Kitobni o'qish: «Ведьма порешает! 1 сезон»

Эпизод 1: Передавай за проезд!

Роман Георгиевич Воронцов верил в удачу. Он верил в удачу, когда отстал от группы, верил в удачу, когда его байдарка зацепилась за подводные корни какого-то раскидистого дерева и, покачнувшись, эффектно перевернулась, пробив ещё и борт. Роман наглотался воды, попал в какие-то водоросли, запутался, выбрался, промок с головы до пят, но всё ещё верил — в удачу.

Воронцов продолжал верить в удачу, когда выкарабкался на берег, когда брёл по лесу, промозглому, северному, вовсе забывшему про солнце. Когда застревал в мшистых низинах и ботинки хлюпали так, будто это уже не обувь, а два маленьких болотца. Когда у него один ботинок остался. Когда куртка прилипла к телу, а в кармане шлёпала вода, и когда желудок с урчанием напомнил, что сегодня был только кофе и хот-дог на заправке да печенье, которое он пожевал на старте.

Даже когда на лес опустился туман — плотный, белый, и стало так холодно, что зубы у Романа начали стучать совершенно буквально, он никогда не думал, что так бывает, и это не фигура речи в книжках, — даже тогда он продолжал надеяться на какую-то нелепую, абсурдную, но такую свою удачу. Воронцову всегда везло. Он родился везунчиком. Даже если он задыхался от сырости и хвои, а голова кружилась.

И вот — удача. Роман вышел на дорогу. Она была земляная, местами колея настолько глубоко уходила под грязь, что там можно было утонуть. Слева тянулся лес — ёлки, не-ёлки, но с иголками, берёзы, не-берёзы, но с полосками, какие-то колючие кусты… Роман не разбирался в деревьях русского Севера. Справа тоже не-ёлки, но под ними начиналась топь, чуть дальше жутко поскрипывали кривые деревья. Влажный туман стелился по дороге, клубился у кочек и оставлял на ресницах росу.

В этой сырости вдруг замелькали огни. Фары. Старые, покрытые пыльной плёнкой, фары выглянули из тумана, как глаза зверя. Машина ехала медленно. Роман прищурился и всмотрелся в её очертания: ага, ехала она максимально быстро, как только могла.

Это был пазик.

Роман видел такой впервые сегодня утром — мельком — когда коллеги, вчера вдохновлённые успешно заключённой сделкой, решили устроить корпоративный «поход на байдарках». Заказали вертолёт, полетели куда-то севернее, там, где они приземлились, гордо стояла накренившаяся табличка «Васьково». Там их ждала буханка, Роману коллеги гордо показали это «чудо советского автопрома», которое «везде проедет», и «у вас такого точно нет». И когда они садились, по этому, как Воронцов посудил, маленькому аэропорту, проехал пазик. Роман заметил его в окно и пошутил, мол, тоже чудо советской инженерии? «Пазик» ехал, хотя выглядел настолько старым, что давно должен был развалиться на детали. Весь в грязи, с облупленной краской.

– Динозавр эпохи СССР! – пошутил один из его коллег.

– … который всё никак не хочет вымереть, – закатил глаза второй.

И вот теперь — второе чудо-ветеран, тоже на ходу, и ехал прямо к нему.

Мимо него.

— Эй! Погодите! — заорал Роман и бросился следом. Голос был севший, но отчаянный. Роман размахивал руками, ногу пронзило болью, всё-таки подвернул, но не замечал, пока шёл медленно. – Подождите!

Пазик проехал ещё пару метров, фыркнул вонючим выхлопом и затормозил. Скрип тормозов был такой, что у Романа по спине пробежал холодок. Или дело было в выпавшем болте, который брякнул на дорогу?.. Воронцов подбежал, открыл дребезжащую дверь, влез внутрь и замер.

Автобус был древний. Настолько древний, что казалось — он не просто помнил советские времена, но и царей мог застать, если бы только его пораньше изобрели. Потолок местами провис, в окнах трепетали остатки занавесок, цвет которых угадывался только по упрямой памяти ткани. В цветочек. Металлические поручни были облезлыми, с облупленной краской и липли к рукам. Внутри воняло бензином — густым, тяжелым, который, казалось, въедался в кожу. Где-то в глубине салона пыль буквально заменяла воздух. Пахло ржавчиной, бензином, болотом и… тухлой рыбой?

Роман, ничего не говоря, пошарил по карманам и сунул водителю всё, что у него было. Он даже не смотрел, сколько. Какие-то мятые мокрые купюры, мелочь, может, один евроцент случайно попал. Всё равно он плохо понимал в рублях. Он снял вчера немного с банкомата в отеле, разменял в автомате с кофе — просто чтобы был запас «на сувениры». Его семья где-то в глубине души, наверное, по родине скучала. Пускай даже дед Воронцова в России никогда не был, а сам Роман впервые ступил на эту землю – когда вчера вышел из самолёта.

Но теперь эти «сувениры» уехали к водителю, на которого Роман даже не глянул. Потом поймёт, что зря, и посмотреть на водителя стоило. Потом.

В салоне сидели три бабульки. Сутулые, в пёстрых выцветших платках, одежде, тоже пёстрой, не по размеру. У каждой — по огромной корзине, как будто они перевозили половину урожая всего региона. Каждая корзина была покрыта ещё одной пёстрой тряпкой, так что Роман не мог догадаться, что внутри. На последнем ряду сопел дед. Рядом с ним стоял деревянный короб, обтянутый верёвками и тоже прикрытый, но не закрытый до конца. В нём что-то постукивало — может, банки, может, камни, может, детали. А может, души предков.

Бабульки двигались как одна и сверлили Романа взглядами.

Воронцов кивнул и рассеянно:

— З-здравствуйте… — сказал он по-русски, пускай и с акцентом. Коллеги смеялись, назвав его акцент «шармант». Сам Роман этой шутки не понимал, но кивнул.

Бабульки перестали пожирать его глазами и, снова синхронно, как по команде, отвернулись к окнам. Пазик фыркнул снова, дёрнулся назад, будто собирался передумать ехать вовсе, но тронулся с места.

Пазик въехал обратно в туман, который тут же сожрал его целиком. За окнами пополз пейзаж, унылый и безнадёжный. Ёлки, не-ёлки, некоторые были кривыми, не-ёлки пониже, не-ёлки повыше с костлявыми ветками-руками. Они бились в стекло пазика, но тот упрямо пыхтел и ехал дальше. Роман всё еще ничего не понимал в местной флоре, но начинал радоваться, что не встретил фауну, пока брёл по лесу. Что ж, Воронцов верил в удачу, и она снова его не подводила!

За окнами было тоскливо. Лес стал ещё гуще и темнее. Деревья росли неровно. Много сломанных елей и не-елей — то ли бурей поломало, то ли… Роман глянул на бабулек, но передумал спрашивать, какие тут водились звери. Они только-только потеряли к нему всякий интерес.

Медведи, скорее всего. Воронцов усмехнулся: ему французские коллеги наставляли, мол, едешь в Россию, обязательно сфотографируй медведя. Лучше двух. Роман отмахивался тогда, мол, что за стереотипы. Теперь, смотря на погнутые деревья, Роман как-то даже начинал надеяться, что это были медведи. Целое стадо! Стая?.. Группа?.. Да уж, Воронцов не разбирался не только в местных деревьях.

Пазик упрямо пробирался сквозь туман. Роман продолжал смотреть в окно. Под деревьями лежали кучки веток, клочья мха, кое-где торчали пни. Неба не было видно вообще — всё закрывал серый туман и лапы не-ёлок. Ничего живого. Ни домов, ни людей, ни зверья. Только мрачный, мокрый лес. Воронцов старался не думать, ищут его или нет. Не найдут.

В салоне было хоть чуть теплее, чем снаружи. Роман сидел в мокрой одежде и одном ботинке, подумывая избавиться от него вовсе. Всё тело ныло, особенно плечи и спина. Холод въелся под одежду, забрался под кожу. Зубы перестали стучать, и на том спасибо.

Роман глубоко вдохнул — запах бензина резал нос, но хотя бы напоминал, что он не один. Вокруг были люди. Молчаливые, странные, непонятные — но люди. И пазик ехал. Значит, всё ещё могло быть нормально. Хотя бы теоретически.

Пазик трясся на каждой кочке. Скрипел всеми деталями сразу. Где-то под полом гремело железо, в правом окне дребезжала рама, а в районе потолка постоянно что-то постукивало и иногда капало непонятно чем. На поворотах автобус кренился, как лодка. Здесь их было много, Роман не понимал, почему дорогу через лес нельзя было проложить напрямую, но пазик входил в новый резкий поворот буквально каждые три минуты. Хотя бы весь пейзаж был абсолютно плоским, а то Роман сомневался, что это чудо на колесах заберется даже в небольшую горку.

На каждой кочке или ямке пассажиров чуть подбрасывало вверх. Воронцов сначала держался за поручень. Крепко, обеими руками. На одном особенно резком повороте его качнуло, и он стукнулся виском о стекло. Получилось довольно громко — глухой «тук». Бабульки никак не отреагировали, только дедок на заднем ряду всхрапнул.

Роман потёр лоб, огляделся и заметил, что бабульки вообще не держатся. Они просто сидели себе, как сидели. Когда автобус подпрыгивал, они тоже чуть подпрыгивали и тут же спокойно плюхались обратно на сиденья. Без крика, без страха. Словно катались так с детства. Хотя. Нет, не «словно», этот пазик явно с детства их и катал.

Воронцов тоже решил попробовать. Отпустил поручень, выпрямился. В этот момент автобус снова налетел на какую-то кочку. Романа подбросило, и он тут же вывалился в проход между сиденьями. Шлёпнулся боком, задел чью-то корзину. Та издала странный звук — там, кажется, был живой… петух?

Роман зажмурился.

— Извините, — буркнул он, пытаясь встать.

Одна из бабушек хмыкнула, но не сказала ни слова. Петух тоже промолчал, только из-под пёстрых платков уставился на Романа, как будто запомнил его в лицо. Воронцов осторожно устроился обратно на край сиденья и больше экспериментов не проводил.

Только. Э-э-э? У петухов горели глаза в темноте?! Или Роман насколько плохо разбирался в животных? Или ему показалось? Воронцов покосился на корзинку: но она больше не шевелилась.

Прошёл ещё, наверное, час. Роман не был уверен — сначала он считал до ста, потом в обратном порядке, потом снова вперёд. Согреться не выходило. Холод добрался до костей и остался под кожей. Запах бензина стал невыносимым. Тошнота подкатывала к горлу волнами, особенно на поворотах, когда пазик кренился и подпрыгивал. Роман зажмурился, уткнулся в рукав и постарался не думать. Как-то само собой пришло полудремотное состояние — что-то между обмороком и сном. Всё тело ныло, пальцы на ногах уже не чувствовались. В ушах шумела безмолвная река.

Ему снилось, что он снова на том самом берегу. Там, где он выбрался из воды — мокрый, уставший, сразу зацепился и упал, став ещё и хромающим. Только теперь всё было невыносимо громко. Ни ветра, ни звуков. Но будто сам воздух взрывался и кричал, давил на уши. Роман зажал их ладонями, но не помогло: на барабанные перепонки давило, что именно? – он понять не мог.

На камнях стояла девочка. Маленькая, лет шести, в не то чёрном, не то тёмно-коричневом платье. Платье висело мешком, рукав был подран. Она стояла и смотрела на реку.

Роман обернулся. В туман, прочь от неё, медленно и беззвучно, уплывала лодка.

В этот момент пазик резко затормозил. Роман дёрнулся вперёд и с глухим «бум» врезался лбом в спинку сиденья. Он не успел даже вскрикнуть.

— Вставай, утопленничек, приехали, — захихикали бабульки, как по команде. Три скрипучих голоса слились в один.

Воронцов приподнялся, ошарашено оглядываясь. Автобус больше не трясся. Всё стихло — мотор замер, только где-то под капотом ещё щёлкало остывающее железо.

Шторка между салоном и водителем отъехала вбок. Её отодвинула рука — длинная, как ветка, с узкими пальцами, сухими, будто деревянными, и когтями, как у птицы. Роман застыл.

Две бабульки перед ним вдруг залезли с ногами на сиденья. Они нависли над ним — крохотные, но… Роман только теперь понял, насколько они были... ну, странные. Мягко говоря. Ни одна не дотягивала до метра ростом, все скрюченные, сгорбленные, все три прихрамывали. Одеты они были в старые, пыльные одежды, цветастые, но давно выцветшие платки. Пёстрые шали. Резиновые ботинки.

И вот они сняли платки. Под ними были лица. Сухие, морщинистые, с заваленными внутрь щеками, отвисшими подбородками. Но самое главное — глаза. Мёртвые, впалые глаза, что остались лишь глазницы, а белков больше не было. И они светились. Красным, тусклым светом.

Роман подавился собственным криком.

— Твоя остановочка, утопленничек, — сказала другая бабулечка.

Голоса у них были шершавыми. Сухими, как будто скрипели ногтем по стеклу. Они прищурились. Улыбнулись. Зубы были острые. Мелкие, неровные, как у щуки. Грязно-жёлтые. Подходящие для такого лица.

Роман догадывался, что совершает ошибку. Но он закричал и потерял сознание.

***

Роман приходил в себя медленно. Сначала перед глазами была только темнота. Всё кружилось, его поташнивало, голова гудела. Он не понимал, где находится, но слышал голоса, они пробивались к нему будто через толщу воды. Русскому Романа с детства учили прадедушка и дедушка, но обрывки слов собирались во французские слова, не имевшие смысла.

Но голоса всё громче, слова разобрать было всё проще.

— …так это, вон, внучка подобрали, — сказал скрипучий старческий голос.

— … так мы думали, он мёртвый, — поддакнула другая.

— Совсем холодный был, — подтвердила третья.

Кто-то крикнул — резко, зло, — но слов Роман не разобрал. Следом звук будто разбили что-то.

— Мы и решили, утопленничек… — продолжала первая.

— Мокрый весь внучок был, — вторая.

— Он ведь сам нас остановил, — третья.

Голоса были одинаковые. Точно! Это ведь те бабульки из автобуса, Роман не сразу их узнал, но спутать было сложно.

Повисла пауза. Где-то тикали старые часы — не громко, но глухо, будто из другой комнаты.

— То есть как это, сам остановил? — спросил женский голос. Совсем другой. Ровный, уставший, раздражённый. Воронцов его совершенно не узнавал.

В нос ударил запах трав и живого огня: дымный с хвойными нотами.

— Мы поэтому и решили, что он мёртвый уже, Василисушка, — торопливо заговорила одна из бабулек.

— Мёртвый, мёртвый, Василисушка, мы бы к тебе живого не привезли, — вторая.

— Не привезли бы, Василисушка, — подтвердила третья, жалобно. — А он мёртвый совсем, синющий, точно утопленничек.

— А ну тихо! — рявкнула та женщина. В голосе металл.

Послышались шаги. Пол под ней скрипел, коротко и неприятно.

— Ещё раз, — сказала она тише. — С начала.

— Мы с города ехали, — заговорила бабка.

— С архангельского города, — поддакнула вторая.

— Пакости делали, на рынок забежали, ну как всегда, Василисушка, — третья.

— А там он, — сказала первая.

— А там он! — вторая.

Женщина снова тяжело вздохнула. Почти застонала.

— Да объясните вы мне нормально, откуда он взялся?! — крикнула она.

— Едем мы, — снова бабулька. — А он на обочине стоит. Думаем, не увидит.

— Он и не должен бы, коли бы живой был, — вставила другая.

— А он замахал, закричал, чтоб мы остановились. Мы и остановились. Решили — точно утопленничек, — сказала третья.

— Он ещё с нами поздоровался, и Борьку нашего видел! — добавила первая.

Борьку? Роман вспомнил корзинку и светящиеся глаза. Значит, в корзинке был «Борька». Кто «Борька»? Что такое «Борька»?..

Слово «утопленничек» кольнуло. Сначала просто мелькнуло, как что-то странное, потом зацепилось. Роман поморщился, приоткрыл глаза, но снова закрыл — тьма резала. Или не тьма… просто стало как-то… слишком.

Он лежал на чём-то жёстком. Под спиной — доски. Неровные, местами шероховатые, точно не кровать. Голова всё ещё гудела. А в голове всё крутилось: утопленничек… утопленничек…

Он попробовал подумать. Если бы он действительно утонул… ну, допустим. Что тогда? Тогда всё действительно складывалось слишком правильно. Лес ему привиделся. Дорога тоже привиделась. Водоросли, коряги, берег… Туман не кончался, будто ни солнца, ни неба вообще больше нет. Пазик. Бабулечки. Маленькие, кривенькие. Все как одна. В цветастых платках. И все, вон, говорят, что не живой он. Утопленник.

Роман сглотнул.

– Тогда где я? — подумал он. — И кто эти бабулечки?.. И кто такая эта, как они сказали? Василисушка?..

Воронцов решил, что это имя. Похоже на имя. Пускай такого имени он никогда не слышал раньше.

Роман чуть-чуть приоткрыл один глаз. Потолок был низкий. Из досок, закопчённых временем. Стена — рядом, в углу — печка, старая, настоящая, как из книжки. Пахло горящим деревом и какими-то травами. Всё вокруг казалось не то просто старым, не то брошенным. В потолке не хватало балки. Но не холодно. Даже тепло. Половицы скрипели.

Часы тикали. Долго, ровно, без спешки. Как будто времени было полно. Роман тихо выдохнул и снова закрыл глаз. Бабулечки причитали, но больше не выдали ничего полезного. Только «прости, Василисушка».

Всё ещё хотелось надеяться, что это просто сон. Или бред. Или хоть что-то объяснимое. Но слово «утопленничек» не отпускало. Умирать Роману не хотелось, но темнота вокруг будто протянула к нему когтистые лапы и утащила к себе в нору.

***

Роман очнулся снова. На этот раз сразу открыл глаза, боль оглушила, но быстро отступала. Ровный, чуть желтоватый свет слепил. Стены деревянные. Потолок деревянный. Пахло деревом.

Над ним стояла девушка. Они оба молчали.

Роман сначала просто смотрел. Потом прищурился. У неё были глаза где-то между коричневым и тёмно-серым. Тёмные волосы где-то касались плеч. Где-то нет, будто их или отрезали на глаз, или без зеркала и собственными руками. Бледная. Выражение лица было не раздражённым, скорее усталым. Или нет — не усталым, а таким… таким?..

Она могла быть чуть старше двадцати пяти, но ощущение, что ей за тридцать, не уходило. Синяки под глазами. Вон та прядь, что начиналась на лбу, но её спрятали под все волосы и за ухо – это свет такой, или седая? Роман не мог рассмотреть. Дама стояла ровно, руки в боки, как будто отчитывала его, но поняла, что бесполезно и замолчала. Но пока отчитывала, очень-очень устала.

На ней было платье с фартуком. На подоле — вышивка. Чёрная нитка, неяркая, но аккуратная. Пояс широкий, тоже с вышивкой.

Воронцов не знал, что сказать. Слова как-то не приходили. Девушка тоже молчала. Только слегка наклонила голову. Кажется, ждала.

Если Роман, действительно, утонул, то чего и говорить? Но дедушка воспитал его вежливым и учтивым, даже если он умер, и его труп из реки выловили какие-то странные личности.

Роман прокашлялся.

— Эм… здравствуйте? – Какой же хриплый у него голос.

Девушка не ответила, но уголок её губ чуть дрогнул. Не улыбка, скорее — усталое подтверждение, ну, того, что она там про него думала.

Роман снова посмотрел на вышивку на её одежде. Мелкая, повторяющаяся, в каком-то старинном стиле. Фигурки сплетались вместе. О, отлично, галлюцинации не заставили себя ждать: Роман чем дольше на них смотрел, тем больше был уверен, что в узор собирались маленькие человечки и птицы, которые теперь кружились ему на потеху.

Роман оторвал взгляд от её пояса.

— Где я?

Вопрос глупый. Но спросить «мёртвый ли я», представлялось Роману глупее.

Девушка наконец издала хоть какой-то звук. Она вздохнула.

— Живой? – будто осуждая, спросила она.

Роман чуть приподнялся. Голова закружилась. Он плюхнулся обратно.

— Я бы очень хотел это знать, – нервно рассмеялся он.

Она вздохнула. Закатила глаза. Но кивнула. Медленно. На лице ни одной эмоции, ну, может, презрение.

Он закрыл глаза. Шумно выдохнул.

— А бабушки говорили, утопленник… – пробурчал Воронцов.

— А ты побольше этих кикимор болотных слушай, — фыркнула она.

— Они… плохие? — не понял Роман.

— Они нормальные были, пока вещи свои не собрали да из домов в лес не убежали. Лет тридцать как на болоте живут, совсем последние мозги прогнили у них. — Девушка всплеснула руками и отошла куда-то в сторону, Роман не мог сесть, и, лёжа, её больше не видел. — Живого от мёртвого не отличить, это ж надо было!

Пауза.

— А вы кто? — на всякий случай решился уточнить Роман.

Она заворчала. Снова пауза. Половицы вдруг скрипели оглушающе громко.

— Меня Роман зовут, — первым назвался он. — Роман Георгиевич Воронцов.

Она фыркнула.

— Удачи, Рома. Ты ещё каждому упырю представься, больно ты живой.

Воронцов иронии не понял. Он-то и своё имя едва узнал, во Франции все звали его «Роман», даже дедушка. Воронцов прадеда помнил, тот был последним, кто звал его «Рома».

— Я из байдарки… выпал, — Роман осёкся, но всё же решил не вдаваться в детали.

— Обратно бы залез, – буркнула девушка.

— С ней было что-то не так, — снова не соврал, но смолчал о своих догадках Воронцов.

Он замолчал. Она тоже.

— Так я утонул или нет?! — первым не выдержал Роман и резко сел.

— Нет, — коротко ответила она, не оборачиваясь. Просто стояла, глядя куда-то в угол. В её голосе не было ни раздражения, ни заботы. Просто факт.

Роман шумно выдохнул и схватился за голову. Боль простреливала изнутри, от затылка к глазам. Как похмелье, но хуже. Гораздо хуже.

— А голова-то болит, — пробормотал он, словно оправдываясь. — Как будто действительно живой.

Она не отозвалась, всё ещё стояла, не двигаясь. Спина прямая, руки в боки, как будто сейчас собирается отчитывать… Но смотрела она в стену, где точно никого не было, кроме нарисованного узора. Кстати, похожего на тот, который был вышит на её платье. Седая прядь выбилась на лоб, и она быстро убрала её за ухо. Глянула назад и через плечо поймала взгляд Романа, чуть дёрнула уголком губ. Почти ухмылка.

— Почему вы тогда все… — он замялся. — Ну… «утопленничек», вот это всё?

— Потому что ты выглядел как утопленник, — пожала плечами она. — А ещё они тупые. Вот и перепутали.

Она вздохнула. Роман нахмурился.

— В смысле?

— Живым тут не место, а они тебя притащили, — отмахнулась она.

Роман уставился в потолок. Несколько секунд никто не говорил.

— Классно, — пробормотал он. — Звучит, как будто я не живой, но и не мёртвый. Такой… между.

Она хихикнула. Коротко, Воронцов даже растерялся и дёрнулся, чтобы увидеть, что ему не послышалось. Но не успел, улыбки на её лице больше не было. А вот голова от любых резких движений болела больше. Роман снова застонал и зажмурился.

— А у вас здесь, этот, есть, как его… от головной боли таблетка, как называется?

Она фыркнула.

— А МРТ аппарат, чтобы целостность черепа проверить, тебе не нужно?

— Не помешало бы, — неоднозначно ответил Роман и улыбнулся.

Пожалуй, это было первое слово, которое он по-русски совершенно не понял. «МРТ» – но «аппарат» рядом намекало на какую-то медицинскую технику. Он даже «утопленничек» догадаться легче смог, там корень от «утопленника»-то остался.

Девушка всё ещё молчала. Стояла в том же положении, будто замерла. Или не хотела ничего говорить — а может, просто ждала. Роман медленно выдохнул и обвёл взглядом помещение.

Дом? Или «изба» было словом более подходящим? Она была тёмная, впрочем, на улице давно должно было стемнеть. Но даже в самый солнечный день свет сюда бы пробивался тускло — через маленькие мутные оконца, с неровными, как будто запотевшими стёклами. Где-то потрескивало дерево — то ли печка, то ли сама изба ворчала от времени. Пахло пылью, с нотками старого дерева, золы и чего-то вроде… чего-то съестного. Роман вдруг слишком внезапно вспомнил, что совсем недавно едва ли не умирал от голода.

Воронцов лежал на лавке. Деревянной, явно видавшей виды, старой, но очень крепкой лавке. Слева от него белела массивная печь. Слегка растрескавшаяся по углам. На печи, прямо на её краю, лежал… Роман надеялся, что кот. Или клубок тряпья, который дышал. Или, как там его? «Борька». Воронцов поежился, потому что до конца, что такое «Борька» уверен не был.

Рядом была полка с посудой и какой-то странной деревянной утварью. Медные кружки, глиняный горшок, ножи с костяными ручками. Всё это выглядело… не как в музее, а как будто использовалось. Только что. И много лет подряд.

По стенам шли тяжёлые лавки, на полках над ними лежали свёрнутые ткани, старые книги, чугунки. Сундук в углу.

Одной половицы не хватало. Вторая торчала, оторвавшись от своего положенного места. Дом не был уютным. Роману было не по себе, пожалуй… Он осторожно глянул на потолок – да – именно из-за них. Узоров. Стены были расписаны причудливыми узорами, красной и чёрной краской, которые перебирались на деревянный потолок. Они были красивыми, пускай не все линии идеальными, и где-то можно было рассмотреть лошадку со слишком большим хвостом, или вон те, казалось бы, кривые, вытянутые птицы… Нет, дело было не в рисунке.

Роман глянул на девушку — она всё так же молчала. Стояла к нему спиной и что-то там раскладывала, перебирала, скорее.

Красная краска больше напоминала запёкшуюся кровь. Чёрная… разлитые чернила? Роман не знал, почему от неё тоже становилось жутко. С другой стороны, краски явно старые. И в таком оттенке красного не было ничего… ну, особенного. Воронцов потерянно повёл плечами, будто скидывая с себя наваждение, и резко отвернулся. Узоры манили. Но и пугали.

И тут ему в голову ударило — не мысль даже, а воспоминание, когда бабулечки говорили. Мол, думаем, не увидит. Роман пазик увидел. Мол, не должен был. Но Воронцов увидел! Они ещё едва мимо него не проехали, если бы он следом не побежал.

Роман глянул на девушку, пытаясь кое-как опустить с лавки ноги и встать. Он только сейчас заметил, что его прикрыли пыльным шерстяным пледом. Из мокрой одежды на нём только трусы оставили, вон она, его одежда. Сушилась на верёвке в углу.

Он неуклюже сел, наклонился вперёд, кутаясь в плед.

— А это что значит? — спросил он. — Он и не должен бы видеть?

Девушка резко обернулась и подняла брови. У неё было поразительно выразительное лицо, но лишь на ряд эмоций. К сожалению для Романа, эмоций группы «презрение», «пренебрежение» и, возможно, «усталость».

— Ну? — настаивал Роман. — Почему не должен был? И кого?

Она пожала плечами, будто этот разговор ей наскучил. Но всё-таки ответила, тихо:

— Пазик. Кикимор. Живые обычно мёртвых не видят. Их видят мёртвые, да такие… – она помедлила, – такие как мы.

— Кто — «мы»? — тут же переспросил Роман.

Ответа не последовало. Он снова схватился за голову. Гудело так, будто в ней завёлся храм с колокольней. Ему перед сделкой один такой показали, мол, смотри, как звонарь старается. Роман православный храм и потуги его звонаря тогда не оценил, только вежливо покивал.

— Я видел, — вздохнул Воронцов. — Я же точно видел... вас всех. Пазик ехал по дороге, внутри три бабушки и дед сопел на заднем ряду, корзинки, внутри одной глаза светились, как вы его зовёте? «Борька». Потом с места водителя та лапа когтистая показалась, а потом и сами старушки изменились в лицах, и…

Девушка подняла на него взгляд, и впервые в её лице появилось хоть что-то похожее на интерес. Не улыбка, не презрение. Скорее, внимание.

— Вот именно, — сказала она, не спуская с него глаз. — Видел. С тобой ничего похожего раньше не случалось, Роман Воронцов?

***

Сколько Роман ни ломал голову, он был абсолютно уверен: с ним такого раньше никогда не случалось. Ни кикимор, ни светящихся глаз в корзинке, ни пазиков, набитых подозрительными бабками. Ни людей, которые вроде бы живые, но говорят о себе будто мёртвые.

Девушка, по-прежнему не называясь, махнула рукой в сторону стола — мол, садись. Она накладывала из чугунного горшка еду. В тарелках оказалось... что-то. Крупа, но с неопределяемыми ингредиентами: то ли коренья, то ли грибы, то ли мясо — если повезло. Пар от неё шёл густой и пах... вкусно.

— Василисушка? — вспомнил вдруг Роман, как называли её те самые бабки. Он ей улыбнулся.

Она уже протягивала ему тарелку, когда резко одёрнула руку и тут же другой — замахнулась ложкой. Деревянной, но не менее угрожающей размерами.

— Ты ещё туда же! Мало мне этих кикимор, — прикрикнула она, — ещё раз посмеешь так меня назвать — останешься без ужина.

Роман вскинул руки в притворной защите, чуть не уронив плед.

— Но ты не сказала, как тебя зовут, — как можно невиннее протянул он и даже улыбнулся шире. Ну или попытался.

Она буркнула что-то неразборчивое и, фыркнув, наконец вручила ему тарелку. На этом её агрессия иссякла. Роман принял еду и быстро понял, что голод побеждает осторожность. На вкус похоже на тушёные коренья с чем-то — к счастью, без глаз. Особенно светящихся, Борька сопел на печке.

Девушка всё ещё не говорила, но и не уходила. Поставила себе тарелку напротив, села и принялась есть, молча, не поднимая глаз.

Роман между ложками исподтишка изучал её. Усталая, да. Вот и огрызается на него, наверное, от него у неё дел стало больше. А она и так очень устала. Воронцов подумал, что она всё-таки хорошая. Вон — пледом его накрыла. Одежду сухую не дала? Ну так, может, нет у неё мужской. Она ведь мельче его раза в полтора. Кормит. И не выгнала, хоть и могла бы. И Роман решил — хватит с него «выкать», она же с самого начала на него «ты» говорила.

— Спасибо, — сказал Роман, подвигая к себе тарелку. Горячее, простое, но сытное — организм принимал без возражений.

Она пожала плечами, не поднимая взгляда.

— Так как тебя всё же зовут?

Ответа не последовало. Только снова то же самое пожатие плечами.

Роман нахмурился.

— Ну а как мне тебя звать?

— Никак, — отрезала она. — Не зови меня. Иначе на улицу в дождь выгоню.

Он хмыкнул, но всё же повернулся к окну. За мутным стеклом и впрямь лило как из ведра — вода ручьями сбегала по крыше, с шумом барабанила по подоконнику, будто кто-то монотонно стучал костяшками пальцев. Он не заметил. Да, она точно добрая, пускай и показывает обратное.

— Ночью через лес особенно опасно ходить, — продолжила она, всё так же не глядя на него. — Но ты под таким дождём далеко не уйдёшь.

— Спасибо, — Роман улыбнулся.

— Я тебе, тупица, считаю, сколько раз ты можешь умереть в этом лесу, а ты «спасибо», — передразнила она, сморщив нос и подражая его голосу.

Роман только шире улыбнулся, почти по-детски. Что-то в ней было — такое, что не хотелось бояться.

— Василиса я, — наконец сдалась она и посмотрела ему прямо в глаза.

— Приятно познакомиться, — сказал Роман, не переставая улыбаться.

Василиса закатила глаза.

— А мне нет.

— Ты всегда такая? — хмыкнул Воронцов, уже понимая, что с ней по-другому нельзя. Ему на удивление начинало нравиться: она ворчит, бурчит, но помогает. Роман знал слишком много людей, которые улыбались и ставили подножку.

— А ты всегда картавишь? — огрызнулась она мгновенно.

— Я? Да, — Роман развёл руками. — С детства. Дедушка никогда не настаивал, чтобы я хорошо выговаривал русские буквы.

Василиса прищурилась. На лице появилось новое выражение — настороженное, почти изучающее.

— Да русский я, — пояснил Роман. — Просто моя семья сбежала в Париж от революции ещё в прошлом веке.

— А сюда ты поплавать в Белом море приехал? — язвительно поинтересовалась она. — Мол, ты посчитал себя недостаточно белым?

Роман хохотнул, а вот Василиса улыбку спрятала.

— Вообще-то я работаю в компании моей семьи, — пояснил Воронцов. – Меня отправили в Санкт-Петербург подписать некоторые договоры с российским подрядчиком. Потом коллеги позвали отдохнуть — покататься на байдарках. Я и решил, что пора впервые в жизни попробовать... Я в России впервые в жизни, у меня вся семья всё ещё боится возвращаться, — он развёл руками. — Тонуть я, поверь, не собирался.

Василиса шумно вздохнула. Она делала это с такой частотой, будто у неё была квота на раздражение.

— Ладно, — сказала она, — провожу тебя завтра до города. Сама. Потеряешься ведь.

— Я не неженка, — обиженно сказал, но не обиделся Роман, чуть театрально выпрямляя спину.

— А здесь тебе не Франция. И даже не спокойная часть России, — отрезала она. — Днём мертвецов меньше, но как только солнце за горизонт — так тебя здесь каждый куст загрызёт. — Василиса провела ребром ладони по шее. — До Архангельска всего-то шесть часов пешком.

— Сколько?! — возмутился Роман.

— Можешь взять велосипед, — пожала плечами она.

— А может, попросим подбросить нас на пазике?

— Они ездят когда хотят, а не по расписанию. И уже уехали, — сказала Василиса. — Вернутся, когда захотят приехать. Может, завтра, а может, через месяц. Я тебя настолько в гости не приглашала.

— Я возьму велосипед, — смирился Роман.

Ему не понравилась усмешка Василисы. Всего на секунду, что Воронцов был, скорее, уверен, что ему показалось. Поэтому он и думать о том забыл.

***

Ночью в избе было тихо, если не считать тихого потрескивания печки и дождя, что всё не унимался за окном. Василиса махнула ему рукой: мол, ложись на печь. А сама куда-то исчезла — Роман краем глаза уловил, как она карабкается по скрипучей лесенке на чердак.

Там, на печке, было жарковато, но после байдарки, дождя и чудо-пазика — почти курорт. Да, не прибрано. Да, поленья где-то в углу, и сажа под боком. Но тепло. И плед. И даже — странным образом — чувство, что его кто-то не просто пустил переночевать, а спас.

Подушки ему не полагалось. Роман уснул, как только уронил голову на сгиб руки — с лёгкой, неуместной, но непрошибаемой уверенностью в том, что у него всё получится.

Роман Георгиевич Воронцов всегда верил в свою удачу.

***

Я вздохнула, опуская фотографию отца лицом вниз. От людей – одни проблемы, но от этого проблем обещало быть ещё больше. Я не знала почему, предчувствие. Но не выгонять же его в лес, там любые мертвяки его сразу сцапают, а мне потом труп прятать. Вернее, что останется прятать, отчёт заполнять, мол, так и так, на моём гектаре…

– Завтра от него избавлюсь, – вслух сказала я, устраиваясь спать.

Я не понимала, как он так далеко забрел и никого не встретил. Или встретил, но отбился. Я вообще слишком многое про Романа Воронцова не понимала.

Но, пожалуй, видимо тоже удивившись гостю, в ту ночь голоса из-под дома звали «Василиса» особенно тихо.

Эпизод 2: Русалка

Я с интересом наблюдала за Воронцовым, видимо, всё ещё надеясь, что его хоть что-то смутит. Хоть капельку. Но нет — его не смущало абсолютно ничего.

Утром он проснулся и без лишних слов встал, как только я спустилась вниз и начала шуметь. Специально громко, к слову. Я ведьма вредная, откуда он на мою голову свалился? Печь поковыряла, дверью хлопнула, корзинку уронила. А он — тишина, будто на работу собирается, а не из леса с того света вылез.

Потом Воронцов прошёл через мою избу в одних трусах. Просто так. Растянулся, почесался и пошёл — уверенной походкой человека, привыкшего, что мир его не тронет, даже если он почти голый. Явно совершенно об этом факте забыв, я вчера выдала ему плед, который теперь валялся на печке. Видимо, стоило дать потертую рыбацкую одежду отца, самую грязную, может, Воронцов бы хоть немного смутился. Я ведь так и не стирала, оставила, как бросил отец… Когда мне было шестнадцать, а он ушёл и больше не вернулся.

Но да ладно. Плед Воронцов забыл на печке. Конечно. Взял свою сушившуюся одежду, нюхнул её — о, хоть здесь лицо скривил — и всё равно надел. Грязное, мятое, не стирать же мне вчера в ливень!

Я смотрела, как он застёгивает клетчатую рубашку, и думала, что мне с ним делать. Слишком живой для мёртвого. Слишком неубиваемый для живого. И совершенно, абсолютно не по месту в моём доме. Да и ладно, не настолько мне интересно, почему он пазик кикиморский увидел. Сдам его в город, пусть катится на все четыре стороны.

— Чай будешь? — спросила я наконец.

Он охотно кивнул.

— Поморский, — уточнила я с усмешкой.

Воронцов явно задумался. Попытался, видимо, представить, что именно в нём такого поморского, но не понял. Всё равно кивнул. Уверенно, как будто понял. Или решил рискнуть.

— Поморский, значит, — сказал он, будто запомнить хотел.

Я протянула ему кружку, ведь вода как раз закипела.

— Именно, — подтвердила я. — С лёгкой ноткой боли и русского севера. Вкус с характером!

Он хмыкнул, но не возразил. Только понюхал кружку, а потом отхлебнул.

Я поставила ему тарелку перловки, Воронцов умял и её без возражений. Надо же, всё-таки не неженка. Сидел, поедал спокойно, будто не только перловка — а вообще любая еда с таким же аппетитом уходила. Хотя. Он голодный ведь, как десяток волков.

— Сейчас дров наколю и пойдём, пока силы есть, — бросила я, вставая из-за стола. — По темноте с топором не охота.

— Так давай я, — Воронцов тоже поднялся. — Так сказать, плата за гостеприимство, раз уж все деньги я кикиморам уже оставил.

Он рассмеялся чему-то своему. Весело, беззлобно. Будто и правда считал нормой — проснуться в чужом доме после встречи с пазиком-призраком, нечистью и предложить наколоть дров. Странный он был, этот Воронцов. Спокойный до наглости. Вроде вчера — кто-то чужой, заблудившийся и совершенно неадекватный, а сегодня уже готов забрать на себя часть работы, с таким видом, что вообще… Я не знала, что в нём больше — уверенности или наглости. И чем больше я за ним наблюдала, тем меньше мне хотелось пытаться это разгадать. Он странный. И точка. Поэтому и мёртвых видит, хотя не мёртвый. «Странный» – это объясняло так многое.

— Справишься? — спросила я, не особо уверенная, что он вообще понимает, на что идёт. — Топор у меня не лёгкий, да и поленья здесь не простые.

Воронцов не ответил, просто пожал плечами и шагнул к двери. Слишком уверенно. Видимо, его не смущала ни тяжесть работы, ни сама мысль о том, что топор и поленья ему нужно искать.

Я встала, подошла к двери и показала, где лежат поленья, отдала и топор. Он взял его, как будто это была самая обычная вещь на свете. Без вопросов, без каких-либо комментариев. Не знаю, с чего я решила, что он городской до мозга костей… Акцент? Ну, мало ли… акцент.

— Вот, — сказала я, показывая на груду сухих поленьев. — Разделяй, колоть будешь там.

Да, я могла бы сложить их аккуратнее. Но ведь под крышей? Да. Значит, сойдёт, не промокли, это главное. Воронцов молча пошёл к груде, и я последовала за ним, наблюдая за его действиями. Воронцов взял топор, первый удар был неуверенным, но без лишней силы и аккуратным. Полено треснуло пополам. Он продолжал работать, не сбавляя темпа. Каждый последующий удар получался точнее. Приноровился, значит.

Я стояла рядом, не веря своим глазам. Не ожидала, что он так быстро освоится с работой, да ещё и с таким рвением. Ладно, я решила, что он странный. Он просто снова это доказал.

Через некоторое время он закончил, скинул топор и обернулся ко мне.

— Всё, столько хватит? — сказал он. — Пойдём? Где велосипед?

Я молча кивнула в сторону сарая.

Он направился туда, а я следом, всё равно оставаясь в каком-то недоумении от его стремления лезть туда, где может быть что угодно. Сарай у меня… мягко говоря, плох. Он ещё при отце «плох» был, а мне сарай ни к чему, поэтому не чинила.

Старенький велосипед среди прочего хлама он нашёл быстро. Я прихватила сумку, раз уж в город, то прихвачу полезного, а через две недели, как планировала, не пойду. Только пейзаж, может, и плоский… но.

Густые заросли. Бурелом. Болотца. Воронцов, как только увидел велик, тут же схватил его, будто не видел ничего необычного. Он понял мою иронию уже минут через десять. Как и то, что я шла впереди, а он едва поспевал за мной на велосипеде. Вернее, с велосипедом.

— Ты сказала, что я могу взять велосипед! — возмутился он, таща велик на себе, вытаскивая его из очередной канавы и пытаясь направиться в сторону тропинки, где шла я.

— Ты его и взял, — хмыкнула я. — Я не говорила, что ты сможешь на нём ехать. Ты его взял, ты его несёшь, я сказала именно это. Что ты его взять можешь.

Воронцов замер, смотря на меня с выражением между ужасом и уважением. Он пытался что-то ответить, но вместо слов только покачал головой, как будто не мог поверить в то, что оказался в такой ситуации. Ему было и смешно, и грустно: по нему, в целом, легко читать мысли, у него что в голове, то на лице отражалось. Я случайно заметила, не собиралась обращать внимание.

— Ладно, — буркнул он, таща велосипед по земле, — как скажешь. Пошли, обратно отнесу.

Я смеялась про себя, наблюдая за ним. Вроде бы взрослый мужчина, а он… Ладно. Вернулись назад, мы едва куда-то ушли, поставили велосипед в сарай, да и пошли до города заново.

***

Мы шли по лесу. Я – уверенно, по привычке, зная, куда идти, зная, как этот лес ведёт, зная здесь каждую тень. А вот Воронцов шёл за мной — стараясь, как мог. Но в его шагах было что-то неуверенное, даже если он пытался это скрыть. Он явно втыкался в каждое дерево, как будто ждал, что оно вот-вот начнёт говорить, нет, вон то не начнёт, левее бы посмотрел, заметил бы лешего…

Вроде поспевал, но всё равно отставал чуть-чуть. Явно старался держаться в ногу, но это не совсем у него получалось. Признаюсь, мне даже было немного смешно, когда Воронцов налетал на очередной корень или когтистую ветку.

— Ты ведь знаешь, куда мы идём? — спросил он, наконец нарушив тишину. Голос звучал слегка озабоченно, даже если он это скрывал под обыденностью. – Сколько ещё часов осталось?

— Мы меньше часа прошли, — ответила я, не оглядываясь, шаг за шагом проваливаясь в лесную чащу. — Ты следуй за мной. Молча. Иначе тут оставлю.

Оставить-то я могла, но если его кто-то из моих утащит, прятать улики потом мне. Или дядьке Савельичу отчёт писать, чего тоже не хотелось.

Воронцов хмыкнул, но не стал возражать.

— Я стараюсь, — заметил он через несколько шагов, почти как оправдание. — Просто ты куда-то слишком быстро.

Я остановилась, оглянувшись. Он был всего в паре шагов позади, запыхался, бедолага.

— До города ещё долго, — ответила я, немного замедляя шаг.

***

Мы шли второй час, но Воронцов никак не затыкался. Я уже прикидывала, мне сложнее отчёт Савельичу написать, или продолжать его слушать. Нет, если бы он о себе болтал, я бы пропускала мимо ушей, так ведь ко мне лез.

— И давно ты тут живёшь? — спросил Воронцов, перепрыгивая через корень, который я обошла.

— Давно, — ответила я, не оборачиваясь.

— Совсем одна? — не унимался он.

— Почему? Знаешь, сколько здесь всех живёт, помимо меня, — сказала я, не уточняя, кого «всех» имела в виду.

Вон тот куст не просто так дёргался. А во-о-он тот за нами минут десять как семенил, но скоро отстанет.

Воронцов хмыкнул, но не стал переспрашивать.

— А родные? — через пару минут снова подал голос он.

— Были, — сказала я и притормозила, глядя под ноги — мох пошёл скользкий, и тут можно было легко уехать в болото. — Иди за мной след в след.

Воронцов шагнул рядом, старательно молча.

— За. Мной, — до кучи пригрозила ему пальцем.

— Так есть или были? — не дал сменить тему.

— Есть. И были, — фыркнула я. — Больше было, меньше осталось.

Кажется, подобный ответ его устроил. В конце концов, многие теряют свои семьи. По штучно ли, всех ли сразу… Мой отец всё ещё «есть». Вся остальная моя семья давно в земле. Почти вся.

— Чем ты тут вообще занимаешься? — спросил Воронцов после паузы. — Ну, кроме того, что спасаешь людей и пугаешь старушек.

— Тем и занимаюсь, — огрызнулся я. — Только людей я обычно не спасаю, людей я ненавижу, если ты не заметил. Пугаю людей, варю людей, жарю людей, — сказала я. — А часто в реке топишься да автостопом катаешься?

Он усмехнулся.

— А пока непонятно. Мне понравилось!

Он улыбался слишком широко. Это раздражало. Он шёл чуть позади, но не отставал, и голос доносился спокойно — будто правда просто погулять вышел. Его беспечность меня раздражала. Его улыбка раздражала меня ещё больше. Неужели так сложно понять, что в этом лесу каждый куст мог его убить?! А главное… хотел. Они любили меня. Мертвецы любили свою ведьму, поцелованную северным Солнцем. Но они, как и я, ненавидели живых людей.

— А почему ты людей ненавидишь? — спросил Воронцов.

— От вас одни проблемы, — ответила я, не сбавляя шага.

— Почему?

Я промолчала. Лес как раз начал меняться — деревья росли плотнее, сырость забиралась под одежду, мох густел. Вопрос был не из тех, на которые хочется отвечать. Да и не обязана я ему ничего объяснять.

Шли дальше в молчании. Лес шумел, скрипел, капал. Нам обоим хватало звуков. Воронцов прислушивался с интересом. Я по привычке.

— А ты… не человек?— вдруг спросил он. Не испуганно, скорее уточняюще.

Я посмотрела на него искоса.

— Тебе что с того?

Он пожал плечами. Я вздохнула. Он хмыкнул. Но вопросов больше не задавал.

Минут десять.

Я цыкнула на Воронцова — он опять рот открыл. Закрыл обратно. Раз уж мы всё равно шли, и недалеко Тимофеич крался вдоль ёлок, я решила кое-что проверить.

— Вон там, — кивнула я в сторону синего лешего. — Что ты видишь?

— Дедушка. Меньше метра ростом, – не задумываясь, ответил Воронцов. Только прищурился, будто хотел рассмотреть получше. – Не скрюченный, а именно маленький дедуля. Лицо деревянной маской закрыто… или это кожа? — сказал он, не моргая. — Вон, руки тоже — скорее ветки, чем руки.

— Это его лицо, — буркнула я. Плохо дело. — А ещё?

— Борода вроде как мох… Одежда тоже вся мхом обросла…

— Борода у него из лишайника, — перебила я и вздохнула. Значит, видит. Отлично видит. К сожалению. Для меня.

— А чего его так шатает? — спросил Воронцов.

— Да бухали они опять с болотниками. Пьяницы, — сказала я. — Не просыхают вовсе.

Воронцов снова странно уставился на лешего. Я уже пошла дальше, но всё же обернулась — кажется, он не смысл слов не понял, а смысл всего выражения.

— Они пьют, — пояснила я. Почему я вообще должна ему всё объяснять?! — Водку. Этот и ещё трое. На четверых. Вчетвером две бутылки за ночь могут. А они, сам видишь, какие ростом. Вот их и качает. Водку, водку пьют, понимаешь?

— Да русский я, — беззлобно фыркнул Воронцов.

— Французский, — в тон ему ответила я.

Воронцов рассмеялся, хотя я не поняла почему.

Мы прошли ещё минут пятнадцать. Рано я обрадовалась, что Воронцов замолчал. Земля чвакала под ногами, деревья становились ниже и реже, ветки уже просто мешались под ногами. Между стволами начало проглядывать небо — тяжёлое, серое, будто свинцом налитое.

Мы выходили ближе к Северной Двине, где тропа была попроще. Ну, как. Тропы здесь не было нигде, но я обычно ходила именно там. Одной пары ног раз в несколько месяцев не достаточно, чтобы протоптать тропу. Куда ступить знаю. Мои ботинки не промокают, Воронцов в кроссовках… Одном. Одном кроссовке, мне до него слишком мало дела, чтобы озаботиться. Судя по чавканью и приглушённому бурчанию себе под нос, явно шёл с усилием, но не ныл. За это ему плюс. Пока.

Тишина пришла не сразу — она подкралась. Сначала показалось, что просто шаги стали тише. Потом — что он, может, споткнулся и догонит. А потом звуков не стало совсем. Я остановилась, тяжело вздохнула и резко обернулась.

— Рома! — рявкнула я.

Никого. Воронцова не было за моей спиной. Вон, мелькнул. Убегал. Не плёлся, не искал, не звал, а именно что убегал. Повернул и молнией между деревьев, как будто решил, что туда ему срочно надо. Может, показалось что-то, может, с ума сошёл, не знаю. Только я его спину точно видела.

— Ты куда, идиот?! — крикнула я.

Ответа не было. Только ветки чуть зашевелились, и снова стало тихо.

Знала я, куда он. Поэтому пришлось бежать следом, она ведь дура. Да-да, я почти уверена, что нам не повезло наткнуться на Анфиску.

— Василиса! — вдруг завопил кто-то и мёртвой хваткой вцепился мне в ногу. — Василиса, они совсем берега попутали, жить не могу!

Я дернулась от неожиданности, чуть было не заехала локтем по дереву, и только потом глянула вниз.

— Архипка, отстань! — рявкнула я на приблудного домового, что цеплялся за мою голень, как репей. Опять объявился.

Он не наш был, не здешний. Забрёл в лес лет пять назад, брёл из города, по пути всё сокрушался, что люди обнаглели, дом деревянный, родной сносить собрались, а ему, дескать, где теперь? Вот и прижился тут — сначала у одной кочки пожил, потом у другой, потом вовсе стал кочевать, как перекати-поле. Кочевой домовой, это ж только мне так повезти могло!

— Да жития от них нет! — завыл Архипка в ответ, цепляясь ещё крепче. Лохматый, косматый, как одуванчик, только грязный. В его кудрях постоянно что-то путалось — ветки, листья, один раз я ежа оттуда доставала. Сейчас, кажется, в волосах кто-то снова шевелился. Мелкий зверёк или большая блоха — неважно.

— Обнаглели, пьянь болотная, лешаки эти, забияки, лентяи, да они ж... — дальше он уже просто ныл, тараторя без остановки. Я не слушала. Всё равно жаловаться он умел долго и по кругу.

Зипун у него был обычный — рваный, но аккуратно штопанный десятком заплаток, кое-где прожжённый, но тоже очень щепетильно аккуратно вышитый «чтобы не видно было». Красная рубаха, которую он считал парадной, вдруг мятая и грязная, а кушак — тот вообще где-то потерял. Его будто в грязи мокнули и потоптались сверху. Держался он за меня обеими руками и ногами, будто за спасательный круг, и никуда отпускать не собирался. Повис на моей ноге и идти не давал.

— Так, — остановилась я резко и повернулась к нему. — Это они тебя, что ли?

Архипка закивал с таким усердием, что голову чуть не потерял. Я хмыкнула. Раньше его эти пьяницы не заботили: болотники с лешими могли и подраться, и побухать, и что-то поделить, но на других рук, лап и ног не поднимали. Но стоило им помять, боги, ещё хуже – порвать его любимую рубашку, как Архипка сразу выл волком и ко мне прибежал.

— Анфиса, дура, заткнись, а то чешую поотрываю! — что было сил рявкнула я вперёд, в ту сторону, куда убежал Воронцов. Голос мой эхом разлетелся между деревьев. Я её лично выволоку за волосы из болота. И чешуйки по одной вырву.

Едва слышимая песня притихла, значит, Воронцов хотя бы в воду не полезет. Да и боялась меня Анфиса, значит, если он уже в воде был, то обратно на берег выкинет, лишь бы со мной не связываться.

Потом я наклонилась к домовому. Наш он теперь. Прижился, своим стал, хоть и городской был. А «своих» обижать не позволю. Даже другим «своим».

— Давай, кто это был и чего они сделали? — поторопила я Архипку, уперев руки в бока. — Только быстро, у меня дел по горло, я тут не для баек.

— Дык, Василиса... как обычно, — замялся он, почесывая затылок, где явно что-то шевельнулось. — Ну это… Прохорыч с Потапычем поспорили, мол, кто меня догонит. Пьяные оба, несло от них так, что кочки в обморок падали. Гоготали как… эти, в городе полно развелось! Ну эти, Василиса, как их… Детишки такие, только в чёрном будто мертвецы раньше положенного дня вылезли… А я, значит, сидел, никого не трогал, на пенёчке — грибы перебирал, ну и тут они как на меня!

Он всплеснул ручками и спешно снова вцепился в мою штанину для устойчивости.

— А дальше? — нахмурилась я. — Кто ещё был?

— Михалыч, Иваныч, Палладий там тоже был! И этот, как его, Терентий! — зачастил Архипка. — Они сначала просто мимо шли, а потом начали подначивать — давай, мол, гони его по болоту, весело будет. Прохорыч шмякнулся, Потапыч за ним, а Иваныч догадался меня хапнуть, чтоб не убёг! Я, значит, вырываюсь, они — хохочут! Я ж домовой, я маленький, а они! Душегубы!

— Маленький он, — проворчала я. — А ты что, опять по лягушачьим кочкам шарился? Или, может, сам у них что из котелка цапнул?

Архипка обиженно фыркнул:

— Я? Василиса, ну ты… я ж честный! Я ж! Я ж! Для хозяйства!

— Ага, хозяйство у тебя — это паук в кармане и мышка в бороде, — буркнула я и отлепила его от себя. — Всё, иди отмойся. Я потом разберусь с этими оболтусами. Но если ещё раз прибежишь с воплями, что тебя кто-то по мху погонял, выдам тебя обратно в город. Пусть там тебя с домом и снесут.

— Не-не-не, — заторопился он, но мою ногу не отпустил.

— У нас живой в лесу, — брякнула я.

— Живо-ой? — ожидаемо завыл Архипка. — Совсем живой?! Мамочки, да как же он совсем живой?! Живо-о-ой? У нас? В лесу?!

— Совсем живой, — вздохнула я. — Слишком живой, вон, быстро бегает.

Архипка отпустил мою ногу и сразу засеменил прочь, только буркнул,

— … чтобы я ещё к людям… тьфу на них… люди плохие, люди дом Архипки снесли. Архипка его сто лет берег, через войну берёг, в голод берёг, а они! Плохие люди стали. Плохие люди! Живые плохие, только мёртвые хорошие, они дом Архипки любили. Только погибли все…

И наш кочевой домовой исчез в кустах. Я выдохнула, протёрла лицо рукой. Воронцов обратно сам не пришёл.

***

— Анфиса, дура, заткнись, а то чешую поотрываю! — услышал Роман и резко остановился.

Остальное было будто сном. Как он там оказался — не помнил. Только что шёл за Василисой по лесу, хлюпал по болотистым кочкам, и вдруг — берег. Мутная река, серое небо над головой и тишина, от которой почему-то звенело в ушах.

Он стоял, не двигаясь, и забыл, как дышать. Река мирно шептала, едва касаясь высокого берега. Воронцов крепко зажмурился: после вчерашнего такое внешнее спокойствие реки вызывало у него смешанные чувства. Он не боялся: Роман с детства на воде, всё-таки прадед служил во флоте, а дед любил выйти в открытое море…

Роман никогда не боялся воды. Даже когда вчера чуть не захлебнулся. Роман не боялся воды и сейчас. Воронцов выдохнул, поднял голову и увидел её.

Она стояла в воде по пояс и молчала. Волосы длинные, распущенные, слипшиеся от влаги. Чёрные. Платье прилипло к телу, выцветшее, будто много лет под дождём пролежало. Лицо бледное, даже с синевой — как у утопленника, которого вытащили на пятый день. Только глаза… глаза были не просто пустыми — бездонные, как ямы в ледяной реке. Не выражали ничего. Ни злобы, ни печали. Ни жизни.

Она не шевелилась. Смотрела прямо на него. Роман невольно сделал шаг назад — медленный, как во сне. Пятка провалилась в мокрый мох. Холод прошёлся по спине. Что там Василиса про мертвецов говорила? Платье на девушке было порвано, вызывающе оголяя грудь. Ткань липла к синеватой коже.

Воронцов в последний момент не поздоровался. Просто что-то его остановило. Фигура в воде молчала. Только чуть наклонила голову. Или показалось? Вокруг не было ни Василисы, ни бабулечек, никого. Только река. Только она.

И тишина, звенящая в ушах.

— З-здравствуйте, девушка, — всё же осмелился Роман, но ближе к воде подходить не стал.

Она кокетливо надула губки, наклонила голову чуть вбок, будто позируя. Но при этом продолжала коситься на лес, нервно, короткими взглядами. Словно ждала, что вот-вот оттуда кто-то выскочит. Или кто-то, кого она очень не хотела бы видеть. Василиса, например.

— Анфиса, верно? — вспомнил Роман первое, что услышал, когда пришёл в себя.

Девушка тут же улыбнулась, лицо её стало особенно красивым — почти по-живому. Если бы не эта бледность с синеватым оттенком да глаза, в которых чего-то не хватало, она была бы очень красива.

Роман аккуратно присел на корточки, стараясь держаться на расстоянии. Крутого берега вполне хватило бы, чтобы выиграть время, если вздумает броситься. А может, и нет. Лучше не рисковать.

— Гребень у меня украли, — обиженно сказала она, по-прежнему хмуря бровки и надувая губки. — Любый мой украли. А Василиса не любит меня. Она разбираться не станет, она просто новый купит.

Она шмыгнула носом, почти по-настоящему. «Не любит» и «просто новый купит» в голове у Воронцова не укладывалось, но он решил на этом не зацикливаться. Роман открыл рот, собираясь что-то ответить — не знал, правда, что именно, — но не успел.

— Анфиса! Какого лешего?! — донёсся голос Василисы. Она вывалилась из кустов, запыхавшаяся, взъерошенная и очень злая.

— Вон того, — обиженно кивнула девушка в сторону леса. — Он мой гребень спер. Падла. Иваныч, падла. Он на спор…

— Алкоголики тупые, брёвна на ножках! — рявкнула Василиса, перебивая. — Это ж нужно было так напиться! За одну попойку уже двое пострадавших. Один гребень стащил, другие Архипкой в мяч играли.

Василиса погрозила кулаком в сторону леса и прикрикнула:

— Прокляну, падлы!

Воронцов попятился на шаг. Анфиса поёжилась и тоже отступила чуть глубже в воду, явно на всякий случай. Василиса выглядела не просто раздражённой. Она была на грани того, чтобы кого-то реально проклясть. Она… ну, могла? Почему-то Роман ни на секунду не сомневался в этом. Василиса… как бы сказать… очень подходяще выглядела, чтобы суметь кого-то проклясть.

— А ты чего устроила?! — повернулась Василиса к девушке. — Сдался тебе тот старый гребень, я в город иду, новый тебе захвачу.

Анфиса опустила взгляд в реку.

— Он сам пришёл, — надулась она. — Я его не звала.

Роман нахмурился. Он не заметил, почему и как, но разговор перешёл к нему.

— Конечно, не звала. Орёт она тут. Как обычно, — фыркнула Василиса, хлопнула ладонью по бедру и посмотрела на Воронцова. — А ты что? Молчал бы уже. В воду ещё бы шаг сделал — потом бы по всему берегу тебя собирали. У неё знаешь какие зубищи?

— Ровные, красивые, — обиделась девушка.

— Ага, — хмыкнула Василиса, даже не глядя в её сторону. — Только длиной в полпальца и острее ножа. А так — красивые, конечно.

Она повернулась к Роману, ткнула в девушку пальцем, как будто та была не человек, а подозрительная находка у дороги.

— Это русалка. Сожрёт. Не ваша сказочная русалочка, — пояснила Василиса. — У наших ноги есть. Она за тобой и в лес побежит, если захочет. И сожрёт. И косточки обгложет.

Роман резко шагнул назад. Потом ещё раз. Земля под ногами чавкнула, он чуть не оступился, но взгляд с русалки не сводил. Та всё так же стояла в воде и кокетливо похлопывала ресницами.

— Очень обнадёживающе, — пробормотал он.

— Да пожалуйста, — отмахнулась Василиса. — Я ж в первый раз с идиотом нянчусь. А ты, Анфиска, — она снова повернулась к русалке, — плыви отсюда. Ножками давай, быстрее, брысь.

Русалка поджала губы.

— Но мой гре-е-ебнь, — завыла она. — Ты мне его в прошлом году подарила, он мой лю-ю-юбимый! — продолжала всхлипывать русалка, хлопая мокрыми ресницами.

— Анфиска, какого… — начала было Василиса, но осеклась. Бросила короткий взгляд на Романа и замолчала. Смотрела чуть дольше, чем обычно. Будто что-то поняла или вспомнила. Воронцов заметил, но виду не подал.

— Давай заберём, — предложил Роман, кивнув в сторону леса. — Он же недалеко сидит. Вон там.

Добрая она, Василиса, – подумал Воронцов. Только зачем-то злой притворяется.

— Он его на берегу спрятал! — запричитала Анфиса. — Спьяну! Сам не помнит, где!

— Найдём. Мне всегда везёт, — пожал плечами Роман и чуть улыбнулся.

— Мы тогда сегодня до города не дойдём, — Василиса смотрела на него серьёзно, но перестала настаивать.

— Завтра дойдём, — отозвался он. — Я никуда не спешу.

— Я тебя в свой дом на две ночи не приглашала, — буркнула Василиса.

— На улице посплю, потеплело, — легко отмахнулся он.

— Дождь обещали, — вставила Анфиса и невинно похлопала глазками. — По радио сказали.

— Которое ты у дальнобойщиков украла? — Василиса нахмурилась.

Анфиса вытянула губки. Василиса только фыркнула и махнула рукой:

— На печке поспишь. У нас снаружи мертвецы по ночам шастают. Не хватало ещё, чтобы тебя кто съел, потом мне за тебя бумажки заполнять. Весь день тебя стерегу, уже обидно, что столько сил потратила, а ты всё равно копыта… кроссовок откинешь.

— Может, кроссовки? — широко улыбнулась русалка, впервые показывая все ряды острых зубов.

— У этой беды только один остался, — отмахнулась Василиса.

Но искать гребень они пошли.

— Присмотри за ним, — буркнула Василиса Анфисе.

Роман не стал спорить, кивнул и пошёл вдоль берега вверх по течению. Василиса постояла на берегу, проводила их взглядом, пригрозила русалке пальцем и свернула в противоположную сторону, уходя вдоль берега.

Воронцов шёл спокойно, оглядывая кусты. Анфиса скользила в воде рядом, то показываясь, то исчезая под поверхностью. Плавала ловко, хоть и без хвоста. Обычно люди при двух ногах и двух руках так не умели, впрочем, Роман судить не брался.

***

Роман брёл вдоль берега, раздвигая ветки и ныряя в кусты. Земля местами уходила из-под ног — кочка, глина, гниль. Всё вокруг было влажным. Лес у воды оказался куда злее и цепче: каждая ветка пыталась схватить за рукав, каждая колючка оставить отметину на коже.

Воронцов тихо матерился, продираясь сквозь кустарник, и временами отмахивался от навязчивых комаров. Анфиса иногда с интересом поглядывала, Роман всё-таки бурчал себе что-то под нос по-французски. Но спрашивать русалка не стала.

— Нет, французский это, конечно, так романти-ш-шно, — заметила она, накручивая на палец чёрную прядь, — но меня Василиса потом на уху пустит.

Воронцов иронии не уловил, но его внимание отвлекло другое.

Чвак! – провалилась ветка под его ногой, и кроссовок моментально наполнился ледяной водой.

— Великолепно, — пробурчал Роман себе под нос. — Приключение. Волшебный лес.

И тут его взгляд зацепился за что-то резиновое, около чёрное, торчащее из-под веток чуть поодаль. Роман осторожно приблизился, раздвинул кусты — и рассмеялся, ему, и правда, всегда везло. Это были резиновые сапоги. Старые, треснувшие в паре мест, один скорее зелёный, другой с наклейкой «что-то там 2014», еле различимой.

— Ну, ты посмотри… — Воронцов вытащил сапоги, покрутил их в руках и, не колеблясь, снял оставшийся кроссовок. Ноги у него давно продрогли — пусть и было начало лета, но земля в этих краях, кажется, не знала, что такое тепло.

Он натянул сапоги. Сидели плохо, слишком большие и пахли болотом, зато были сухими. Относительно. И не промокали? Вроде бы.

— Теперь я безумный грибник! — радостно покричал Воронцов Анфисе.

Русалка, плывущая параллельно в воде, выглянула из-за прибрежного ила, посмотрела на него, хихикнула — и снова скрылась.

Дальше Роман пошёл веселее. Сапоги чавкали, но воду не пропускали: трещины начинались выше, не защищая голень, но сама колодка была вполне целая.

Они шли вдоль берега, сапоги Романа оставляли чёткие следы. Русалку он как-то потерял из виду — та плыла рядом, а потом будто растаяла в тумане выше по течению. Он даже не заметил, в какой момент она исчезла. Но это Воронцова не особенно тревожило: в этом лесу и реке всё исчезало странно — и возвращалось не менее странно. Да и потеряться ему негде: он шёл вперёд вдоль реки и никуда не сворачивал. Она тоже не могла никуда пропасть: она плыла вперёд по той же реке.

Взгляд Романа зацепился за знакомый контур. Он замер, потом ускорил шаг. Байдарка. Его байдарка. Застряла между корней дерева, вывороченного течением. Половина корпуса уже ушла под воду, но нос всё ещё держался. Корни не отпускали.

Воронцов подошёл ближе, нагнулся, тронул корпус. Затхлый запах реки. Знакомый материал. Роман с детства на воде. Он с дедом плавал на всём, что могло плыть, везде, где можно было. Лодка, байдарка, парусная яхта – озеро, река, море, открытый океан… Его прадедушка говорил, что это «на удачу», Георгий Фёдорович Воронцов всегда обходил своё судно и гладил корму перед отходом. Владимир Георгиевич Воронцов любимую яхту собственными руками из дерева… оживил. У Романа других слов с детства не было…

Но. Воронцов зажмурился и глубоко вдохнул. Выдохнул. Его мутило. Роман с детства проверял любое судно, на котором плавал. Хотя бы вот это «на удачу». У байдарки он обязательно проверил бы швы, клапаны, дно, обводы… Кроме того дня. Он хотел. Коллеги суетились, подгоняли, кто-то пошутил, что он параноик с веслом, и он — не то чтобы поддался, просто… просто решил не настаивать. Они говорили, что это глупость, и арендовали байдарки у «отличной фирмы».

Роман открыл глаза. Смотреть не хотелось. Он эту байдарку не рассматривал, факт оставался фактом. Воронцов, когда на берег выбрался, смотреть не стал, повезло случайно её найти…

Повреждение было сделано заранее. Не случайность. Нет. Роман провёл рукой по шву — тонкая полоса резины, выцветшая, приклеенная точно туда, где обычно трещины не бывает. Слишком аккуратно. Слишком показательно. Теперь, отмокнув, она легко отходила. И даже не оторвалась полностью — только чуть отошла. Достаточно, чтобы через полчаса – час в пути началась беда.

— Вот же сволочи… — прошептал Воронцов. – Кто?…

В голове вспыхнули лица — кто смеялся, кто отвёл взгляд, кто что сказал. Кто держал байдарку, кто помогал спускать. Он вспоминал всё и всех, как по кадрам. Невесело. Очень. Потому что Воронцов был уверен, что его байдарки коснулся каждый. Только ни у одного мотива не было. Договор уже подписан, и исчезновение Романа ничего не меняло.

Роман сел рядом на поваленное дерево, провёл рукой по сапогу. Ноги согрелись. Хоть что-то.

— Значит, не случайно, — тихо сказал он.

— Вот ты где! — вдруг высунулась из воды Анфиса. — Там Василиса вернулась!

***

Гребень-то я нашла — даже далеко идти не пришлось. Только он был сломан.

— Пьяницы! — пригрозила я кулаком в сторону леса.

Нет, давно ими заняться надо было. Раньше такого себе не позволяли. А это — с зимы словно с цепи сорвались. Они и пили-то раньше меньше. А зимой началось: «Лютая зима, Василиса, холодно нам, Василиса…»

— Тьфу ты!

Я тяжело вздохнула. Наклонилась к реке, опустила руку в воду, свистнула коротко и резко — Анфиса услышит, она всегда слышит, когда её река зовёт. Пошла обратно.

Вернулись они минут через тридцать. Видимо, ушли далеко. Воронцов выглядел странно. Нет, он и раньше выглядел странно, но теперь — подозрительно. А это совсем другая история.

— Отличные сапоги, — попыталась пошутить я, кивнув на его находку.

Он только натянуто улыбнулся. Не нравится мне он таким. Слишком задумчивым. Хотя и чрезмерно весёлым он мне тоже не нравился — но то было хотя бы чуточку лучше.

— Нашёл. Мне повезло, — сказал Роман, но сразу после этих слов будто помрачнел сильнее, что было сложно. Потом качнул головой, стряхнул что-то с плеч, кажется, иголку, и снова улыбнулся, будто старался — для меня.

— Что случилось?

— Ничего.

Тошнота привычно подступила к горлу. Соврал. А врать ведьме — дело глупое, точнее бесполезное. Любая ведьма с даром чуть-чуть сильнее «ниже минимального» ложь чувствовала. Кого-то мутило сильнее, что не перепутаешь, кого-то едва поташнивало, что не заметишь. А я… привыкла я. Савельич меня записал под «максимальную» категорию угрозы. Опасна: «максимально», значилось в моих документах на регистрацию.

Но я не стала копать. Меня психика Воронцова не настолько волновала. Махнула рукой. Пусть. Анфиска немного повыла про свой гребень, но я пообещала купить ей новый, раз всё равно завтра собиралась в город. Она, конечно, недовольна была, но согласилась.

Мы пошли обратно к моему дому. Воронцов всю дорогу молчал. Я тоже молчала, сначала в удовольствие. Сначала. Тишина, которая обычно мне нравилась, теперь давила, не давала дышать.

— Знаешь, откуда она здесь? — неожиданно даже для самой себя заговорила я.

Голос прозвучал резко, хрипловато. Я любила этот лес. Я любила этот лес за то, что он лишь иногда отвечал и чаще молчал.

— М? — Воронцов отозвался рассеянно, без настоящего интереса.

— Её в девяностых в реку бросили. Думали, от трупа избавляются. А она ещё живая была. Потому и утопленница, потому и русалка.

— Хм, — ответил он.

Я снова вздохнула.

— Утопленницы русалками становятся. Её не Анфиса зовут — Ира она. Проститутка. Да какую проститутку «Ирой» зовут? Вот она сама себя и назвала «Анфиса», мол, красиво ей. Кстати, говорит, самая красивая на трассе была. Вот её два «поклонника» из местной ОПГ и не поделили. Подрались из-за неё, в драке и её задели. Говорит, крови было много… Она, видимо, в себя не приходила никак. Те решили не рисковать. В багажник — и в лес. А тут в реку.

Я на секунду замолчала.

— А она живая была. Только выплыть не смогла. Там дальше течение сильнее. Понимаешь?

Воронцов не ответил. Шёл молча, глядя вперёд.

— Да что с тобой такое?! — не выдержала я.

Воронцов странно посмотрел. Не испуганно, не рассеяно — нет. Просто... странно. Я описать никак не могла.

— А если… если я захочу остаться? — спросил он вдруг. — Что мне нужно сделать, чтобы ты позволила мне остаться подольше?

— Что, в город не хочется? — хмыкнула я. — Или эта проститутка понравилась?

Это я, конечно, пошутила.

Анфиска ведь не нарочно тогда, она случайно его позвала. Она вообще свой дар не контролирует. А нечисть, у которой сила есть, но которая даже учиться не хочет — вот она и правда опасная. Опаснее всяких, у кого дара больше, но кто умеет с ним обращаться. Поэтому я за ней и приглядываю. Поэтому. Да. Савельич ей тоже уровень опасности «максимальный» прописал.

Второй раз что-то не так пошло, Анфиска случайно, когда расстраивается всегда… Хм. Воронцов и глазом не моргнул. Но первый раз ведь?.. Что-то не сходилось. Первый «призыв» Анфиски он услышал и через лес рванул к ней. На второй стоял рядом, но ничего. Даже не моргнул.

Я оглянулась на Воронцова.

— В город тебе всё равно надо. Гектар у нас плохой, тут под каждой кочкой по мертвецу. Без разрешения Савельича никто здесь не остаётся. Запрещено, закон такой.

Он молчал.

— Получишь разрешение — оставайся.

Не получит. Я уверена. Абсолютно. Дядька Савельич настолько вредный дед, что из вредности никогда на любую просьбу «да» не ответит.

— Беломорская, дом двадцать семь, Архангельск, — бросила я и пошла вперёд, не оборачиваясь.

***

Мои кикиморы болотные разбудили нас в пять утра. Как враги. Хотя отлично знали, что я обычно встаю около шести. Но приехали, как им захотелось, — без предупреждения, без совести, зато с мешками энтузиазма. А ещё они никогда не приезжали чаще раза в месяц. А ведь были у меня позавчера!

— Так нам интересно, как там наш утопленничек, — кивали кикиморы, перебивая друг друга и хлопая в ладоши.

Я тяжело вздохнула, глядя на эту болотную делегацию.

— Вот и забирайте его в город, — буркнула я.

На этих словах за моей спиной что-то бухнуло. Я обернулась: Воронцов, в одних трусах, упал с печки, запутавшись в одеяле. Только хрюкнул от удара.

— Не холодно тебе без одежды спать? — Я закатила глаза.

Воронцов закутался в плед.

— Закиньте его к дядьке Савельичу, — добавила я. — Потеряется этот кадр иначе. А я не подписывалась его по округе ловить.

Кикиморы загалдели довольнее. Им, кажется, было куда интереснее, чем мне. То ли Воронцов, то ли весь этот бардак в целом. Может, просто развлекались.

Но в одном я была уверена — Савельич заметит, если что не так. Он — мудрый. И древний. Ему третья сотня, хотя выглядит, как бодрячком шестидесятилетний дед с бородкой и вязаной жилетке. Процедура была простая: любая нечисть, кто решает остаться в автономном округе, должна у «городничего» зарегистрироваться. Их на округ много, по областям. У нас, в Архангельской области, это дядька Савельич.

Только вот люди в категорию «любая нечисть» не входили. Зачем я вообще Воронцова к дядьке Савельичу послала?.. Ну, чтобы тот Воронцова раз и навсегда послал. Дядька Савельич посварливее меня будет, да и матерные обороты за ним нужно записывать в книгу для потомков.

Меня начинали настораживать некоторые... «нестыковки» насчёт Воронцова. Он всё меньше напоминал мне обычного человека и всё больше походил на кого-то из наших. Мы — той самой категории населения страны, которую официально зовут «нечисть», а неофициально — «те, с кем лучше не дружить, чтобы потом не выкапывать кости по обочинам». Если у вас в паспорте в поле «вид» стоит «человек». Хотя нечисть и друг друга прикопать может, тут вопрос, кто из вас сильнее.

Но даже если и так, и Воронцов тоже должен иметь в паспорте отметку «нечисть» — Савельич ему откажет. Обязательно. Он у нас принципиальный. Старый, как сама Северная Двина, и вредный, как болотники в июне. Он меня сам-то чуть с гектара не выставил однажды. Хотя и отец мой тут жил, и дед до него. Земля у нас по документам, да только Савельича совестью не убедишь. Просрочила я, пеняй на себя. По бумажкам срок подачи другой был, опоздала, больше не твоя земля.

Сварливый он, дядька Савельич. Ему лишь бы поворчать — в идеале так, чтобы собеседник навсегда передумал задавать вопросы. Или оставаться в регионе. Особенно если собеседник человек.

Так что Воронцову ничего не светило, даже если он Беломорскую двадцать семь каким-то чудом найдёт.

С этой мыслью я и погрузила его в пазик с кикиморами.