметь хоть минимальный достаток, но впоследствии преуспевших, – множились. В частности, слабый пол сильно потеснил мужчин в области моды, представив целую плеяду женщин-кутюрье.

Далеко не всем удавалось быстро достичь таких вершин, каких достигла Нина Риччи. Большинство, особенно приезжие, прозябали на низших ступнях иерархии, получая за свою работу гроши. Поэтому лучшим выходом для себя женщины все равно считали замужество. На самом деле оно порой ввергало их в еще большую нужду, так как с рождением детей женщина чаще всего не могла продолжать работать, по крайней мере в полную силу. И доход семьи полностью зависел от заработка мужчины. Поиск работы для женщины затрудняло многое: невозможность получить профессиональное образование, отсутствие официальных каналов для трудоустройства и большого выбора рабочих мест. В основном женщин брали по знакомству, как это произошло с Ниной и ее семьей.

Сначала казалось, что Нине повезло с мужем: они познакомились на улице, а не как соседи по дому, не были сосватаны «по дружбе» знакомыми семьями. Обычные женихи, на которых могла рассчитывать Нина, стояли ниже Луиджи на социальной лестнице – были рабочими, мясниками, строителями. Они мало зарабатывали, не имели никакого образования и довольно часто сбегали от своих подружек, особенно после того, как те беременели. Такое положение дел считалось характерным не только для большого города: частенько «женихи» сбегали из куда более мелких населенных пунктов. Но все же там побег представлялся делом рискованным: разъяренные родственники довольно легко находили беглеца, но в Париже даже некому было этим заняться: многие девушки не имели там никаких родственников. Если все же пара сочеталась браком, то крайне редко молодоженам удавалось хорошо узнать друг друга до свадьбы, о любви речь не шла.

Большое значение имело и то, как распределялись роли в семье родителей. В этом плане Нине тоже повезло: ее родители уважительно относились друг к другу, ее мать никогда не подвергала сомнению лидерское положение мужа в семье. Мысль о разводе не посещала Нину, она воспринимала отношения с Луиджи спокойно – ведь у ее отца тоже не получилось преуспеть. Исследования показывают, что в тех семьях, где у отца доход был выше, а мать имела возможность воспитывать детей и не работать, девочки имели меньше шансов получить какие-либо профессиональные навыки (мы помним, что во Франции доступа к профессиональному обучению у женщин не существовало, а значит, часто обучение основывалось на домашней подготовке). Но если мать была вынуждена работать, она передавала свои умения и навыки дочерям. Те, в свою очередь, имели больше возможностей на рынке рабочей силы. В более обеспеченных семьях с неработающей матерью дочери больше ориентировались на удачное замужество, чем на поиск работы.

Существуют и другие исследования, которые подтверждаются жизненным опытом Нины Риччи. Чем дальше от родного дома уезжает семья, тем больше шансов, что незамужние дочери пойдут работать, так как теряются связи, необходимые для знакомства девушки с потенциальными женихами. Важную роль здесь играет и успех отца на новом месте. Как мы видим, отцу Нины не удалось преуспеть, и женщинам в семье пришлось вносить свой вклад в материальное благополучие семьи. Девочки с юного возраста учились шить и даже помогать торговать в галантерейном магазине. Конечно, ситуация в сельской местности складывается иначе: там занята вся семья, и даже когда девушка выходит замуж, у нее рождаются дети, она вынуждена продолжать работать.

Несмотря на активнейшее движение феминисток на рубеже XIX–XX веков, старые устои рушились крайне медленно. Об этом говорит и статистика: в то время процент женщин, вступивших в брак, колеблется от восьмидесяти до восьмидесяти пяти процентов. То есть подавляющее большинство женского населения по-прежнему смотрели на брак, а не на карьеру, как на основную цель в своей жизни. Однако процент женщин, работавших к моменту заключения брака, высок: около шестидесяти процентов (кстати, в конце XX века эта цифра возросла всего на двадцать процентов, что говорит о большом количестве работающих женщин в начале века вне зависимости от всех иных обстоятельств). К концу XIX века профессиональное образование оставалось для женщин недоступным, но с 1881 года начальная школа стала бесплатной, как и в Италии. Правда, средняя школа стала бесплатной только в 1930-х годах, но абсолютную безграмотность удалось в большинстве случаев ликвидировать.

Выбор профессий для женщины был невелик. В сельскохозяйственных районах во Франции он вообще отсутствовал. Если женщина не хотела работать на земле (в поле, с животными, на виноградниках), ей приходилось переезжать в город. Но и в городах не везде существовал большой выбор. Исключением являлся Париж. Там женщины работали на телеграфе, на почте, продавцами и кассирами в крупных магазинах. Ежегодно в универмаги от женщин поступало до восьми тысяч заявлений о приеме на работу. Высокой была занятость в ателье по пошиву одежды, головных уборов и обуви. Так как производство укрупнялось, шанс появился и у тех, для кого все это не являлось семейным делом. С появлением на производстве машинного оборудования на фабриках и заводах количество женщин тоже резко увеличилось. На заводах, где производили автомобили, женщины, например, шили чехлы для сидений. Все чаще предпочитали нанимать женщин, чем мужчин: они соглашались на меньшую зарплату, реже протестовали против условий труда, проявляли больше терпения там, где требовалась внимательность и аккуратность. Кроме того, в начале XX века более образованные женщины работали в министерствах секретаршами или машинистками, учительницами, медсестрами.

Только в семидесятых годах XX века во Франции законодательно устранили дискриминацию женщин. До этого в большинстве случаев закон препятствовал продвижению по службе (на почте или в министерстве, например, женщины могли работать только на низших ступенях карьерной лестницы). Кроме низкой зарплаты женщинам часто не предоставляли отпуск, не назначали пенсии. На первом месте по занятости, как и раньше, находился тяжелый сельскохозяйственный труд. А вот на втором – то, чем занималась Нина Риччи, – пошив одежды. Занятость в остальных секторах экономики сильно отставала от первых двух. Это объясняется несколькими причинами. В частности, пошив одежды был распространенным занятием для женщин как одиноких, так и замужних во всех районах Франции. А вот работа медсестрами или продавщицами имелась только в некоторых.

Что нам дают эти исследования, что они подтверждают? Нина Риччи вышла замуж, уже имея профессиональный опыт и амбиции. С другой стороны, она вовсе не отрицала классические семейные ценности, никогда не проповедовала феминистских идей, не боролась ни за права женщин вообще, ни за свои в частности. Она являлась ярким представителем тех женщин, которые работали и до, и после замужества: у нее были бедные родители, из-за чего она приобрела профессиональный опыт совсем в юные годы; она уехала далеко от родины и не имела возможности полагаться на семью, родственников и друзей; Париж предоставлял в разы больше перспектив, чем другие города, и там к работающим женщинам относились иначе – с более прогрессивной точки зрения. Ну и еще один немаловажный момент: именно в сфере пошива одежды женщины были наименее всего подвержены дискриминации, а соответственно имели все шансы преуспеть, что подтверждает целая плеяда женщин-кутюрье, вышедшая на авансцену в первой половине XX века. Даже если бы муж Нины сумел сделать успешную карьеру в Париже, вряд ли бы она отказалась от работы, приносившей ей не только заработок, но и удовольствие. В то же время взгляд на мужчину как главу семьи оставался превалирующим. Разводы не поощрялись: у добившейся развода женщины появлялось много проблем, общество смотрело на нее с осуждением. Эта двойственность того периода очень ярко очерчивает сложности, с которыми сталкивались успешные женщины. У них не было доступа к своим финансам, даже заработанным ими самостоятельно. Каждый шаг – от снятия денег в банке до устройства на работу – должен был одобрить муж. Успешность вовсе не предоставляла свободы действий. А с рождением детей ситуация еще больше усложнялась, если семья не имела помощников. В этом случае часто карьере женщины приходил конец – она могла работать только дома, и то не в полную силу. А так как все еще преобладали большие семьи, женщина на протяжении тех лет, когда она рожала детей, не могла получать профессиональный опыт и продвигаться по карьерной лестнице.

Нина видела, что муж чувствует себя в Париже несчастливым, но возвращаться в Италию, где жила вся его родня, ей совсем не хотелось. В 1905 году, когда Нине исполнилось 22 года, у пары родился сын Робер. Нина надеялась, что рождение ребенка изменит их жизнь, что для Луиджи это будет стимулом для поиска работы. В первое время рождение сына и в самом деле, казалось, преобразило Луиджи. Так как заниматься только драгоценными камнями для него стало делом сложным, он переключился на украшения, для которых они не требовались. Спрос на них оставался стабильным: кто-то не имел достаточно денег, чтобы покупать настоящие украшения, и покупал поддельные, кто-то не пытался заменить настоящее подделкой и довольствовался недорогой бижутерией. До моды на бижутерию, которую ввела Коко Шанель, оставалось буквально несколько лет, но уже в ту пору работавшие женщины, желавшие купить себе украшения, вполне ею довольствовались.

В высшем обществе мода на драгоценности диктовалась Лондоном и Парижем. В статье «Мода в ювелирном искусстве», опубликованной в «Вашингтон пост» 1 ноября 1905 года, писалось, что возвращается мода на солидные украшения из настоящего золота. Среди модных камней упоминались изумруды, черные бриллианты, розовый жемчуг, розовые и зеленые сапфиры. «И халцедон, зеленый камень, найденный в Силезии⁴, стал тоже моден, но в менее, чем золото, дорогом обрамлении». Отмечалось, что жемчуг дорожает с каждым годом, а черный жемчуг становится все более редким. Одним из редких украшений, продемонстрированных в 1905 году, называлось колье из жемчуга разных цветов: розового, белого, черного, бронзового и так далее. Все большую известность обретал аметист. Среди полудрагоценных камней наибольшую популярность имели розовые кораллы. Далее следовали: розовато-лиловый кунцит, бледно-зеленый хризолит, темно-зеленый турмалин. Камнями украшали пряжки, пояса, часы. Особой популярностью пользовались сумочки, отделанные золотом и драгоценными камнями.

Но если украшения для высшего общества все-таки, как и ранее, выполняли индивидуальные мастера, то для массового покупателя и здесь удешевление достигалось за счет фабричного производства. Богатая публика, следующая моде на бижутерию, заказывала изделия из стекла и эмали. Прежде украшения говорили о власти и статусе, но в конце XIX – начале XX века средний класс начал составлять огромный рынок для сбыта ювелирной продукции. Модели копировались у аристократии: гарнитуры, комплекты, крупные камни… В Италии среди туристов среднего класса, приезжавших в то время в страну, популярность набирали камеи и мозаичные украшения, но аристократия по-прежнему покупала бриллианты.

Для того чтобы соответствовать эпохе, надо было либо создавать украшения из драгоценных камней, которые приобретали представители высшего общества, либо создавать недорогую бижутерию, либо идти на фабрику. У Нины уже имелись постоянные клиентки – для них вполне могли бы подойти украшения, создаваемые Луиджи, но встать на ноги у него так и не вышло. Он неплохо жил за счет жены, не имевшей финансовой независимости, однако постоянно жаловался на судьбу. Луиджи считал ниже своего достоинства оставаться с ребенком дома, в то время как жена шла в ателье на работу. Нине помогали мать и младшая сестра, чья карьера не была столь успешной. Франческе было за пятьдесят, и она гордилась успехами дочери. Наконец-то она могла оставить работу в магазине и посвятить себя воспитанию внука. Адельгиза продолжала шить, помогая Нине выполнять заказы. Ее личная жизнь так и не сложилась – она всю жизнь поддерживала сестру в ее начинаниях.

К сожалению, Луиджи, пережив недолгий подъем в связи с рождением Робера, так и не смог наладить работу. Мало того, он начал пить. Дома немым укором ему служили родственницы жены, поэтому он уходил с друзьями в кафе-шантаны, а вечерами в кабаре и варьете, которые набирали все большую популярность. Как мы сказали выше, за мужчиной оставалось последнее слово, лидерские позиции в семье, независимо от того, какой финансовый вклад он вносил. Конечно, Нине не нравилось поведение мужа, но изменить она ничего не могла. Идею развода никто не поддерживал, и она быстро оставила разговоры на эту тему с матерью и сестрой. Отдушиной Нине Риччи служило ателье и общение с маленьким сыном, которого она просто обожала.

Буквально через год после рождения ребенка Нина открыла собственное небольшое ателье, где руководила целым коллективом швей, их помощницами и ученицами. Шили исключительно модели самой Нины Риччи, которые постоянно пользовались спросом. Домашние ссоры с мужем забывались, как только она заходила в ателье, – мир моды мгновенно захватывал ее целиком. Как и многие модельеры той эпохи, Нина не делала предварительных эскизов платья. Она разрезала и подкалывала ткань прямо на модели. На работу Нина иногда брала сына Робера. Малыша восхищали яркие ткани, с лоскутками которых ему даже позволялось играть. Будущий партнер Нины Риччи воспитывался в семье, где создание одежды являлось нормальным, ежедневным занятием.

Нина Риччи в то время не делала переворотов в мире моды. Она обладала собственным стилем и высоким качеством пошива одежды, за что ее и любили клиенты. В Париже ей удалось привлечь к себе внимание той самой буржуазии, представители которой не имели аристократических корней, но имели деньги и хотели одеваться так, чтобы выглядеть достойно. Кроме того, Нине поступали заказы от других крупных домов мод – легкий, изящный стиль, часто дополненный цветочными мотивами, имел успех.

Но Нина не забывала и о себе. Она впитывала шик и блеск французской столицы с первых дней пребывания и отточила свой стиль, который впоследствии называли «воистину королевским». Даже с маленьким ребенком на руках Нина каждое утро выделяла целый час для укладки своих шикарных густых волос. Она не стриглась вопреки начавшей меняться моде: все больше женщин начинали носить короткие стрижки. Самой знаменитой из них, с которой якобы и пошло увлечение стрижками, считается Шанель, однако это не совсем соответствует истине. «В 1903 году коротко подстриглась французская писательница Колетт. В 1909 году это сделала актриса Эве Лавальер, чтобы сыграть подростка. На портрете работы Леона Бакста 1906 года Зинаида Гиппиус изображена с короткими рыжими кудрями. Таких примеров можно найти немало»⁵ Шанель подстриглась в 1917 году. И впоследствии, особенно в 1920-е годы, мода на короткие стрижки стала повальной. На фотографиях тех лет практически невозможно найти женщину с длинными волосами. «…Нельзя сказать, что короткую прическу ввела в моду конкретная женщина: этот тренд стал логическим продолжением изменения роли женщины в обществе»⁶. Жан Ренуар, сын известного французского художника, вспоминает, как увидел знакомую с новой прической: «Мы помнили девушек с длинными волосами. Понятие женской прелести было для нас связано с прическами, и вдруг мы очутились перед новой Евой: за несколько месяцев она освободилась от символов своей зависимости. Наша раба, наша половина сделалась нашей ровней, нашим товарищем»⁷.

Нина Риччи была исключением во многом: красивая, стильная, элегантная, обаятельная, спокойная и уверенная в себе, она выделялась из толпы, несмотря на невысокий рост. Она никогда не кричала на сотрудников, не срывалась на них, даже если они делали что-то не так. Нельзя сказать, что все ее любили, но, безусловно, относились к ней с уважением. Точно так же Нина вела себя и дома. Усталость не мешала ей оставаться ласковой с сыном и не злиться на менявшегося не в лучшую сторону мужа. Скорее, на Нине срывался Луиджи, не способный изменить свою жизнь, но и не желавший мириться с успехами жены. Друзья советовали ему успокоиться и жить в свое удовольствие, ведь финансы позволяли не обращать внимания на собственные неудачи. Но у Луиджи не получалось следовать их советам. Тем более что дома почти ежедневно бывали мать и сестра Нины, которые, в отличие от нее, не молчали, а постоянно ворчали на Луиджи. Поэтому он все чаще уходил из дому: не видеть осуждающих взглядов, не слышать попреков. Нина, если и замечала изменения в муже, то не подавала виду. Впрочем, возвращалась из ателье она поздно, вернувшись, старалась уделить время сыну. Выходных у нее практически не существовало. Да, Нина стала начальницей, руководила небольшим коллективом своего ателье, но она старалась следить за выполнением заказов, лично общаться с заказчиками, поэтому позволяла себе отдохнуть нечасто.

В 1907 году в Южную Америку уехал брат Нины Феличе, а вскоре вернулась в Монте-Карло самая младшая сестра Селестина: она вышла замуж за итальянца, и они остались жить в Монако. С Ниной по-прежнему находились мать и Адельгиза, которые фактически посвятят себя ее семье и бизнесу. Нине всего двадцать четыре. Она уже добилась многого: снимала целый этаж в доме, где жили в основном буржуа, в центральном районе Парижа; хорошо одевалась и часто вызывала для утренней укладки волос парикмахера на дом; летом ненадолго вырывалась с семьей на море. Но она всегда ставила себе новые цели, не останавливаясь на достигнутом. В чем-то Нина походила на отца, которому постоянно хотелось что-то менять, к чему-то стремиться. Существенная разница заключалась в получаемом результате: Нина добивалась желаемого. Ни разу не оступившись, ни разу не сделав неправильного шага. Правда, ее брак трещал по швам: то единственное, что удалось сделать отцу, – создать крепкую семью, пока не удавалось дочери. Успех в работе не позволяет женщине обрести счастье в семейной жизни? Посмотрим, как будут развиваться события дальше: может быть, у Нины Риччи получится и в этом сломать стереотипы?

Глава 5
Конец и начало

В 1908 году у Нины Риччи начался настоящий карьерный взлет: ее пригласили на работу в дом моды «Раффин», числившийся в списке Профсоюзной палаты парижской высокой моды. Всех сотрудников своего маленького ателье Нина взяла с собой на новое место. Она даже не раздумывала, так как разница ощущалась значительная: свое маленькое дело в противовес солидному дому моды. Оказаться на высокой должности модельера известного дома в двадцать пять лет – чудо для тех времен. Например, знаменитая Шанель приедет в Париж через два года, в 1910 году, а станет известной еще позже (настоящий успех к ней придет в 1918 году). Судьба у двух женщин, чьи имена сегодня больше бренды, чем реальные исторические персоны, складывалась диаметрально противоположным образом. Обе воспитывались в бедных семьях, но у Габриэль семья фактически была нищей, и отношения в ней складывались совсем не дружественные. В семье Нины, напротив, все поддерживали друг друга в сложных ситуациях. Отец привык не опускать руки, любил свою жену и детей. Этот момент окажется очень важным в жизни обеих женщин: Шанель так и не создала своей семьи, все силы отдавая работе, с родственниками практически не общалась; Нина вышла замуж и родила ребенка, что в итоге принципиальным образом скажется на создании ее дома моды, мать и сестра всегда приходили ей на помощь. Если говорить о работе, то обе получили полезные навыки совсем в юном возрасте, обе начинали с изготовления шляпок и украшений к ним. Но Шанель некоторое время искала себя и только познакомившись с Артуром Кейпелом, который ссудил ей денег, открыла свое дело. Нина сразу устроилась в ателье, где начинала с самых низов, и быстро доросла до руководящих позиций. Однако Шанель делала моду, многое нынче считают ее изобретениями, хотя не во всем она была первооткрывателем, но именно ее имя осталось связанным и с короткими стрижками, и с черным платьем… Нина Риччи делала карьеру, а как выяснится много позже – имя. С этим именем не будет связано никаких революций в моде, лишь аромат духов и воздушные платья. Но об этом чуть позже.

Важно отметить, что в то время на модном подиуме царили сразу несколько крупных домов, входивших в Профсоюзную палату парижской высокой моды. Сама палата являлась относительно недавним изобретением. Первый дом высокой моды в 1858 году открыл Чарлз Фредерик Уорт – британец, выросший в небогатой семье и делавший первые шаги в профессии на родине. Он работал помощником продавца в магазине тканей, получая информацию о запросах модельеров из первых рук. Также Уорт увлекался историческими портретами – он часто ходил в Национальную галерею в Лондоне, и потом это увлечение нашло свое отражение в создаваемой им одежде. В возрасте двадцати лет Уорт переехал в Париж. Сначала он опять пошел на работу в магазин тканей, но очень быстро открыл там отдел по пошиву одежды. Его модели демонстрировались на Всемирных выставках в Лондоне (1851) и Париже (1855), что принесло известность не только магазину, но и ему самому.

И вот в 1858 году Уорт открывает собственное ателье. Однако оно не походило на остальные – это уже был дом моды в его современном понимании. Вот основные черты, которые отличали дом Уорта и которые переняли его последователи:

1. В ателье портной принимал заказы на пошив одежды от клиента и полностью выполнял высказанные пожелания. Уорт следовал собственному чутью и вкусу. Он создавал модели заранее и выставлял их в салоне. Клиенту оставалось лишь выбрать ткань и цвет.

2. Уорт впервые начал делать сезонные коллекции: весна – лето, осень – зима.

3. Раньше портной мог познакомить клиентов с возможными вариантами изделий через модные журналы или при помощи кукол: куклу наряжали и отправляли по почте. Уорт впервые начал использовать живых моделей, в частности, первой моделью стала его жена Мари. В связи с чем он организовал первые показы мод.

4. Свои модели Уорт копировал для продажи в универмагах.

Именно в модном доме Уорта, уже у его сына, начинал свою карьеру Поль Пуаре.

Профсоюзную палату парижской высокой моды открыли в 1868 году. С тех пор называться домом высокой моды могли лишь те дома, которые соответствовали определенным требованиям. Среди первых домов: дом сестер Калло, Жака Дусе, Поля Пуаре, Жанны Пакен, Мадлен Вионне. В тоже время появляются и другие известные по сей день бренды, изготавливавшие предметы роскоши для богатых людей: украшения, парфюмерию, сумки (Картье, Герлен, Гермес, Вюиттон). Большинство, как Нина Риччи и Коко Шанель, начинали с низов, постигая азы своего дела. Достигнув вершин мастерства, именно они начали диктовать богатым моду. В тот период на авансцену выходит много женщин-модельеров, чьи звезды загорелись благодаря изменениям, которые произошли в обществе.

Четыре сестры Калло открыли свой дом в 1895 году. Старшая сестра обучалась у своей матери, остальные сестры набирались опыта в собственном ателье. Отличительным признаком их одежды были кружева, экзотические детали, муаровые ткани. Одними из первых они стали использовать серебряную и золотую парчу. Именно в этом доме в качестве портнихи сделала первые шаги в высокой моде еще одна знаменитая кутюрье той эпохи – Мадлен Вионне. Вионне родилась в семье жандарма и начала свой трудовой путь в двенадцать лет, когда ее взяла к себе ученицей деревенская портниха, жена сельского сторожа. Уже через год она устроилась в небольшое ателье, а еще год спустя переехала в Париж, где сразу сумела приступить к работе у кутюрье престижного дома моды. Карьеру Мадлен продолжила в Лондоне, бросив мужа на родине. Там она устроилась помощницей к портнихе, которая обслуживала высший свет, и обучилась технике британских кутюрье. Именно после этого Вионне возвратилась обратно во Францию, где начала работу у сестер Калло. «Без них я бы делала форды, – произнесла она свою знаменитую фразу, – с их помощью я начала делать роллс-ройсы». В 1912 году 36-летняя Вионне открыла свой дом высокой моды. С того момента на всех ее моделях ставился фирменный знак и серийный номер – так Вионне боролась с незаконным копированием одежды, сделанной в ее доме, и первой начала бороться за авторское право в области моды.

Жанна Пакен – кутюрье, возглавлявшая Профсоюзную палату парижской высокой моды с 1917 по 1919 год. Свой дом она открыла в 1891 году. Ее платья отличала приверженность к узорам XVIII века, а также мехам. Для продвижения Пакен наряжала моделей в свои наряды и отправляла их в оперу или на скачки. На Всемирной выставке 1900 года она возглавляла секцию моды. Именно тогда кутюрье впервые перешли из секции промышленного производства, где выставлялись в предыдущие годы, в группу «Пряжа, ткани, одежда» и заняли отдельное место – «Гранд кутюр, пошив одежды на заказ». В тридцать лет у Пакен кроме дома моды в Париже открылся дом в Лондоне, меховой магазин в Нью-Йорке, филиалы в Мадриде и Буэнос-Айресе. Когда ей исполнилось сорок четыре года, она стала первой кутюрье, получившей орден Почетного легиона.

И наконец, соотечественница Нины Риччи, итальянка Эльза Скиапарелли. Эта женщина стоит особняком, и ее судьба не похожа на те, что упомянуты выше. Во-первых, Эльза родилась в богатой аристократической семье. Ее отец был ученым, посвятившим себя изучению исламского мира и эпохи Средневековья. Дядя Эльзы был астрономом, открывшим марсианские каналы, а двоюродный дядя был египтологом, открывшим могилу Нефертари – первой жены Рамсеса II. Благодаря этому влиянию Эльза с ранних лет увлекалась философией, религиозными обрядами и древними культурами. Во-вторых, Скиапарелли никогда не обучалась портновскому делу. Когда в тридцать с лишним лет она открыла свой дом моды, то он сначала специализировался на спортивной одежде прет-а-порте, но затем расширил линейку одежды.

Все вышеперечисленные женщины в чем-то являлись новаторами в мире моды. Нина Риччи не была ни феминисткой, ни революционеркой. Она не делала попыток развестись с мужем и обрести финансовую свободу, не открывала до поры до времени своего дома моды, довольствуясь очень хорошо оплачиваемой работой в доме Раффин, где с самого начала занимала руководящий пост. Иногда ее модели называли слишком итальянскими вопреки сложившемуся тогда тренду на английский и французский стили. Но Нина себе не изменяла, а все расширявшаяся клиентура доказывала, что ее направление тоже нравится – особенно в области вечернего и свадебного платья. Тем не менее имя Нины Риччи оказалось вписанным в историю моды того периода, когда высокая мода обрела свой собственный, независимый статус одежды для элиты. Ее одежда полностью соответствовала канонам от-кутюр: все наряды шились вручную, новые коллекции создавались дважды в год в количестве двадцати пяти штук и демонстрировались на специальных показах. Дом Раффин дал возможность двадцатипятилетней женщине полностью освоиться в сфере высокой моды и повысить свой статус в обществе, где все меньше внимания обращали на происхождение и все больше – на финансовое положение. И хотя Нина Риччи продолжала вести довольно замкнутый образ жизни, проводя время на работе или дома, она любила роскошь, свободу, которую ей давали деньги, пусть и контролируемые мужем. Мать и сестры тоже забыли те времена, когда они испытывали нужду. Нина смогла исполнить мечту отца: она завоевала ту публику, которую он так стремился заполучить в качестве клиентов. Тот давний переезд в Монако сыграл важную роль, пусть не для него, но для его дочери и всей семьи.

Великая княгиня Мария Павловна Романова, вынужденная после революции эмигрировать, описывала долю замужней женщины во Франции так: «Во Франции замужняя женщина, даже будучи главой собственного дела, как в моем случае, не может ни заключать контракты, ни даже открыть счет в банке без одобрения мужа… В конце концов я решилась на развод… Гражданский брак расторгался медленно и трудно, но в конце концов все устроилось и я снова была свободна». Нине Риччи разводиться не пришлось: в 1909 году, в возрасте тридцати пяти лет, Луиджи умер. Несмотря на полную финансовую самостоятельность, первое время Нина очень переживала, как и тогда, когда умер ее отец. Отсутствие мужчины в доме, пусть не работавшего и любившего выпить, стало для нее нелегким испытанием. Дом опустел. Только четырехлетний сын и работа скрашивали одиночество.

Однако внешне все выглядело просто великолепно: большая квартира, дорогая одежда и наконец-то – автомобиль! Нина Риччи всегда испытывала слабость к машинам, и в том же году, когда умер ее муж, она решилась и купила себе автомобиль. Сама она им не управляла, хотя некоторые женщины садились за руль. Но Нина наняла шофера, что было куда престижнее, да и удобнее. Сын Робер обожал кататься с мамой. В свободное время они садились на пахнувшие кожей сиденья и ездили по Парижу. Громко сигналил клаксон, разгоняя прохожих, которые еще не успели привыкнуть к новому виду транспорта.

К концу XIX века во Франции свои первые автомобили создали Рене Панар и Эмиль Левассор. Они прославились участием в автомобильных гонках в 1894–1897 годах, а в начале XX века компания «Панар – Левассор» завоевала рынок седанов класса люкс. С 1910 года компания стала оснащать свои автомобили почти бесшумными двигателями американского конструктора Чарлза Найта с клапанами золотникового типа. Впоследствии, во второй половине XX века, эту компанию поглотил «Ситроен».

В отличие от Панара и Левассора граф Альбер де Дион решил разрабатывать все детали своих автомобилей самостоятельно. В конце XIX века он объединил усилия с инженером Жоржем Бутоном и создал компанию «Де Дион – Бутон». Они начали конструировать паровые машины. В 1895 году компания представила свой первый трехколесный автомобиль, а в 1899 году выпустила четырехколесную машину Войтуретт (Voiturette). До 1913 года компания в основном выпускала автомобили с одноцилиндровыми двигателями. Они пользовались успехом, так как были надежны, комфортны, просты в управлении и обладали достаточной мощностью. В 1903 году появилась компания «Делоне – Бельвиль», а через год на Парижском автосалоне был представлен их первый автомобиль.

В 1904 году начались продажи автомобилей «Делоне-Бельвиль». Они были ориентированы на состоятельных покупателей. Компания имела собственное кузовное ателье, так как многие автомобили имели индивидуальный дизайн в соответствии с желаниями заказчика. Все «Делоне-Бельвиль» выделялись цилиндрическим капотом с круглой облицовкой радиатора. В первые десятилетия XX века «Делоне-Бельвиль» завоевали репутацию французских «роллс-ройсов». Автомобилями компании пользовались король Греции, президент Франции Раймон Пуанкаре, испанский монарх Альфонсо XIII. Однако наибольший вклад в популярность «Делоне-Бельвиль» среди монархов и первых лиц государств внес Николай II. В его гараже стояли семь машин этой марки.

В возрасте двадцати лет Луи Рено модернизировал свой трехколесный автомобиль фирмы «Де Дион – Бутон» в четырехколесный и добавил «прямую передачу». Успех первого опыта в автомобилестроении заставил молодого изобретателя двигаться дальше. В 1898 году он собрал свой первый автомобиль, а год спустя запатентовал коробку передач. В 1899 году Рено вместе с братьями сконструировал автомобиль, получивший название «Модель A». Автомобиль был очень удачным, и Луи вместе со старшими братьями организовал компанию «Братья Рено». Так началась история автомобиля «рено». За первые десять лет своего существования компания закрепилась на автомобильном рынке и наладила серийное производство. Увлечение братьев гонками поспособствовало разработке спортивных, крупных и мощных автомобилей: «Рено AG-1», «Рено D», «Рено Е» и других. Кроме того, в 1905 году компания «Братья Рено» одной из первых выпустила автомобили-такси с кузовом ландоле.

Во второй половине XIX века Арман Пежо руководил семейной компанией, которая выпускала скобяные изделия, велосипеды и детали для экипажей. В 1889 году Леон Серполле построил для нее первый паровой автомобиль. Однако знакомство Пежо с Готлибом Даймлером определило другой путь развития компании. В 1891 году он построил свой первый автомобиль с бензиновым двигателем «Даймлер». В 1896 году Арман Пежо создал компанию «Общество автомобилей Пежо». С этого началась история автомобилей «рено».

А теперь, когда мы узнали, сколько разных компаний производило автомобили во Фрнации, посмотрим, какой автомобиль купила себе Нина Риччи. Она приобрела… машину итальянской марки, которую мы все прекрасно знаем и поныне.

В 1899 году в Италии несколько инвесторов зарегистрировали компанию «Итальянская автомобильная фабрика Турина» (Fabbrica Italiana Automobili Torino – FIAT): да, именно в том городе, где родилась Нина. Один из основателей компании – Джованни Аньелли, ставший в первой половине XX века одним из самых богатых людей в мире. До 1893 года он служил в армии, а потом стал мэром. И вот в 1898 году ему поступило предложение принять участие в новом проекте – открыть автомобильный завод. Уже через год после открытия Аньелли стал управляющим директором компании, а затем и председателем правления. В 1900 году на заводе насчитывалось всего тридцать пять сотрудников, было выпущено двадцать четыре машины. В 1903 году произвели сто тридцать пять автомобилей, а к 1906 году их насчитывалось больше тысячи.

Модель, которую приобрела Нина Риччи, выпускалась с 1906 по 1907 год. «ФИАТ» 24–40 HP» был произведен в количестве пятисот пятидесяти семи штук. В то время компания переживала настоящий взлет, в частности смогла купить миланскую фирму-конкурента и увеличить свой штат до двух с половиной тысяч человек. Две трети всей продукции «ФИАТ» экспортировал в США, где этот бренд знали и покупали дорогие модели, что побудило руководство компании запустить новую модель. Новинкой и стал «ФИАТ» 24–40 HP». Его основные отличия состояли в облегчении конструкции шасси, увеличении мощности, внедрении клапанов сброса давления для облегчения запуска двигателя и инновационной системе охлаждения тормозов с помощью водяного контура для устранения любой опасности прогрева, что являлось частой проблемой предыдущей модели.

Нина Риччи всегда помнила о своей родине, хотя, казалось, она полностью адаптировалась к жизни во Франции. Ее любовь к Италии проявлялась постоянно: конечно, не только при выборе машины, но и в мотивах, которые она использовала при разработке своих моделей. Дома мать часто переходила на итальянский язык, так и не научившись свободно объясняться по-французски. Итальянская речь порой звучала на работе: Нине рекомендовали соотечественниц, так же, как и она когда-то, приехавших в Париж, ничего не имея и все начиная с нуля. Обычно женщины находили работу именно благодаря родственникам, друзьям и знакомым, а итальянская диаспора в Париже была немаленькой и всегда оказывала поддержку приезжавшим с родины, поэтому подобная практика никого не удивляла. Итальянки находили в доме моды, где заправляла Нина, поддержку и отличную практику. Уходили они от Риччи редко – она славилась своим чутким отношением к мастерицам, хотя была строга и замечала все промахи в работе.

Сын Нины воспитывался уже совсем в иных традициях, однако дух Италии, витавший в доме Риччи, конечно, повлиял и на него. Робер с огромным уважением и любовью относился к своей итальянской родне, к матери, бабушке и тетям. Когда он повзрослеет, это станет очень заметно, впрочем, «французскость» ему тоже будет присуща – эта смесь даст великолепные плоды, позволив поднять компанию матери на совершенно иной уровень. Но пока Робер был мал, и Нина спокойно продолжала руководить пошивом одежды в доме Раффин. Владелец дома, Бернард Раффин, передавал ей все больше полномочий, полностью доверяя общение с клиентками, разработку новых моделей и урегулирование вопросов, связанных с работницами. Она руководила двумя мастерскими, управляя тридцатью сотрудниками. Нина сама назначала им зарплату, а клиенткам выставляла цену на заказанный наряд. В конце года господин Раффин получал свою долю.

Нина не изменяла установившемуся у нее порядку: рано утром ей делали прическу, потом она тщательно выбирала наряд, в котором пойдет на работу. В это же время Робера собирали в школу. Шофер сначала отвозил мальчика, и Нина провожала его до ворот, где уже толпились отпрыски не знати, а таких же, как она, преуспевших на деловом поприще буржуа. Потом шофер вез ее в дом моды. Остановив автомобиль возле входа, он выходил из машины и открывал дверцу Нине. Вечером она часто задерживалась на работе, поэтому Робер возвращался из школы без матери. За ним по-прежнему присматривали бабушка и тетя. Шофер ехал к дому моды за хозяйкой и там ждал, когда она освободится. Несмотря на такую нагрузку, дома не прерывалась традиция совместных ужинов за одним большим столом. Готовились итальянские блюда, атмосфера напоминала старые добрые времена. Но изменилось за эти годы слишком многое. Основные изменения касались финансового положения семьи. К сожалению, изменилось и другое: за столом, кроме маленького Робера, сидели только женщины. Старшая сестра Нины и младшая Селестина обе вышли замуж за итальянцев и осели в Монако. Ни мать, ни Альдегиза не пытались устроить свою личную жизнь, помогали Нине по хозяйству и в воспитании сына. Они могли позволить себе прислугу, но тщательно следили за уборкой, а готовить частенько предпочитали сами. У Нины возможности познакомиться с мужчиной не было из-за работы, она редко куда-то ходила без сына и родственников. Время от времени ей пытались сватать итальянцев из их круга, но отношения не завязывались. А знакомиться на улице к ней больше не подходили: теперь Нина выглядела слишком солидно, да и ездила на машине, редко прогуливаясь пешком. Первая влюбленность, первое замужество остались в прошлом. Там, где молодая девушка бегала в ателье через площадь Мадлен в начале своей карьеры в столице моды.

Часть 2
1909–1929 годы

Глава 1
Спокойное беспокойное время

Несколько спокойных лет Нина Риччи прожила после смерти мужа и до начала Первой мировой войны. Во Франции в те годы установилась временная и весьма относительная стабильность. В 1909 году с поста премьер-министра ушел в отставку Жорж Клемансо. Вслед за ним к власти пришел Аристид Бриан. Волна забастовок в те годы постоянно прокатывалась по стране. В домах моды протесты начнутся только в 1930-х, и до поры до времени они, казалось, не затрагивали сферу интересов Нины Риччи. Например, крупнейшая забастовка 1910 года проходила в октябре на железных дорогах Франции, из-за чего в Париж не могли доставляться грузы, в том числе необходимые для ателье ткани. Ежедневно к бастующим присоединялось все больше людей. В итоге на некоторое время было практически парализовано движение из Великобритании на континент, а билеты на передвижение по территории Франции продавали под ответственность самого пассажира, не гарантируя перевозки. Цены на продовольствие грозили подскочить еще выше, так как бастующие требовали повышения зарплаты, а в те дни Париж обеспечивался продуктами лишь наполовину от требуемого объема. К железнодорожникам присоединились связисты и почтовики, в связи с чем задерживались почтовые отправления, была нарушена работа телефонной службы. По всей стране начали призывать на работу мужчин, которые могли бы заменить бастующих, но последние блокировали вокзалы, останавливали поезда. Они избивали водителей, подвозивших людей и грузы на своих автомобилях. Желающие вернуться в Англию не могли этого сделать, грузы скапливались на границе. В Париж перестали доставлять уголь, муку, мясо, рыбу, молоко, фрукты и овощи. Цены на скоропортящиеся продукты подскочили на двадцать процентов. Правительство принимало жесткие меры, протестующих арестовывали и всеми способами пытались снова наладить работу железных дорог. Тех, кто агитировал за продолжение забастовки, предлагалось судить по обвинению в заговоре против государственной безопасности.

Внешняя политика, проводимая Аристидом Брианом тоже не находила поддержки. Последней каплей, которая и привела к очередной смене кабинета, стало решение Бриана отдать немцам часть Конго. Патриоты пребывали в ярости. В январе 1912 года премьер-министром стал Раймон Пуанкаре, чей патриотизм и твердое желание противостоять Германии находили отклик у многих французов. Год он возглавлял правительство и это время посвятил укреплению армии, упрочению связей с союзниками. В 1913 году Пуанкаре избрали президентом Французской Республики. Однако не все разделяли его националистические идеи. Рабочие считали, что смогут предотвратить войну при помощи всеобщих забастовок. Не разделяли энтузиазма президента и крестьяне.

Нина Риччи продолжала успешно работать в доме моды Раффин. Несмотря на сложности военного времени, дом функционировал и во время Первой мировой войны. В те годы лидерами в моде считались Ланвин, Калло, Пакин, Дуайе и, конечно, к тому моменту еще не свергнутый Шанель Поль Пуаре. Однако сбрасывать со счетов модельеров уровня Нины Риччи было бы ошибкой: именно они составляли модный «оркестр», ведь первые скрипки не могут играть одни. Также ошибочно предполагать, что война парализовала создание французской моды. И несмотря на то что жизнь предполагала менее элегантный стиль, другие страны продолжали смотреть на французских модельеров как на тех, кто задает направление в моде. Ярким примером тому может служить выставка 1915 года, которая прошла в Сан-Франциско и на которой французы продолжали лидировать. Надо сказать, что с начала войны и до весны 1915 года в моде действительно ничего не происходило. Журналы призывали женщин носить старые вещи, и, чтобы выглядеть в соответствии с военным временем, сверху накидывать черный, коричневый или синий шифон. Но в декабре 1914 года на собрании Профсоюзной палаты парижской высокой моды решили в следующем году провести показы сезонных коллекций в те же даты, что и ранее. Весной 1915 года дома моды снова открылись.

В то время женщинам приходилось заменять мужчин на производстве, но это не уменьшало их желания выглядеть красиво. Платья стали короче, чтобы облегчить движение, материалы использовались те, которые можно было достать, и часто без узора или орнамента, юбки носили широкие, не стесняющие движений. В моду вошел восточный стиль. Высокие воротники, закрывавшие шею, более не привлекали – в холодную погоду просто наматывали на шею шарф. Шляпки стали гораздо меньше размером. Нина Риччи по-прежнему предпочитала украшать их цветами, но и украшения больше не превращали шляпы в клумбу, лишь оживляя строгий фасон. Обувь предлагалась на невысоком устойчивом каблуке, чтобы в ней можно было провести весь день и не устать, пользуясь общественным транспортом.

Считается, что именно в годы Первой мировой мода изменилась принципиальным образом и в целом приняла тот вид, который имеет сейчас. И если в XIX веке эмансипация продвигалась вперед маленькими шажками, то война начала XX века резко ускорила этот процесс. Окончательно и бесповоротно вышел из моды корсет, приносивший женщинам столько неудобств (здесь стоит оговориться: речь идет о женской моде, так как Нина Риччи шила только для женщин). Резко уменьшилась длина, и с тех пор только укорачивалась, в итоге, дойдя во второй половине XX века до мини, она начнет меняться то в одну, то в другую сторону, но никогда уже не вернется к платью в пол, кроме отдельных моделей – вечерних и свадебных. Также именно тогда женщины начали носить строгий классический костюм, бывший ранее привилегией мужчин.

Но в данной ситуации резонно возникает вопрос, как при тотальной нехватке тканей и фурнитуры дом моды мог выживать и даже продолжать создавать моду, ведь все было направлено на нужды фронта. Однако именно в этом парадоксе заключалась суть происходивших в моде процессов: на непосредственные нужды женщин, чуть ни впервые в истории моды, откликнулись кутюрье, сами находившиеся в сложной ситуации из-за поставок. Нина Риччи, например, не изменяя своему стилю, тем не менее отказалась от излишних украшений и шила из тех тканей, которые удавалось достать. Изменения коснулись и конструирования одежды, которое не могло не упроститься в военные годы. Нина Риччи в основном шила для буржуазии, но то, что предполагалось для богатых женщин, опять же чуть ли не впервые, подходило и для менее обеспеченных слоев населения. Мода уже не выстраивала барьеры между классами, как раньше, а напротив, их разрушала – то есть становилась более демократичной. В связи со всеми изменениями появился шанс для новых «игроков» в сфере моды. Ярчайшим примером стала Коко Шанель. Но Нина Риччи в отличие от коллег продолжала занимать собственную нишу, не пытаясь никого вытеснить, но и не уступая своих позиций.

Изменения произошли в одночасье: кутюрье отвергли довоенный стиль, который журналы сразу назвали «бестолковым, утрированным, чрезмерным и нелепым». Мода должна была стать «рациональной, практичной и простой», вернуться к «французскому классическому хорошему вкусу». Три основные изменения (корсет, длина юбки и внедрение мужского костюма в женскую моду) призваны были обеспечить комфорт, здоровье (женские тесные корсеты далеко не способствовали его улучшению), простоту конструкции, которая более не требовала обязательного участия горничной в процессе одевания и раздевания, легкость в передвижении. Кроме того, одежду легко было стирать, что было особенно важно для женщин, работавших с ранеными в госпиталях. Там работали и представительницы высших классов общества, которые заказывали одежду в дорогих домах моды. Платье Ланвин с повязкой с красным крестом до сих пор хранится в музее моды в Париже как пример такого сотрудничества. Но леди требовали того же, что и остальные: свободы движений, комфорта и простоты. В самом начале войны, когда мода еще не успевала за нуждами женщин, медсестры сами отрезали юбки до комфортной для них длины – постоянно подтыкать подол было очень неудобно. Поездки в уже появившемся в Париже метро в длинных юбках также не доставляли большого удобства, а в военное время передвигаться женщинам приходилось много.

Весна 1915 года привнесла в моду так называемые военные кринолины: открывающие щиколотки двухслойные юбки (пышность, видимо, была призвана компенсировать длину) и полусапожки со шнуровкой или на пуговицах. Если говорить о и так выходивших из моды корсетах⁸, то стоит заметить, что уже перед самой войной их реклама занимала тем не менее существенное место в журналах моды. Их, как могли, приспосабливали к меняющемуся стилю жизни – спорту, плаванию, которые становились все более популярными у женщин, но совсем корсет ушел со сцены именно во время войны. Тогда же появилась реклама первых бюстгальтеров. Костюмы вошли в моду благодаря своей универсальности: сняв жакет и оставшись в более парадной блузке, можно было идти вечером на ужин. Жакеты приспосабливали под сезон: короткий, болеро, для лета, длинный, закрывающий юбку, для зимы. А вот зимой 1916 года в моду вошли блузки в русском стиле (roubachka, подпоясанная а-ля moujik). Но к концу войны, в 1918 году, во время показа зимней коллекции юбки заметно утратили свою пышность (из-за нехватки тканей законодательно запретили использовать модели, для которых ее требовалось много), а весь костюм стал выглядеть строже и проще, ближе к мужскому варианту. В моду вошли карманы, всегда заметные – накладные, большого размера они служили не только моде, но практическим целям: в них можно было положить самые нужные вещи на случай бомбежки и необходимости быстро покинуть дом.

Конечно, еще до войны отдельные авангардные кутюрье начинали вносить изменения в моду, но, как говорил французский философ Ролан Барт, «только жесткие исторические эпизоды (войны, революции) могут быстро изменить систему», поэтому массово новшества внедрялись уже во время Первой мировой войны. Нину Риччи нельзя причислить к авангардным кутюрье. Она шла в ногу с модой, но не бежала впереди нее. С одной стороны, Нина Риччи не принадлежала к «старой» школе, все еще широко представленной в 1915 году в Сан-Франциско, куда входили Уорт, сестры Калло и Поль Пуаре, хотя и отсутствовавший на выставке, но ярчайший ее представитель. Однако Нина Риччи не принадлежала и к новой волне – Коко Шанель, Ланвин, Вионне. Черный цвет, который сделала модным Шанель, резко контрастировал с яркими расцветками Пуаре и Риччи. Как ни странно, то, что помогло Нине Риччи удержаться на плаву, было отсутствие ее имени среди звезд модной индустрии. Если суперпопулярного Пуаре война и Шанель фактически свергли с пьедестала, то Нина Риччи спокойно оставалась в своей нише, никому не мешая и имея свою стабильную клиентуру. Те, кто делал у нее заказы в доме Раффин, могли быть уверены: они получат классику, причем с соблюдением всех модных тенденций.

Война сильно повлияла на цены. Задержки или полное отсутствие поставок привели к тому, что в парижских универмагах стоимость женской одежды за год, с 1915-го по 1916-й, повысилась на шестьдесят процентов. Выросли цены на шерстяные ткани, в то же время шелк практически не подорожал, что привело к моде на одежду из него. Цветовая гамма, как уже было отмечено, не отличалась разнообразием по двум причинам: основные красители для тканей импортировались из Германии, а те, что были в наличии во Франции, использовались для изготовления взрывчатки – для ее производства бралось то же сырье, что и для изготовления красителей. Из-за нехватки тканей в 1915 году Профсоюзная палата парижской высокой моды вынужденно дала согласие на использование восьми метров ткани на одно платье, что позволяло шить те самые «военные кринолины». Но в 1916–1917 годах количество ткани сократилось до пяти метров, а в 1917–1918 годах до минимальных четырех. Тут же стали модны прямые юбки, без излишеств. Надо сказать, кутюрье и женщины так просто не сдавались на милость новым жестким ограничениям. В моду вошли многослойные платья, сшитые из разных тканей. Благодаря этому старые, вышедшие из моды наряды перешивали, используя ткань по нескольку раз. Многие начали шить дома сами, для чего покупали швейные машинки «Зингер». Но те, кто мог позволить себе заказать платье у профессионала, теперь отличались от более бедных подруг еще и качеством пошива.

Из того, что могли себе позволить женщины в плане украшения простых тканей, можно отметить вышивку, моду на которую привезли с собой русские эмигрантки после революции 1917 года. Их труд часто низко оплачивался, зато простые ткани с вышивкой стали смотреться совсем иначе. Так как мех также стал дефицитным и дорогим товаром, модельеры экспериментировали и с ним. У богатых клиенток в моде был мех обезьяны, а вот те, кто победнее, носили мех искусственный… Сенсацией стала коллекция 1918 года: публике предложили платья из ткани, которую использовали для аэропланов. А Шанель выпустила коллекцию из доселе неиспользовавшегося в моде джерси. Это направление в моде получило название «шикарный мизераблизм»⁹.

Летом 1917 года правительство решило запустить в обувной и текстильной промышленности процесс стандартизации – это помогло бы снизить расходы на производство и удовлетворить спрос. Стандартная обувь появилась в магазинах уже в декабре, а в следующем году запустили линию стандартной одежды. Во Франции эта инициатива провалилась. Люди оказались не готовы покупать одинаковую обувь и одежду, пусть и дешевую, но низкого качества. В журналах моды эти модели назвали одинаковыми для мужчин, женщин и детей, добавляя, что «впервые весь французский народ станет равным». Солдаты прибывали на побывку; работали мюзик-холлы и театры – женщины хотели оставаться элегантными. Кроме того, во время войны домам моды удалось сохранить рабочие места для тысяч женщин, трудившихся в ателье и магазинах. Но у медали существовала и другая сторона: зарплату в тот период в домах моды понизили, а после войны старались не возвращать на прежний уровень. Тем не менее дома моды оставались на плаву. Дабы не пустить конкурентов (в особенности американцев) на рынок моды, где исторически главенствовали французы, на протяжении военного времени французские дома моды постоянно участвовали в выставках – в Нью-Йорке, Мадриде, Цюрихе и других местах, которые война практически не затронула.

Война не закончилась так быстро, как ожидали. Это стало еще одной причиной для женщин постараться вести нормальный образ жизни, в котором всегда оставалось место для модных новинок. Однако возвращавшиеся с войны солдаты часто пребывали в шоке от нововведений – коротких юбок и глубоких декольте. Существовало и другое противоречие: от женщин требовали вести более экономный образ жизни и урезать расходы на одежду и обувь. В то же время их призывали тратить деньги в универмагах для поддержания экономики страны. В свою очередь универмаги действовали согласно обстоятельствам: в витринах выставлялись карты, демонстрировавшие ситуацию на фронте. Их прибыль не падала. Например, универмаг «Галери Лаффайет» за годы войны увеличил выручку в три раза. Журналы моды обсуждали, что подобает носить, а что нет, что подходит для стран, соблюдавших нейтралитет, а что может позволить себе француженка. Журналы обсуждали фасоны траурных платьев и соответствующие аксессуары. Более того, на их страницах велись дебаты о том, насколько подобающе вдове, потерявшей мужа на войне, выходить замуж снова. Впрочем, многие не вышли снова замуж не из-за общественного мнения, а от того, что слишком много мужчин не вернулось с фронта. Но судьба не планировала для Нины Риччи одиночества.

Глава 2
Перемены: второе замужество

Совершенно неожиданно для самой себя в тридцать три года Нина второй раз вышла замуж. И куда более счастливо, чем в первый. Ее муж, Гастон Леон Альберт Морей, родился в 1873 году – на десять лет раньше Нины. Когда они познакомились, ему исполнилось сорок три года. К тому моменту Морей уже шестнадцать лет был женат на Берте Марии Луизе. Берта работала машинисткой, а Морей – инженером-электриком. Обе профессии в то время считались передовыми, не так много людей ими владели.

Берта родилась в одной из деревень департамента Пюи-де-Дом, расположенного в Альпах, в центральной части Франции. Ее родители рано умерли. И хотя это событие нельзя причислить к счастливым, оно помогло девочке получить неплохое образование в монастыре, где обычно сирот учили читать, писать и шить. Несмотря на сложности, Берта, достигнув совершеннолетия, как многие, решила искать лучшей доли в Париже. История умалчивает о том, как девушка добиралась до столицы, но, добравшись, она сумела найти себе место секретаря. Обычно вопреки современной тенденции на такое место брали мужчин, однако уже с конца XVIII века личным секретарем вполне могла стать образованная, внимательная, опрятная девушка из небогатой семьи. К концу XIX века с появлением печатных машинок количество секретарей женского пола сильно увеличилось. Очень скоро Берта научилась отлично печатать и на долгие годы стала машинисткой. Тогда карьерный рост для женщины не подразумевался. Все, что она могла, – это оттачивать свои навыки и пытаться искать ту же самую работу, но с более высокой оплатой.

Иначе складывалась жизнь у Морея. Его мать, Шарлотта Бошир, родилась в Бретани, на северо-западе Франции, в департаменте Морбиан. В этой части страны сейчас экономика в основном зависит от туризма, но в конце XIX века там преобладало сельское хозяйство и рыболовство. Она росла в семье рыбака, впрочем, так как продолжать дело отца девочка не могла, мать обучала ее шитью, что приносило хороший доход: у Шарлотты с матерью было много клиентов. Отец Морея родился по соседству, в департаменте Атлантическая Луара, названного так благодаря самой длинной во Франции реке, именно в этом департаменте впадающей в Атлантику. Кроме туризма (а в департаменте находятся прекрасные длинные песчаные пляжи) в этом регионе всегда занимались виноградарством и судостроением. Пьера Морея подобные виды деятельности не привлекали, и он стал вольным художником. Летом Пьер рисовал отдыхающих, а зимой, переезжая с места на место, перебивался разовыми заработками. Зимой 1882 года молодой человек, которому исполнился двадцать один год, прибыл в городок Лорьян, где с родителями жила девятнадцатилетняя Шарлотта. Пьеру не составило большого труда соблазнить симпатичную девушку. Он провел некоторое время в Лорьяне, но, узнав, что его очередная подружка забеременела, сбежал домой.

В июле 1873 года у Шарлотты родился сын – Гастон Леон Альберт. Отца ребенка найти было несложно, так как он жил неподалеку. Несмотря на попытки скрыться от родственников Шарлотты, Пьеру пришлось согласиться признать младенца, а вот жениться он не торопился. Тем не менее ровно через шесть лет после рождения Гастона Пьера все-таки вынудили пойти под венец. Не последнюю роль сыграло приданое, которое сумели дать за Шарлоттой родители. Сама она зарабатывала шитьем, что позволило Пьеру продолжить рисовать и вести довольно вольный образ жизни. Гастон унаследовал от отца способности к рисованию, но судьбу отца повторять не хотел. Технический склад ума и средства родителей позволили ему после окончания школы продолжить образование и стать инженером-электриком. Как и его будущая жена, он видел для себя перспективу в Париже: в самом деле, дома полученные им знания применить было достаточно сложно.

Молодые люди познакомились в 1900 году и поженились. В большом городе вместе им выживать стало легче. А вскоре Морей открыл свой магазин, где продавал электротовары – лампочки, провода и первые приемники. Также он занимался и починкой электрооборудования. Дела шли успешно. За несколько лет брака они не обзавелись детьми, зато весьма приумножили свое благосостояние. Гастон унаследовал от отца не только умение рисовать, но и любовь к красивой жизни, с той лишь разницей, что у него на это были деньги. Скачки, театры, курорты Атлантики, которые манили человека, родившегося у моря, стали теперь ему доступны. Жена часто уезжать из Парижа не могла, так как являлась наемным работником, а Гастон вполне мог отлучаться из собственного магазина, где ему уже не приходилось стоять за прилавком. Более того, Берта оказалась домоседкой, светский образ жизни ей не нравился; атмосфера, в которой она существовала с детства, разительно отличалась от той, которую создавал вокруг себя ее муж.

Как часто бывает, одинокий мужчина, несмотря на статус женатого человека, во время своих вылазок в свет начал заглядываться на других женщин. До поры до времени он не испытывал такой любви, которая заставила бы его развестись. В начале 1916 года, в разгар Первой мировой войны, Гастон впервые увидел Нину Риччи. Ему – сорок три, ей – на десять лет меньше. Он владелец небольшого магазина, она руководит известным домом моды. Оба – представители буржуа, только Риччи, конечно, стоит на несколько ступеней выше в этой иерархической финансовой пирамиде. Разница в уровне благосостояния ее не смутила. В отличие от первого мужа Гастон все-таки был довольно-таки успешен, и главное, он был лидером, мужчиной, в чем-то похожим на ее отца. Заметим сразу одну странную вещь: впоследствии о втором муже Нины Риччи говорить не будут, словно его вовсе не существовало. Более того, во многих, весьма кратких, биографических справках не просто не упоминают Гастона Морея, а утверждают, что Нина Риччи после смерти первого мужа весьма преуспела в бизнесе, но была несчастлива в личной жизни, так как больше замуж не выходила. Сразу оговоримся: в архивных записях гражданского состояния есть записи как о первом браке Гастона Морея с Бертой Манде, так и об их разводе 5 июня 1916 года, а также о регистрации брака Гастона Леона Альберта Морея с Марией Аделаидой Джузеппой Ниелли (настоящие имя и фамилия Нины Риччи) 28 декабря 1916 года. В акте указано, что Гастон находится в разводе с Бертой, а Мария Ниелли является вдовой Луиджи Риччи. Также перечислены родители новобрачных: оба отца уже умерли; мать Нины живет в Париже, а мать Гастона – по-прежнему в Лорьяне.

Познакомились Гастон и Нина в театре. Он пришел туда один, а Нина Риччи с матерью и сестрой. Несмотря на войну, в то время театры в Париже вновь открылись и активно зазывали публику, которая хотела отвлечься от трагических событий. Нина в свои тридцать три года выглядела великолепно: она со вкусом одевалась (естественно, ведь одежда была ее профессией!), ежедневно укладывала свои густые длинные волосы у парикмахера (и ничто не могло изменить ее привычку), носила дорогой белый жемчуг (говорят, даже спала в нем, но не будем преувеличивать, однако жемчуг обязательно надевала к своим нарядам). Ее внешний вид не шел ни в какое сравнение с тем, как выглядела жена Гастона, да и большинство других женщин, не имевших возможности так тщательно за собой ухаживать. К тому же Нина Риччи выглядела как истинная итальянка: яркая, притягивающая к себе взгляды. Надо сказать, все потомки Нины (сын, внуки и правнуки) унаследовали ее внешность, несмотря на то, что итальянцем был отец только Робера Риччи, остальные потомки женились и выходили замуж за представителей других национальностей…

Кто-то может подумать, что Гастона в Нине Риччи привлекла не только внешность и молодость, но также ее финансовое положение, которое, кстати, впоследствии помогло ему удержать на плаву свой магазин и продолжать вести привычный образ жизни. Судить не будем, но знакомство это точно добавило в жизнь Нины ярких красок. Она с удовольствием разделила увлечения второго мужа, который в отличие от первого не отдалялся от нее, а напротив, вовлекал жену в круговорот светских мероприятий. Кроме того, перед свадьбой Морей и Риччи заключили брачный контракт. Содержание его неизвестно, однако не исключено, что он был призван охранять права Нины и ее сына.

Нина Риччи открыла для себя новый мир. С Гастоном они побывали на курортах Атлантики и Средиземного моря. И хотя Нина какое-то время жила в Монако, теперь ситуация кардинально изменилась: она селилась в дорогих отелях, ела в ресторанах, на равных общалась с людьми, которые когда-то на нее не обратили бы никакого внимания. «Ее элегантность, ее идеально прорисованный профиль, ее решительная внешность привлекают внимание. Она излучает спокойствие и волю»¹⁰. Знакомые о Нине говорят: «Она не остается незамеченной».

Конечно, война накладывала отпечаток на образ жизни. Парижские такси, например, были задействованы для перевозки солдат – в машине помещалось до пяти человек с амуницией. Правительство выделяло деньги на оплату таксистам, так как поездов для перевозки не хватало. Впрочем, принципиальной роли такси не сыграли, но они поднимали боевой дух населения. Для Парижа годы войны не прошли даром: город часто бомбили, горожане испытывали нехватку продовольствия. В столицу прибывало много раненых, тех, кто приезжал на побывку, а также людей, бежавших из районов, охваченных войной. Ежедневно тысячи людей оказывались на парижских вокзалах.

Несмотря на тяжелую ситуацию, в Париже шли спектакли, работала Опера, а приезжим даже раздавали путеводители с отмеченными в них туристическими достопримечательностями. Многое менялось – не только мода. В музыке происходил переход от регтайма к джазу, который окончательно завершится по окончании войны. Песни, которые исполняли в кафе и кабаре, часто отражали любовную, романтическую тематику (в особенности о любви к мужчинам, ушедшим воевать) и, конечно, антивоенную. Например, одной из самых популярных была песня о любви американской медсестры к французскому раненому; действие происходило в Париже («Oh, Frenchy»). На танцах не хватало мужчин, но раненые, которые могли стоять на ногах, и те, кто приезжал в Париж на побывку, активно посещали открывшиеся площадки.

В кинематографе в период Первой мировой войны главенствовали американцы: у них было больше средств на съемки, страна находилась вдали от основных полей сражений. Но, пожалуй, самое важное происходило в Европе. Впервые войну снимали при помощи кинокамеры. «Лицом к лицу я столкнулся с ужасной реальностью, – говорил французский кинематографист Марсель Лербьер, никогда лично не бывавший на полях сражений – всю войну он провел в Париже. – Все, что снимали на фронте, проходило через наши руки, – вспоминал он. – Мы обрезали, кадрировали, выбирали то, что можно показать. Я видел кошмарные сцены…» Поля сражений превратились в своеобразные декорации для фильма. Камеры были громоздкими, но операторы старались зафиксировать их и снимали то, что находилось непосредственно перед объективом. Дважды в неделю во время войны показывали кинохронику, выпускаемую несколькими компаниями («Gaumont», «Éclair», «Eclipse», «Pathé»), которым официально было позволено «снимать войну». Несмотря на многочисленные съемки жестоких сцен, как заметил Лербьер, показывать старались хронику, которая бы вызывала у людей энтузиазм и оптимизм. После войны различная техника, применявшаяся при съемке военных действий, нашла свое применение уже в мирном кинематографе.

Для Франции война стала поворотным пунктом – ранее две французские компании «Pathe» и «Gaumont» занимали лидирующее положение в мире, но затем они свернули производство. Съемкой фильмов занялись мелкие кустарные компании, постоянно пытавшиеся достичь успеха за пределами страны. Кроме финансовых причин на положение кинематографа во Франции повлиял отток кадров: многих из тех, кто был занят в киноиндустрии, призвали на войну; не хватало ресурсов.

Как это часто бывает, в обществе оставались люди, которые имели возможность вести более или менее комфортный образ жизни. К ним и принадлежала Нина Риччи. В 1914 году люди, проводившие время на морских курортах, сначала надеялись, что с войной обойдется – она не начнется. Когда Первая мировая все же началась, они надеялись, что она быстро закончится. Но опять их надеждам не суждено было сбыться. И богатая публика бросились обратно в Париж, приморские города опустели. За тринадцать часов можно было доехать до столицы на поезде; многие ехали на машинах. Уже тогда передвигаться по стране стало сложно: основные транспортные силы бросили на перевозку солдат и боевой техники. Это лишь усиливало панические настроения. Отели и казино в мгновение ока опустели. Летняя столица, как называли Биарриц, осталась без своих постоянных обитателей. Деловой партнер и любовник Коко Шанель настойчиво советовал ей остаться в Довиле: мол, богатая публика вернется – будет спрос на ее единственный оставшийся открытым у моря магазин. Так и случилось: когда Нина Риччи познакомилась с Гастоном Мореем, из Парижа аристократия и буржуа вновь поехали в ставшие более спокойными, чем столица, курортные города.

Надо сказать, Нине Риччи повезло одновременно и больше и меньше, чем Шанель. Меньше, потому что на протяжении многих лет ей никто не помогал вести дела. Она строила свою карьеру самостоятельно на все сто процентов. Первый муж ей совсем не помогал, даже напротив – жил за ее счет. Второй муж работал вполне успешно, но зарабатывал гораздо меньше Нины. И только годы спустя помогать матери начнет сын – Робер Риччи. Не было у Нины ни любовников-герцогов, ни любовников-миллионеров, ни великих русских князей… Точнее, любовников вообще никаких она не заводила. Личная жизнь Нины Риччи всегда «скучно» крутилась вокруг семьи и работы. Почему же повезло больше? Потому что эта самая семья у Нины была, и в ней царили теплые отношения. В какой-то момент Шанель с горечью признала свое полное поражение на личном фронте – она осталась одна. А в карьере, которую ей помог начать Артур Кейпел, блеск был лишь внешний, так как на протяжении многих лет компания принадлежала совсем не Коко… Что в итоге случилось с компанией Нины Риччи, мы узнаем дальше. Пока она, своим трудом добившись успеха, радуется жизни со вторым мужем. Война не помешала им познакомиться, а после тратить деньги в свое удовольствие. К концу Первой мировой репутация Нины в сфере моды окончательно укрепилась. Все дела дома Раффин крепкой рукой вела именно она, клиенток не убавилось, хотя никаких революционных открытий в мире моды Нина не сделала, продолжая придерживаться собственного стиля. Она и внешне оставалась оплотом женственности и воплощала собой то самое «скромное обаяние буржуазии». Оказывается, в истории можно остаться без громких скандалов – они если и случатся, то гораздо позже, с потомками. Но Нина Риччи безусловно является воплощением незапятнанной репутации.