Kitobni o'qish: «Ведьма порешает! 3 сезон»

Эпизод 1: Нечто из лесу

Бесконечно я могла смотреть на три вещи: как течёт Северная Двина, как догорает костёр и, оказывается, как работает кто-то другой. Но об этом я узнала только сегодня.

– … представляешь, Василиса? На два часа, на целых два часа, блин-блинский, опоздали! – продолжала трещать Анфиска, сидя рядом со мной.

Она рассказывала это уже, наверное, полчаса, и всё успешно помещалось в одно предложение: её трое мужичков на ниве опоздали на два часа, поэтому она решила их наказать и не стала ждать на той полянке.

– … вот приедут, а меня там уже не будет! Вот им! – русалка пригрозила пальцем, но кому именно – не уточнила. – Нет, ну, лесовичка я всё равно оставила, здесь же сеть совсем не ловит, пусть хоть корзинку оставят…

Ладно, не в одно предложение. Оставила она, значит, одного из местных леших – тех самых, которые, как только завязали пить, оказались удивительно толковыми дедами.

– … нельзя заставлять девушку ждать, особенно такую красивую, как я! – не унималась Анфиска, надув губки.

Иногда я кивала, хотя смотрела не на неё, а перед собой. Впрочем, Анфиска смотрела туда же. Мы обе наблюдали, как работал кто-то другой.

Воронцов пилил дерево. Вернее, он сначала уточнил у меня, какое можно, потом срубил, потом притащил к дому и теперь деловито распиливал его на части.

Во-первых, дядька Савельич утром сломал стул. У меня на кухне их всего два, так нет же, уселся вместе со своим чемоданом, который за пару дней у меня он продолжал таскать везде с собой.

– Может, поставите его в доме, Савелий Фёдорович? – в который раз пытался отобрать чемодан Николай Геннадьевич.

То ли дедуля был шустрый, то ли лесной воздух шёл ему на пользу. Но Николай Геннадьевич теперь на костылях передвигался так быстро, что позавидовал бы любой дед с обеими целыми ногами. И, похоже, его это даже забавляло — костыль отбивал чёткий ритм по утоптанной земле, и он шёл, будто маршировал. А гипс его не смущал вовсе: разве что немного потемнел от местной грязи и зацепил пару елок.

Савельич перестал на него огрызаться, но сверкать глазами не перестал. Иногда шипел, иногда ворчал, но больше «Пожирателем» не попрекал — прогресс! Хотя, конечно, полностью излечиться от вредности Савельич не мог: то Николай Геннадьевич стоит «не так», то сидит «слишком прямо», то даже пирожок откусывает «не с той стороны».

– Фух, – шумно выдохнул Воронцов, вытирая пот со лба подкатанным рукавом.

Он бегло осмотрелся, отложил пилу и заприметил топор. Дерево он выбрал ещё утром — сухое, ровное, с хорошей сердцевиной. Досок теперь нужно было много: прошлые дни ушли на восстановление двора из запасов, что остались ещё со времён моего отца. Сегодня предстояло доделать стул, починить дверь сарая и, может, напилить немного досок «на потом».

Смотреть, как Воронцов работает, было на удивление увлекательно. Он двигался сосредоточенно, спокойно, будто всю жизнь этим занимался. Подкатал рукава выше — так, что ткань почти собралась жгутом под плечом. Смотрелось это забавно, но ему явно было жарко: лоб блестел, волосы прилипли к вискам, рубашка на спине уже намокла. При этом он выглядел не усталым, а, наоборот, доволен — как человек, который наконец делает что-то полезное руками.

Топор в его руках был тяжёлый, но он орудовал им с точностью и уверенностью. Каждый удар ложился ровно, глухо отдаваясь в стволе. Щепки летели в стороны, и запах свежей древесины заполнил весь двор.

Потом Воронцов отложил топор, выдохнул и снова взялся за пилу — распиливал аккуратно, неторопливо.

– … на целых два часа, ты представляешь, Василиса? Я там ждала, как дура! – не унималась Анфиска, сидя неподалёку.

Я рассеянно кивнула. Рядом с Савельичем на крыльце стоял короб — всё ещё на замке, всё ещё с дырками в крышке, тот самый, где мы держали обезумевшего Митрофана. Тот вёл себя теперь тихо, материться перестал, но выл по ночам, распугивая мертвецов на несколько километров вокруг. Впрочем, им и без того хватало причин не подходить к моему дому.

Вот сейчас Митрофана «выгуливали». Евфимий сидел рядом, поглядывая на короб с искренней жалостью, но открыть не решался. Видимо, память о том, как его собственный друг срывался в безумие, свежа. Сколько лет они вдвоём провели в заброшенной деревне? Я так и не спросила — всё откладывала.

Архипка тоже был здесь. У него ведь свой домик был неподалёку, но стоило появиться хоть какому движению — он тут как тут. На новых домовых, особенно на Евфимия, он смотрел странно, будто всё ещё решал, стоит ли им доверять. К Митрофану относился настороженно, но отмытого и причёсанного Евфимия даже одобрил.

Наш Архипка вообще педант редкостный: у него всё вылизано до блеска, каждая дощечка на месте, каждая волосинка в бороде к другой волосинке, рубаха вечно чистая. Веник в углу под правильным углом стоит… Кстати. Веник в моём доме раньше валялся где попало. Не удивлюсь, если Архипка так обнаглел, что ночью втихаря приходит и всё переставляет «как должно быть».

– Мда, – буркнула я себе под нос, глядя, как Архипка вытирает пыль с перил специальной тряпочкой, которую достал из подозрительно знакомой сумки на поясе. – Воронцов его однажды пригласил, а я теперь выгнать не могу.

Мне никто не ответил.

Воронцову, кажется, окончательно надоело пытаться закатать рукава чуть ли не до плеч — ткань всё равно норовила сползти обратно. Сегодня было солнечно, август выдался на удивление тёплым, да и работа не давала ему перевести дыхание. Он пару раз раздражённо дернул рукав, потом фыркнул, пожал плечами и просто снял рубашку вовсе.

Анфиска осеклась на полуслове. Даже рот приоткрыла, но вместо очередной тирады лишь выдохнула нечто вроде «о-о-о…» и толкнула меня локтем в бок. Потом демонстративно закинула ногу на ногу и принялась якобы поправлять волосы.

Я не отвела взгляда. Не потому что там было что-то уж такое невероятное, а просто — интересно. Человек работал. Дерево трещало под уверенными ударами топора, мышцы под кожей двигались плавно, будто слаженно с каждым взмахом. Он выглядел не как гость или чужак, а как часть двора, как будто всегда здесь жил и всегда этим занимался.

Да, ладно-ладно, мы обе просто глазели на полураздетого мужика. Анфиска на минуту заткнулась. Я продолжала смотреть. Только если Анфиску больше волновало, почему она раньше не замечала телосложения Воронцова, то мне покоя не давало, как легко он вписывался в мой двор. В мой дом. В мою жизнь. Прям смотреть там было не на что, Воронцов не поражал выпирающими мускулами и кубиками пресса – но он был достаточно сильным. Чтобы, вон, дрова колоть, будто это так просто. Или бревно в одиночку притащить.

Вчера Анфиска брякнула, мол, «если бы не то, что он сделал», то Андре был бы парнем позавиднее. Я не стала с ней тогда спорить, но… я глянула на Андре у сарая: он вертел в руках мотыгу и не понимал, как её держать, не то чтобы как ей копать огород. А ему придётся, потому что у меня всего одна грядка — для трав. Но они всё равно умудрились её разгромить, поэтому — наказан.

Анфиска теперь тоже знала, что случилось, мы с Воронцовым ей рассказали. «Тогда он дурак, что тоже хреново», — подытожила русалка. Правда, Андре это помогло мало, потому что Анфиска осуждала дураков едва ли не больше, чем убийц.

Так вот, о чём я… Даже если забыть, что сделал Андре, насколько он глупый… ладно, наивный он, не глупый, и насколько руки у него из жопы… В общем, забыть вообще всё, чем они отличались, и просто смотреть на внешность — то Воронцов мне всё равно больше нравился. Он был, ну, объективно более угловатый, как бы смешно то ни звучало. Андре на его фоне был немного пухлый, мягкий, «красивый мальчик с обложки», каких последнее время много стало на плакатах в городе: чуток смазливый, немного кудрявый, не совсем рыжий.

– Да он весь какой-то недотакой, – пробурчала я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Андре придётся идти показывать, что делать, но я пока не спешила вставать. Я снова посмотрела на Воронцова. А вот он был, пожалуй, иногда даже слишком «такой» — такой, какой нужно. Починил дом, управлялся с топором, с мёртвыми разговаривал, а не орал и убегал. Вон, на прошлой неделе туристическая группа потерялась, так он им дорогу рассказал… Им это, правда, не поможет — эта троица раз лет в пять сюда доходила, — но Воронцов не знал, как давно они «потерялись» и сколько лет уже мёртвые. Эти днём были мирные, они только ночью сходили с ума и могли наброситься, будто дикие звери.

– …и почему это ещё не «твой» мужик? – шёпотом спросила Анфиска, наклоняясь ко мне.

Она, кажется, болтала и до этого, но я прослушала всё, пока она не придвинулась почти вплотную.

Я приподняла одну бровь.

– Потому что я ненавижу людей. Особенно живых?

– Ды-к, он не человек, а живой, только пока тебя рядом нет. А так воняет той же мертвечиной, – отмахнулась Анфиска.

Мы обе продолжали смотреть: Воронцов уже несколько раз сменил инструменты и теперь строгал доски, уверенно, с толком.

– Тогда хотя бы потому, что своего прошлого мужа я пять лет выгнать не могла, – заметила я.

– Не пыталась, – поправила Анфиска.

Я фыркнула и отвернулась.

– Не пыталась, – упрямо повторила русалка.

Я закатила глаза. Но она была права. Я слишком долго не пыталась избавиться от него — потому что всё равно винила себя. В том, что Олег… Но ведь он сам повесился. Сам так решил. Сам сошёл с ума… Из-за моего дара?.. Я до конца не уверена. Но с каждым днём после Солнцестояния винила себя всё меньше. Может, к следующему году и мать с сестрой вниз уведу. Может быть.

– Этот нормальный, – сказала Анфиска, – а начнёт чудить, я его первая утоплю.

Она гордо вскинула голову, губы надула, будто клятву дала. Я хмыкнула.

Воронцов работал размеренно. Всё вокруг будто само подстраивалось под его ритм — даже ветер, кажется, дул тише. Вот действительно, можно было часами смотреть, как работает кто-то другой.

Но тут:

– А-а-а! – завопил Андре, подпрыгивая на одной ноге.

За домом было плохо видно — он стоял где-то у угла двора, а потом вообще «упрыгал» из поля зрения. Я глухо застонала, вставая.

– Бедовый дурак, – подытожила Анфиска.

***

– Ты морячка!

– Я моряк! – бодро запевали все трое известную песню, раскачивая ниву.

– Ты рыбачка!

– Я рыбак! ^{[1] Они «Морячку» Газманова поют}

Вернее, машина у них была не та, чтобы её можно было легко раскачать изнутри, но им казалось именно так. Под бодрые ритмы старой магнитолы, ревущей на всю громкость, троица друзей весело катила по просёлочной дороге, везя «лесной хозяйке» подарки. А заодно — какие-то продукты для «прочих лесных обитателей», потому что особенно страшной в их памяти осталась та девица в сарафане.

Никто из троицы не рискнул бы предположить, что она такое, когда не «носит человеческую кожу», как объяснила им Хозяйка. Они просто боялись. А если зло можно было прикормить, чтобы оно стало чуть менее злым — значит, нужно попробовать. Тем более, троица была теперь не абы кто: грибники с репутацией, старожилы рынка. Их уважали даже «бабулечки в законе», которые за свои грибные места могли устроить бойню авоськами. А ведь они ещё и ягоды продавали! Про бриллианты и бриллиантовую крошку было давно забыто, ведь морошку туристам можно было продать намного дороже. Своим, местным – за половину той цены, им ведь морошка не в диковину.

– Погоди, смотри, там было что-то! – дёрнул друга за плечо Валера.

– Да ну тебя, Валер, – отмахнулся водитель.

– Да Костян! – прикрикнул на него Толя с заднего сиденья.

Костян фыркнул, нажал на тормоз, и нива дёрнулась, чихнула и остановилась.

– Да нет там ничего, мусор какой-нибудь валяется… – начал было он, но замолчал.

Из леса, прямо на дорогу, выбежало нечто.

***

Вся ситуация выглядела как «никогда не говори никогда». Никогда бы не подумала, что буду учить взрослого парня копать огород. Да и вообще — держать лопату. Но Андре явно интересом к труду не обладал, и судя по тому, как он ронял инструмент, в руках он её держал впервые в жизни.

– Андрей, – начала я строго, – лопата — это не волшебная палочка. Ей не машут. Ею копают.

Он повернулся ко мне, морща нос, будто я оскорбила его лично. Вообще, да, я специально. Я не Николай Геннадьевич, который не расслышал, я помнила, как Воронцов говорил, что «Андрей» его младшего брата бесит. Я не мелочная, я просто злопамятная.

– Я Андре, – поправил он.

– Угу. Андрей, копай.

Он тяжело вздохнул, как мученик, сосланный на каторгу, и с отчаянным видом воткнул лопату в землю. Она вошла на целых… сантиметров пять. Потом застряла. Андре попытался надавить ногой, я ж не зря полчаса его учила, но лопата накренилась, земля не поддалась, и через секунду он полетел вперёд, обняв орудие труда как родное.

– У тебя талант, – заметила я. – До осени управишься. Следующей.

За эти полчаса Андре начал говорить, а не дрожать от одного моего вида. Прогресс? Возможно.

Он поднялся, пыхтя, и сердито посмотрел на грядку. Грядка была небольшая, всего метра два в длину, но за неё я готова была побить всю компанию: там росли мои травы — мята, мелисса, зверобой, душица, тысячелистник. Всё, что ещё оставалось живым после их недавнего «пришествия». Ну и крапива, конечно, куда ж без неё, вечная спутница любого нормального ведьминого хозяйства.

– Ты уверена, что это не просто сорняки? – недоверчиво спросил он, указывая на пучки зелени.

– Уверена, Андрей, – спокойно ответила я, не моргнув. – Но если продолжишь копать в том же темпе, тут скоро вообще ничего не останется, кроме тебя и крапивы.

– Андре! – взвыл он, на этот раз со всей душой.

– Андрей.

– Андре!

– Андрейка.

– …

– Андрюша, Андрюха…

– Да прекрати!

– Андрюшенька, – не знаю, что кончится быстрее: моя фантазия или способность не смеяться, а держать серьёзное лицо.

– Но ведь я Андре…

Ребёнок едва не расплакался.

– Дрюша, – подытожила я. Я невинно пожала плечами. – Ну а как тебя ещё звать-то? «Дрюнчик» звучит даже мило.

Он простонал что-то нечленораздельное, а может, не русское, и с видом героя, принимающего мученическую смерть, снова поднял лопату.

– Андрей, да не так! – взвыла я, когда он в очередной раз воткнул её лезвием в мои травы. – Ты что, на ведьму замахнулся?!

– Андре! – почти завыл он, едва не споткнувшись о собственную тень.

– Андрюха, копай ровнее!

Он тяжело вздохнул и, с трудом сохраняя достоинство, воткнул лопату куда надо. Земля послушно поддалась. Я хмыкнула и скрестила руки на груди.

– Вон. Видишь? Даже земля тебя Андреем зовёт, – заметила я. – С первого раза послушалась.

Андре заорал, будто я его этой лопатой ударила.

– Что у вас там происходит? – прибежал и выглянул из-за угла дома Воронцов.

– Воспитательные работы, – заявила я с самым серьёзным видом.

Андре немедленно завыл что-то по-французски, размахивая руками, будто утопающий, который одновременно зовёт на помощь и обвиняет спасателя в покушении на жизнь. Жестикуляцией он, пожалуй, выражался лучше, чем словами.

Он явно жаловался брату. Причём делал это умно — по-французски, чтобы я ничего не поняла. Точнее, чтобы по его мнению я ничего не поняла. Но по интонации было ясно всё: он страдал, умирал, его заставляли работать, его унижали, его называли «Андрей»… в общем, гуманитарная катастрофа.

И примечательно: ни разу своего имени он так и не произнёс. Всё-таки не дурак, я бы «Андрей» среди французского услышала.

Воронцов выслушал этот концерт ровно три секунды, хмыкнул, махнул рукой:

– Разбирайтесь.

И ушёл. Бросил своего бедного Андре на растерзание ведьме и лопате.

Андре медленно повернулся ко мне. Очень медленно. С выражением прошлого ужаса, настоящей обречённости и будущей трагедии одновременно. Он прекрасно понял: никто его спасать не собирался.

Я улыбнулась.

– Ну что, Дрончик. Продолжаем.

***

Николай Геннадьевич никак не мог насмотреться на две вещи: только если пожилой призрак отчалил на призрачной шхуне с таким же призрачным мальчиком, то вот домовые никуда не делись. Учитывая, что четыре пожилые дамы подозрительного происхождения ещё утром уехали куда-то на своём пыхтящем пазике, то ничто не отвлекало Николая Геннадьевича.

Домовые напоминали ему о «маленьком Коле», который ещё жил в Архангельске. Никаких домовых в Ленинграде у них не было, но в доме бабушки, здесь, на родине? Маленький Коля помнил их домового, дядя Вася тоже его видел, правда, мельком. Комсомолец Коля в Ленинграде… а ему исполнилось шестнадцать, когда вся семья переехала, — так вот, «комсомолец Коля» так и не смог спросить отца, куда пропал «маленький дедушка», что жил в доме бабушки, и почему в их новой квартире, коммунальной квартире, где жило столько разных людей, «маленького дедушки» не было. Ведь тот, который жил в доме бабушки в Соломбале, Архангельске, он шептал, что стережёт людей, охраняет дом и их вещи. Кто тогда охранял вещи всех этих людей в коммунальной квартире в Ленинграде?..

«Николай» не спросил бабушку, даже когда она умирала. И умерла.

«Николай Геннадьевич» убеждал себя, что «маленькому Коле» показались горящие глаза, — что Савелий Фёдорович человеком был самым обычным. Но, нет. Был ли он домовым? С таким-то ростом и размерами?.. Кажется, Николаю Геннадьевичу могла ответить та девушка, в чьём доме они пока что остановились, Василиса. Но Николай Геннадьевич как ни смотрел, она была занята, и он не любил отвлекать людей от их дел.

Теперь он стоял, практически забыв дышать, и разглядывал Евфимия. Точно так же, как маленький Коля когда-то разглядывал домового бабушки — слегка испуганно, но зачарованно. Когда забываешь моргать, и едва можешь дышать.

Евфимий сидел на корточках возле короба, откуда бормотал Митрофан, и что-то тихо, ласково ему отвечал — как будто успокаивал больного брата. У него были острые уши, длиннее человеческих, — Николай Геннадьевич невольно сравнил: такие же как у Савелия Фёдоровича.

В темноте глаза Евфимия горели — опять же, как у Савелия Фёдоровича, отражая даже тусклый свет. Но на этом сходство и заканчивалось.

Евфимий был… мягче. На Евфимии была чистая простая белая рубаха, подпоясанная тесёмкой. Рубаху ему одолжил Архипка — третий домовой, который жил где-то недалеко от дома Василисы. Где именно Николай Геннадьевич не знал. Архипка также притащил гребень и ножницы.

Евфимия причесали — как могли, — но космы всё равно торчали, хоть уже без комков копоти, грязи и смолы. А борода… бороду они спасли не всю. Колтуны и слипшиеся пряди странная девушка Анфиса с Архипкой вычесать не смогли, поэтому Архипка её просто коротко подровнял. Теперь Евфимий выглядел потрёпанным, но живым — в разы живее, чем когда его привезли.

И Николай Геннадьевич смотрел на него так, как смотрят дети, впервые увидевшие сказку, которая, оказывается, всё это время была правдой. Он смотрел, слушал глухое завывание Митрофана из короба… и впервые за много лет ощущал, что не всё, что он помнил из детства, было лишь выдумкой маленького Коли.

***

Я стояла рядом с Воронцовым, скрестив руки на груди, и мы оба молча наблюдали почти умилительную картину: Николай Геннадьевич сидел рядом с коробом, аккуратно, будто боялся напугать того, кто внутри. Савельич сидел с другой стороны короба — сопел, шипел, временами тихо возмущался о всём на свете, от погоды до овсянки на завтрак, но не уходил.

В отличие от него, Николай Геннадьевич делал прямо противоположное: он тихим, мягким голосом пытался заговорить с Митрофаном — словно с маленьким ребёнком, которого нельзя спугнуть.

– Митрофан, да? – осторожно уточнял он, наклоняясь ближе. – Не бойся, Митрофан. Теперь всё обязательно будет хорошо.

Короб взвыл в ответ.

– Да-да, понимаю, тяжело тебе… – пробормотал дед, будто разговаривал с плачущим внуком. – Ты только не сердись, мы помочь хотим…

Короб отозвался мрачно и глухо, но уже без ярости. Савельич закатил глаза так демонстративно, что их можно было услышать.

– Как думаешь, что-то из этого получится? – тихо спросил Воронцов, чуть наклоняясь ко мне.

Я пожала плечами.

– Может, придётся строить ещё домики, – задумчиво продолжил Воронцов.

За нашими спинами возмущённо фыркнул и загудел Архипка:

– Домики! Ещё домики! Да сколько можно! Какие ещё домики! Тут я живу! Не положено так, всегда в доме живёт только один домовой!

Я не обернулась, только уголок губ дёрнулся.

– Но это ведь лес, а не дом, – вслух сказал Воронцов то, о чём я решила промолчать. – У тебя есть собственный дом в лесу, у них будет свой.

Но Архипка разорался сильнее. Мол, он вольный домовой, а дальше я не слушала.

Воронцов негромко хмыкнул. Николай Геннадьевич продолжал что-то осторожно говорить Митрофану. Савельич тихо ругался вполголоса. А я смотрела на всё это и думала, что… ну, могло быть хуже. Намного хуже.

Я передёрнула плечами. Кажется, домики строить придётся.

Но нас отвлекли.

– Дураки приехали! – пафосно объявил один из леших, выбежав из леса к моему дому.

И пока мы не успели понять, кто приехал, куда и зачем…

– Наконец-то! – закричала Анфиска.

– Просили передать, – тем же тоном продолжил леший, хотя Анфиска уже бросилась к нему. Леший откашлялся, – «Хозяйка, там такое на дороге»…

Леший замолчал. Анфиска поставила руки в боки, нависая над ним.

– Какое? – нахмурилась она.

– Дальше я забыл, – леший развёл руками и почесал мшистый затылок.

Анфиска завизжала. Я закатила глаза.

– Не завидую мужикам, – хмыкнул рядом со мной Воронцов.

Эпизод 2: Дезире

Дезире была уверена, что у неё отличный план. Хотя бы потому, что плана у неё не было. Дезире Абеляр была из тех людей, которые никогда ничего не планировали – и получалось у неё намного лучше. Пока другие тратили время, думали, сомневались, просчитывали шаги – Дезире действовала.

Поэтому план у неё был превосходный.

От дедушки Андре она узнала, что тот уехал в Россию вслед за братом. Что в России позабыл Роман? Девушку. Что ж, Дезире могла представить. Хотя понять она не могла, почему человек мог бросить престижную работу в руководстве пусть небольшого, но стабильного семейного бизнеса. Но воображения у Дезире хватало, чтобы представить что угодно.

Дальше – только проще. Владимир… и да, она знала, что нужно было добавлять его патроним, и старших она уважала даже побольше своего жениха, но этот самый патроним Владимира Воронцова прочитать, а тем более выговорить было вне её сил. Поэтому дедушка сдался и разрешил звать его просто по имени, чем Дезире и злоупотребляла.

«Через полчаса мы произведём посадку в аэропорту Санкт-Петербурга…» – объявил мелодичный голос из динамика.

Или вроде того. Дезире неплохо говорила по-английски, как шутили её коллеги, что для французов было редкостью. Но Дезире впридачу хорошо говорила по-арабски и даже выучила три русских слова! Пока ждала пересадку в аэропорту Стамбула. Из буклета, но всё-таки.

Видимо, объявление по-русски она проспала – она задремала, как только села в самолёт. Она тяжело вздохнула. Перелёт, особенно пересадка, немного поумерил её пыл, но не настолько, чтобы сбавить скорость.

Владимир рассказал, мол, Роман ездил в Россию заключить такой-то договор; фирма называлась вот так; она располагается в Санкт-Петербурге. После чего коллеги повезли Романа кататься на байдарках где-то там, намного севернее, но они потерялись в лесу, и их нашли какие-то местные. Среди них была та самая девушка, в которую влюбился Роман, – к ней он и уехал обратно в Россию.

Все эти «какие-то» и «такие-то» Дезире записала по буквам, но по памяти ни за что бы не вспомнила. Поэтому Дезире вышла из аэропорта, а зелёный мальчик в такой же зелёной форме изрядно испортил ей настроение, она заскочила в ближайшее такси и отправилась в отель.

Оставить вещи, немного вздремнуть – и пойти караулить ту самую «фирма называлась вот так» по адресу, который она нашла, к 9 утра, потому что открывались они в 10. Значит, если она станет у двери и перегородит им проход уже с 9 утра, то мимо неё точно никто не пройдёт.

Дезире вздохнула, но мягко улыбнулась своему отражению в стекле машины. Владимир дал ей главное: название фирмы, чьи сотрудники видели Романа в последний раз, адрес она нашла по картам, и ещё адрес, который оставил ему Роман сам. Только вот второй адрес… оказался странным. Не адрес девушки. Не адрес гостиницы. Даже не адрес, ну, настоящий. А какое-то «место регистрации», как назвал его Роман, но которое ни одна карта не показывала. Дом будто не существовал, хотя улица всё же была.

Дезире нахмурилась, но лишь на секунду. Она не собиралась блуждать по непонятному городку где-то в северных лесах. Зачем? Есть Санкт-Петербург. Есть вполне реальный адрес офиса. Его хотя бы можно найти!

Она решила брать быка за рога. Сначала — фирма. А потом уже посмотрим. Сотрудники этой конторы видели Романа в последний раз перед тем, как повезли его «кататься на байдарках». Дезире даже не интересовало, почему взрослые мужчины внезапно решили кататься по каким-то северным рекам. Важно одно: они знали маршрут. Они знали, куда его увезли. Они там с ним были. И раз они знают — значит, они ответят.

И раз они знают — значит, они ответят. Дезире не сомневалась в правильности своих действий ровно настолько, насколько в том, что Эйфелева башня стоит в Париже.

Она проснулась в отеле через пару часов. Будильник визжал на пределе человеческого восприятия. Дезире на ощупь потянулась к телефону – и со всей силой шлёпнула его ладонью… мимо. Телефон упал. Глухой удар. Треск.

Экран покрылся паутиной трещин. Будильник при этом не замолчал, а стал звучать так, будто кричал в отчаянии.

– Боже… – простонала Дезире, перевернулась на бок и… заснула ещё на пару часов.

Очнулась уже ближе к обеду. Дезире резко села.

– Ничего, – сказала себе. – Я всё ещё успеваю. Пока.

Макияж — тщательно, неторопливо, по всем правилам. Подводка — идеальная. Помада — ровная. Румяна — строго под углом уверенной женщины, которая собирается ломать людям карьеру. Потому что она может. Если они будут упрямиться и отказываться ей помочь.

Она поймала такси, доехала до здания офиса, вылезла… И без малейшего колебания легонько пнула дверь пяткой своего маленького каблучка. Дверь распахнулась так, будто сама испугалась. Люди внутри точно испугались. Дядьку, в форме напоминавшей охрану, Дезире увидела, но от неё он резко отвернулся. Дезире улыбнулась ему и прошла дальше, она не знала, куда именно, но ей на второй этаж.

Дезире повезло. Офис она угадала с первого раза, и он встретил её восхитительно тишиной. Правда, такой, какой бывает только в библиотеках и моргах. Её здесь явно не ждали, но в комнате на манер «опен спейс» за массивными деревянными партами сидело человек пять. И все резко вскинули головы, когда она вошла.

Дезире шагнула внутрь, как ураган на каблуках. Её так однажды в шутку назвал её отец, и Дезире сравнение очень нравилось.

– Чуть меньше, чем два месяца назад вы заключили сделку с фирмой, к вам приезжал её представитель, Роман Воронцов, – медленно и достаточно громко начала она.

Да, Дезире не говорила по-русски, но разве могли они не понимать французский? Три женщины и два мужчины смотрели на неё странными взглядами.

– Роман Воронцов, – повторила Дезире и тяжело вздохнула. – Роман Воронцов. Где. Вы. Его. В последний. Раз. Видели?! – отчеканила она, повышая голос, что даже люминесцентные лампы зазвенели.

Трудно было иметь дело с идиотами. Дезире они всегда раздражали, и она последнее время вообще особенно легко срывалась.

Кто-то поперхнулся кофе. Одна женщина уронила степлер. Один из сотрудников пробормотал что-то вроде:

– Штопалабрим, ыы… да чёрта… пождюнка…

Дезире аж подавилась от возмущения. Это был русский. Ну, наверное. Это звучало как русский, и Дезире ни слова не понимала. Вместо она слышала «нечто», что звучало так, будто все славянские языки одновременно споткнулись на лестнице и летели вниз, ударяясь о каждую ступень и друг о друга.

– Я ГОВОРЮ! – громко и отчётливо объявила Дезире. – ВЫ. СЛУШАЕТЕ!

Она схватила стопку бумаг с ближайшего стола и швырнула их вверх, и листы разлетелись как конфетти. Сотрудники синхронно втянули головы в плечи.

Ещё один мужчина робко поднял руку:

– Тутавкас… многа… щщета… ну камта…

Дезире зарычала. И по-французски, и душой.

– Да вы! – ткнула она пальцем в первого мужчину. – Вы были там? Или вы?! – Во второго. – Или хотя бы ЗНАЕТЕ, куда его отвезли?!!

– Пжын-ыкрана… – промямлил он, пятясь от неё.

Она приблизилась. Он отступил. Она — ещё ближе. Он — ещё дальше. И врезался спиной в офисную стену.

– Я спрашиваю! – взмахнула рукой Дезире. – ГДЕ! ГДЕ?!

Женщина у окна дернулась, и от переизбытка стресса сломала ручку, которую сжимала в руке.

Кто-то ещё попытался что-то объяснить:

– Тампыж… во… тутабродной… к тундриному…

Дезире издала боевой арабский звук её матери. Это слово ничего не значило, и никак не переводилось, но её мама всегда начинала скандал именно с него. И туфли. Но Дезире в её положении снимать и надевать туфли обратно становилось всё тяжелее, поэтому она решила хотя бы самой не создавать себе проблем.

И тут из дальнего кабинета выскочил мужчина лет, ну, сорока? Он был в костюме, испуган и открывал рот как рыба. Он посмотрел на Дезире, достал платок из кармана пиджака и медленно протёр лоб. Хотя, наверное, ему было лет тридцать с хвостом, просто мужчина рано начал лысеть, и Дезире немного сбило, как медленно он протирал своё «озеро» на лбу.

И тут мужчина выдал:

– Мадам! Мадам, мадам, прошу! Пардон!

А Дезире услышала только:

– Мадам! Пардон! Я говорю по-французски!

И, возможно, «положите папку на место и перестаньте угрожать моим сотрудникам степлером». Дезире повезло. Дезире бросила и папку, и степлер и повернулась к нему.

Он жестами указывал в сторону своего кабинета, уже извиняясь, уже заикаясь, уже умоляя…

– Пойдёмте, пойдёмте, плиз! – промямлил он, но всё ещё достаточно по-французски для неё.

Она позволила ему увести себя. Офис тихонько выдохнул за её спиной.

В кабинете мужчина на автомате поставил чайник. Он сделал это два раза, рассеянно смотря на включённый, явно не понимая, кто же мог включить чайник до него. Он представился, но сказал имя настолько быстро и неразборчиво, что Дезире сразу его забыла. Про себя она нарекла мужчину «Монахом», потому что он лысел тонзурой. Первоначальной, ведь сначала католические монахи выбривали себе именно лоб, а лишь потом традицией стало выбривать макушку. Дезире по образованию – историк, и проходила дополнительные программы обучения в археологии.

Монах тем временем рассеянно перебирал в руках пакетики. Он глянул на неё, потом снова на чай.

– Вам любой чай можно, мадам?

Дезире фыркнула.

– Мадемуазель, – поправила она, хотя ей и было всё равно, как он её звал. – И, да, можно любой, но зелёный я пить не буду.

Монах икнул и выронил один из пакетиков, но чай ей налил без происшествий. С трясущимися руками, правда.

Себе Монах налил немного чая в свой коньяк. Он сел напротив Дезире и старался говорить мягко:

– Мада… мадемуазель, вы говорили что-то про Романа Воронцова? Я… услышал, как вы спрашивали моих коллег…

Дезире оскалилась.

Через двадцать минут Монах уже бросал все дела, хватал документы, и они оба вылетели из офиса быстрее, чем люди бегут от пожара. Они успели на самолёт только потому, что Дезире бежала через Пулково быстрее, чем он нервничал. Монах оглядывался на неё каждую минуту, будто ожидал, что она не пробежит дальше и шага. Но Дезире даже успела купить по дороге спортивный костюм и кроссовки и спешно переоделась в туалете самолёта.

Дезире уснула, как только пристегнулась. Её разбудил Монах. В «Архангельске», Монах сказал, так назывался город, Дезире не успела толком осмотреться, когда Монах уже вызвал такси, и они куда-то поехали.

Такси свернуло в лес. Потом дорога закончилась, и машина припарковалась на полянке с видом на реку. Монах замялся.

– Вот здесь… мы приехали, мадемуазель.

Дезире уже открывала дверь, прежде чем он успел закончить мысль. Полянка была странной: тихая, но изрядно потоптанная. Будто сюда приезжали часто немного людей… с большими ногами. Дезире случайно встала совсем рядом с отпечатком ботинка, её маленькая ножка едва дотягивала до половины длины.

Воздух пах соснами и чем-то речным, тяжёлым, сырым. Лес начинался сразу, в двух шагах. Дезире едва задержалась на нём взглядом. Лес как лес, что она, леса никогда не видела?

К реке вела кривая, размытая тропка. Склон был не крутой, но неудобный, весь в корнях и кочках. Вода внизу текла медленно, тянулась куда-то дальше, в лес, – туда, где должны быть люди. Или хотя бы загородные дома.

Дезире оглядела берег и прищурилась, оценивая маршрут. Она не плавала, причём именно так – Дезире не просто «не умела плавать», она сама ни за что бы не пошла в воду. Но ей ведь это было и не нужно.

– Так, – громко заявила она. – Вы поедете обратно.

Монах побледнел сильнее, хотя куда ему ещё белеть?

– Но… здесь… понимаете… лес… вы же… он же…

– Вот именно. – Дезире отмахнулась. – Вы плыли вниз по течению. Вон туда. Значит, я пойду вниз по течению. Это логично.

Она сказала это так твёрдо, что Монах закивал, хотя не хотел соглашаться.

– Лодка мне не нужна, – добавила она буднично, будто уточняла состав десерта. – И вообще, оставьте меня. Вы только мешаете.

Монах заморгал. Потрогал свой лысеющий лоб, поглядел лес, посмотрел на неё, потом снова на лес, будто сравнивал степень страха.

– Здесь… ну… идти… – Он попытался подобрать слово. – Долго. Далеко.

– Я пойду, а вы поедете. – Дезире отмахнулась – Ступайте уже. У вас дела. Или какие-то ваши бумаги. Или что там вы делали.

Он открыл рот, будто хотел возразить, но её взгляд был тяжёлым, решительным и абсолютно уверенным, что всё под контролем. Его страшило именно это – её уверенность.

– Но здесь медведи! – попробовал Монах в последний раз.

Дезире отмахнулась.

– Ни одного не вижу, – фыркнула она, будто обвиняя, что он врёт.

Водитель такси выглянул в окошко, будто надеялся, что Монах вернётся в машину, и ему не придётся дольше здесь стоять.

– Я пойду вдоль реки, – ещё раз громко сказала Дезире, уже поворачиваясь к зарослям. – Это проще простого. Лес здесь ещё не такой уж и густой.

Она шагнула в направлении тропы. Под ногой что-то хрустнуло. Монах вздрогнул, как будто то хрустнуло у него внутри.

– Мадемуазель… может быть… всё-таки… вы ведь… вам не стоит…

Дезире даже не обернулась:

– Проваливайте.

Монах сглотнул, перекрестился так быстро, что сам, наверное, не заметил, как это сделал, и полез обратно в такси. Дверь хлопнула, машина развернулась на тесной полянке, и через несколько секунд от неё остался только звук мотора, исчезающий среди деревьев.

Дезире осталась одна – на краю леса, с рекой под уклоном и с полной уверенностью, что путь по русской тайге ничем не отличается от прогулки по Булонскому лесу. Собственно, лес и лес – чем они должны отличаться? Ничем! Она подняла голову, вдохнула поглубже – и уверенно шагнула дальше по тропе, даже не представляя, что лес становится гуще уже через двадцать метров…

Дезире постояла, пока звук уезжающего такси полностью не исчез. И ещё немного, просто подышать невероятно свежим воздухом. Потом повернулась к реке. Склон оказался круче, чем казался сверху, и Дезире пришлось балансировать руками, чтобы не съехать вниз носом вперёд. Мелкие камушки под подошвами её кроссовок посыпались вниз к воде.

Дезире остановилась у кромки воды, выровняла дыхание. Выдохнула. Вдохнула.

– Какой всё же хороший здесь воздух, – пробормотала Дезире самой себе, удивлённо замечая, что её совсем перестало подташнивать. В городе от запаха бензина это стало случаться чаще, чем раньше. – Так.

Дезире прищурилась на реку, течение было несильное, но заметное. Они сплавлялись по течению, значит, ей туда. Вдоль реки.

– Что тут может быть сложного? – фыркнула Дезире, сходя с тропинки.

Она поправила лямку небольшой сумки на плече, убедилась, что в карманах – пастилки, много, целая вечность запаса – и зашагала глубже в лес.

Но.

Первый же шаг в сторону от протоптанной полосы ощущался как шаг в комнату без света. На тропку похож только тоненький просвет между стволами. Мох, мягкий, пружинящий под ногой, уводил ступню в сторону. Кусты цеплялись за ткань спортивных штанов.

Но Дезире шла. Она даже усмехнулась себе: ну вот, а все пугали «страшными русскими лесами». Немного темно и… влажно, да. Но идти можно. Она ускорила шаг.

Через минуту стало хуже. Кусты поднялись стеной, под ногами появились корни, такие толстые, будто кто-то специально вытянул их наружу. Дезире пришлось перешагивать через них, балансируя, как канатоходец. Пару раз она оступилась, но удержалась – и даже хмыкнула раздражённо, как будто лес был неправ, что мешает ей. А он ведь был неправ!

Потом трава исчезла вовсе, её сменила сырая земля и хвоя. Стволы подступили ближе. Поваленное дерево легло поперёк пути. Огромное. Мох на нём мокрый, скользкий. Пришлось взяться руками. Ладони моментально намокли, под ногой соскользнула кора. Но она перекинула ногу, подтянулась и спрыгнула на другую сторону.

Дезире пыхтела ещё пару минут, перед тем как пойти дальше. Сейчас-сейчас, немного осталось. Злость чуть поднималась – глупый лес, почему всё так неудобно? Где тропинки? Где дорожки?! Где, вообще, местные люди?! Но ничего. Ничего страшного. Она знала, что идёт правильно.

Только кроны деревьев сгущались над её головой, полностью закрывая небо. Через каждые два шага – новое препятствие. Ветки били по плечам. Одна хлестнула по щеке, и Дезире зашипела от боли. Под ногой что-то хрустнуло – не ветка, что-то более хрупкое. Дезире вздрогнула. Остановилась. Прислушалась.

Тишина.

Не тишина города, не тишина Булонского леса. Тишина, как будто мир перестал дышать.

Дезире достала пастилку, сунула в рот. Сладость вроде бы должна была приободрить, но вкус показался слишком сахарным, липким. Она проглотила почти не разжевав. Ещё шаг – и снова коряга. Ещё шаг – и тень от ели легла на лицо.

Ещё – и кусты сомкнулись настолько, что протискиваться пришлось боком.

Уверенность тихо, почти незаметно… ну… Дезире даже не знала: она никогда в жизни не чувствовала себя настолько беспомощной. Она не знала, как это должно называться.

Дезире остановилась и перевела дыхание. Её рука дрогнула, когда она снова поправила лямку сумки.

– Всё хорошо… – сказала она себе.

Её голос прозвучал слишком тихо. Дезире пошла дальше. Каждый шаг давался всё тяжелее, её ноги медленно отекали и двигались сложнее. Поваленные деревья попадались всё чаще, сил карабкаться через них оставалось всё меньше.

Сердце застучало быстрее. Неприятно. Гулко. Слишком громко отдаваясь в ушах.

Дезире ускорилась.

Хватит. Надо просто пройти эту полосу леса – дальше точно будет легче. Так должно быть. Она сжала кулаки. Она знала, что делает. Хватит!

Но лес не заканчивался. Он сгущался.

Ветки опускали свои лапы всё ниже, хватали её за волосы. Дезире сбила ладони, упав с одного поваленного дерева. Кожа саднила, а перевязать было нечем. Пастилки в кармане закончились быстрее, чем она успела заметить – оставались только липкие фантики.

Дыхание сбилось. Сердце не унималось. Слишком быстро. В горле застрял ком. Неба не было видно вовсе. Стволы впереди сливались в темноту. Река продолжала течь, спокойная, размеренная – но река молчала.

– Всё хорошо… – повторила вслух Дезире. Только её голос дрогнул.

Она замерла. Тишина давила. Где она? Дезире спешно вытащила телефон из сумки, но нет, сети не было. Где… она?.. Дезире не знала. Совсем. По её спине пробежали мурашки. Она была здесь одна, совершенно одна. Река молчала, деревья сгущались, тишина давила…

– Нет, – прошептала Дезире. – Нет, нет, нет…

Она бросилась вперёд. Внутри будто что-то треснуло, сломалось, разбилось на сотни осколков. Дезире закричала. Лес замелькал вокруг пятнами, ветки царапали руки, кроссовки скользили по сырому мху. Она бежала так быстро, как могла – лес держал её, а сердце стучало слишком громко, слишком быстро.

Дезире не смотрела, куда ставит ноги. Она бежала вдоль реки. Не думала. Только одно – вперёд. Её уверенность исчезла окончательно, будто её никогда не существовало. Что она здесь забыла?! Андре? Да какой Андре, она давно решила, что не пойдёт за него замуж, даже до того, как он уехал в Россию за братом, не написав ей и сообщения. Она ведь решила. Какой Андре?.. Зачем она за ним поехала?!

Остался только страх и тяжёлое, рваное дыхание; сердце не получалось унять. Она бежала, пока могла. А потом – споткнулась о корень, не упала, но ухватилась рукой за ствол, завалилась на него, стояла, дрожа, всхлипывая от того, что воздух никак не входил в лёгкие…

Лес молчал. Дезире не знала, где она, не знала, как вернуться, сил у неё не хватит, грудь сжимало, лёгкие болели, голова начала кружиться, и слёзы хлынули по щекам…

И Дезире первый раз в жизни поняла, что не знает, что ей делать. Эта мысль была настолько абсурдной, настолько непривычной, что Дезире… рассмеялась. Очень громко. Вытирая глаза рукавом, но больше размазывая потёкшую тушь по всему лицу, Дезире смеялась.

Но тут лес откликнулся. Дезире вздрогнула и заткнула рот рукой. Звуки! Точно ведь! Над рекой раздавались очень тихие звуки, только вот шли они откуда-то сбоку, а не вниз по течению. Дезире рванула туда сквозь кусты и бурелом. Звуки становились громче, Дезире бежала в их сторону, но и нечто приближалось к ней. Чуть-чуть, совсем немного – и она их догонит!

Ближе звуки стали басами музыки. Дезире не слышала ни слов, ни узнавала мотива. Деревья расступились, показалось небо, а за ним и узкая дорога. Музыка из машины ревела так, что подпрыгивал весь лес. Но когда Дезире оставалось буквально пару метров – машина промчалась мимо. Дезире протянула к ней руки и завизжала. Она упала на колени, но встала и рванула вперёд, она успеет покричать им вслед, но музыка в машине играла так громко, что машинка буквально подлетала на басах – как они её услышат?…

Но Дезире вывалилась из леса на дорогу, разбивая колени о плотную землю. Даже не асфальт, почему-то Дезире это рассмешило больше всей ситуации. Её ладони саднили, коленки кровили, она порвала штаны не только в коленях…

Только Дезире повезло, ей – повезло – ведь машина вдруг затормозила и резко сдала назад.

Дверца хлопнула, из машины вылетел кто-то – тень, широкие плечи, запах бензина и дешёвых сигарет, – и застыла в двух шагах от неё. Босоножки на носки. Их было трое, «русский мужик, берегись» – как наставлял её перед поездкой папа. Музыку они выключили, но приближались к ней осторожно, будто сами боялись. Дезире, с растрёпанными волосами, с размазанной тушью, с коленями в грязи, сидела на дороге. Она всхлипнула. От облегчения. И от страха.

И только сейчас она почувствовала: руки дрожат, дыхание сбилось, лёгкие болят, ноги болят, всё тело будто ломает на части… а внутри пусто – словно провал. Вот в эту секунду её остатки уверенности разбились. Дезире открыла рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

И Дезире Абеляр расплакалась.

***

Анфиса выразительно топала, потому что весь лес должен был знать, насколько она недовольна.

– Сначала опоздали! Теперь ещё и, что там случилось вообще? – в который раз она тыкала пальцем того лешего, кто вовремя не успел убежать.

На полянку они шли вдвоём, Анфиса звала Василису, но та не пошла. Не то опасалась, что Андре сбежит: к мертвецам в болото ему и дорога, решила Анфиса. Не то – что её «гости» ещё чего в доме сломают. Пусть чинят! – решила Анфиса.

Но леший – компания так себе, и Анфиса недовольно дула губки и топала.

На полянке стояла старенькая нива. Но у нивы не стояли корзинки с подарками, у нивы стоял только…

– Костик! – возмутилась Анфиса, вылетая на поляну и грозно скаля все три ряда зубов. – А где все? Где мальчики?!

Костя отпрыгнул в сторону, закрывая голову руками.

– Х-хозяйка, – залепетал он. – М-мы там это, мы ехали, но мы там такое нашли! Такое! Извини, Хозяйка, мы всё привезли, и мужики со мной приехали, только я их оставил, ну, там, оно в машину сесть отказалось, мы не знали, что делать, Хозяйка, поедем…

– Куда?! – возмутилась Анфиса ещё больше.

– Здесь не так далеко! – закричал Костя и прыгнул в машину.

Анфиса закатила глаза. Подобного отношения она не терпела, но и её мальчики раньше так себя не вели. Ей стало как минимум любопытно, поэтому Анфиса села в машину, и они поехали.

Спустя час она ворчала:

– Не так далеко, – передразнила Анфиса, скрестив руки на груди.

– П-почти приехали, Хозяйка, – отвечал Костя.

Остальных своих мальчиков Анфиса заприметила на обочине. Они сидели вокруг чего-то грязно-розового, что сжалось в комок, но не убегало.

Костя спешно припарковался, Анфиса вылетела и рванула к ним.

– Ну и из-за кого мне мармелад вовремя не привезли?! – презрительно начала Анфиса, нависая над «чем-то розовым».

Комок дёрнулся и разрыдался, поднимая на неё лицо, измазанное в потёкшей туши и помаде.

– Водостойкую нужно было бра… ть, – бодро начала Анфиса, но осеклась и замолчала.

Это была девушка лет плюс-минус двадцати пяти, смуглая. Щёки расцарапаны, макияж размазан, ладони и колени сбиты – но остановило Анфису не это. Спортивный костюм был весь грязный, рваный, на нём следы крови, но, кажется, ничего критичного. И даже это не главное.

Девушка замолчала, смотря на Анфису. Она мелко дрожала, обеими руками обнимая свой живот. Анфиса открыла рот, закрыла. Опустилась на колени рядом и протянула руку. Девушка дёрнулась, будто её хотели ударить.

– Тише, тише, всё хорошо… – зашептала Анфиса, и сама удивилась, насколько мягко у неё получилось.

Девушка всхлипнула – Анфиса шмыгнула носом, когда воспоминания нахлынули. Другая девушка, такая же рваная одежда и сбитые колени, обе плачут.

Анфиса резко подняла голову на своих мальчиков:

– Она же… она же беременная!

***

– Вот я и говорю, не можем же мы её здесь бросить! – сказал Валера.

– А она ни в какую, Хозяйка! – пожаловался Толя.

– Не садится в машину, хоть ты тресни, – добавил Валера.

Костя на фоне яростно кивал, поддакивая каждому слову, пока они наперебой объясняли.

– Вот мы и думаем… – протянул Валера.

– Хозяйка точно будет знать, что делать, – сказал Толя.

– Мы Костяна и отправили, – пояснил Валера.

– Не можем мы её одну оставить на дороге! – добавил Толя.

– Откуда взялась только?.. – пробормотал Валера.

Костя снова закивал.

Анфиса не знала, но могла догадаться, откуда. Вернее… однажды она знала. Она знала. Анфиса поджала губы, стараясь не думать. Столько лет она смогла «забыть». Но девушка слишком сильно напоминала ей Розочку. И её маленького ребёночка, которому так и не дали шанса просто «быть».

– У неё ребё-оно-очек… – выдохнула Анфиса и внезапно зарыдала.

Мальчики замолчали, будто их одновременно выключили.

– Что уставились?! – рявкнула Анфиса, вытирая лицо ладонью. – Давайте! Взяли и подняли её в машину!

Мальчики тут же засуетились, но девушка завизжала, она царапалась и к себе не подпускала.

Анфиса застыла, она ведь сегодня даже прихорошилась, не пугая своей мертвецкой бледностью. Но прислушалась. Мальчики пытались её успокоить, но точно! Девушка их не понимала, она не говорила по-русски! Так, что же это было? Анфиса не знала языков, но девушка звучала похоже, за последние два дня Анфиса наслушалась, как постоянно чем-то был недоволен Андре, и кажется, звучали они одинаково.

Точно, но они сюда больше часа ехали, обратно, привезти Андре, он к тому же дурак, потом ещё час туда, нет, нельзя было столько её здесь оставлять!

– Как же… да как же… – бубнила Анфиса себе под нос.

Она когда-то приставала, чтобы Воронцов её научил здороваться по-французски, ну, красиво ведь и всё такое. Но сейчас в голову не шло, совсем.

– А! – вдруг просияла Анфиса и наклонилась буквально к лицу девушки. – Франсе? Франсе?

Девушка замерла и перестала плакать. А потом коротко кивнула, как болванчик.

– Молодец, франсе, – заявила Анфиса и легонько похлопала её по спине. – Жди тут, щас приведу тебе франсе.

Анфиса шагнула назад.

– А вы стоять здесь и охранять! – рявкнула она на мальчиков. – И попробуйте её чем-нибудь покормить, только не шампанским и не мармеладом, нарезкой какой-нибудь, сыр ей предложите! Я скоро вернусь.

Мальчики закивали. Девушка шмыгнула носом. Анфиса чувствовала воду, если та была рядом. Здесь река подбиралась особенно близко к дороге, её в целом строили глубже в лес, но именно здесь – точно – Анфиса рванула в лес, исчезая в кустах: вон она, Северная Двина!

Анфиса знала, как быстрее всего добраться сюда – вплавь. И даже знала того, кого не придётся для этого утопить, ведь у него было судно, и он говорил по-французски…

***

Георгий Фёдорович, вспоминая этот день намного позже, решил, что он вполне удачно перестал дышать столько лет назад. Призраку оно ни к чему.

Георгий Фёдорович, может, больше и половины жизни провёл на море – но русалку никогда не встречал. До Анфисы. И за пару дней видел её в более-менее человеческом виде, и, пожалуй, обменял бы что-нибудь на то, чтобы никогда в истинном её не увидеть. Правда, «что-нибудь ненужное».

Русалка злилась. Она не пела, нет, не завлекала – она визжала так, что Георгий Фёдорович забыл, что такое дышать. И «как» тем более.

– Дедуля! – издала она что-то связанное, пускай и булькающее, когда завалилась на палубу шхуны.

Она буквально поднялась на воде из реки и швырнула себя на борт, утягивая вместе с волной водоросли, рыбёшек и какие-то камушки.

– Быстрее! – оскалилась русалка во все три ряда острейших зубов.

Жабры рассекали её шею и поднимались до лица. Кожа стала совсем мертвецки бледной, глаза сузились – Анфиса тяжело дышала, судорожно дёргаясь на палубе.

– Быстрее же! – завизжала она.

Георгий Фёдорович выронил верёвку, на примере которой учил Пашку вязать разные узлы. Пашка сжался в комок, но не спрятался, только держался за его спиной.

Георгий Фёдорович решил не спорить и повернул шхуну туда, куда тыкала пальцем русалка. Анфиса встала, её шатало, руки мелко дрожали, но она сразу сиганула через борт обратно в воду и поплыла туда, откуда и появилась.

Георгий Фёдорович понял, что лучше за ней поспешить.

***

Анфиса плыла как быстро, как только могла. Сколько времени девушка сидела на обочине дороги, пока её не нашли? Сколько дней она могла провести в лесу, одна, с ребёнком?!

Анфиса не хотела вспоминать, она много лет старалась не думать. Забыть не посмела бы, но не думать, отложить как можно подальше за другие воспоминания?.. Розочка тогда провела в лесу два дня, она вернулась под утро, в окровавленной одежде и без ребёнка. Они так и не смогли остановить кровь, сначала её подруга скрывала, а потом Анфиса уже не успела ей помочь. Розочка потеряла ребёнка, потому что ей запретили его иметь. Анфиса потеряла Розочку, потому что та умерла через день после, истекая кровью.

Анфиса хотела визжать. Анфиса хотела кричать. Но она продолжала плыть вперёд, иногда выныривая и оборачиваясь, смотря, что призрачная шхуна догоняла её в облаке тумана.

Что на машине больше часа, но вплавь Анфиса потратила меньше пятнадцати минут. Она бросилась на берег как рыбёшка, так быстрее, чем просто вылезать. Ноги путались в мокром платье, Анфиса зацепилась подолом за что-то, но лишь дёрнула сильнее и порвала ткань.

– Быстрее! – крикнула она шхуне.

Анфиса рванула в лес, но за ней никто не бежал. Она застыла, тяжело дыша, и всмотрелась между деревьями, призрак, он же полупрозрачный, вдруг не заметила, но нет, никого.

– Дедуля! – зашипела Анфиса и вылетела обратно к реке. – Нам туда! Туда! – Анфиса снова и снова тыкала пальцем в сторону полоски леса.

– Я не могу сойти на берег! – крикнул ей Георгий Фёдорович.

– Что значит не могу?! – возмутилась Анфиса. – А этот на что? – Она ткнула в мальчика. – Пусть он швартует, а ты так прыгай!

– Я со шхуны сойти далеко не могу, – фыркнул, но спешно пояснил призрак. – На четыре метра и шестьдесят сантиметров, мы что, зря замеряли? На палубе, вон там спрятан лежит медальон, я не могу отойти от него никуда в радиусе… эй!

Анфиса была уже на палубе, сунула руку между досок, куда он показывал, и вытащила из тайника что-то металлическое.

Георгий Фёдорович возмутился, но Анфиса не слушала. Она всё меньше слышала, что действительно происходило вокруг, и всё больше шёпот Розочки. Анфиса так и не смогла забыть каждое её слово.

Розочку на самом деле звали Верой. Верочка осталась одна с больной бабушкой, ради которой и вышла… У Иры была семья, но Ира хотела большего. Ира стала Анфисой, чтобы носить модные шмотки из-за бугра, чтобы есть клёвые блюда, чтобы спать с опасными мужчинами… Она тоже ошибалась. Её ведь утопили как раз двое её любовников уличных бандитов… Но Верочка назвала бы сына Ваней, а дочь Надей. Пускай даже их отца она и сама бы ни за что не вспомнила, Верочка хотела любить этого ребёнка.

Ей запретили.

Анфиса ничего не слышала. Она сжимала круглый металлический предмет так крепко, что цепочка впилась ей в руку. Она обернулась пару раз, Георгий Фёдорович странно бултылял ногами в воздухе, но летел за ней, будто шарик на верёвочке.

Анфиса вывалилась из кустов на дорогу.

– Хозяйка!

– Хозяйка вернулась!

– Хозяйка, она упаковку сыра съела, – обрадовались наперебой её мальчики.

У Анфисы болело горло, а ещё она, кажется, забыла убрать жабры, и теперь дышать ей было особенно тяжело.

– Эй, – позвала девушку русалка. – Эй, смотри. Франсе, франсе.

Анфиса тыкала пальцем в призрака. Но девушка не поднимала головы, она сидела на обочине, подтянув колени к груди и спрятав в них лицо. Рядом действительно валялась пустая упаковка сырной нарезки.

– Дезире?! – вдруг выдохнул Георгий Фёдорович.

Анфиса подскочила. Девушка тоже подскочила и резко вскинула голову. Мальчики отшатнулись, но не закричали, когда в целом увидели привидение.

– … К-ково… колесо мом мом? – или что-то такое спросила девушка.

– Же тон мом ном ле тон, – и что-то там ещё, как можно спокойнее, ответил ей Георгий Фёдорович. – Бла же ном, Воронцов, бла мом мом то ля-ла-ля…

Анфиса не понимала слов, но по тону было слышно, что он девушку успокаивает. И, кажется, у него немного получалось.

– Скажи ей, чтобы пошла с нами, нужно срочно её к Василисе в дом, – повернулась Анфиса к призраку.

Георгий Фёдорович растерялся.

– Скорее же! – зашипела Анфиса, стараясь спрятать острые зубы. Не хватало девушки им напугать. – Её зовут Дези… что?

– Дезире, – повторила девушка, смотря на Анфису уже каким-то совершенно другим взглядом. Она положила ладонь на грудь. – Де. Зи. Хре-е.

– Скажи ей, что мы хотим ей помочь, – поторопила Анфиса Георгия Фёдоровича, а потом повернулась обратно к девушке. – Анфиса, – сказала она, тыкая пальцем себе в грудь. – Ан-фи-са.

Дезире кивнула, пока Георгий Фёдорович что-то быстро-быстро объяснял ей по-французски.

Дезире пошла обратно в лес сама. Анфиса хотела снарядить мальчиков, но их она боялась, и Дезире только вцепилась в руку Анфисы. Вернее, первым она попыталась вцепиться в Георгия Фёдоровича, но через него проходили все физические предметы и живые люди, чего Дезире явно не ожидала. К слову, Анфиса не подумала, что привидение может девушку напугать, так что хорошо, что не напугало.

И мёртвый мальчик её не напугал. Анфиса помогла поднять Дезире на борт шхуны, а сама прыгнула в реку и поплыла обратно к дому Василисы. Мальчикам велела ехать до полянки, пока они доберутся; они успеют осмотреть Дезире и понять, нужно ли что ещё из города.

Но, не считая дрожи и размазанного макияжа, выглядела Дезире вполне неплохо.

– Я её знаю, – сказал Георгий Фёдорович, подбираясь на самый нос шхуны, чтобы Анфиса его услышала. – Вернее, я знаю, кто она такая, но лично никогда не знал, да и она знать меня не могла. Дезире Абеляр появлялась в нашем доме, с ней были знакомы Рома и Володя, и Андре, конечно же…

Анфиса чуть притормозила и побольше высунула голову из воды.

– …она ведь его невеста, – договорил Георгий Фёдорович. – Не знаю, как она здесь оказалась, но она узнала меня по портрету. Володя – это мой сын, дедушка Романа и Андре – повесил его буквально в центре гостиной…

Но Анфиса дальше не слушала.

– Нет, я точно прибью его!! – завизжала она и хлопнула рукой по воде, поднимая волны.

Русалка так и не вернула медальон на борт, поэтому старалась не отдаляться от шхуны, ведь, кажется, управлять ею мог только Георгий Фёдорович, а мальчика они потом не найдут. Но река поднялась и хлынула вперёд, унося и русалку, и шхуну намного быстрее.

Дезире закричала.

***

– С лесом что-то не так, – сказала я Воронцову, когда он заметил, что я оборачиваюсь и всматриваюсь в чащу.

Анфиса ушла проверять своих мальчиков и не возвращалась второй час – это нормально. Может, она вовсе залегла обратно на дно реки и не вернётся. Тут всё в порядке. За «нечто», которое там нашли её мальчики, я тоже не переживала. Мало ли в лесу мертвецов и нечисти.

Но с лесом явно было что-то не так. Я вышла со двора и шагнула в лес, прислушалась и повернулась к реке. Воронцов пошёл за мной, а там, видимо решив отлынивать от работы, за нами пошёл и Андре. Ругаться я не стала, от него в огороде проку без надзора всё равно мало.

Мы вышли к реке – течение сегодня было удивительно сильным. Даже в детстве не припомню его таким, когда растаяли покровы особенно снежной зимы. Но это я слышала, а потому свернула к Двине.

Ровно в то мгновение, когда мы вышли к реке, действительно вышли, нам повезло. Мы встали на берегу – из-за крутого поворота на нас вылетела шхуна. Вместе с волной, вместе со взбеленившейся рекой, которая выбросила на берег не только судно, воду, но и тину, водоросли, мелких рыбок и… Анфиску.

В какой-то момент этой суматохи и до того, как нас накрыло с головой водой, – Воронцов рванул ко мне. Цели этого жеста я так и не поняла: он не то меня держал, чтобы не смыло (бесполезно, волна слишком сильная), не то за меня держался (тоже зря), не то не успел меня оттолкнуть и поэтому просто прикрыл собой. Что тоже не помогло совсем, разве что теперь нас смыло в обнимку.

Андре не спасал никто. Он что-то там крикнул, а потом подавился водорослью.

Анфиска выпала из волны недалеко от нас с Воронцовым. Шхуна протаранила носом песок и встала на мель. Пашку видно не было, а вот Георгий Фёдорович, с выражением лица «я видел многие штормы, мне в целом не так уж и плохо», цеплялся за корму. На шхуне был кто-то ещё.

Вода отошла так же внезапно, как и появилась. Воронцов помог мне встать, мы оба отплёвывались от воды и песка. Я стащила с глаз кусок водоросли.

– Вот поэтому у неё, как и у нас с тобой, уровень угрозы самый высокий по шкале дядьки Савельича, – задумчиво сказала я.

Воронцов наморщил лоб.

– А-а-а-а! – выдала Анфиска, поднимаясь на ноги. – А! А-а! – она ткнула пальцем вверх, пока вертелась на месте, явно кого-то ища. – Ты! – Это она заметила Андре. Он лежал лицом в песок. Она рванула к нему, подняла на ноги и… со всего размаху отвесила пощёчину.

Ну. Мне второй раз предлагать не нужно.

– Ты ведь даже не знаешь, что он сделал, – хмыкнул с борта шхуны Георгий Фёдорович, когда я, да, ударила Андре по второй нетронутой щеке.

– Мне не нужен повод, чтобы бить людей, – невозмутимо улыбнулась я.

Георгий Фёдорович одобрительно кивнул. Воронцов улыбнулся. Андре возмутился. Правда, не успел выдать что-то связное, потому что Воронцов уже снимал «кого-то ещё» со шхуны, и это грязное розовое пятно Андре точно узнал.

– А-а-а! – завизжала девушка, будто она говорила с Анфиской на одном языке.

– А-а! – поддержала её русалка.

И девушка накинулась на Андре.

***

– Мне кажется, или она беременная? – задумчиво протянул Воронцов, всматриваясь в Дезире, мне сказали, что «что-то грязно розовое» звали именно так.

Я кивнула.

– Да! – подтвердила Анфиска, топнув ногой.

– А он не сказал ей, куда уехал, пропустил их свадьбу, и вообще… – Георгий Фёдорович презрительно поджал губы.

Я присмотрелась к его лицу. Кажется, больше он осуждал, что Дезире была беременной – до свадьбы. Но я бы точно говорить не стала, взгляд у него просто снова и снова скатывался к её животу, хотя Георгий Фёдорович и пытался смотреть куда-то ещё. Или, может, что она беременная и одна, и через лес пешком пошла, мало ли, что именно он молчаливо осуждал.

Воронцов тяжело вздохнул.

– Андре сделал… что? – нахмурился он.

Дезире на фоне продолжала мутузить Андре — нет, помогать ему никто не собирался. Но Анфиска вот-вот и пойдёт помогать Дезире его бить. Только волосы поправит, а то она много разных водорослей нахватала. Кстати, съедобных.

– Ты не слышал ведь, они дату свадьбы назначили, когда ты уже уехал. Первый раз уехал, – пояснил Георгий Фёдорович. – Я тогда в доме обитал, всё слышал, всё видел – но меня не слышал и не видел никто.

Георгий Фёдорович вздохнул и развёл руками.

– Предполагаю, что он её пропустил, ведь Андре явно не на этой неделе в Россию приехал.

Воронцов вздохнул тяжелее и подошёл к ним.

– Дезире? – тихо позвал он, отвлекая девушку.

После чего с достаточной силой стукнул Андре по затылку. Я хмыкнула. Анфиса довольно хихикнула. Дезире что-то сказала по-французски, и Георгий Фёдорович кивнул, ободряя обоих.

– Её осмотреть нужно, – встряла Анфиска.

– Судя по тому, как она прыгает? – протянула я. – Она в порядке. Коленки помажем зелёнкой.

На том и порешили, а пока пусть её… Андре мозги вправляет.

Эпизод 3: Вояж

Дезире оказалась в полном порядке, вернее — в полном порядке, учитывая всё, что с ней произошло. Я старалась не закатывать глаза, пока спешно промывала её раны, смазывала зелёнкой и бинтовала. Помнится, я много бинтов закупила несколько лет назад, поэтому они значительно пожелтели; Дезире поначалу разглядывала их с определённым любопытством и сомнением. Купать её полностью я пока не стала, ей хватило потрясений — чтобы ещё и на улице в тазик её макать. Ну, промыть коленки и ладони нужно было: у неё было ещё несколько царапин, но в целом — ничего серьёзного.

Дезире быстро рассказывала, а Воронцов мне переводил, что она там лопочет. От такого потока французской речи у меня начинала побаливать голова… или это от того, что именно рассказывала Дезире.

Когда она закончила, она выжидающе посмотрела на меня, потом на Воронцова, потом обратно на меня. Но я молчала и всё ещё пыталась не закатить глаза. Учитывая всё, что с ней могло произойти — ей невероятно повезло. Она могла встретить мертвецов, да хотя бы туристический отряд, который совсем недавно заглядывал «на огонёк». Она могла встретить болотников, леших — они хоть теперь и трезвые, но людей в лесу всё равно не любят. Она могла утонуть в реке. Заблудиться, застрять на болоте. Она могла, в конце концов, встретиться с медведем. Или волком. Или медведями. Или, может быть, даже мёртвым медведем — у нас такие тоже водились!

Я вдохнула, бросая составлять список всего, что могло случиться с Дезире, но не случилось. Потому что на это у меня ушло бы слишком много сил. Ей невероятно повезло.

Повезло? Я посмотрела на её пока не очень большой, но абсолютно заметный круглый живот. И снова вздохнула.

— Ребёнок Пожирателя, — бросила я Воронцову, но жестом велела ему не переводить. Это слишком сложно объяснить, а простой перевод Дезире может только напугать.

Потому что это единственное объяснение, которое у меня было. Не уверена насчёт конкретно Пожирателей, но дар ребёнка любой ведьмы временно «переходил» к его матери. Так что, если точнее, то повезло не Дезире, повезло её ребёнку, а Дезире за компанию, потому что ребёнок от неё пока неотделимая живая сущность.

Дезире отделалась сбитыми коленями, содранными ладонями, несколькими царапинами на лице и на ногах, порванной грязной одеждой и испугом. Но это всё — из того списка, что я могла бы составить, даже один пункт, и своё незапланированное злоключение она бы закончила мёртвой. Но это бы навредило и ребёнку, поэтому матери «повезло» не встретить ни одного медведя.

На удивление — а может быть, и вполне ожидаемо — Воронцов не стал спорить.

— Я тоже так подумал, — сказал он и пожал плечами.

Дезире посмотрела на меня, потом на него, потом снова на меня. Но так как Воронцов не спешил ей ничего переводить, она потянулась и попыталась дёрнуть его за рукав. Я её остановила, чтобы она не дёргалась: я как раз мазала зелёнкой её плечо. Там было несколько царапин, и где-то в порванной одежде застряли колючки.

Пока что мы переодели её в одну из рубах моего отца. На ней рубаха выглядела как ночная сорочка; при этом я могла и закатать рукава, и поднять подол, чтобы обработать все её раны. А потом нужно будет думать, во что её переодеть: мои рубашки ей явно совершенно не налезут в плечах. Дезире была ниже меня больше чем на голову, но шире. Если на остальную её фигуру мою рубашку ещё можно было попытаться как-то натянуть — на животе и вовсе не застёгивать — то вот в плечах она не проходила, как говорится, совсем.

Но можно поискать какие-то рубахи моего отца, ведь я просто убрала их в коробку. Они там, правда, лежали уже много лет… но что им будет, если они всё это время были в доме? Они и в плечах ей посвободнее, и живот беременной помещается. Сверху можно попробовать надеть один из моих сарафанов, внизу подкатить и чем-то закрепить, потому что ростом мы с ней не сходились совсем.

Я пока не уверена, насколько надолго Дезире к нам заглянула. Но я ещё прошлых незваных гостей никак не могла выгнать, поэтому определённые сомнения закрадывались. В любом случае — сегодня она точно отсюда не уедет, а значит, нужно было найти какую-то подходящую одежду.

— Ну и где мы её спать положим? — спросила я у Воронцова.

Тот задумался и перевёл не сразу. А потом уже задал мне вопрос от Дезире — мол, сколько у меня в доме кроватей.

— Ни одной, — честно ответила я.

Потому что то, на чём спала я сама, кроватью назвать было тяжело. Скорее, это было гнездо, которое когда-то было кроватью, но в нём так давно просели доски, что я просто вытащила матрас из каркаса и уложила его на пол, оставив изголовье. Воронцов спал в спальном мешке, кто-то спал на печке, кто-то на лавке — мой дом в принципе не был рассчитан на такое количество гостей. Раньше отец спал на том матрасе, на котором теперь сплю я. А я была намного меньше и удобно помещалась на печке. Наверное, Дезире стоило положить именно туда — она всё-таки беременная. Там теплее и не было сквозняка — но сможет ли она залезть? Мы поможем.

— Сколько месяцев? — спросила я у Воронцова, указывая на живот Дезире, чтобы он ей перевёл.

Пока что мы справлялись, но я не думаю, что не начну злиться через пару дней, если она решит задержаться и «подышать свежим воздухом». Впрочем, пока что к Дезире я испытывала и сочувствие, и лёгкое раздражение. Она говорила так быстро, а я французский не понимала, что у меня от этого начинала болеть голова, но сама Дезире меня не раздражала. У неё был бы приятный голос, если бы она говорила чуточку помедленнее. К тому же Дезире пострадала от глупости Андре, и не раз. И как она после этого вообще собирается за него замуж — вопрос. Ладно, не моё дело. Но я бы его прибила.

— Пять месяцев и три недели, — перевёл мне Воронцов.

Я выглянула в окно. Андре мы оставили на улице, и он не спешил ломиться в дом. Вообще Дезире нехило его отделала: там, очевидно, будет фингал, а расцарапанное лицо можно будет смазать зелёнкой. Я довольно хмыкнула, представляя себе эту картинку. Андре ходит с зелёной физиономией.

Дезире на печку пришлось поднимать. Зато полезла она с завидным усердием, чему-то там восхищаясь — я французский не понимала, но «шармант» был вполне понятен по интонации. Судя по выражению лица Дезире, а все её эмоции были абсолютно видны — для неё это было не место для сна, а какой-то русский аттракцион. Диковинка, которую она никогда не пробовала раньше.

Николай Геннадьевич лёг на лавку, дядька Савельич бурчал, но в итоге даже не лёг на то место, которое я ему приготовила на соседней лавке. Он устроился на полу рядом с коробом Митрофана — спать так было точно неудобно — сбоку от короба он пристроил свой чемодан и улёгся на него головой. Евфимий свернулся в клубок где-то под лавкой.

— Он прошлой ночью так же спал, — пояснил мне Николай Геннадьевич. — Головой на чемодане. Будто боится, что мы его украдём.

Судя по голосу, Николай Геннадьевич и сам не понимал, почему. Я предполагала, что Савельич скорее опасается, что мы его чемодан откроем и перепутаем там документы или что-то в бумагах поправим. Он иногда подозрительно косился на меня, будто я что-то замышляла. Мне же до его бумаг не было никакого дела. Но дядька Савельич мне явно не верил.

Кикиморы так и не вернулись, видимо, забрав Борьку с собой, потому что щенок тоже не появлялся. Впрочем, я ждала не столько их, сколько того, что они заберут от меня незваных гостей. Но, видимо, не сегодня.

Анфиска сходила к своим мальчикам и вернулась с возможными корзинками и подарками. Ещё пару часов она пичкала Дезире разной едой, пока та не начала выразительно зевать, и мы уложили её спать на печку.

Анфиска ещё долго сидела у меня на кухне. Она ничего не говорила, но не спускала глаз с печки. Это было странно, но русалка пока явно не собиралась мне ничего рассказывать.

На следующее утро я проснулась первой, Воронцов сразу же встал вслед за мной. Он по-прежнему спал в спальном мешке рядом с моей кроватью, а точнее — матрасом, лежавшим на полу. Поэтому как только я начала вставать, он услышал, проснулся, и мы вместе спустились вниз.

Вчера Андре до ночи копался снаружи, пока я его в дом не затащила. Потому что в лесу ночью опасно, особенно в этом, где после захода солнца начинали вылезать его не самые живые обитатели.

Но Андре всё равно сразу не лёг — я только бросила ему, что, мол, когда решит, то его место рядом с его невестой. Чтобы не возмущался: раз она уже беременная, то пусть спят вместе.

Но сегодня утром я обнаружила его на полу. Андре спал у стены в прихожей, свернувшись в клубок и укрывшись ковриком, об который я обычно вытирала ноги, когда приходила с улицы.

Я тяжело вдохнула и закатила глаза. Мыслей у меня было две: вот ведь идиот, и кажется, они так и не помирились. Но я махнула рукой, и мы вместе с Воронцовым пошли на кухню. Остальные подтянулись туда в разное время, когда почуяли запах завтрака.

Дезире — одной из первых, видимо, снова проголодавшись. Благо она не стала пытаться слезть сама или, ещё хуже, спрыгнуть. Она просто высунулась с печки, что-то покричала Воронцову, и он её оттуда снял. Затем появился Николай Геннадьевич, Савельич долго и упрямо кряхтел, а Евфимий просто забрал один блин для себя, а второй для Митрофана, и утащил — аккуратно просовывая его в дырку в крышке короба. Митрофана мы так и не открывали, но дырки, которые Воронцов проделал в крышке, были достаточно крупными, чтобы протолкнуть туда блин. Впрочем, другие продукты туда едва лезли.

Андре появился последним. Он опасливо покосился на Дезире, и она пригрозила ему кулаком. В итоге я просто выдала этому несчастному тарелку неудавшихся первых блинов. Просто из вредности. Потому что первый всегда получался слишком масляным, второй — кривым, потому что сковорода всё ещё не разогрелась, да и давно я не жарила блины, так что третий тоже был не очень. Но я специально показала Дезире эту тарелку блинных изгоев, ничего не сказала, но она и так поняла — судя по тому, как сразу заулыбалась и похлопала меня по руке.

Спорить Андре не стал. Он даже на удивление прытко забрал блины и убежал с кухни.

— А ну вернулся! — крикнула я ему вслед. — Нечего тут с едой по дому бегать!

Рявкнула я достаточно убедительно, чтобы Андре послушно вернулся и сел за стол вместе со всеми. Ещё не хватало потом за ним весь дом убирать — тоже мне придумал. Воронцов снова перевёл Дезире, что тут вообще происходит. Она улыбнулась ещё шире и показала мне большой палец вверх. Кажется, мы поладим.

Если не думать обо всей глупости, которую вчера натворила Дезире (но ей повезло выпутаться), — то она мне нравилась. Дезире на удивление спокойно принимала всё, что видела. Либо она вчера была слишком напугана лесом, чтобы хоть как-то отреагировать на призрачный силуэт Георгия Фёдоровича. Либо она не поняла, что видит перед собой уже мёртвого человека. Но он её совершенно не испугал. Как и не интересовали Дезире узоры в моём доме, мой алтарь, странные плетения, нарисованные красной краской на стенах и потолке.

Николай Геннадьевич пытался их рассматривать и что-то спросить, но я отмахнулась. Андре тоже явно было интересно, но он в целом не рисковал заговорить со мной первым. Будто я его покусаю или что-то вроде того. Дезире же просто посмотрела на всё это и не стала совать нос куда не нужно — и это мне понравилось. Она не стала ни слишком внимательно рассматривать, ни спрашивать, просто приняла, будто так оно и должно быть.

Я ещё не успела доесть, когда дверь в мой дом резко распахнулась.

— Собирайтесь, — заявила Анфиска, заглядывая внутрь. — Пойдём дышать свежим воздухом.

С тем, абсолютно не дожидаясь ответа, русалка закрыла за собой дверь и, видимо, пошла во двор. Мы все проводили её разными взглядами, но они — разве что за исключением Воронцова — не знали Анфиску так хорошо, как знала её я. И рано утром она никогда не появлялась. Да и голос у неё был чуть выше обычного, будто она старалась выглядеть беззаботно-счастливой, но всё-таки какая-то паническая интонация проскальзывала. Я взглянула на Дезире — дело точно было в ней. Мы с Воронцовым переглянулись: кажется, он тоже подумал об этом.

Но вдруг дверь снова распахнулась, и Анфиска зашла внутрь.

— Вы так всё утро копаться будете? — заявила она, поставив руки в боки. — Давайте быстрее, сегодня погода отличная!

Она подошла к нам на кухне, осматривая Дезире со всех сторон.

— Нет, — Анфиска покачала головой, — так дело не пойдёт. А вдруг на реке будет прохладно? Она же замёрзнет!..

Я закатила глаза. Воронцов было начал переводить Дезире всю эту тираду русалки, но потом сдался — как и я сдалась её слушать. Анфиска говорила слишком быстро, и теперь это выдавало её с головой, даже тому, кто не знал её так хорошо, как я.

Но я догадывалась, что спорить с ней бесполезно. С Анфиской в принципе сложно спорить, а уж в таком состоянии — тем более. Так что я просто засунула в рот последний блин, едва не проглотив его целиком, и пошла наверх — искать какую-нибудь тёплую одежду, которую у нас получилось бы если не надеть, то хотя бы намотать на Дезире. Или привязать, привязать тоже можно.

Через полчаса поверх рубашки моего отца и моего утеплённого сарафана — он как раз был настолько широким, чтобы под него можно было надеть свитер или даже несколько — я всё это на Дезире и натянула. Я всегда носила его с поясом; на Дезире пояс как раз не понадобился.

Анфиска всё это время суетилась вокруг. В целом выглядела она для себя вполне привычно: только вот свой любимый макияж родом эдак из девяностых она наводила обычно только если ждала «её мальчиков», как, например, вчера, или когда мы тогда вместе выбрались в город. На сегодня на ней снова были и тушь, и голубые тени — это ей, кажется, ещё Воронцов из Франции привёз, так что они водостойкие, — но что-то я сомневалась, что Анфиска со вчерашнего дня так и спала на дне реки.

Смотреть, как она светится вокруг Дезире, было забавно. Никто никому ничего не переводил, но уже минут через пятнадцать Дезире в своём и так нелепом наряде теперь красовалась ещё и с голубыми тенями и слишком яркой губной помадой. Помаду, судя по всему, она выбрала сама, потому что Анфиса обычно большее внимание уделяла именно «покраске» своих глаз — причём именно в такой формулировке. Ладно, Анфиска никогда не пыталась покрасить меня — хоть на том спасибо.

Я оставила их разбираться дальше, прихватила косынку и сама вышла во двор. По дороге прихватила Андре — весь день дурака валять я ему не дам. Он шёл за мной, повесив голову, но ничего не говорил.

— Держи, Андрейка, — я протянула ему мотыгу. — Николай Геннадьевич, — крикнула я дедушке, который уже тоже появился на пороге дома, — проследи, чтобы он не переусердствовал и не отлынивал.

Перед тем как уйти, я повязала Андре на голову ту самую косынку. Я специально выбрала самую нелепую и цветастую, какая у меня только была. Осмотрев Андре, я довольно хмыкнула, никак не комментируя. Николай Геннадьевич уже подошёл к нам, он прятал улыбку и делал вид, что кивает.

— Отличная идея, а то вдруг голову напечёт, — с умным видом участкового терапевта на пенсии подтвердил он.

Андре посмотрел наверх — солнце здесь бывало, но редко. Деревья сходились вплотную к моему дому, но небольшую грядку я разместила там, где солнечный свет всё-таки был. И Анфиса права: сегодня особенно хорошая погода. Поэтому солнце светило, Николай Геннадьевич убедительно поддакивал, и Андре решил с косынкой смириться. Это он просто не успел заметить, какой именно на ней цветастый узор. Я быстро вытащила её со спины и так же быстро повязала ему на голову.

Тут из дома показались Воронцов, Анфиска и Дезире. Я как раз принесла из сарая мотыгу и вручила её Андре. Дезире с интересом смотрела на это дело, Анфиска хмыкнула, а Воронцов хохотнул, видимо, увидев косынку.

Я подошла к ним и самым серьёзным видом сказала:

— Исправительные работы.

Воронцов перевёл это Дезире, и она посмотрела на меня с какой-то смесью восхищения и удивления. Мы уже было пошли дальше, а Дезире всё продолжала смотреть. Андре не начинал копать; я зыркнула в его сторону, и он сразу засуетился. И вот в этот момент я поняла, что так удивило Дезире. Она до последнего не верила, что Андре будет хоть что-то делать. Но он начал копать. Правда, я дала ему мотыгу, а не лопату, но сегодня он был на том участке, на котором всё равно ничего не спасти, а Николай Геннадьевич присмотрит, чтобы он хотя бы не выкопал там какой-нибудь подземный ход.

Теперь Дезире смотрела на меня в благоговейном восхищении. Я пожала плечами.

— Сам виноват, сам пусть теперь и работает, — сказала я.

***

Анфиска решительно вела нас к реке. Сначала я думала, что мы просто немного прогуляемся, но когда я увидела пришвартованный там корабль Георгия Фёдоровича и Пашки, я остановилась и шагнула назад.

— Я на артефакт не полезу, — достаточно громко, чтобы меня услышали все, сказала я.

— Снова, — усмехнулся Георгий Фёдорович.

Я покачала головой.

— Я бы в прошлый раз на него не полезла, если бы у меня был выбор, если бы мы и так слишком много из-за этого артефакта не сделали. Тогда было недолго, и шхуна просто стояла у берега.

Георгий Фёдорович развёл руками, будто до последнего верил, что я не догадаюсь. Хотя, вон, до Воронцова только сейчас дошло: Анфиска с этими двумя ещё утром договорилась, а сейчас мы явно собирались не вдоль берега недолго прогуляться — за этим и Дезире так тепло одели — а мы поедем кататься.

— Я на артефакт не полезу, — снова повторила я.

Судя по небольшой паузе, в том, как Воронцов начал переводить для Дезире и как будто остановился на каком-то слове, корабль «артефактом» называть он всё-таки не стал. Мол, я просто не хочу залезать на корабль — моё дело.

Дезире что-то мне сказала.

— Она говорит, — перевёл Воронцов, — что она тоже не любит корабли.

Георгий Фёдорович осуждал всем видом. Анфиска собиралась уже возмутиться в мой адрес, даже едва заметно топнула ногой. Георгий Фёдорович был готов меня уговаривать, а Пашка просто смотрел на всё это со шхуны. У меня не было никакого настроения спорить со всеми сразу, но и на артефакт я не полезу.

— Мы сейчас лодку принесём и за вами поплывём, — сказала я всем, а потом увела Воронцова за собой, схватив его за локоть.

Минут через двадцать мы вернулись на берег с лодкой. Хорошо, что Анфиска её тогда нашла и вернула мне, когда мы потеряли её после первого столкновения с этим проклятым артефактом. Хотя «потеряли» — громко сказано: я бы через пару дней за ней сама вернулась, но искать пришлось бы долго, а может, и много чинить.

Сейчас же мы просто спустили лодку на воду, и Георгий Фёдорович скинул нам верёвку. Я вздохнула: видимо, медленно по реке мы тоже не покатаемся. Зато можно было спрятать вёсла — работать ими нам сегодня не придётся.

Дезире уже была на шхуне, не испытывая ни неприязни, ни страха перед таким странным объектом, вокруг которого в абсолютно чистый солнечный день клубился туман. На борту два призрака не вызывали у неё тоже никаких отрицательных эмоций. Я уже перестала ей удивляться, хотя какие-то вопросы всё-таки ожидала. Но их пока не последовало.

— Куда мы хоть направляемся? — крикнула я Георгию Фёдоровичу, пока он и Пашка возились с парусом.

Они уже отвязали шхуну, я залезла в лодку, и Воронцов сел сбоку от меня.

— Вперёд, по Двине! — крикнул мне Георгий Фёдорович.

Я протянула ничего не значащее «м-м-м-м».

— Что? — не понял Воронцов.

— Это как бы не совсем Северная Двина, — впервые за два месяца честно призналась я. — Если уж совсем точно, то она течёт от Великого Устюга и впадает в Белое море. Чисто географически она впадает в Белое море там, где стоит Архангельск. А мы, как ты помнишь, как бы, ну, немного выше.

Георгий Фёдорович остановился и с удивлением уставился на меня. Потом глянул на Пашку, но мальчишка лишь пожал плечами. Как я поняла из его истории, да и усадьбу его мы сами видели — там лес и болота, а до воды далеко, он мог таких деталей просто не знать.

— Вот если уж совсем точно, — продолжила я, больше обращаясь к Воронцову, потому что из всех присутствующих, кажется, там бывал только он. — Напротив города множество островов, там начинаются различные рукава и речушки, а сама Двина продолжает течь как бы дальше, мимо Маймаксы, к острову Мудьюгскому. Дальше уже губа, что скорее часть Белого моря, нежели Северной Двины, которая уже полностью в нём растворилась. И вот это маршрут, по которому достаточно часто катаются или катают на лодках туристов. И местные там рыбачат. Иногда катаются на байдарках.

Воронцов кивнул.

— Но от того места непосредственно в землю входят все возможные мелкие речушки, их очень много. Дальше — всякие посёлки, в которых осталось буквально десять — двадцать жителей, потому что туда нет абсолютно никакой дороги: только на лодке или вертолётом, на лодке как раз по Северной Двине, и дальше войти в устье этой маленькой речушки.

— Так что, получается, я не в Северной Двине утонул? — как-то слишком сильно расстроился Воронцов. — Я ведь дедушке рассказал, что мы по Северной Двине катались. Правда, я не говорил, что утонул, я сказал, что мы всей группой потерялись.

Я отмахнулась.

— Ты утонул как раз-таки ещё в Северной Двине, — сказала я. — Вылез на берег и шёл вглубь леса, но свернул как раз-таки вдоль небольшой речушки, которая вывела к дороге, где тебя и подобрали кикиморы. Но не перебивай меня, — я не злилась, но когда меня перебивали, обычно не любила. — Так вот, конкретно у той речушки, которая проходит недалеко от моего дома, и вовсе не было названия. Наверное, его всё ещё нет, здесь на карте таких десятки. У посёлков есть хоть какое-то название, а до неё дела никому не было. Дом здесь в начале прошлого века построил мой прадед. Его в посёлке не любили, хотя там своих ведьм хватало.

— Из-за дара, — легко догадался Воронцов.

— Ну да, потому что мы мёртвые, такой дар пугал даже своих, — подтвердила я. — Вот он и убрался подальше, где людей точно не было, построил здесь дом. Речушка вытекала из Северной Двины, но была намного мельче. Он и стал её звать Маленькой Северной Двиной, возможно, мой дедушка так ещё говорил, но отец почти всегда звал её именно Северной Двиной, вот и я привыкла. А так у неё нет названия.

Анфиска не слушала, но на удивление не прыгнула в воду, а осталась на шхуне рядом с Дезире. Та слушала, но ничего не понимала. А Воронцов только открывал и закрывал рот, но ничего не переводил. Георгий Фёдорович задумчиво чесал свою бородку, явно не понимая, к чему я это вообще рассказываю, Пашка просто внимательно слушал.

— Я это к тому, — поспешила продолжить я, — что мы далеко не уплывём, если продолжим двигаться вперёд. Там где-то тупик, речушка просто иссякает и уходит под землю. Здесь вообще далековато, отец брал меня в детстве, и мы гребли часов пять.

Может, и не стоило бы их останавливать? Но Георгий Фёдорович явно был настроен нас быстро покатать, раз уж лодку привязали к шхуне.

— То есть нам лучше плыть туда, — он указал рукой, — не туда? — догадался Георгий Фёдорович.

Я вздохнула, но всё-таки кивнула. Он просиял, и что-то там жестами указал Пашке, тот засуетился.

— Он уже намного лучше знает, что делать, — добавил Георгий Фёдорович.

— Если туда, то выйдем в Белое море, — добавила я.

Дезире никто ничего не переводил, но заметив, что шхуна начала разворачиваться, она осторожно перебралась к другому борту. Уж не знаю, что именно она собиралась разглядывать с этой стороны, но Дезире с интересом уткнулась взглядом в берег.

Вёсла мы с собой прихватили, и вот сейчас использовали их, чтобы аккуратно развернуть лодку и поставить её снова за шхуной. А потом убрали: я уже предчувствовала, что прокатят нас ветерком, и случайно потерять вёсла совершенно не хотелось бы.

Вокруг шхуны сгущался туман, но не настолько плотный, как в тот день, когда мы впервые познакомились с Пашкой. Парус надулся, хотя ветра сегодня не было. Георгий Фёдорович встал за штурвал, и шхуна рванула вперёд.

Не знаю, чего я ожидала, но нас в лодке резко отбросило назад, и я вцепилась в борт. Воронцов сделал так же, хотя, судя по его выражению лица, он был намного более счастлив, чем я. Эту улыбку я иногда у него замечала, но не так часто: какая-то лёгкая, абсолютно мальчишеская радость – от самых простых вещей. Шхуна мчалась вперёд, туман двигался вместе с нами, река плескалась, но лодка уверенно держалась на плаву. Наверное, так себя чувствовал ребёнок, которого отправили выгулять большую собаку — собака бежала, а ребёнку ничего не оставалось, ведь его к ней привязали. Воронцов сейчас был тот самый счастливый ребёнок, который смеётся и находит всю ситуацию очень забавной. А Дезире – второй ребёнок, которому может и страшно, но он в этом никогда не признается. Ощущения были своеобразные.

Минут через десять у меня кое-как удалось привыкнуть. Лодку раскачивало, но Георгий Фёдорович поглядывал, и как только нас вело слишком сильно, он сбавлял скорость. Шхуна слушалась его, но сам Георгий Фёдорович не так отлично слушался здравого смысла, потому что уже через пару минут обратно набирал скорость.

Анфиска не боялась, а вот Дезире сначала пряталась, но потом подобралась поближе к борту. Даже перевесилась через него и стала высовывать руки, но тут её Анфиска резко остановила и затащила обратно.

Пашка тоже явно был счастлив. Я же начинала подумывать, что может быть, залезть на артефакт было бы и не так плохо, как болтаться в маленькой лодке, которая была к нему привязана, и явно на такое не рассчитана. Но видимо, так как шхуна находилась достаточно близко, её магический туман вытягивал и нас. Он будто немного приподнимал лодку с поверхности воды. Я, конечно, мало понимала в судоходстве, да и в рыболовстве, но чисто по моим воспоминаниям, лодка всегда садилась на реку глубже, а сейчас мы как будто бы неслись по её поверхности, будто мы ничего не весили.

Деревья расступались, появлялись полянки.

— Хорошо, что здесь до ближайшей открытой воды не будет кошек, — пробормотала я, не отпуская борт лодки, даже если у меня бледнели пальцы.

— Откуда здесь кошки? — удивился Воронцов.

— Да не кошки, которые кошки, — отмахнулась я. — Кошки, которые песчаные отмели, которые передвигаются вместе с течением, то тут-то там, но здесь мы их не встретим. Что-то не хотелось на такой скорости в них налететь. Мы с отцом как-то застряли, тяжело потом выбираться.

Воронцов подумал было окликнуть своего прадедушку, но я положила ему руку на плечо и остановила. Покачала головой, я была точно уверена, что их здесь не было.

— Мы сперва выйдем в губу, а если он не затормозит, — я хмыкнула, представляя себе эту картинку.

Никогда не думала, что окажусь посреди Белого моря, но если Георгий Фёдорович не притормозит, то через пару часов мы не просто окажемся посреди Белого моря, а мы пересечём его и врежемся в скалы где-нибудь под Мурманском.

— Вот если он не затормозит, то попадём в Белое море. А кошек много рядом с самим Архангельском, если мы свернём и поплывём южнее. Там где острова, которые ты видел из города.

Воронцов задумался и медленно кивнул. Судя по его лицу, ему тоже не хотелось на полной туманной скорости налететь на ходячую песчаную отмель. Он решил не паниковать раньше времени. Да шхуна как будто бы с каждой минутой плыла всё более плавно, она ведь не могла срастись с моей лодкой? Второго артефакта на мою голову не хватало! Но лодка, и правда, скользила всё легче, будто туман теперь не просто помогал ей плыть, он буквально окутывал и вёл её вперёд, как и шхуну его породившую.

Лодка, вода и густой туман — мне напомнили мой сон, и я невольно вздрогнула. Конечно же, Воронцов сразу заметил и коснулся моего плеча. Я покачала головой, и он не стал настаивать, вот только руку не убрал, а вместо этого накрыл мою ладонь своей.

И мне вдруг захотелось ему рассказать, просто потому что Воронцов выслушает. Но если я ему не расскажу, он не будет просить, он не будет настаивать — если я не расскажу, он этого так и не узнает.

У него были очень тёплые пальцы, он аккуратно сжал мою ладонь в своей, и мне стало теплее. Изнутри, так-то я достаточно оделась, чтобы не замерзнуть во время поездки. Но воспоминания того сна пытались зарыться куда-то мне под кожу, таким неприятным липким холодом. И сейчас они постепенно отступали.

— Я знаю, где мой отец, — тихо сказала я. — Но мне его оттуда не достать, и сам он оттуда уже не выберется. Но он жив, я была права, и он действительно жив. Правда, я не знаю, к лучшему ли это.

— Кто-то ещё может ему помочь? — пожалуй, этого вопроса Воронцова я не ожидала.

Я покачала головой, но недостаточно убедительно. Честно говоря, я и сама не знала наверняка. Может, кто-то смог бы, но ему никто не захочет помочь. А у меня одной просто не получится, да я и не рискну. Ведь он оказался там сам.

— Туман и лодка напомнили мне то место, которое мне приснилось, — продолжила я. — Множество лодок, перевёрнутые, какие-то нет, но все пустые. Чёрная вода. Туман. И там со мной был он, помнишь, тот полубог, про которого я тебе рассказывала, которого мы встретили внизу?

Воронцов удивлённо чуть приподнял брови, но кивнул.

— Ты ведь говорила, что он…

Но я не дала ему договорить.

— Он довольно своеобразный, — заметила я. — Помогать нам он не станет, он никому просто так помогать не станет. Впрочем, как и большинство богов. Он ответил мне только потому, что я не спросила, только потому что ему весь наш разговор показался очень забавным. Видишь разницу? — Я выдержала небольшую паузу, — он вышел ко мне не для того, чтобы помочь, а потому что эта встреча его развлекла. Он не ответил мне просто так, он сделал из меня собственное развлечение.

Воронцов медленно кивнул, о чём-то задумавшись.

— Если он знает, где твой отец, то можем ли мы предложить ему что-то, чтобы он забрал его оттуда?

— Вот с ним точно лучше не заключать сделку, — я решила сразу отбить у Воронцова эту мысль.

Я не хотела срываться на крик, но на меня повернули головы даже пассажиры шхуны. Но, прямо вот, ужасная идея. С кем угодно, но не с ним.

Я помахала, что мол, нет никакой проблемы, и все снова отвернулись. Разве что Георгий Фёдорович посмотрел на нас чуть дольше, но потом всё-таки вернулся к штурвалу. В этом месте реки начинались крутые повороты и небольшие пороги, но шхуне и нашей лодке, которую туман нёс за компанию, — все они будто бы были не страшны. Вода немного брызгала внутрь лодки, но в целом мы плыли на удивление ровно.

— Запомни, вот ему в последнюю очередь стоит даже думать, чтобы предложить какую-то сделку, — намного тише сказала я Воронцову, даже наклоняясь к нему немного. — Никогда. Только не с ним. Даже когда шансов не осталось, даже когда… в общем, нет.

Воронцов кивнул и сжал мою руку покрепче.

— В любом случае нужно быть очень осторожным с тем, как именно ты формулируешь, что ты предлагаешь и что ты хочешь. — Я покачала головой. — Но с ним? Ты можешь быть уверен, что подобрал верно каждое слово, и он всё равно найдёт способ, как тебя неправильно понять. И последствия могут быть совершенно любые, да и не сможет он туда спуститься, ведь он давно не бог, а лишь полубог. Он может знать, но туда попасть не сможет.

Воронцов снова не стал спорить, не стал расспрашивать, сможет ли спасти моего отца кто-то другой. Скорее всего, мы вернёмся к этому разговору позже, но пока он давал время себе, да и мне обо всём подумать. Аж холодно уже было от истечения речушки, когда я оказалась в открытом море. Ну, может, они прямо в море, мы вошли в губу, где Северная Двина смешивалась с Белым морем — а более точно, где именно, я бы не ответила.

Оказавшись в открытой воде, я остановилась. Георгий Фёдорович прошёлся по палубе, посмотрев в разные стороны. Земля виднелась за нами вместе с тонкой, почти незаметной полоской пляжа. Со всех остальных сторон открывалась только вода, и Анфиска была права — погода сегодня была просто волшебная. Солнце светило ярко и отражалось бликами на поверхности воды, а внутри нашего облака тумана было прохладно — не холодно, а именно приятная прохлада касалась кожи. Где-то над нами пролетела одинокая чайка.

Георгий Фёдорович что-то скомандовал Пашке, и мальчишка засуетился на палубе. Я не расслышала — чайка закричала слишком громко. Да и я отвлеклась, присматриваясь к Дезире. Если поначалу она немного опасалась воды, то теперь с большим интересом облокотилась на борт и высовывала руки. Дезире улыбалась и смеялась, когда шхуна плавно повернула в сторону. Мы поплыли очень медленно, и Дезире продолжала смеяться.

— Василиса, — тихо позвал меня Воронцов.

Я рассеянно обратила внимание, что его рука всё ещё лежала поверх моей. Осторожно придерживая, чуть сжимая мои пальцы. Я запомнила момент, когда он взял меня за руку, но совершенно упустила, что он так её и не отпустил. Это странное ощущение нахлынуло снова: какая-то смесь удовлетворения — что Воронцов так легко вписался в мою жизнь, будто он был здесь всегда, — и в то же время липкого страха. Ведь он слишком легко вписался туда, где раньше рядом со мной не было никого. Это волновало и пугало одновременно.

— И? — напомнила я, потому что Воронцов по-прежнему разглядывал моё лицо и не продолжал.

Он усмехнулся и тихо рассмеялся, покачал головой. Возможно, что-то пробормотал себе под нос, но я лишь увидела, что двигаются его губы, и не услышала ни слова. Потом он отвернулся и стал разглядывать то, куда мы плывём.

Через некоторое время шхуна всё-таки немного набрала скорость, оставляя слева от нас всё ту же полоску леса, а справа вдруг появился небольшой остров. С нашей стороны он выглядел как остров, хотя мог оказаться и полуостровом, но вряд ли какой-нибудь мелью — он весь порос деревьями и прочей зеленью.

Георгий Фёдорович обернулся ко мне, но я лишь развела руками. Я не имела ни малейшего представления, где мы.

— А я знаю! — вдруг воодушевилась Анфиска, вскакивая на ноги.

Она всё это время сидела рядом с Дезире — вроде не мешала, но каждый раз пугалась, когда та перевешивалась через борт, наслаждаясь прохладным ветерком.

— Это Мудьюгский остров, — гордо заявила русалка, поднимая вверх один палец. — Ещё раньше там музей был. В годы гражданской войны и интервенции там англичане и французы устроили какой-то отвратительный концлагерь для пленных. Вот это я уже точно не помню, нас возили туда, когда я ещё была в школе, совсем маленькая. Что-то там про ледяные камеры, и что они пытали людей. Что-то такое, забыла давно. Поэтому в советское время там сделали музей, вот.

Дезире сначала повернулась к Воронцову — Анфиска вещала достаточно громко, чтобы её слышали и на палубе, и мы в лодке. По привычке Дезире ждала перевода, ведь всё это время ей переводил именно Воронцов. Но первым заговорил Георгий Фёдорович: он временно передал штурвал Пашке, а сам подошёл к Дезире.

Пашка, хоть и перепугался, держался стойко — шхуна шла достаточно плавно, чтобы ему почти ничего не приходилось делать. Мы медленно обходили остров, оставляя его по правую сторону, а берег — по левую.

— А потом я краем уха слышала, что музей забросили, когда Советский Союз распался. Оттуда поначалу ещё таскали разный металлолом, но попробуй потом отсюда добраться, да и в лодке много не увезёшь, — продолжала Анфиска.

Георгий Фёдорович неодобрительно покачал головой. Что именно он осуждал — советский режим, музей, или то, что его потом разворовали на металлолом, — я не поняла. Но выглядело так, будто сразу всё вместе.

Плыть вплоть до Архангельска я бы не хотела, туман неплохо скрывал шхуну, но само по себе небольшое облачко тумана, которое движется по воде в настолько ясный день, могло привлечь слишком много внимания. И в нём всё равно можно было разглядеть хотя бы мачту и парус. Да и в целом в город мне абсолютно не хотелось.

Но пока я не до конца понимала, насколько мы далеко от города, и, в принципе, если мы будем продолжать двигаться прямо, пристанем ли к нему. Но как будто бы да — он должен был быть где-то там. Про Мудьюгский остров я толком ничего не знала, но название когда-то слышала.

Я хотела крикнуть Георгию Фёдоровичу, чтобы он поворачивал назад. Но меня опередила Дезире.

Что именно она кричала, я не понимала. Но Дезире вскочила на ноги и перевесилась через борт шхуны, активно указывая пальцем куда-то вправо. С нашей лодки я ничего там не видела, шхуна закрывала обзор. А вот Георгий Фёдорович и Анфиска посмотрели туда. Пашка… ну, Пашка в целом часто выпадал из реальности, как будто бы полностью забывая, где он находится. Но конкретно сейчас он вцепился в штурвал настолько крепко, что мог переломать себе пальцы. Ну, если бы он был живым.

— Там лодка! — крикнул мне Георгий Фёдорович.

Какая ещё лодка?! Но меня снова опередили.

— Деда, поворачивай направо, мы скроемся в тени у острова! — крикнул ему Воронцов.

Вот и хорошо, что он меня опередил, потому что я собиралась уже возмущаться, что люди не должны заметить нашу не совсем живую компанию. А Воронцов сразу предложил решение, и, быстро прикинув, мы бы действительно затерялись в тени. Ближе всего мы были к части острова, где удачно были отвесные скалы. Дальше уже начинался пологий склон, пляж, поросший кустарником и прочим, но спрятаться рядом с ним нам бы точно не удалось. А вот между камнями, из которых росли высокие деревья, туман смотрелся даже как будто бы к месту.

Георгий Фёдорович встал рядом с Пашкой, похлопал его по плечу и что-то тихо сказал, но я уже не слышала. Он не стал забирать у мальчишки штурвал — только помог ему плавно развернуть шхуну, прижимаясь к берегу.

Теперь и я разглядела лодку. В ней был один человек, и он уверенно направлялся к острову, после чего как-то даже слишком привычно вытащил её на песок, а сам так же привычно направился вглубь острова.

Воронцов повернулся ко мне. Его улыбку я не могла ни с чем перепутать, поэтому:

— Нет. Мы не пойдём за ним, — решительно отрезала я.

— Я не предлагаю ему помогать, — хмыкнул Воронцов. — Я предлагаю аккуратно посмотреть, что он там делает. Просто из любопытства.

Я закатила глаза.

— У тебя всё начинается «просто из любопытства». Пашка «просто из любопытства», и потом мы весь день мотаемся по всей области в поисках поместья его отца, потом ещё и в Навь спускаемся. Борька «просто из любопытства», а его хозяйке помочь решил ты «совершенно случайно».

— А вот с девочкой действительно совершенно случайно получилось, — перебил меня Воронцов.

— Что вы там шушукаетесь?! — крикнула Анфиска, спрыгивая со шхуны в воду.

Брызги разлетелись, но я даже не успела отпрянуть — на нас почти ничего не попало. Анфиска немного проплыла вперёд и вынырнула прямо рядом с нашей лодкой, уложив обе руки на её борт.

— Воронцов хочет посмотреть, куда пошёл тот мужик, — сказала я.

— Мы даже толком не видели, что это был именно мужчина, — поспорил со мной Воронцов.

Анфиска посмотрела сначала на меня, потом на него, потом вытянула шею и посмотрела куда-то в сторону, где с пляжа уже скрылся незнакомец.

— Там змеи, — сказала она. — Нас ещё тогда предупреждали, когда там были люди и музей. Только представь, как они расплодились за то время, что там вообще никого не было.

С жестом «видишь, вот это уже аргумент» я повернулась к Воронцову. Но довод, кажется, был убедительным только для меня.

— А просто осторожно посмотреть на заброшенный остров, где когда-то был музей? — никак не сдавался он.

Я повернулась к Анфиске, ожидая, что она будет на моей стороне.

— Когда я там была, он уже выглядел так себе, — Анфиска передёрнула плечами. — Давайте мы лучше вокруг острова обойдём, а с той стороны вас заберём. — Анфиска хлопнула в ладоши. — Точно! Это ведь замечательная идея.

И не дожидаясь моего ответа — а я только и успела, что открыть рот — Анфиска нырнула, а потом вместе с волной выпрыгнула на борт шхуны. Вернее, выкинула себя на борт вместе с водой и какой-то одинокой рыбёшкой.

Но Дезире не удивило и это: она только звонко рассмеялась и явно не с первого раза поймала рыбёшку, которая беспомощно била хвостом по палубе. После чего выкинула её за борт. Дезире было… очевидно, очень весело.

Я вздохнула и медленно отвязала лодку от шхуны. После чего выдала Воронцову весло, а сама взяла второе.

И мы плавно погребли к берегу.

— Давай чуть подальше от него выйдем на берег, — предложил Воронцов.

Я мало верила, что даже если мы за этим чересчур прытким персонажем всё-таки успеем и узнаем, куда он отправился, то нас не заметят. Сложно было скрываться там, где ты совершенно не знал местности. Поэтому и лодку прятать от него было занятием как будто бы бесполезным, впрочем, на то место, куда указывал Воронцов, лодку затащить было проще всего — там был песчаный, совершенно пологий берег.

Что мы, собственно, быстренько и сделали, а затем поспешили следом.

— Смотри под ноги, — напомнила я, — здесь змеи.

Воронцов в целом и не забывал, продолжал смотреть под ноги. С другой стороны, мы шли очень близко друг к другу, поэтому если Воронцову повезёт, то и мне повезёт. Я медленно привыкала к этой особенности существования рядом с Пожирателем.

Пожалуй, это была ещё одна сфера, где Воронцов так незаметно, но удивительно аккуратно вписался в мою жизнь. Я привыкла, что ему везло, и ничему не удивлялась. Хотя с этим всё-таки стоило быть поосторожнее, ведь проклятия тоже так передаются, как и неудача. Но Воронцова сглазить было некому, а за мной неудачи никогда не водились. Я в этом плане была довольно обычная: иногда везёт, иногда не везёт. Не особенно везучая, но и все неприятности не заходили ко мне в гости. С кого он ещё мог что-то «одолжить»? С Анфиски нечего, Николай Геннадьевич и сам Пожиратель, дядька Савельич?.. Не уверена, что его вообще можно сглазить. А Дезире носила под сердцем Пожирателя, и ей пока что невероятно везло.

Пока я это всё думала, мы успешно продвигались вглубь острова. Почва была немного влажная, и первым следы ботинок заметил Воронцов. Судя по размеру — мужские. Очень большие. Мужчина явно очень спешил, совершенно не глядя, куда наступает. Либо его грязь не пугала, либо на нём были резиновые сапоги — отпечатки это напоминали. Но он направлялся не вглубь острова: достаточно быстро свернул куда-то в сторону, туда свернули и мы.

— Тише, — вдруг шикнул мне Воронцов, преграждая дорогу рукой.

Я остановилась и присмотрелась. Песчаный пляж мы прошли, затем — небольшой пролесок, через который когда-то явно вела вполне организованная дорожка, но лес давно её отвоевал. После этого мужчина с неё сошёл и рванул куда-то через кусты. Чуть дальше кусты снова расступались, и я увидела небо и очертания открытой воды. Я пока не могла рассмотреть, но Воронцов пригнулся и стал очень медленно туда подходить. Я пошла за ним.

Я была права: всё-таки если я рядом с Воронцовым, то нам обязательно должно было повезти. Несмотря на сухие ветки, извилистые корни и даже какой-то кусок металлолома, мы ни одним звуком не выдали нашего присутствия.

Чем ближе мы подходили, тем лучше я могла рассмотреть этого персонажа. Мужчина был, ну, откровенно странный. Там, где деревья расступались, был, судя по всему, вполне отвесный обрыв к морю. Не очень высокий, но и не пологий склон песчаного пляжа. Чуть сбоку валялся какой-то кусок металлолома, его обвивала колючая проволока, но всё это давно съела ржавчина. Мужчина же по полянке буквально метался. Он то подходил к чему-то близко у обрыва, то шатался, то размахивал руками, то возвращался обратно. Будто его туда что-то тянуло.

Мужчина был средних лет, может около тридцати, может постарше. На нём были резиновые ботинки, а на голове красовалась изрядно съеденная временем и сильно выгоревшая некогда тёмная рыбацкая шляпка. Это было самое обычное, что можно было о нём сказать. Потому что ветровка мужчины была грязная, рукав весь порван. На нём, кажется, были спортивные штаны, но они все в грязи — и судя по пятнам, он испачкался не только что. Мы подбирались всё ближе, но он не прислушивался и ни разу не обернулся в сторону леса.

А вот присутствие… Я почувствовала его, когда мы оказались настолько близко, что шаг вперёд — и мужчина нас заметит, ведь мы выйдем из-под покрова деревьев. Это ощущение я не перепутаю. А вот Воронцов, одолживший мой дар, заметил, но ничего не понял. Но заметил — он повернулся ко мне со странным выражением лица.

— Здесь кто-то умер, — я безразлично пожала плечами.

Потому что действительно: в самом факте, что на этой полянке кто-то умер, я ничего особенного не видела. Весь остров пропах смертью. Разве что именно здесь кто-то умер совсем недавно, а не век назад.

Анфиска рассказывала, что здесь в начале прошлого века могли пытать людей, поэтому сам факт наличия здесь мертвеца меня ничуть не удивлял.

И я поняла, что именно мне не понравилось в поведении нашего незнакомца.

— Тебе не кажется… — начал Воронцов.

— Кажется, — мрачно подтвердила я, и мы переглянулись.

Здесь не просто кто-то умер — он здесь ещё и остался. Это было самым простым объяснением того, почему этот странный мужик бегал по полянке, возвращался к одному и тому же месту, хватался за голову, зажимал уши. Точно — он ведь именно зажимал уши, будто слышал голоса, которых нет.

Вдруг он закричал и резко отшатнулся назад, спотыкаясь абсолютно ни обо что. Упал. Замотал головой. А потом повернулся и посмотрел на нас в упор.

Что ж. Воронцов среагировал первым. В конце концов, уже то, что мы были на этом острове, само по себе было как минимум нарушением — может, заповедника, а может, просто закрытого объекта. Да и сам мужчина явно находился здесь без какого-то разрешения. Или без полномочий: глядя на него, я не могла сказать, что он охранник, который следит, чтобы в музее на заброшенном острове никто не появлялся.

— Ой, как хорошо, что мы вас встретили! — очень приветливо начал Воронцов, всплеснув руками. — А мы потерялись совсем, ходим тут, к берегу обратно выйти не можем. Ну тому, напротив большой земли, где песчаный берег. А вы не подскажете, в какой он стороне, может, знаете? А то мы сейчас весь остров уже по кругу обойдём!

Воронцов улыбался, жестикулировал так непринуждённо, говорил так легко, что даже я бы поверила, будто мы здесь оказались совершенно случайно.

Но лицо мужчины перекосило. Мы немного вышли к нему, чтобы не кричать через всю полянку. Я придержала Воронцова за локоть, чтобы он не приближался слишком близко. Смертью фонило буквально из-за мужчины. Из того места, к которому он то подходил, то отшатывался. На его лице были царапины, будто он продирался через кусты, совершенно не глядя, куда идёт. Разные — и более старые, и едва ли не сегодняшние. Мужчина молчал и смотрел на нас обезумевшими глазами. А потом он улыбнулся — и это было по-настоящему ужасно. Перекошенная, сломанная улыбка. Мужчина коротко хохотнул.

— Вы… — он громко засмеялся, запрокидывая голову, а потом снова схватился за волосы. — Вы ведь тоже его слышите? Вы тоже его слышите!

Мы не успели ничего сказать, он уже ответил за нас, и открытие его полностью устроило.

Я наконец смогла рассмотреть то место, которое скрывалось за его спиной, куда он всё возвращался. Мужчина странно отклонился в сторону, будто у него в ногах и руках были шарниры, один из которых сломался, будто вдруг оборвалась одна нить — словом, поза была совершенно нетипичной для человека. Его рука странно качнулась. И в этот момент я увидела за его спиной небольшой крест. Сделан он был буквально из палок, которые кто-то связал верёвкой и колючей проволокой. Вокруг креста лежали как завядшие, так и свежие цветы. Венки, ещё что-то, что со временем уже было не угадать.

Мужчина выпрямился, будто его потянуло в другую сторону.

— Вы тоже его слышите, — повторил он. — Но это был не я, это не я. Это случайно, я не виноват, не виноват! — он сорвался на крик.

Мертвецом пахло сильнее. Сегодня был особенно солнечный день, а потому силуэт за его спиной едва ли не сливался с морем. Воронцов шумно выдохнул. Всего одна секунда, но мне хватило, чтобы оценить обстановку.

— Назад! — прикрикнула я на Воронцова.

Призрак рванул в нашу сторону. Воронцов отшатнулся назад и схватил меня за плечи. Уделять этому столько внимания было некогда, но я была ему благодарна, что он не подумал оттолкнуть меня и стать между мной и призраком. Он схватил меня, не бросил, утащил за собой, но прикрывать собой не стал. Потому что я могла за себя постоять и понимала, что делать с мертвецом, намного лучше Воронцова.

Но призрак быстро потерял к нам всякий интерес, так и не долетев. Мужчина снова начал бормотать про то, что он не виноват, что это была случайность, что если бы мог, он бы всё изменил. Поэтому призрак резко обернулся и вместо этого вернулся к мужчине. Он не трогал его — лишь кружил рядом, и я была уверена, что шептал. У обоих был похожий, совершенно обезумевший взгляд.

— Но ведь Солнцестояние уже прошло, — прошептал Воронцов, продолжая пятиться назад.

Мы не поворачивались к нему спиной, не рисковали даже боком. Пятиться было не лучшим решением: мы могли споткнуться о любой металлолом, корень или наступить на змею. Но поворачиваться спиной к одержимому призраку вовсе не хотелось. И мы оба это понимали.

— А я тебе когда говорила, что они могут быть здесь только на Солнцестояние? — несмотря на всю ситуацию, я хмыкнула.

— Не говорила, — легко признал Воронцов.

— Помнишь, мы с тобой спускались на нижний уровень? Когда искали Николая Павловича. Вот если призрака кто-то когда-то толкнул вниз, и он оказался даже на самом верхнем из возможных уровней — тогда да, в наш мир он может выйти только за несколько дней до Солнцестояния. А вот те, кто остался здесь, те, кого никто никуда не прогонял, одержимые они или нет — они существуют абсолютно одинаково. Как, например, твой прадедушка.

Воронцов кивнул, будто мои слова его совершенно не удивили. А вот когда я вытащила буквально из ниоткуда — на самом деле из кармана моего сарафана — кинжал, тогда Воронцов присвистнул.

И да, карман на сарафане — сомнительно, но раз шила его я, то позаботилась не о карманчике для мелочей, а о внутреннем кармане, в котором можно было носить с собой ритуальный кинжал.

— Ты с собой его в город брала? А как же металлоискатели в музее… — но договорить Воронцову я не дала, легонько толкнув его локтем в живот.

— Он костяной, — я показала ему лезвие.

Именно этот мой кинжал был выточен из кости. И лезвие, и рукоять — всё было костяным, а на рукояти ещё и были вырезаны узоры.

— То есть он одержимый, — всё-таки решил уточнить Воронцов, когда мы достаточно отдалились от полянки. — Та самая первая категория призраков, о которых ты мне рассказывала? Которые ничего не помнят?

Я одобрительно кивнула, потому что Воронцов отлично помнил, что я ему рассказывала. Но его взгляд в сторону мужчины мне всё-таки совершенно не понравился.