Kitobni o'qish: «История бредовых расстройств. Жизнь в плену иллюзий»

Victoria Shepherd

A History of Delusions

The Glass King, a Substitute Husband and a Walking Corpse

* * *

© Victoria Shepherd, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Предисловие

Руан, северная Франция, 1340-е годы. За шатким бревенчатым домиком у реки Сены, в глубине заднего двора, ярко-оранжевым светом горит печь. Стеклодув растапливает ее как можно жарче: он работает над чем-то совершенно новым, что позволит непременно разбогатеть. Он кидает в топку последнюю порцию угля, вытирает вспотевший лоб тыльной стороной руки, высыпает из ведра в тигель еще одну меру песка, потом меру золы. Затем замешивает шихту, отправляет ее в ревущую печь и ждет, пока смесь нагреется. Вот она начинает бледнеть: температура достаточно высока, чтобы началась нужная реакция. Мастер подносит к печи стеклодувную трубку и начинает слой за слоем наматывать на нее тягучую расплавленную смесь, как ириску, пока на конце трубки не образуется оранжевый шарик. Он прикладывает рот к трубке и с силой дует в нее; на другом конце надувается шарик. Стеклодув отправляет его в огонь и начинает вращать, наблюдая, как центробежные силы формируют из него плоский дискообразный слиток. Теперь мастер осторожно отсоединяет слиток от трубки. В середине диска он видит «яблочко» – то место, где трубка присоединялась к слитку. Вокруг «яблочка» материал тоньше, и его можно разрезать на ромбы для использования в окнах. Именно это и нужно нашему стеклодуву. Пока все выглядит хорошо, но ведь и прежде уже бывало так, что он слишком рано начинал радоваться. Он наблюдает за тем, как материал постепенно остывает. Песок начинает терять свою кристаллическую структуру и приобретать совершенно новую, на молекулярном уровне находящуюся где-то посередине между жидкостью и твердым веществом. Этот материал будет твердым, как и более примитивная версия, но, если у мастера получится ее немного усовершенствовать, то все будет совсем иначе… Дрожащей рукой стеклодув поднимает слиток к глазам и вглядывается в его прозрачную глубину. Вот кривая линия крыш четко вырисовывается на фоне неба; а вот и верстак, и его башмаки… Ему не приходится даже щуриться, нет ни малейшего намека на мутность. Слиток совершенно прозрачный. Этот материал подарит виду сквозь оконное стекло новую, захватывающую дух четкость. Возможно, его даже будут использовать для увеличения объектов. Знатным людям это понравится, они съедутся в Руан и купят столько стекла, сколько он сможет изготовить. Мастер на секунду замирает. Ему вдруг приходит в голову, что благодаря этому материалу изменится не только толщина его кошелька. Изменится то, как люди видят мир.

Появление этого инновационного материала, изготовленного с помощью почти алхимического процесса – превращения песка с помощью огня в нечто хрупкое и прозрачное, оказало глубокое влияние на некоторые слои французского общества. Богатые и знатные люди с удовольствием приобретали изделия из нового стекла – кронгласа – для домашнего использования; они бережно держали его в руках, осторожно постукивали по нему, с удивлением смотрели сквозь него на мир и изумленно наблюдали за тем, что случится, если его уронить.

Но есть во всей этой истории и еще один, весьма неожиданный, момент. Изобретение кронгласа имело более странные последствия, чем мог себе представить руанский стеклодув. Кронглас поистине изменил то, как люди видели мир, но дело было не только в идеальной прозрачности сделанных из него окон. Преобразующая сила этого материала, его алхимия, воздействовала на людей, принесших его в свои дома. Она проникала в них, влияла на них на более глубоком уровне, изменяла их восприятие самих себя. Некоторым начинало казаться, что химическая реакция происходит в их собственном теле: словно что-то странное творится с их ногами, руками. Людям казалось, что они превращаются в стекло – отдельные части их тела становятся такими же полупрозрачными, ломкими и хрупкими. Это был поразительный пример того, как в результате влияния внешних процессов на внутренние формируется бредовая идея, назначение которой – помочь человеку исправить его отношения с миром.

Описанное явление получило известность благодаря королю Франции Карлу VI, которому в XV веке довелось переживать такую метаморфозу на глазах у встревоженных придворных. Папа Пий II писал в своих хрониках, что в одежду Карла вшивали железные прутья, чтобы его стеклянные кости не сломались, если он кого-нибудь коснется; говорили также, что он заворачивался в одеяла, чтобы ненароком не разбить ягодицы¹. Только представьте себе монарха, который дни напролет проводил в исступлении от беспокойства, закутавшись в мягкие покрывала: его страна была истощена Столетней войной, а его заботило лишь то, как бы его зад не разбился вдребезги о какую-нибудь твердую поверхность.

«Стеклянный бред», как стали называть это состояние, был лишь одним из странных и интригующих психологических феноменов, которые предлагает нашему вниманию история бредовых расстройств. При ближайшем рассмотрении оказывается, что каждый такой исторический «курьез» – это воплощенная тайна реального, живого человека; но только зашифрованная, упакованная в обертку необычного образа, бросающая нам вызов и побуждающая разобраться в том, какие надежды и страхи за ней скрываются. Что этот человек хочет нам сказать? Способны ли мы его понять? В том, что касается подобных бредовых идей, ставки всегда чрезвычайно высоки. Речь идет о жизни и смерти. Король не просто так предупреждает, что к нему нельзя приближаться, иначе он разобьется на миллион кусочков. Внутренние и внешние факторы, из которых во все века складывалось любое бредовое расстройство, зависят от конкретного случая, но суть этого явления всегда одна: это выражение некой болезненной насущной потребности. За внешней абсурдностью бреда скрывается реальная опасность, грозящая человеку, если эта его потребность не будет удовлетворена. Каждая из таких историй приобретает черты психологического триллера, приглашая нас побродить по мрачным и таинственным закоулкам и попытаться разгадать тайну, хотя бы на миг разглядев за ней самого человека. И главная интрига триллера заключается в том, получит ли этот человек то, что ему так нужно.

Описание бредовых расстройств только начинает свой путь в качестве самостоятельной области исследования. Анализ конкретных клинических случаев, наблюдавшихся на разных отрезках временной шкалы, позволяет нам лишь заглянуть, словно в замочную скважину, в эту традиционно упускаемую из виду область повседневного человеческого опыта. Случаи бреда во все времена документировались, в первую очередь, как курьезы или как чудеса человеческого разума. Я же предлагаю повнимательнее взглянуть на жизненный путь каждого из этих людей; пройти с ними вместе по улицам, которыми они ходили, то погружаясь в тень, то на время выходя из нее; увидеть хоть одним глазком реальные события их биографии и получить хотя бы приблизительное представление о жизни и переживаниях человека, оказавшегося во власти своего воображения. Возможно ли это – найти следы пройденного человеком пути и узнать, каково ему было зарабатывать на жизнь, пытаться разобраться в превратностях любви и семейной жизни, переживать рождение и смерть детей, болезни, войны, политические и религиозные катаклизмы, справляться с тревожным предчувствием грядущего? Возможно ли, что это поможет нам лучше понять суть его бредовой идеи?

О тех, кто стал жертвой бредового расстройства, обычно говорят без всякого почтения, насмешливо и бесцеремонно. Я надеюсь вернуть этим людям человеческое достоинство, попытавшись разобраться в том, какой была их жизнь.

Введение

Бред в широком смысле слова – это ошибочная, не разделяемая другими людьми навязчивая идея, которой больной продолжает придерживаться, несмотря на веские доказательства обратного.

Откуда берутся бредовые расстройства и что они означают? Вопрос весьма интересный. В конце концов, ведь требуются огромные творческие усилия, чтобы создать альтернативную реальность, и не менее героические усилия, чтобы отстоять эту реальность перед лицом тех, кто не разделяет это убеждение (то есть всех остальных людей) и охотно посмеется над вашими утверждениями, что у вас стеклянные ноги или стеклянный зад.

Описание случая бреда нередко напоминает сказку, не хватает только добавить в начале «Когда-то, давным-давно…». Каждый из таких случаев загадочен и своеобразен, и разгадать его истинное значение непросто. Как и сказки, эти истории посвящены извечным темам, таким как Бог, деньги, любовь, власть, превратности судьбы, смерть. Бред – это воображаемое пространство, и человек, переживающий его, будто проходит сквозь зеркало в альтернативную вселенную, как Алиса Льюиса Кэрролла, попавшая в Страну чудес. И все же стоит обратить чуть более пристальное внимание на истории о бредовых расстройствах прошлых веков, как становится ясно, что тут все значительно сложнее. Создается ощущение, что бредовая идея – это нечто более обыденное и прагматичное, что-то вроде психологической тактики выживания в действии. Бредовые идеи могут казаться уходом в мир фантазий, но по большому счету верно как раз обратное. Это не полет фантазии, уносящий человека подальше от реальности; это стратегия, позволяющая справиться с реальностью. А еще, в отличие от сказок, бредовые идеи предназначены для взрослых.

Человек, страдающий бредом, цепляется за свое заблуждение, порой изо всех сил. Что же дает ему это заблуждение, если оно стоит таких усилий? Поддержку? Ощущение безопасности? Оглядываясь на опыт минувших столетий, можно увидеть, как отдельные случаи складываются в общую картину. Похоже, в функционировании бредовых расстройств прослеживаются определенные закономерности.

Все случаи бреда можно условно разделить на три типа. Первый – жизнь, в которой внезапно произошла катастрофическая перемена. Бред здесь помогает человеку приспособиться к резкому снижению социального статуса и примириться с жалким существованием, которое неизбежно за ним последует.

Вот домохозяйка из Парижа 1920-х годов, которая считает, что ее мужа и детей заменили на двойников. А вот англичанка, которая утверждает, что ее подменили при рождении и она – законная наследница Георга III. Нарядившись в свою лучшую одежду, она отправляется в Сент-Джеймсский дворец, где нападает на короля с кухонным ножом. А вот мужчина, который заявляет, что он Наполеон, и выкрикивает приказы, от соблюдения которых зависят жизни сотен людей. А вот «мадам Икс» спокойно объясняет, что ужин ей не понадобится, потому что она, к сожалению, уже мертва. В каждом из этих случаев ставки предельно высоки. Все эти люди никогда не встречались, их разделяют сотни лет, но их истории перекликаются, явно демонстрируя некоторую общность. Выясняется, что каждый из них пережил крутой поворот судьбы.

В других случаях бред может быть способом разрешить неразрешимое противоречие. Франческо Спира и Джеймс Тилли Мэтьюз – представители совершенно разных эпох. Спира – юрист, живший в Италии во времена Контрреформации; Мэтьюз – британский двойной агент, по воле судьбы оказавшийся в революционной Франции периода Террора. Оба мучимы невероятно противоречивыми чувствами и предъявляемыми к ним требованиями. Спира приходит к выводу, что он осужден на вечные муки. У Мэтьюза возникает параноидальная теория о том, что британское правительство находится в сговоре с революционерами.

И наконец, к третьему типу относится ранее упомянутый «стеклянный» король Франции с его хрупким задом. Триггером для формирования бреда в данном случае стало появление новой технологии. Беспокойный по натуре король Карл VI, проникнувшись хрупкостью нового материала, решил, что сам превращается в стекло. Его так привлекли невиданные доселе свойства этого материала, что он сделал их свойствами собственной личности. Бредовые идеи, касающиеся восприятия собственного тела, нередко представляют собой изысканные метафоры, остроумные и поэтические, даже если они являются результатом ужасной травмы, как в случае с часовщиком, который «потерял голову» под острием недавно изобретенной гильотины.

Технологический прогресс вообще то и дело фигурирует в описаниях случаев бреда. В XIX веке популяризация материала бетона привела к тому, что к врачам стали обращаться пациенты, убежденные, что у них затвердели кишки. Когда в 1950–1960-х годах по всему миру распространилась информация о хитроумных шпионских устройствах времен холодной войны, американские врачи заметили резкое увеличение случаев, когда пациент утверждал, что агенты ЦРУ вставили ему в зуб чип, чтобы считывать его мысли.

Иногда человек становится жертвой сразу нескольких травмирующих воздействий. Именно так случилось с нашим беднягой Джеймсом Тилли Мэтьюзом: он был не в состоянии разрешить конфликт между двумя противоборствующими политическими силами, на которые работал, да вдобавок его влекли то в одну сторону, то в другую противоречивые идеи Просвещения. Поэтому он просто взял недавно открытые силы магнетизма и идеи пневматической химии и встроил их в свою теорию заговора. В основе его теории был «пневматический станок»: машина, которая с помощью этих сил позволяла заговорщикам контролировать умы людей. В истории жизни, подобной истории Джеймса Тилли Мэтьюза, часто обнаруживается несколько накладывающихся друг на друга триггеров: к неожиданному падению по социальной лестнице могут добавляться другие травмы, тревоги и стрессы, а также, возможно, дополнительные провоцирующие факторы, сущность которых остается не до конца изученной.

Каждый из описанных в этой книге людей, страдавших бредом, поставил на карту все, публично бросив вызов общепринятой реальности ради того, чтобы окружающие наконец увидели, что ему нужно не так уж много: чтобы его заметили, обратили на него внимание, поняли, простили. Бредовая идея словно защищает того, кто верит в ее истинность; она дает надежду на примирение с миром и самим собой.

На протяжении веков страдающие бредовыми расстройствами считались воплощением безумия. Это были запутавшиеся, сбитые с толку люди, которые высказывали диковинные убеждения, противоречащие всем объективным доказательствам.

Гиппократ называл основой любого психического расстройства, включая такое, которое мы сейчас сочли бы бредом, «меланхолию». Он описывал «меланхолическое» состояние как результат избытка черной желчи, одного из четырех основных гуморов – жидкостей тела, определяющих личностные характеристики и здоровье человека. Преобладание черной желчи он считал причиной боязливости и печали. Именно эта мрачная жидкость, по мнению представителей античной медицины, регулярно становилась источником ярких образов бредовых расстройств. Так, древнеримский врач Гален Пергамский описывал человека, охваченного страхом, что миру грозит гибель, потому что бог-титан Атлас утомился держать на плечах небесный свод. Аретей из Каппадокии рассказывал о человеке, который превратился в зерна горчицы и ждет, пока его съедят куры, и еще об одном, который вообразил себя глиняным кувшином.

Врачи и ученые разных исторических периодов, описывая нарушения мышления, отталкивались от совершенно разных систем представлений о мире, и важнейшим элементом каждой из них была информация о месте, которое занимает в этом мире человек. В античные времена считалось, что боги имеют абсолютную власть над смертными и контролируют даже их бредовые идеи. Когда на место античного пантеона в западной цивилизации пришел христианский Бог, религиозные власти безапелляционно постановили, что бредовые расстройства вызваны одержимостью демонами. С тех самых пор и вплоть до XIX века именно церковь решала судьбу людей, страдавших бредом. Позже интерпретировать это явление пытались представители целого ряда направлений медицины и психологии; в спорах о природе мыслительного диссонанса им удалось заполнить некоторые пробелы.

Собирая материал для этой книги, я провела много дней, «подслушивая» разговоры из прошлого между врачами и пациентами, страдавшими бредовыми расстройствами. Эти беседы сохранились в форме описаний клинических случаев, зачастую представляющих собой лишь фрагментарные наброски с пробелами и пропусками, притом неизбежно носящие отпечаток определенной психиатрической доктрины или доминирующих религиозных и философских представлений своего времени. Многие, конечно, сделаны задолго до того, как был сформулирован язык психоанализа. Я не впервые позволяю себе определенную вольность, пытаясь смотреть на прошлое с позиций психо-динамического подхода. В данном случае я надеялась, что это позволит немного больше узнать о тех людях, которые скрываются за псевдонимами в описаниях клинических случаев, ставших уже легендарными, и о том, какое место их бредовые идеи занимали в их жизни; конкретизировать таких неуловимых персонажей, как «мадам Икс» или «мадам M.» с ее похищенными детьми и двойником вместо мужа. Главным для меня был вопрос: каково это, испытывать крайнюю степень заблуждения на собственном опыте? С какими конкретно трудностями столкнулись эти люди, что единственным ответом на них стали их бредовые идеи?

Пробираясь по темным закоулкам историй бредовых расстройств из давнего прошлого, нам с вами нужно очень осторожно нащупывать дорогу, сначала дав глазам привыкнуть к тусклому свету. С этими историями связано много непростых вопросов. Почему некоторые образы повторяются чаще других? Почему, например, в сюжетах бреда, связанных с технологией, фигурирует именно гильотина, а не печатный станок? Почему стекло, а не паровоз? Мы могли бы списать это на то, что некоторые из новых технологий отличались особенно дестабилизирующими характеристиками. Понятно, что производство стекла может встревожить человека, который рассматривает его как алхимию, а гильотина и вовсе, должно быть, на любого производила жуткое и неизгладимое впечатление. Но дело в том, что этим свойства новомодных изобретений, фигурирующих в сюжетах бреда, не ограничиваются. Они так и манят спроецировать на них свои чувства, потому что с поэтической простотой и экономичностью воплощают в себе некое противоречие. Стекло – это нечто драгоценное и одновременно хрупкое. Гильотина – воплощение человеческой изобретательности, но в то же время острая кромка, отделяющая жизнь от смерти. В таких объектах словно обретает форму сложная и противоречивая натура человека, изящно упакованная в образ, зримый и осязаемый для всего окружающего мира.

И все же мы не можем позволить себе роскошь дистанцироваться от предмета нашего исследования так, словно это всего лишь подборка курьезов из давно минувшего прошлого. В 1980–1990-х годах в США были проведены крупномасштабные эпидемиологические исследования, в ходе которых были опрошены отобранные случайным образом представители общественности с целью определить распространенность определенных психиатрических состояний. Это был первый случай, когда с такой точки зрения оценивались люди, никогда не обращавшиеся к врачу по поводу проблем с психикой. Полученные результаты поразили ученых. Одно из таких знаковых исследований было проведено в Балтиморе в США в 1991 году, и его авторы пришли к интересным выводам: «Проблема заключается в неожиданно высокой распространенности сообщений о галлюцинациях, бредовых идеях и других необычных формах поведения среди лиц, которые не соответствуют критериям для постановки диагноза»².

Исторически сложилось так, что в письменном виде регистрировались только самые экстремальные и причудливые случаи бреда, потому что страдавшие именно такими его формами пациенты поступали на лечение. Гораздо большая часть людей, страдавших расстройствами мышления, оставалась вне поля зрения, потому что большинство из них не обращались к врачам и в остальном сохраняли относительную работоспособность. Проще говоря, мы все занимаем то или иное положение на шкале серьезности бредовых расстройств: у каждого из нас есть по крайней мере одно навязчивое ложное представление о себе, которое другие люди, хорошо нас знающие, могли бы оспорить, приведя при этом множество объективных доказательств. Бредовые идеи чрезвычайно распространены среди населения в целом и, по-видимому, всегда были. Кажется, они каким-то образом встроены в нашу систему, и можно с уверенностью предположить, что люди с упорными ложными убеждениями существовали испокон веков. Современная интерпретация предполагает, что бредовые идеи всегда были тесно связаны с самоощущением человека, его взглядами на мир и на то, что в нем происходит, и мы должны прислушиваться к ним более внимательно и относиться к ним более серьезно.

История бредовых расстройств знакомит нас с некоторыми замечательными персонажами и яркими голосами; и это не только пациенты, но и врачи, и писатели, которым пришлось столкнуться с феноменом бреда, сравнивая записи, сделанные на протяжении многих поколений, и пытаясь привести их в какой-то порядок. Знаменитые французские лечебницы для душевнобольных Бисетр, Шарантон и Сальпетриер, куда мы с вами еще заглянем по ходу повествования, представляли собой уникальные для своего времени учреждения, где врачи делали все, чтобы понять своих пациентов, а пациенты изо всех сил пытались быть понятыми. Именно в Париже во время Французской революции и в период после нее впервые были сформулированы определения бредовых расстройств в том виде, в каком мы их знаем сейчас. Здесь пионеры новой дисциплины – психиатрии – начинали понемногу пробираться сквозь путаные описания случаев бреда и распределять их по категориям, составляя рабочие классификации. «Мания величия», «иллюзия двойников», «мания преследования», «эротомания», «ипохондрический бред», связанный с трансформациями тела: медики один за другим придумывали названия, которые сегодня знакомы каждому.

Характеры врачей-первопроходцев, с которыми мы встретимся в повествовании, не менее убедительны или противоречивы, чем характеры их подопечных. Филипп Пинель, родившийся на юге Франции, в ранние годы жизни ничем примечательным не отличался. По-видимому, найти свое призвание его подтолкнуло загадочное самоубийство близкого друга. Пинелю приходилось бороться со снобизмом парижских врачей, а также с дефектом речи, который превратил для него публичные выступления в ежедневную битву с самим собой. Наконец, уже после революции, ему удалось пробиться в медицинский истеблишмент: он возглавил работу по преобразованию культуры парижских больниц и методов лечения психически больных. Впервые врачи начали прислушиваться к пациентам, страдающим бредом, и фиксировать конкретные случаи в форме описаний, которые теперь составляют нашу бесценную коллекцию первоисточников. Именно Пинель нашел время поговорить с часовщиком, якобы лишившимся головы во время массовых казней на гильотине в период Террора. Став пациентом лечебницы, часовщик целиком посвятил себя монументальной задаче создания «вечного двигателя» и о своей столь прискорбной утрате, как потерянная голова, говорил спокойно и вполне буднично.

В 1880-е годы другой парижский психиатр – Жюль Котар – представил вниманию общественности поразительный случай «ходячего трупа»: достойный готической литературы рассказ о женщине, которая утверждала, что уже мертва. Личность самого Котара так вдохновила Марселя Пруста, что он сделал его прототипом доктора в своем романе «В поисках утраченного времени». Доктор в книге высмеивается как напыщенный, неуклюжий и склонный к плохим каламбурам, хотя и демонстрирует замечательное мастерство диагноста.

В начале 1920-х годов Гаэтан Гасьян де Клерамбо дал свое имя бредовому синдрому, представляющему собой разновидность «эротомании», когда пациенту кажется, что в него влюблен человек более высокого социального положения (но на самом деле это не так). Сам Клерамбо скрывал свой личный фетиш – шелк – от всех, кроме манекенов в своей квартире. Он покончил с собой из табельного пистолета времен Первой мировой войны, при этом, правда, с изрядной долей театральности расположившись перед зеркалом. Многие из врачей, ставших пионерами новых подходов к исследованию бреда в XIX и XX веках, были травмированы опытом непосредственного участия в войне.

Именно Клерамбо поведал нам о Леа-Анне Б., французской модистке, жившей в Париже после Первой мировой войны. Случай Леа-Анны Б. – квинтэссенция бредовой идеи XX века. Ее убеждение в том, что король Георг V безумно в нее влюблен, на первый взгляд совершенно нелепо. Однако стоит отметить, что этот первый официально описанный клинический случай синдрома Клерамбо совпал по времени с глобальной экспансией голливудского кинематографа и нарастающей популярностью его выдуманных историй о настоящей любви. Эти убедительные в своей правдоподобности картины можно было увидеть в любом крохотном городке, где люди доселе жили в тесном замкнутом мирке, а теперь впервые увидели в героях на экране отражение собственных грез. Все чаще пациентки рассказывали врачам о влюбленных в них богатых и влиятельных незнакомцах, а многим даже приходилось объяснять свое поведение в полиции. К этому расстройству, как и к паранойе, которая сегодня является наиболее распространенной формой психических расстройств, следует относиться со всей серьезностью. Быть непоколебимо и при этом ошибочно убежденным в чьей-то любви или злодействе – это очень опасно.

Врач и страдающий бредом пациент проводили месяцы, если не годы, в регулярных беседах, и их отношения становились симбиотическими. Это было нечто вроде танца; у доктора и больного иногда было больше общего, чем они могли себе представить. Новая ступень в такого рода отношениях заставила вспомнить один очень старый вопрос, который впервые был поднят оппонентами религиозных властей: кто должен решать, что является бредом, а что нет? Отсюда вполне логично следовал извечный вопрос о том, что вообще следует подразумевать под бредом. К концу XIX века бред был низведен до статуса одного из симптомов необратимого психического расстройства – раннего слабоумия (dementia praecox), чуть позже переименованного в шизофрению. Казалось, что суть такого явления, как бред, вполне ясна. С развитием психоанализа бредовые идеи начали воспринимать как продукт детских переживаний, прочно занявших место в подсознании человека. Биологическая психиатрия в 1960–1970-е годы снова понизила бредовые идеи в статусе, назвав их проявлением того, что больной мозг «переваривает» происходящее и, так сказать, выдает результат наружу.

Очевидно, что многие из пациентов, описанных в классических историях о бредовых расстройствах, испытывали на себе несколько различных его типов одновременно. Разум – явление непростое, и благодаря развитию нейробиологии мы теперь знаем, что во многих случаях бреда, наряду с психологическими причинами, фигурируют органические заболевания мозга. Расстройство мышления часто имеет психологические причины, однако его источником одновременно могут быть генетическая предрасположенность или неврологические нарушения. Исследователи, изучающие связи между заболеваниями или повреждениями мозга и бредом, в особенности концентрируются на работе правого полушария мозга. Именно оно отвечает за восприятие человеком себя и других. Предполагается, что при наличии повреждений в правом полушарии в дело вступает левое. Оно начинает «придумывать» идеи, которые могли бы придать смысл ошибочной информации, поступающей от правого полушария, в результате чего бред и приобретает более или менее завершенную форму, сюжетную линию. Ученые продолжают находить все новые биологические причины, задействуя для изучения этой доселе неизведанной территории все более технологически сложные методы диагностики, такие как магнитно-резонансная томография (МРТ). В настоящее время известно, что развитие бреда может быть вызвано определенным видом опухоли яичников. Рост опухоли провоцирует аутоиммунную атаку на клетки мозга, которые напоминают клетки яичника и ошибочно рассматриваются как аналогичные им, то есть угрожающие. Возникающее в результате воспаление мозговых оболочек охватывает правое полушарие, приводя к бреду. Специфические вокальные симптомы, связанные с этим конкретным видом энцефалита, – глубокое хрюканье и рычание в сочетании с конвульсиями – могут даже помочь в объяснении случаев «одержимости демонами». Пациентов из наших историй нельзя было направить на МРТ, чтобы проверить на наличие идентифицируемых в настоящее время заболеваний, а ведь у многих, скорее всего, были недиагностированные органические поражения головного мозга. Однако, несмотря на продолжающиеся исследования и появление столь перспективных новых технологий, человеческий мозг и разум остаются крайне загадочными явлениями, а природа бреда ускользает от ученого, желающего дать ему простое объяснение в русле причин и следствий. Разум каждого человека – мутная и полная нюансов картина, на которой психологические элементы нелегко отделить от биологических.

Каким бы ни было сопутствующее биологическое измерение, важно то, что бредовые идеи сулят некий особый доступ к тайнам сознания других людей. В повседневной жизни сложно понять в точности, как другой человек воспринимает самого себя, но стоит ему в подробностях рассказать о своей бредовой идее, и перед нами предстает целый мир, созданный этим человеком и полностью принадлежащий ему одному. Нас могут пустить внутрь на экскурсию, но только при условии, что мы будем играть по установленным хозяином правилам. Вход сюда возможен только по приглашению, и нормативные акты этой «страны» обсуждению не подлежат. Вот в такой стране – в Зазеркалье – и живут пациенты, страдающие бредовым расстройством.

Историк психиатрии Эндрю Скалл называет бред «напоминанием о том, насколько хрупкой кажется реальность, основанная на здравом смысле». Принять эту идею нелегко, но и выбросить ее из головы невозможно. Истории о бредовых расстройствах занимательны, но вместе с тем они заставляют о многом задуматься. Почему столь многие из нас берут на себя труд создать подобную альтернативную реальность? И возможно ли, что грань между «безумцем», отгородившимся от мира в своей бредовой реальности, и всеми остальными людьми, на самом деле не толще прозрачного стекла?

Бредовые идеи открывают редкую возможность получить доступ к истинным мотивам поступков человека. По словам психоаналитика Адама Филлипса, они представляют собой «закодированные надежды и возможности. Трудность состоит в том, чтобы услышать эти надежды и возможности, которые звучат как слова безумца»³.

Что нужно каждому из людей, описанных в этой книге? Чего он хочет или боится так сильно, что готов ради этого выносить любые гонения и презрение окружающих? Способны ли мы это понять?

Глава I
Мадам М. и «иллюзия двойников»

3 июня 1918 года. Париж. В полицейский участок в многолюдном 15-м округе на левом берегу Сены врывается женщина 48 лет. Она одета в характерном для Прекрасной эпохи вычурном стиле: наряд с отделкой из перьев и меха; эффектная шляпка и корсет. Она умоляет о помощи и подает прошение о разводе. В чем причина? Ее мужа, как она утверждает, кто-то заменил целой серией двойников. Многочисленные «двойники» заменили собой и других членов ее семьи, и близких знакомых, и даже ее саму, а один из них вообще поселился в ее квартире. Кроме того, сообщает она дежурному офицеру, в подвале ее дома держат в плену похищенных детей: она постоянно слышит их крики.

До замужества мадам была швеей, и позже в беседах с врачом она подробно, со свойственным профессионалу вниманием к деталям, расскажет о том, во что она обычно была одета. В широко известной статье об этой пациентке от 1923 года ее врач перечисляет: «…Черно-лавандовый костюм, черная шляпка „амазонка“ [которая, похоже, представляла своего рода женскую ковбойскую шляпу, нечто среднее между котелком и большой фетровой шляпой] с вуалью и еще одна шляпка лавандового цвета»⁴. Какого типа была вторая шляпа, она не упоминает; возможно, чередовала эти аксессуары в зависимости от времени года и конкретного случая. Какая бы конкретно шляпка ни была на ней в тот летний день 1918 года, ее наряд, скорее всего, был весьма импозантным, с характерным для модерна S-образным силуэтом, создаваемым выразительными формами в области бюста и задней части платья.

Нет ничего необычного в том, что следящая за модой представительница буржуазии демонстрирует столь ярую приверженность самому современному стилю в одежде. И все бы ничего, да только вот к 1918 году Прекрасная эпоха уже давно закончилась. Медленно, но верно двигалась к своему завершению и война, положившая ей конец: боевые действия шли уже совсем недалеко от того места, где разыгрывалась описанная нами необычная сцена. Эта женщина – ходячий анахронизм. И она так подробно, с криминалистической точностью, вплоть до пуговиц и видов меха, описывает стиль собственной повседневной одежды, чтобы как можно точнее зафиксировать свою истинную сущность: потом она попросит, чтобы врач тщательно записал все эти подробности, чтобы никто не перепутал ее с двойниками, не упустил из виду каких-либо заметных изменений, внесенных злоумышленниками. Настоящую ее, добавляет она для полной ясности, обычно сопровождает маленькая светловолосая девочка «в вышитом льняном платье, с волосами, собранными в пучок-ракушку, в белом пальто с позументом, с пуговицами цвета слоновой кости и подкладкой из дюшеса, в соломенной шляпке-клош с причудливым белым пером и в желтых сапогах до колен. Зимой она одета в пушистую шубку, бархатную шляпку-клош с белым или бобровым мехом»⁵. Позже доктор поделится этими подробностями в своей статье «Все о ней». Можно себе представить, какое впечатление это экзотическое существо со своими бреднями о подменах и похищениях произвело на перегруженных работой и насквозь пропитанных табачным дымом полицейских комиссариата в центре города, измученного бесконечной войной.

Мадам М., как она станет известна, когда доктор представит ее случай вниманию всего мира, обладала глубокими профессиональными знаниями в швейной области. В молодости она зарабатывала на жизнь, создавая модную одежду для своих клиенток. С того момента, как мы встречаем ее в полицейском участке, становится ясно, что она живет в своей собственной, индивидуальной реальности, и это первый раз, когда она пытается обрисовать зловещую топографию этой реальности для посторонних слушателей. Ее яркая и легкомысленная внешность выходит далеко за рамки ностальгического ретро. Она – призрак относительно недавнего, но уже очень туманного прошлого. Период, известный как Belle Époque (Прекрасная эпоха), начался в конце Франко-прусской войны, в 1871 году, и закончился с началом Первой мировой. Название, означающее, по сути, «старые добрые времена», ему дали уже задним числом. Женщина, заявившаяся в полицейский участок, с гордостью носит свой наряд как манифест ушедшей эпохи. Она продолжает жить в Париже своей юности, в Париже высокой моды, когда одежда могла позволить себе быть эффектной.

Но вернемся в полицейский участок, где офицер в замешательстве смотрит на нашу мадам М. Она в общих чертах изложила суть случившегося, но ей нужно еще многое донести до властей. Так чего же она хочет? Ее утверждения нелепы, от них веет паранойей. Тем не менее, судя по тому, с каким волнением и отчаянием она говорит, это не игра. Дело очень важное. Речь идет о похищении детей, подмене личности и ограблении. Но слушает ли ее кто-нибудь? Получит ли она то, чего требует?

Утверждения мадам М. достойны творчества Эдгара Аллана По. Ее история, словно завязка рассказа, погружающего нас в мрачную, окутанную туманом тайну. Но не будем забывать, что бредовые идеи всегда были неким плавильным котлом, в котором события реальной жизни принимали форму того или иного вымысла. Сама суть бредовых идей такова, что они просто находка для художественной литературы: так естественно и экономично бессознательные желания главного героя в них оформляются в сюжет, от которого волосы на затылке встают дыбом. Нам почему-то кажется очень близким и знакомым то, что они говорят нам о трудностях жизни и о тактике выживания, но мы не совсем уверены, что именно. Эти идеи граничат со сверхъестественным: их смысл, кажется, вот-вот будет раскрыт, но все же ускользает от нас. Именно так обстоит дело и с синдромом отрицательного двойника.

Уильям Уилсон в одноименном рассказе Эдгара Аллана По 1839 года – это человек, которого со школьных лет до совершеннолетия преследовал двойник-соперник. По изображает человека, пытающегося избавиться от нежелательного аспекта самого себя, проявляя совершенно другое Я; налицо расщепление самосознания. Это один из многих случаев, когда плод воображения писателя предвосхищает клиническое описание болезни: рассказ Эдгара По по крайней мере на полвека опередил концепцию Фрейда о вытесненном, бессознательном альтер эго и его побуждениях.

В романе Достоевского «Двойник» 1846 года главный герой – мелкий чиновник с плохими коммуникативными навыками, преследуемый двойником, похожим на него почти во всех деталях, за исключением того, что он обладает теми самыми навыками общения, которых нет у главного героя. Этот «двойник» мучает его вплоть до самой развязки, в которой появляется все больше и больше его двойников, и в конце концов пациента увозят в психическую лечебницу.

«Доппельгангер» (нем. Doppelgänger – «двойник») исторически изображался как призрачное существо, появление которого чаще всего было предвестником неудачи. Представления о втором Я и призрачных двойниках на протяжении всей истории человечества воплощались в фольклоре, мифах, религиозных представлениях и традициях многих народов. В середине XIX века носители английского языка начали накладывать значение немецкого термина doppelgänger на исконные представления о призрачных духах (wraiths). Популяризации этого слова способствовало произведение английской писательницы Кэтрин Кроу 1848 года «Ночная сторона природы». В книге Кроу исследуется ряд явлений, лежащих за пределами научного понимания; целую главу она посвящает захватывающим рассказам людей XVIII и XIX веков, якобы видевших собственных двойников. Большинство этих рассказов взяты автором из описаний клинических случаев, которыми с ней поделились немецкие врачи, и в каждом фигурируют люди, видевшие либо собственных двойников, либо двойников своих близких. Некоторые из таких двойников могут открывать двери и ворота; иногда они видны более чем одному человеку. Обычно двойник человека является незадолго до его смерти.

В скандинавской мифологии есть так называемый вардогер (vardoger) – фантомный двойник, который заранее совершает действия человека. В бретонском, корнском и норманнском фольклоре «доппельгангеру» в каком-то смысле соответствует Анку – персонаж, олицетворяющий смерть.

Нужно также заметить, что в названии статьи Капгра о мадам М. «Иллюзия двойников» (L'Illusion des Sosies) фигурирует слово sosies (фр. «двойники»), заимствованное из пьесы Плавта «Амфитрион», в которой бог Меркурий принимает облик Сосии, слуги Амфитриона. Тем самым Капгра в очередной раз связывает клинический язык описания бреда с античными мифами.

Психоаналитик Отто Ранк, член кружка Фрейда, ввел идею двойника в психоанализ в своем сочинении 1914 года Der Doppelgänger⁶. В 1919 году последовало сочинение Фрейда «Жуткое» (Unheimlichkeit⁷), в котором высказывалась идея о том, что страх перед двойником является симптомом бессознательного, вытесненного, страха смерти. Двойник пугает нас, потому что заставляет признать тревогу, которую мы пытались вытеснить из своего сознания. Он кажется нам знакомым⁸.

Ранк особо отмечает немецкий немой фильм ужасов 1913 года «Пражский студент». Действие фильма, основанного отчасти на сюжете «Уильяма Уилсона» Эдгара По, происходит в 1820 году. Колдун похищает из зеркала отражение бедного студента: когда-то он пообещал главному герою помочь добиться руки и сердца возлюбленной, но вместо этого стал его двойником и соперником. В финале дуэли студент стреляет в двойника и при этом убивает себя. В то время, когда было опубликовано сочинение Ранка, для широкой аудитории кино еще было совершенно новой технологией; экран сам по себе был своего рода окном в мир иллюзий, и это делало его идеальным местом для зрителей, желавших увидеть историю о том, чем может закончиться подобная личностная драма. Пройдет несколько лет, и мы увидим отражение этих экранов в глазах Леа-Анны Б., бред которой станет известен как первый случай «эротомании», ложной убежденности пациента в том, что в него кто-то влюблен. Надуманные истории о настоящей любви, популярные в кино 1920-х годов, были мощнейшим стимулом для зрителя, сидящего в темном зале кинотеатра; они заставляли его давать волю воображению и проецировать свое Я на других людей.

Нам доподлинно неизвестно, что сделал дежурный полицейский комиссариата 15-го округа, выслушав поразительные откровения мадам М. Из газеты, опубликованной по ее делу, мы знаем, что ее немедленно доставили в Infirmerie Spéciale, громадное здание в центре Парижа, в котором находился ряд государственных учреждений, связанных с парижской полицией. Здесь была проведена психиатрическая экспертиза, после которой женщину перевели в психиатрическую больницу Сент-Анн (больницу Святой Анны) для дополнительного обследования. А 7 апреля 1919 года ее направили в Мезон-Бланш⁹, новаторский для того времени парижский приют для душевнобольных – одно из ряда созданных после революции заведений, в которых была заложена основа современной психиатрической практики. Вполне уместно, что местом действия первого из описываемых нами случаев является Париж, поскольку история бредовых расстройств и той роли, которую они играют в современной психиатрии, многим обязана именно Франции.

Мадам М. теперь была в полной зависимости от системы, однако в Мезон-Бланш ее ждал далеко не худший вариант. Здесь находился человек, который был готов выслушать все, что она пыталась сказать, и делал это с явной охотой. Вспоминая, как она в первый раз вошла в комнату, доктор отмечает в своих записях «прелестный наряд по моде ее юности» и «легкое кокетство». Он с первого момента знакомства явно был заинтригован этим существом, словно прибывшим из другого века. Врачом, который принялся в подробностях записывать все детали этого интереснейшего случая, был некий Жозеф Капгра, и именно его имя в дальнейшем навсегда стало ассоциироваться с ее болезнью. Благодаря мадам М. он стал «крестным отцом» отдельного типа бредового расстройства: синдрома Капгра, симптомы которого у пациентки и наблюдались.

Капгра всего на три года старше стоящей перед ним женщины (на момент этой первой встречи им обоим примерно под сорок), и отныне их имена будут всегда ассоциироваться друг с другом. Они – представители одного поколения, но, глядя на них, догадаться об этом непросто. Капгра носит белый халат поверх строгого костюма-тройки; он внимательно слушает пациентку, скрестив руки на груди; у него аккуратные усы и проницательный сосредоточенный взгляд. Он дает женщине псевдоним, сокращая ее имя до мадам М., и тем самым делает ее символом новой категории бредовых идей; теперь она войдет в историю психиатрии. А вот настоящую историю ее собственной жизни не узнает никто. Капгра следует стандартным требованиям врачебной этики, не указывая полностью имя пациентки в истории болезни, – он всегда пишет только первую букву ее девичьей фамилии «М.», а чуть позже добавляет также первую букву фамилии по мужу «С.». Конечно, имя женщины ему также хорошо известно, но это не делает ее менее загадочной в его глазах. Во всяком случае, она настаивает на том, что не хочет иметь ничего общего ни со своей так называемой девичьей фамилией, ни с фамилией по мужу, если на то пошло, потому что обе лишь напоминают ей о похищениях и подменах. Единственное, что ее интересует, – это ее истинная личность, якобы похищенная и не признаваемая окружающими.

Жизненный путь Капгра, как и многих других людей того времени, изменила война. Весной 1919 года он как раз приступил к работе в качестве главного психиатра в Мезон-Бланш, лечебнице, в которую доставили мадам М. Капгра только что вернулся в Париж после длительной военной службы, начавшейся в 1914 году, когда его направили в эвакуационный госпиталь в городе Шалон-сюр-Марн. Он участвовал в битве на Марне, одной из самых кровавых во всей войне.

Первая встреча Капгра с мадам М. происходит в театральной обстановке Мезон-Бланш, импозантного здания в классическом стиле, напоминающего замок Людовика XIII в Версале. Здание в форме подковы, образованной тремя крыльями вокруг внутреннего двора, было специально возведено для психиатрической больницы. Во время войны клинику эвакуировали, а здание передали военному госпиталю, и теперь сотни пациентов как раз только что вернулись сюда. Война закончилась совсем недавно, и ее следы еще видны повсюду.

Капгра наблюдает за мадам М. в течение нескольких лет, пытаясь найти ключ к разгадке происхождения ее необычных идей. После бесчисленных бесед, сопоставив все мельчайшие обрывки ее биографии и бытовые подробности, которые могли бы пролить свет на эту тайну, он излагает мысли на бумаге. Своими соображениями относительно случая мадам М. он делится в лекции на собрании Клинического психиатрического общества (лекция позже была опубликована в форме сочинения под названием Les Illusion des Sosies, или «Иллюзия двойников»). Все его коллеги весьма заинтересованы в такой недавно набравшей популярность области исследований, как бредовые идеи, и необычайно рады возможности публично аргументировать свои теории и обсудить различные интерпретации. Капгра раскрывает перед своей аудиторией случай мадам М. с драматическим размахом. «Мы представляем вашему вниманию пациентку с параноидным расстройством и мегаломанией… случай интересен наличием бредовой идеи, точнее, своеобразной трактовки реальности: на протяжении примерно десяти лет она превращает всех в своем окружении, даже самых близких людей, таких как мужа и дочь, в многочисленных и разнообразных двойников», – говорит он¹⁰. Основным мотивом бреда, по мнению доктора, является подмена. Он также излагает собравшимся дополнительную сюжетную линию о «…противозаконном удержании большого количества людей, особенно детей, в подвале ее дома и по всему Парижу…». Но самый эффектный момент лекции еще впереди: Капгра втайне от собравшихся привел мадам М. в лекционный зал, и она ждет за кулисами.

Капгра заявляет, что этот бред представляет собой «исключительный случай… увлекательный… фантастический и тем не менее систематизированный». Ему явно нравится подыскивать ключ к шифру рассказов мадам М. Почему она придерживается такой абсурдной, заведомо ложной теории, которая явно противоречит очевидным фактам? Что с ней случилось? Что ей нужно? Мы могли бы также спросить, почему сам Капгра так интересуется этой конкретной женщиной, что уделяет столько внимания ей и ее диким предположениям? Зрители, затаив дыхание, ждут, когда он изложит известные факты и предложит свою интерпретацию. Основная информация о жизни пациентки, которую ему удалось выяснить и которую он считает существенной, такова.

На данный момент мадам М. 53 года, в семье психических расстройств нет. В возрасте 12 лет переболела брюшным тифом. До 14 лет получала некоторое образование, затем обучалась кройке и шитью и начала этим зарабатывать на жизнь. Вышла замуж в 1898 году в возрасте 29 лет, через год у нее родился сын, который умер (она считает, что его подменили), затем родились девочки-близнецы, одна из которых скончалась (по ее словам, похищена), другая в добром здравии, ей сейчас 20 лет, а в 1906 году родились мальчики-близнецы, оба умершие в раннем возрасте (по ее словам, одного из них похитили, а другого отравили). Жила в достатке, ее муж – владелец успешного молочного предприятия. Сдержанная, рассудительная; единственное, чем она когда-либо злоупотребляла, был кофе. В палате мадам М. обыкновенно спокойна, вежлива, даже доброжелательна, когда с ней не говорят о ее бреде; она не заводит друзей, остается совершенно праздной и отказывается от всякой работы. Ее раздражает фамилия «М.». Иногда она пишет длинные письма, склонна также к продолжительным монологам, сопровождаемым жестикуляцией, свидетельствующей о возбуждении. Это особенно заметно, когда пациентка высказывает свои бредовые идеи, что она делает в довольно сложной манере, говоря охотно, многословно и выражая непрерывный поток мыслей, в которых позволяет разобраться лишь точное и тщательное сопоставительное исследование, учитывающее ее естественную склонность постоянно уходить от сути. Мадам М. никогда не проявляла агрессии, но предприняла две попытки побега, одна из которых была удачной.

На фоне этой будничной, стандартной информации, производящей впечатление, что биография женщины довольно заурядна, особенно сурово и тревожно звучат утверждения о похищении и отравлении детей. Складывающаяся картина противоречива, даже если она и нарисована в резкой манере, вполне естественной для рабочих заметок врача. Мадам уже не зарабатывает швейным делом, она замужняя женщина, живущая в достатке: у ее мужа успешное дело. Четверо ее детей умерли в первые годы их брака, говорит врач, хотя она категорически это отрицает. У нее отмечаются молниеносные перепады настроения: спокойствие и вежливость внезапно сменяются раздражительностью, ревнивостью и идеями величия. Она склонна к психомоторному возбуждению, когда отчаянно пытается донести до окружающих свою историю, но в то же время ленива и предпочитает совершенно уединенное существование. Взятые в совокупности, все эти характеристики начинают перемешиваться, как элементы внутри калейдоскопа, затрудняя полноценное восприятие образа мадам М. Капгра отмечает ее респектабельное семейное положение и финансовое благополучие в одном ряду с апатичностью. За словами о том, что ее единственным пороком является пристрастие к кофе, которые современному слушателю могут показаться смешными, следует упоминание о попытках пациентки сбежать из больницы. Мы не должны забывать, что мадам М. находится в приюте для душевнобольных, как и Маргарет Николсон, «законная наследница» Георга V, которая за 100 лет до этого перебралась через стену Бедлама, была поймана по дороге в лондонский паб своего брата и возвращена в палату. Мадам М. лишена возможности решать сама за себя. Теперь она – заключенная.

Капгра продолжает излагать свои заметки перед коллегами, следящими за его словами с восторженным вниманием. И вот наступает самый важный момент. Он подает знак, и в зал вводят саму мадам М. Теперь на ней простая одежда пациентки лечебницы. Ей велят встать перед группой врачей и еще раз рассказать для них свою историю. Среди присутствующих – психиатр Гаэтан Гасьян де Клерамбо, который с интересом наблюдает за происходящим. Он главный врач отделения неотложной психиатрической помощи префектуры полиции, Infirmerie Spéciale, куда мадам М. доставили для первичного обследования. Вполне возможно, что он присутствовал и в тот день, когда ее привел полицейский; вероятно, даже сам проводил осмотр. В этом случае он не мог ее не запомнить, ведь женщина, безусловно, привлекла там всеобщее внимание. Infirmerie Spéciale – место, куда и днем и ночью доставляют самых разнообразных представителей низших классов парижского общества: любителей абсента, проституток, бездомных, нищих, сумасшедших. Это место, где сходятся вместе преступность, нищета и безумие. Каких только невероятных историй здесь не услышишь! Клерамбо – бывший одноклассник Капгра (он всего на год моложе) и его главный соперник в области прогрессивной психиатрии. Примерно за год до этого он впервые официально описал еще один тип бреда, получивший впоследствии его имя, синдром Клерамбо, также известный как эротомания, при котором пациент полагает, что в него влюблен человек, часто с более высоким положением в обществе.

Жозеф Капгра родился в городе Верден-сюр-Гаронн на юго-западе Франции и получил медицинское образование в больницах соседней Тулузы. Капгра выбрал в качестве специальности психиатрию под влиянием своего дяди, работавшего врачом в одном из парижских приютов для душевнобольных. Он лучше всех сдал серию сложнейших экзаменов, и был назначен на должность в Мезон-Бланш. Это амбициозный человек, который своим трудом пробился из провинции в Париж, и к этому моменту уже был хорошо известен своей работой 1909 года о психозах и расстройствах узнавания Les Folies Raisonnantes («Размышляющие безумия»), которую он написал в соавторстве со своим наставником Полем Серьё. Серьё также сотрудничал с немецким психиатром Эмилем Крепелином, колоссом психиатрии, первым описавшим «раннее слабоумие» (состояние, которое позже стало называться шизофренией) как заболевание головного мозга. Именно подход Крепелина стал причиной того, что бредовые идеи воспринимались как нечто второстепенное, как незначительные симптомы открытой им новой болезни. И именно поэтому в течение многих десятилетий они оставались на обочине прогрессивной психиатрии, считаясь недостойными статуса самостоятельного объекта исследования¹¹.

Лекция продолжается, и тут Клерамбо вскакивает, чтобы вставить свое замечание. Он предполагает, что у мадам М. галлюцинации. Мадам М. внимательно слушает, стоя на сцене, а затем прерывает его, живо вступая в дискуссию. Она настаивает на своей версии событий и повторяет некоторые моменты для тех, кто, кажется, не понял. Добавляет, что она «не женщина», а «молодая девушка», и что речь идет о вопросе жизни и смерти.

С бредом отрицательных двойников у нее переплетаются и другие идеи: то, что современная психиатрия назвала бы «бредом преследования» и «бредом величия», – это еще две базовые категории расстройств, которые клиницисты выделят немного позже в том же столетии. Она перечисляет людей, которые плетут против нее козни, «разоблачает» тщательно скоординированные заговоры между чиновниками, врачами и администраторами. Через три или четыре года после свадьбы, после смерти мальчиков-близнецов в 1906 году, ее муж заметил, что у жены развилось «нервное» состояние, за которым последовали «ревность» и «мания величия». Еще один интересный момент в истории мадам М. – это вопрос о ее благородном происхождении. Если верить ее словам, у нее довольно внушительная родословная.

«Я из очень знатной семьи. Я внучка принцессы Евгении; мои предки – кавалеры ордена Почетного легиона; отец – герцог Бройльский, а мать – мадемуазель де Рио-Бранко, дочь герцога Люинского», – пишет мадам М.

Для своей публикации Капгра вычленяет из ее запутанной «генеалогии» наиболее важные моменты. Иногда он цитирует пациентку, а порой говорит от ее имени, резюмируя ее слова.

Ее бабушка по отцовской линии – королева Индии. Де Рио-Бранко – это фамилия детей Генриха IV, от которого она происходит; она родственница герцога Саландрского. Она добавляет: «Месье Пьер-Поль М., который умер в моем доме, подтвердил, что я не его дочь, что он действовал преступно, скрывая меня от родителей, и что мне был год и три месяца, когда было совершено похищение». Таким образом, она была убеждена, что ее еще в раннем детстве подменили на дочь месье М.

Далее Капгра излагает финансовое положение своей пациентки с ее слов.

Она утверждала, что ее состояние огромно, что весь Рио-де-Жанейро принадлежит ее бабушке, которая владеет обширными рудниками в Буэнос-Айресе. «Я уверена, что мой дед, Людовик XVIII, живший в Тюильри, оставил мне 200 миллионов франков… С детства меня преследовала шайка, знавшая о моем состоянии, с тех самых пор, как меня отняли у моих родителей и оставили у месье М.», – говорит она. Поскольку ее таким образом поменяли местами с дочерью этого человека, ее следует называть не М., а Луизой С., по фамилии мужа, или Матильдой де Рио-Бранко, по фамилии ее настоящей семьи.

Пациентка настойчиво повторяет, что в детстве ее подменили, и теперь ее повсюду преследуют преступники, знающие правду. Женщина отказывается от каких-либо связей с семьей, приютившей ее. Пьер-Поль М. – по-видимому, так зовут человека, которого люди называют ее отцом. Он умер в ее доме, замечает она мимоходом, продолжая, что ее похитили в возрасте 15 месяцев. А вот еще одна до странности специфическая деталь, которая не сочетается с рассказами о Людовике XVIII, Версале и богатстве со всей их грандиозностью. Именно в то время, когда она с упоением рассказывает про свою впечатляющую родословную, ненароком выскальзывает ее настоящее имя. Ее зовут Луиза. Дама, конечно же, не хочет, чтобы ее так звали, по убеждению, это не настоящая ее личность. Тем не менее теперь нам известно ее имя, и эта маленькая деталь кажется такой простой и трогательной на фоне всей этой жеманности и театральности.

А жеманность и театральность на этом не заканчивается. «Я всегда была честной девушкой… У меня безупречная репутация… Моя подпись имеет силу», – твердит мадам М., всячески стараясь подчеркнуть, что настоящая она, мадам де Рио-Бранко, «честна» и «в здравом уме». «Только подумайте о ловушке, в которой я нахожусь; нужно обладать недюжинным умом и честностью, чтобы выстоять перед каждым из этих испытаний, чтобы высоко держать голову, вопреки всем злодейским уловкам. Перед вами история истинной француженки, которая хотела спасти три четверти Вселенной. С моим состоянием я бы могла вершить великие дела. Я бы сделала что-нибудь хорошее для всех», – говорит она, не стесняясь преувеличивать. В ее патриотических тирадах слышатся отголоски речей тех «Наполеонов», которые десятилетиями отдавали свои приказы в больничных коридорах, и тех «Мессий», которые то и дело появляются в Израиле. «Бред величия» – это не только сказочное богатство, но еще и ужасная ответственность, и колоссальные жертвы. Ее щедрость спасла бы всех, если бы она только смогла доказать свою истинную личность. Она расстроена собственным бессилием, но и за этим стоит ее идея величия. Она бессильна, потому что весь мир настроен против нее. Происходящие события кошмарны, зато она в эпицентре этих событий. Банда «подделывателей» и «мошенников», укравших богатство, принадлежавшее ей по праву рождения, пыталась отравить ее еду в приюте, добавив мышьяк в ее «специи, еду и питье», а это значит, что все внимание было приковано к ней одной; все усилия направлены на то, чтобы ее погубить.

Случай мадам М. объединяет в себе некоторые из наиболее распространенных сюжетов бреда. Однако Капгра настойчиво выдвигает на первый план главную для пациентки тему: исчезновение близких ей людей и их подмену. Двойники украли ее свидетельство о браке: это было частью тщательно продуманного похищения личных данных, чтобы за преступления двойников наказание понесла сама мадам М. За этой кражей личных данных последовали хирургические манипуляции, которые были бы уместны в мрачном фильме ужасов.

Чтобы окончательно разъяснить, кто она такая, и оправдать себя, она указывает на трансформации, объектом которых стала. «Я была блондинкой, но они сделали мои волосы каштановыми, а глаза сделали в три раза больше; они были округлыми спереди, а теперь они плоские: в мою еду добавляют капли, чтобы изменить очертания моих глаз, и то же самое с моими волосами; что же до моей груди, у меня ее больше нет… и вот почему меня больше никто не узнает…»

Капгра особо интересуют мотивы поступков: после войны его назначили судебным экспертом, и полученный на этой должности опыт он использовал в опубликованной в 1927 году работе Crimes et Délires Passionnels («Преступления и любовный бред»)¹². В то время особенно остро стоял вопрос о вменяемости, и Капгра утверждал, что это понятие следует заменить терминами психологической «тяжести» и «опасности» заболевания. Ему нравилось решать сложные дела, расшифровывать загадки психики, а в случае мадам М. еще предстояло во многом разобраться.

Дальше в центре повествования оказывается муж пациентки, и драма приобретает еще более зловещие тона.

Eе муж М. С. также исчез: его место занял двойник; она хотела развестись с этим двойником; составила петицию и обратилась в суд с просьбой разрешить им жить раздельно. Ее муж был убит, и «мужчины», приходившие к ней, были двойниками ее супруга; она насчитала по меньшей мере восемьдесят. Более того, продолжает она: «…если этот человек – мой муж, то он более чем неузнаваем, он принял совершенно иной облик. Я могу заверить вас, что человек, который держит меня здесь, – самозванец [!], который, как они пытаются утверждать, и есть мой собственный муж; а его нет в живых уже десять лет».

Оказывается, ее мужа убили, а потом заменили двойниками. История становится все более и более жуткой. Дальше Капгра рассказывает еще об одном, особенно тревожном заявлении пациентки: ее сына похитили и тоже заменили двойником, и таким образом, по ее словам, она «была на похоронах ребенка, который не был моим». Этот ребенок, двойник, «был отравлен, когда ему не было и двух лет. Она заметила это, посмотрев на его ногти». В этой детали даже на фоне неправдоподобного описания фальшивых похорон ребенка, которого якобы подменили, безошибочно угадывается след тяжелой психологической травмы.

В своем рассказе мадам М. снова и снова возвращается к своему внешнему виду и одежде. Капгра приводит сбивчивое и путаное объяснение, которое она дает изменениям в своей внешности.

«Чтобы больше не было никаких недоразумений по этому поводу, вот мои личные данные, в которых есть острая необходимость из-за изменений, произошедших во мне за последние 25 лет [… ] Меня преобразовали для того, чтобы полностью изменить мою личность. Поскольку моя внешность стала неузнаваемой, за исключением нескольких особых примет, они могли легко выдать меня за сумасшедшую. Вот мои данные: я была блондинкой, глаза карие с черными крапинами; возле правого глаза были шрамы, были и другие признаки: на правой руке был шрам и кольцо с бирюзой, которое у меня конфисковали, а еще у меня были две маленькие веснушки на шее. [… ] Эта особа, которая и есть я, и чьи истинные данные я сообщаю, честна вне всяких сомнений… Ошибки быть не может, я единственный человек с этими особыми приметами». Она также приводит свою фамилию, свое полное имя, полную дату рождения и полный адрес человека, которого она заменила после подмены. Ее парижский адрес включает округ, квартал, улицу, номер, этаж и даже сторону, на которой расположена квартира. Одним словом, она беспокоится о том, чтобы ее не приняли за двойника самой себя, и в числе прочего потому, что она замечает изменившие ее лицо признаки возраста, которые она сама считает результатом действий ее преследователей.

Мадам М. берет совершенно нормальные признаки старения и накладывает на них неумолимую логику заговора, направленного на то, чтобы похитить ее личность и заменить ее двойником. Она объясняет, что преследователи намеренно изменили ее внешность, чтобы выставить сумасшедшей, сделать так, чтобы ей никто не поверил, если она скажет, кто она на самом деле. Они приложили все усилия, чтобы подорвать ее репутацию. Женщина также указывает на особые приметы – различные шрамы у себя на лице и руке, но ничего не говорит об их происхождении. Ее прошлое туманно, и такие вот его следы шепчут нам о чем-то зловещем.

Капгра продолжает свою лекцию. Какую же интерпретацию он попытается подвести под ее бред? И сможем ли мы согласиться с ним?

Мадам М. любит, чтобы все было, как положено, и всячески стремится помочь своему врачу навести порядок в записях, облегчить ему административную работу. Она со скрупулезной тщательностью проверяет записанные им названия мощеных бульваров и переулков 15-го и 14-го округов, которые она часто посещала по своим ежедневным делам. К тому времени, когда будет опубликована эпохальная работа Капгра «Иллюзия двойников», 14-й округ станет еще более известным. К этому моменту Капгра уже будет 53, и за окном начнутся «безумные годы» (Les Années Folles) – французский аналог «ревущих двадцатых». Кафе и развлекательные заведения Монмартра начнут притягивать в район, столь хорошо известный мадам М., одного за другим влиятельных деятелей искусства, в том числе американских эмигрантов, Хемингуэя, Ф. Скотта Фицджеральда, Пикассо, Кокто. Только вот сама мадам М. уже не сможет наслаждаться этой атмосферой.

Все, что мы знаем наверняка о чувствах мадам М. к семье, в которой она выросла, – она не хочет иметь ничего общего со своей фамилией. Она даже утверждает, что ее «фальшивый» отец Пьер-Поль М. признался в совершенном им преступлении – ее похищении. У детей нередко возникают фантазии о том, что они на самом деле принцы и принцессы, а не обычные дети из обычной семьи. Разница лишь в том, что большинство вырастает из этих фантазий. А вот тщательно продуманный сюжет рассказа мадам М., странным образом модифицирующий реальность, намекает на существование настоящей семейной тайны, какого-то трагического разрыва или неразрешенного конфликта.

Информация о детстве мадам М. ограничивается упоминанием о перенесенном брюшном тифе, но все говорит о том, что она родилась в 1870 году, когда происходила осада Парижа. Ее рождение совпало со взятием города прусскими войсками, и в ее круг общения входили представители предыдущих поколений, испытавших на себе последствия осады и Парижской коммуны. Они наверняка рассказывали детям о том, как рабочее революционное движение недолгое время господствовало в городе, отказавшись признать власть французского правительства после его капитуляции перед пруссаками. Вероятно, немного более осторожно они вспоминали о последовавшем за этим повсеместном голоде. Тем не менее в Париж мадам М. приехала уже в период процветания Третьей республики. К тому времени, когда женщина начала зарабатывать там на жизнь, за годы до наступления следующей войны, Франция расширила свою империю и пожинала экономические плоды. Для растущего среднего класса возможностей прилично заработать было достаточно, и мадам М. могла в этом убедиться еще до замужества. Даже если она в то время и не могла позволить себе те или иные атрибуты материальной обеспеченности, она наверняка видела отражение этого периода процветания в своих заказчицах, которые, словно мотыльки, впархивали в ее швейную мастерскую, чтобы воплотить в жизнь очередную фантазию в форме наряда, красноречиво говорящего о том, что его обладательница является частью роскошной элиты. В рассказе мадам М. фигурируют архитектурные достопримечательности того района, где она бывала каждый день: это магазины и многоквартирные дома на окраинах Монпарнаса, в двух шагах от оживленного культурного центра Прекрасной эпохи.

О государстве всеобщего благосостояния говорить в то время не приходилось: во Франции существовал многочисленный низший класс, которому вообще не суждено было познать прелестей Прекрасной эпохи. На улицах Парижа в годы, предшествовавшие Великой войне, было практически невозможно избежать попрошайничества, нищеты, проституции и болезней, вызванных плохими санитарными условиями. Мадам М. и сама в детстве переболела тифом; кроме того, к этому моменту большую угрозу для общественного здоровья представлял туберкулез. Мадам М. начала работать в 1888 году, и десять лет своей жизни, до того, как выйти замуж за М. С. в 1889 году, она провела, если можно так сказать, за кулисами, создавая одежду для более зажиточных людей.

Манекены, которые мадам М. наряжала по последней моде Парижа и Вены, должны были привлечь городских нуворишей, и скорее всего не имели никакого отношения к ее параллельной реальности. В то же время нельзя не признать, что важнейшие годы ее молодости прошли в городе, похожем на мир грез. Через год после того, как мадам М. вышла замуж, состоялась Всемирная выставка 1889 года, на которой Париж с его украшенной эффектной иллюминацией Эйфелевой башней представал как культурный центр Европы, находящийся на переднем крае технологических и научных инноваций. Любителей легких развлечений зазывал в кабаре пресловутый развратный канкан. У богатых впервые за всю историю появилась возможность без труда добраться до экзотических курортов по новой сети железных дорог, а дамские журналы мод пестрели рекламой таких роскошных направлений, как Биарриц или Итальянская Ривьера, нацеленной на то, чтобы привлечь внимание жаждущих новых впечатлений представительниц буржуазии. Мадам М. не могла не столкнуться с проявлениями этого материалистического декаданса, демонстративного потребления и стремления к обогащению, так же как не могла не замечать нищеты и болезней. Парижское общество было контрастным, любой, кто пытался здесь выжить и достичь успеха, был вынужден каким-то образом приспосабливаться к этим противоречиям.

Одна из достопримечательностей Парижа играет особую роль в описываемом мадам М. заговоре. Это расположенные ниже уровня городских улиц парижские катакомбы. 14-й округ был примечателен тем, что в нем прямо под землей пролегала сложная сеть туннелей: коридоры общей длиной 200 миль, заполненные человеческими останками. Это был параллельный мир, о котором наверняка ни на минуту не забывали спешащие по улицам горожане, хотя точное расположение коридоров оставалось недоступным и загадочным. Незадолго до революции, более века назад, городские власти решили использовать несколько заброшенных каменоломен в качестве огромного склепа. Туда рабочим было приказано переносить скелеты с переполненных кладбищ на окраинах Парижа. Само слово «катакомбы» впервые появилось в Древнем Риме как название для серии подземных гробниц вдоль Аппиевой дороги. Из щебня, извлеченного при разработке каменоломен, в Париже вырос искусственный холм, и парижские студенты (явно большие фанаты античной литературы) дали ему название Монпарнас, то есть «гора Парнас», в честь знаменитой горы, воспетой греческими поэтами, потому что у подножия этого холма читали стихи.

Драма мадам М. разворачивается в период Первой мировой войны, когда история создания катакомб уже стерлась из людской памяти. Тем не менее сама эта сеть туннелей по-прежнему оставалась болезненным напоминанием о другом времени, когда город был завален мертвецами. Она, таким образом, идеально подходила на роль поэтичной декорации для бреда, система образов которого состояла из двойников, отражений, из повседневной жизни и ее тени – вражеских интриг и их темных мотивов. Под хорошо знакомой мадам М. улицей Матюрен-Ренье находился другой мир, наполненный отчаявшимися похищенными людьми и множеством двойников.

…Там есть подземелья, артезианская скважина и подвалы, где с 1911 года заключено около 28 000 человек; группа лиц лишает людей всего, что у них есть, и запирает их в подвалах. Они вели переписку с одним из жильцов в ее доме, с «двойником» мадам М. Под Военной школой, на авеню де Сюффрен, на бульваре Дюпле, на улице Дюто около 20 детей просят ее вывести их из-под земли. Из подвала собственного дома она слышит голоса детей, кричащих: «Мама, умоляю, приди и освободи нас». Под городом целая система «амфитеатров», «подземных переходов»; люди уходят под землю, как будто на служебном или грузовом лифте, постепенно; кто-то от них избавляется. Живых хоронят в катакомбах. Недалеко от Пастера были заперты и мумифицированы тысячи людей. Подвалы Парижа полны детей. Во время войны из-за летающих над домом самолетов многие, в том числе и дети, спускались в подвалы и не поднимались обратно; они обнаружили, что попали в ловушку. Были устроены подземные операционные, чтобы обезображивать людей; говорили, что это вернувшиеся с войны. Убежища не очень безопасны, из тех, кто спускался, лишь очень немногие возвращаются. Она запрещала людям спускаться. «Немецкие истребители стреляют холостыми; бомб нет, люди зря укрываются в подвалах: многие молодые девушки не могут выбраться обратно, так как выход завален. Метро для нас – смерть, потому что туда поместили французскую и английскую армии: недостаток людей в армии возникает именно из-за исчезновения полков под землей, в метро… Пропавших таким образом людей больше, чем попавших в плен», – пишет она. Военная форма, которую погружают в грузовики, принадлежит солдатам, с которых ее сняли под землей.

Врач мадам М. представляет нашему вниманию созданный самой пациенткой набросок того, что происходит у нее под ногами. Перед нами круги подземного ада, достойные пера Данте. Он кишит ужасами Первой мировой войны. Подземелья 14-го округа – тюрьма для пропавших без вести детей и солдат. Солдаты кричат ей: «Мадам, мы уже три года в подземелье; нас таскают, как телеги, и гоняют плетьми». Она считает, что сама война была задумана как прикрытие для еще более масштабной тайной операции. Никаких бомб нет. Если дома и рушатся, то лишь для того, чтобы запутать людей. Немцы стреляют холостыми. Это часть плана по размещению людей в подземных тюрьмах, в которых их можно оперировать и из которых лишь немногие выходят обратно. Все врачи и медсестры в больницах Сент-Анн и Мезон-Бланш тоже «замешаны в этом». У них всех есть двойники, и они также опускаются под землю «на служебном или грузовом лифте» в «систему амфитеатров». Даже ее муж, его альтернативная версия, придя в очередной раз навестить ее в больнице, исчезает под землей.

Особое внимание привлекает образ военной формы, загружаемой в грузовики. Это еще одна будничная, но очень специфическая деталь, которая похожа на часть реального переживания, сцену, свидетелем которой стала мадам М. и которая ее с тех пор преследовала. Пустые мундиры – один из немых образов войны, которая все еще идет совсем недалеко от Парижа. Но мадам М. утверждает, что одежда принадлежит раздетым солдатам, которых держат под землей. Это заставляет нас вспомнить, что катакомбы – не единственная сеть туннелей под городом. В 1898 году в Париже началось строительство метро; первая его линия была открыта в 1900 году. А 4 ноября 1920-го открылась новая линия, соединяющая Монпарнас с Монмартром. Это было настоящее чудо гражданского строительства и технологического прогресса, и мадам М. могла наблюдать его на протяжении многих лет, потому что строительство то останавливалось, то возобновлялось, как это обычно бывает со столь масштабными проектами (точно так же, как и во время сооружения катакомб). Катакомбы, находящиеся на глубине двадцати метров под мостовой, располагались намного глубже, чем канализация или система метро, но важно то, что все эти туннели, расположенные на разных уровнях, в параллельной вселенной мадам М. оказались соединенными между собой, став частью одного колоссального заговора.

Образ солдат, томящихся под землей, произвел сильное впечатление на Жозефа Капгра. Он был офицером полевой медицинской службы и участвовал в битве на Марне в сентябре 1914 года. Битва стала важнейшей победой союзников и одним из поворотных моментов войны на Западном фронте. Бои дошли до предместий Парижа. В результате победы город был спасен, а Франция сохранила свое положение в военном противостоянии. Но битва также привела к большим человеческим потерям: примерно 500 тыс. раненых или убитых за одну неделю (в том числе 250 тыс. французов, из них 80 тыс. погибших, и около 250 тыс. немцев). Это было самое большое количество убитых в течение одного дня за все время боев на Западном фронте. После своего поражения немцы отступили, оставив в плену у французов более 11 тыс. своих солдат, и некоторых из этих истерзанных, травмированных пережитым ужасом людей как раз довелось осматривать и лечить Жозефу Капгра незадолго до встречи с мадам М. В 1916 году Капгра был направлен в психиатрический центр в Орлеане; чуть позже вместе с Полем Жюкелье и Жозефом Бономом он представил отчеты о вызванной войной «спутанности сознания», впервые адекватно оценив то, что другие интерпретировали как следствие «контузии». В июле 1917 года Капгра и его коллеги представили вниманию Клинического психиатрического общества отчеты о «ступоре», «сонливости», «слуховых и зрительных галлюцинациях» раненых солдат; о «кинематографических» повторах битвы и неизлечимой кататонии у некоторых, например тех, кто пережил битву при Вердене¹³. В августе 1917 года Капгра повысили в звании до майора медицинской службы 2-го класса. А в 1919-м он был уволен с военной службы и вернулся к практике в Мезон-Бланш. В 1937 году за свою работу он был удостоен ордена Почетного легиона в Дижоне. Нетрудно понять, почему Капгра с таким вниманием отнесся к женщине, чьи рассказы о подмене и похищении давали дополнительную возможность исследовать связь между травмой и психическим расстройством.

Бредовые идеи часто отражают актуальные для своего времени социальные проблемы и тревоги, и иллюзия двойников мадам М. особенно поразительна с учетом того, что жизнь пациентки пришлась на период активного развития технических средств оптического дублирования и проецирования. В первых, кинематографических по своей сути, формах развлечения, таких как «фантасмагория» (представление, чрезвычайно популярное во Франции с конца XVIII века и вплоть до появления настоящего движущегося кино на рубеже XIX века), с помощью теней, вощеных зеркал и дыма создавались призрачные иллюзии, жуткие по своей природе и изначально призванные внушать ужас и страх. Все это незаметно расшатывало представления многих людей о целостности и уникальности человеческой личности¹⁴. Капгра использует слово «фантасмагория» для описания «диких фантазий» мадам М. Развитие технических возможностей для дублирования изображений, используемых в таких устройствах, как «волшебный фонарь», наложилось на более масштабные причины душевных тревог и психологических проблем. Эти технические устройства облекали в физическую форму главный вопрос, мучающий пациента с бредом двойников: как можно отличить реальное внешнее присутствие от внутреннего, психологического конфликта, проецируемого вовне? Мадам М. выросла в мире, плененном мрачными «нетелесными» видениями, созданными с помощью «волшебного фонаря», который, казалось, поднимал мертвых из царства теней. К 1918 году мадам М., вероятно, уже посетила пару салонов, где можно было подивиться на движущиеся картинки, которые демонстрировал первый прототип кинематографа – кинетоскоп. Трудно не заметить визуальное влияние фантасмагории в кошмарных, похожих на галлюцинации видениях подземной тюрьмы, которые описывает мадам М. Париж, в котором она жила, мучительно переживал потери войны. Мода на сеансы стала своеобразной отдушиной для коллективной боли по умершим и желания вновь увидеть их живыми.

В годы, когда мадам М. только приехала в Париж, Франция переживала стремительную урбанизацию и демографический взрыв. Война принесла с собой человеческие потери неслыханного доселе масштаба: гибель целого поколения молодых людей. Это стало возможным отчасти благодаря таким технологическим достижениям, как пулемет. С одной стороны, человеческая жизнь и труд стали цениться крайне низко, но с другой стороны, технологический прогресс периода индустриализации принес с собой новый экономический подъем. Человек вполне мог потерять почву под ногами, вдруг осознав, что перед ним открыты новые возможности для процветания, но при этом его место в мире, его сила и ценность находятся под угрозой. Он вполне мог взбунтоваться против такого обесценивания.

Капгра больше всего волнует один вопрос: что послужило основой для возникновения бреда у мадам М. Спустя 100 лет нам, как и доктору Капгра, особенно любопытна эта другая, неуловимая женщина по имени Луиза, которая исчезает в тумане, едва мы приближаемся к ней. У нас масса вопросов о том, какой была ее повседневная жизнь до того, как ее поместили в Мезон-Бланш.

Капгра отмечает, что мадам М. наиболее ясно излагает свои мысли в письменной форме. Очевидно, она имеет тенденцию уклоняться от сути, когда говорит экспромтом, а вот связность ее записей поражает врача; он цитирует из них обширные выдержки. Доктор сообщает нам, что она получала «некоторое образование» до 14 лет.

Доступность обучения для девочек во Франции была ограниченной, но в 1882 году начальное образование сделалось обязательным для детей обоих полов в возрасте от 6 до 13 лет и включало непременное обучение девочек рукоделию. Введение бесплатного обязательного образования было одной из реформ в рамках антиклерикальной политики Жюля Ферри – юриста и убежденного республиканца, занимавшего пост министра народного просвещения в 1880-х годах. Теоретически мадам М. могла до этого посещать католическую школу, за которую платили ее родители, но, как бы то ни было, она, вероятно, получила относительно хорошее образование и во время своего недолгого пребывания на школьной скамье была достаточно способной ученицей, чтобы так уверенно читать и излагать мысли письменно, как об этом сообщает Капгра. Биографические данные в имеющихся записях включают лишь краткое упоминание о том, как она получила свою профессию: говорится, что после того как она закончила обучение в 14 лет, она сразу же пошла работать couturière, то есть швеей.

Название этой профессии заслуживает отдельного комментария. До замужества и войны мадам М., возможно, была индивидуальной предпринимательницей, одной из тех, кто давал объявления на последних страницах журнала мод La Couturière Parisienne («Парижская швея»), предлагая свои услуги по пошиву платья или изготовлению корсетов по конкурентоспособной цене. Рядом с этими рекламными объявлениями были и многие другие, например реклама швейных машин, новых головокружительных образцов шляпок или мехов («Бобр или канадский скунс, мадам?»): в Париже экзотические перья и меха были в моде как никогда раньше. Встречалась здесь и реклама услуг гадалок, которые, похоже, тоже пользовались большим спросом: беспокойство о будущем явно будоражило умы горожан, наслаждавшихся кратким затишьем перед следующим крупным военным конфликтом. В одном из довоенных выпусков журнала La Couturière Parisiènne, рядом с рекламой одежды и вышивки, мы видим объявление, в котором некая мадам Рено предлагает женщинам уроки гипноза и «магнетизма» – метода лечения, основанного на теории немецкого врача XVIII века Франца Месмера о невидимых природных силах, имеющих терапевтическое воздействие. Теории Месмера манили широкую публику; они пленили и британского дипломата Джеймса Тилли Мэтьюза, более чем за 100 лет до этих событий приехавшего в Париж. Мэтьюз приписал этим силам злонамеренную цель и облек их в форму магнетической машины для воздействия на сознание: «пневматического станка», игравшего ключевую роль в сюжете его бреда о заговоре, члены которого, предатели-революционеры, якобы пытались свергнуть правительство.

Швеи, размещавшие свои объявления в дамском журнале рядом с «уроками магнетизма мадам Рено», предлагали услуги по индивидуальному пошиву: используя в качестве модели стандартный манекен, они кроили, шили, подгоняли по фигуре, подшивали юбки, добавляли украшения и аксессуары в соответствии с модными тенденциями – перья, вышивку, пуговицы и перчатки. Подобная работа наверняка требовала все больше времени, поскольку индустрия моды к этому моменту начала ориентироваться на быстро сменяющие друг друга сезонные циклы.

Многие женщины приезжали в Париж из провинции в совсем юном возрасте, чтобы зарабатывать на жизнь навыками ручного труда, которые они приобрели в школе. На протяжении XIX века население Парижа увеличилось в пять раз, к 1896 году превысив 3 млн человек¹⁵. Изучив свое ремесло, швея могла устроиться в крупное ателье или дом моды, даже пробиться наверх и занять руководящую должность в одной из этих организаций с жесткой иерархией, возглавить один из участков производства или начать специализироваться на каком-то определенном виде работы. Конечно, она могла и присоединиться к коллективу из двух тысяч или около того низкооплачиваемых подручных швей – petites mains (буквальный перевод с фр. – «маленькие ручки»), девушек из закулисья, кропотливо воплощавших творения высокой моды в жизнь в крупных домах моды.

Мадам М. утверждает, что одного из ее детей похоронили в Баньё, городе к югу от Парижа, так что, возможно, у нее были там родственники. Капгра мимоходом упоминает, что она отправилась «в Овернь, чтобы найти своих детей», поэтому также возможно, что корни ее семьи были в этой конкретной части сельской местности Франции, где основными отраслями деятельности были сельское хозяйство, производство сыра и стекла. Любой мигрант, приехавший в город из провинции, непременно был поражен явной претенциозностью Парижа. Нетрудно представить, как в такой ситуации мог возникнуть внутренний конфликт, «когнитивный диссонанс» между тем, каким могло бы быть происхождение такой женщины, как она, и каким оно было в реальной жизни; между тем, кем она могла притворяться и кем она была на самом деле.

Впервые идеи о том, как внутренние конфликты могут мотивировать людей, сформулировал в виде цельной теории американский социальный психолог Леон Фестингер в своей «Теории когнитивного диссонанса» в 1957 году. Это работа, актуальная в первую очередь для XX века, но она также может помочь понять бредовые идеи из более далекого прошлого. Теория Фестингера возникла из его наблюдений за культом, приверженцы которого ожидали неминуемого конца света. Они бросили свои дома и работу, но когда пророчество не сбылось, вместо того, чтобы в отчаянии уйти из секты, они с большой энергией взялись вербовать новых членов. Фестингер пришел к выводу, что им больше, чем когда-либо, было нужно подкрепление своих убеждений, чтобы уменьшить боль от этого катастрофического провала. Согласно теории Фестингера, человек, придерживающийся противоречивых убеждений, идей или ценностей, испытывает значительный психологический стресс всякий раз, когда один из них подвергается сомнению (что, конечно же, происходит постоянно). Внутреннее противоречие вызывает сильный дискомфорт, и люди стараются сделать все, что в их силах, чтобы сглаживать противоречия. Для Фестингера это основной мотив, движущий людьми, даже более мощный, чем эмоции, привычки или финансовое вознаграждение. Самый простой способ ужиться одновременно с двумя противоречащими друг другу позициями, каждая из которых кажется верной, – слепо верить во что-то.

Представляется вероятным, что мадам М. сделала значительный шаг вперед с точки зрения финансового положения и безопасности, выйдя замуж в 1888 году. У них с мужем было «молочное предприятие». Под этими словами, скорее всего, имеется в виду торговое предприятие, а не ферма; бизнес, находящийся в совместной собственности супругов, в то время был достаточно распространенным явлением. Нам больше ничего не известно об этом «убитом» муже, имя которого Капгра сокращает до М. С. Мы можем лишь предположить, что их с будущей женой пути пересеклись где-нибудь там, где реализовывалась продукция его «молочного предприятия», на одном из бульваров 14-го или 15-го округа, где было множество магазинов, предлагавших продукты повседневного спроса, и лавок ремесленников, услуги которых были достаточно востребованы в условиях быстро развивающейся экономики. Это были места, где обычные работницы и мастеровые могли общаться с более богатыми торговцами и клиентами. Познакомился ли М. С. со своей будущей женой, когда покупал одежду для себя или для кого-то из родственниц женского пола? Не скучала ли она по самостоятельной жизни швеи или по дружной работе в коллективе petites mains, вступив в брак с этим человеком из более высокого социального класса?

За первые несколько лет своего брака мадам М. потеряла четверых детей. Смерть младенцев, к сожалению, была слишком распространенным явлением в конце XIX века, но ей от этого было нисколько не легче: для нее эти годы были сплошной чередой катастроф.

Затем началась война, и разорение, которое она несла, слилось для мадам М. воедино с ее личной утратой. Капгра цитирует мужа мадам М. По его словам, она уже была психически неуравновешенной в течение многих лет до начала этой войны. Однако именно четыре года войны стали решающими для формирования ее бредовой идеи. В 1914 году наступил кризисный момент, после которого она начала жаловаться, что ее окружают тысячи клонов ее собственной дочери, а также рассказывать про ужасные видения детей со «следами швов» на лицах после операций по удалению их мыслей.

Однажды, одержимая идеей о похищенных детях после смерти четырех ее собственных, мадам де Рио-Бранко перестает узнавать свою дочь. Кто-то похитил ребенка и заменил его другим, похожим на нее; на следующий день появляется другая маленькая девочка, похожая на предыдущую; два дня спустя происходит еще одна подмена. С 1914 по 1918 год, пишет она, перед ее глазами прошло более двух тысяч двойников ее дочери; каждый день, даже несколько раз в день, появляется новая девочка.

Et qui n'est chaque fois ni tout a fait la même, ni tout a fait une autre.

Эта строка дословно переводится так: «И всякий раз она ни точно та же, ни совсем другая». Не совсем понятно, цитирует ли Капгра здесь свою пациентку или дает собственный комментарий ее бреду, но вполне вероятно, что это мадам М. проиллюстрировала одно из ее многочисленных писем к Капгра отрывком из стихотворения Поля Верлена Mon rêve familier («Мой вечный сон»). Стихотворение, написанное в 1866 году, уже для того времени было не ново, однако оно как нельзя лучше передает странное ощущение, которое испытывала мадам М., видя знакомых и одновременно совершенно чужих ей «дочерей». Невозможность точно определить, принадлежат ли эти слова Капгра или мадам М., лишний раз свидетельствует о том, насколько близки стали эти две жизни. Цитата взята из раздела сборника стихотворений Верлена «Сатурнические поэмы», объединенных подзаголовком «Меланхолия». Верлен был одним из «парнасцев», группы парижских поэтов, которая, как и Монпарнас, получила свое название в честь родины муз – горы Парнас. Парнасцы опубликовали всего несколько томов стихотворений, в которых возрождали классические сюжеты, делая акцент на жесткой форме и некой эмоциональной отрешенности. Если мадам М. читала Поля Верлена (а она, похоже, читала), то она понимала, что такое меланхолия, и знала это стихотворение достаточно хорошо, чтобы цитировать его наизусть. Ей было 16, когда произведение впервые увидело свет. Дама уже работала в Париже.

Итак, какой была реальная жизнь мадам М. в период начала войны? Вполне вероятно, что ее привлекли к работе для нужд фронта, как и других швей и модисток. Женщины заняли новые должности в рядах рабочих на заводах по производству боеприпасов, в почтовых службах или на общественном транспорте. Любой житель Парижа знал, что линия фронта становится все ближе к городу, как во время битвы на Марне, и на себе испытал, что такое артобстрелы со стороны немецких войск, нормирование продуктов, нехватка продовольствия и, наконец, новый тихий убийца – эпидемия испанского гриппа, распространявшаяся с ужасающей скоростью по Парижу весной 1918 года. Это невидимое бедствие охватило город как раз в тот момент, когда кризис мадам М. достиг своего пика.

Ее бредовая идея окончательно созрела в последний год войны. Возможно, она действительно стала свидетелем того, как в это время в Париже погружали в машину или разгружали солдатскую форму. Ботинки погибших солдат никогда не использовались повторно, поэтому наиболее вероятно, что в грузовик, который она видела, грузили военную форму для отправки на фронт.

Близлежащее кладбище Монпарнас усеяно могилами жертв Франко-прусской войны, осады Парижа и Коммуны, как взрослых, так и детей. А в конце улицы Фруадево находятся общественные сады и вход в катакомбы. Именно эти туннели под поверхностью земли становятся для мадам М. образом, благодаря которому все складывается в единую картину. Все становится на свои места. Дети не умерли: их похитили и спрятали. Солдаты, якобы погибшие на войне, тоже не мертвы. Они заперты в туннелях. Форму в грузовиках сняли с этих солдат, которые находятся сейчас там, внизу. Любое недовольство или отчужденность в отношениях объясняется тем фактом, что ее личность была похищена, а ее муж не является ее мужем: они оба были заменены двойниками. Все страдания и противоречия в ее душе вдруг соединяются в альтернативную реальность, образуют единую картину, управляемую странной логикой.

В 1918 году в Париже происходило и еще кое-что очень важное. К северу от города осуществлялся еще один выдающийся инженерный проект, который, как это ни поразительно, идеально вписывался в сюжет бреда мадам М. про подмены и двойников. Эта строительная операция была куда более масштабной по замыслу, чем проходившие в Париже работы по строительству метро, и куда более безумной. Мадам М., скорее всего, ничего о ней не знала, почти никто не знал. Это была тщательно охраняемая военная операция. Карты, обнаруженные газетой Le Figaro в городских архивах, показывают, что там строился «второй Париж» с точной копией Елисейских Полей и вокзала Монпарнас. План был разработан Группой противовоздушной обороны в эпоху до появления радаров, чтобы ввести в заблуждение пилотов немецких бомбардировщиков и спасти настоящий город с помощью подделки в натуральную величину. Уже после войны издание Illustrated London News подхватило эту историю и в выпуске от 6 ноября 1920 года напечатало наброски оригинальных карт, датированных октябрем 1918-го и изображающих «Объект А» и «Объект Б»¹⁶.

Двойник города должен был располагаться в лесу Сен-Жермен, в маленькой деревушке Мезон-Лаффит, на участке Сены, изгиб которого сверху выглядел в точности так же, как и в той ее части, что проходила через Париж. Инженер Фердинанд Якопоцци, тот же человек, который создал чудо Эйфелевой башни, разработал план освещения «Парижа» электрическими лампами, чтобы придать двойнику реалистичное сияние, и систему фонарей, мигавших красным и белым светом, чтобы имитировать работающие механизмы и железнодорожные линии. Перемирие наступило раньше, чем план был полностью реализован и опробован, но фиктивный пригород Парижа Сен-Дени, расположенный к северо-востоку от Вильпента, успели построить полностью. Из дерева и холста в натуральную величину были выполнены достопримечательности, в том числе макет Восточного вокзала. Все построенные декорации вскоре демонтировали и выбросили из памяти. Мадам М. наверняка и понятия не имела, что всего в нескольких милях от того места, где она жила, сооружается этот колоссальный дубликат Парижа. Что бы она сделала с совершенно секретными картами, на которых были обозначены двойники столь хорошо знакомых ей достопримечательностей, если бы знала об их существовании? Как бы она включила этот проект в картину своего бреда? Может быть, это сбило бы ее с толку и каким-то образом развеяло ее заблуждение? Проект «Фальшивый Париж» кажется таким же невероятным, как один из придуманных ею заговоров, как уловка, которую врачи используют для обмана пациентов, чтобы избавить их от навязчивых ложных убеждений. Этот второй Париж заставляет поверить, что секретные службы идут на самые изощренные меры, чтобы одурачить других. И в этом смысле проект вполне вписался бы в ее схему.

Итак, вернемся к тому, как Жозеф Капгра интерпретировал заблуждения мадам М. и какие объяснения он предложил. Доктор понимал, что нет лучшего способа понять заблуждение, чем выслушать того, кто от него страдает.

Описание заболевания пациентки мадам М., созданное в 1923 году, является частью накопленного за минувшие сто с лишним лет наследия врачей, которые внимательно слушали своих пациентов и конспектировали их слова с целью как можно более подробнее описать каждый клинический случай. Этот подход зародился во Франции после революции, приобрел особую популярность в начале XIX века и играл ключевую роль в создании относительно новой дисциплины – психиатрии в ее современном понимании. Заметки Капгра о мадам М. отражают новаторское представление о психических расстройствах: идею, что они могут быть объяснимы с психологической точки зрения; что они представляют собой продукт травмы, а не результат «меланхолического» дисбаланса гуморов в организме или одержимости демонами. Психически больного человека нужно было лечить, а не просто сажать в тюрьму, а значит, требовался более гуманный подход. Для этого нужно было тщательно слушать и в подробностях записывать рассказ пациента о его жизни и всех его симптомах, каким бы субъективным он ни был.

В статье от 1923 года Капгра и его соавтор Ребуль-Лашо представляют «иллюзию двойников» как психическое расстройство, с которым сталкиваются женщины, подобно другим симптомам «истерии». Авторы указывают на «излишнюю работу воображения», ведущую к возникновению «фантастической истории», в которой из «психического возбуждения» рождаются элементы галлюцинирования и ошибочной интерпретации. Тем не менее с подобными нарушениями узнавания они сталкивались и раньше, а вот случай мадам М. нетривиальный; в нем есть нечто, заставляющее Капгра и Ребуль-Лашо поверить, что они описывают что-то действительно новое, важное. Особенным этот клинический случай делает то, как конкретно проявляется у пациентки нарушение узнавания: она не узнает только близких ей людей. Это обусловлено ее эмоциональным состоянием.

Мадам де Рио-Бранко почти никогда не замечает двойников прохожих, с которыми она сталкивается, и редко обнаруживает наводящее на размышления сходство среди незнакомцев. Чаще всего это один и тот же человек, который последовательно превращается в первого двойника, второго, третьего и т. д. с интервалом в несколько часов, несколько дней или несколько недель. Попытаемся объяснить, что запускает этот процесс. В любом узнавании присутствует, в большей или меньшей степени, борьба между двумя эмоциональными элементами сенсорных образов, или образов памяти: чувством знакомого и чувством чужого. У нее развивается чувство чужого [… ], и оно вступает в конфликт с чувством знакомого, которое присуще любому узнаванию. [… ] Таким образом, у нее иллюзия двойников на самом деле не является сенсорной иллюзией, а скорее результатом эмоционального суждения.

Капгра предполагает, что это «эмоциональное суждение» представляет собой попытку подвести рациональное объяснение под путаницу из чувства знакомого и чувства чужого, возникающего из-за неспособности распознать в человеке его самого. Кроме того, мадам М. от природы отличается предрасположенностью к паранойе и навязчивым вниманием к деталям, поэтому оказывается достаточно небольшой искры – внезапно пришедшей ей в голову идеи о заговоре с похищением, – чтобы разжечь пожар бреда.

Через год после публикации первой статьи о бреде двойников Капгра немного изменил свою интерпретацию и описал второй случай бреда в терминах, более соответствующих концепции психоанализа, пионером которого был находившийся в то время на пике популярности Фрейд¹⁷. К 1929 году бред с участием двойников обычно рассматривался через призму фрейдизма, то есть как защита от внутренних конфликтов. Этот подход подготавливает почву для концепции Леона Фестингера о «когнитивном диссонансе» и о том, как усердно человек старается сгладить его любыми способами. Согласно предположениям Фрейда, у пациентов с бредом развиваются амбивалентные чувства по отношению к определенным, близким им людям, в результате возникает сопутствующее дискомфортное, даже невыносимое чувство вины по этому поводу, «разделение» их на две части: «истинную» личность и двойника, на которого проецируется вся ненависть. Легче жить с «двойником» или с мыслью, что вашего любимого человека подменили, чем признать, что член вашей собственной семьи кажется вам «чужим», или, что еще хуже, с возможностью того, что вы не можете по-настоящему знать самых близких вам людей, а они не могут знать вас. Капгра и Ребуль-Лашо предположили, что «двойник» является продуктом logique des émotions – логики эмоций. Если любимый больше не вызывает тех чувств, к которым вы привыкли, тогда это не может быть тот самый человек, а вместо него должен быть кто-то, кто выглядит точно так же, как этот человек¹⁸. Фрейдистское толкование других случаев «иллюзии двойников» содержало предположение о том, что первопричиной их является бессознательный эдипов комплекс.

После лекции Капгра, в ходе которой он продемонстрировал коллегам свою мадам М. и ее «уникальное» расстройство, один из слушателей также выступил с примером аналогичного бреда. Затем и другие представители психиатрического сообщества начали просматривать свои старые записи и добавлять примеры из своего опыта. Оказалось, что эта форма бреда встречалась не так редко, как предполагалось вначале, и не была прерогативой «истеричных» женщин. В 1866 году немецкий психиатр Карл Кальбаум описал пациента мужского пола, рассказывавшего о самозванцах, которые были точными копиями его друзей и членов семьи¹⁹. Все это время болезнь была известна психиатрическому сообществу, просто никто и не подумал заняться ею вплотную.

Впервые название «синдром Капгра» было употреблено Дюпуа и Монтассю в их статье 1924 года (четвертый официально зарегистрированный случай), но только в 1936-м пациенту был официально поставлен такой диагноз. Мужчина считал, что его родители были подменены двойниками. В 1908 году, задолго до того, как Капгра взялся за перо, американский писатель и сторонник психиатрической реформы Клиффорд Бирс описал собственное психическое расстройство, от которого он страдал: ему казалось, что его брат и родители были двойниками. Бирс даже придумал «уловку», чтобы обмануть самого себя. Он написал письмо своему брату, чтобы при личной встрече с братом по наличию у него этого письма правильно идентифицировать его личность. Получив необходимое подтверждение, Бирс, как он сам утверждает, смог преодолеть те убеждения, которые лежали в основе его бредовой идеи.

Синдром Капгра все еще считается редким, но те случаи, которые описаны в литературе, позволяют судить о том, каким широким может быть диапазон реакций на замещающих двойников²⁰. Одна из пациенток, утверждавшая, что ее мужа «подменили», всегда наливала три чашки чая: одну для себя, одну для двойника и одну для своего мужа, на случай, если он вернется²¹. А еще одна пациентка так хорошо ладила с двойником своей дочери, что просто смирилась с этим и не поднимала шума. Но, как бы то ни было, в любом из этих случаев нас все же не покидает ощущение угрозы, потому что присутствие двойника неизменно вызывает вопрос: что случилось с «настоящим» человеком? Так называемый двойник находится в опасности: ему приходится терпеть проявления негативного отношения, даже, в самом крайнем случае, обвинения в убийстве или похищении, за которые в любой момент может последовать расправа.

Сегодня синдром Капгра рассматривается главным образом как неврологическое расстройство, одна из форм бреда, непосредственно связанных с органическим поражением головного мозга. Сам Капгра понимал, что развитие синдрома может означать, что психологическому аспекту болезни сопутствует повреждение нейронов. Появление «иллюзии двойников» в старости он рассматривал как отражение дегенеративных процессов старения мозга. Только в 1980-е годы начало уделяться более пристальное внимание поражениям головного мозга, которые так часто сосуществовали с бредом, но первоначально не считались с ним связанными. Синдром Капгра отмечается у пациентов при деменции с тельцами Леви и при болезни Паркинсона. После публикации статьи Капгра в 1923 году внимание общественности привлекают старые описания случаев, в которых упоминался сифилис, и не остается никаких сомнений в том, что веками рука об руку с этой болезнью шли неврологические расстройства, вызывавшие бред. Случай мадам М. врачи, похоже, не связали ни с каким органическим поражением, но, с другой стороны, пациентку ведь никто и не обследовал на его наличие. Капгра, конечно, пытался искать, насколько это позволял уровень технологий того времени, и он пишет, что «физическое и неврологическое обследование не выявило ничего, кроме незначительного двустороннего повышения пателлярного рефлекса», то есть чрезмерно выраженного коленного рефлекса. Зная то, что нам известно сейчас, мы могли бы задаться вопросом, способствовал ли этому брюшной тиф, как, предположительно, это было в случае с королем Франции Карлом VI и его стеклянным бредом. Как бы то ни было, мы должны признать, что симптомы мадам М. остаются в некоторой степени неоднозначными.

Капгра перевели из Мезон-Бланш в больницу Сент-Анн, где он провел остаток своей профессиональной деятельности до начала следующей мировой войны. Больница Сент-Анн была прогрессивным учреждением задолго до появления в ней Капгра. За год до того, как он опубликовал свою статью об «иллюзии двойников», здесь была открыта первая служба психиатрической помощи, в которую пациенты могли приходить на лечение, не опасаясь, что их передадут полиции, как это было в соответствии с прежними законами. Капгра стал известен как «враг догматизма». Он запомнился современникам как человек, которого очень любили его пациенты: «Я разговаривал со многими людьми, которые до сих пор помнят его доброту и приверженность своему делу», – пишет Дж. Постел²². Его также запомнили как человека, с открытостью воспринимавшего идеи своих более молодых коллег, даже тех, которые не разделяли его взглядов.

Жозеф Капгра умер в 1950 году в возрасте 77 лет. В последние годы жизни за ним ухаживали племянники, Ксавье и Пол Абели. Пол, тоже психиатр, под влиянием своего дяди посвятил себя изучению «симптома зеркала» – стремления подолгу рассматривать себя в зеркало, встречающегося у людей с диагнозом «шизофрения». Когда бы он ни упомянул своего дядю, «он говорил о его знаниях, клинических способностях и его полном неприятии грандиозных клинических систем, в которых столь многие психиатры, поначалу руководствовавшиеся лучшими побуждениями, погрязли с тайным удовлетворением, как те равнодушные, которых описывает „Божественная комедия“».

Даже если у мадам М. и была некая предрасположенность или сопутствующее заболевание, для нас, как и для Капгра в свое время, не менее интересен психологический аспект ее бреда.

«Моя подпись имеет силу», – говорит она. Она хочет, чтобы ее история была зафиксирована в письменном виде; она хочет свободы принимать самостоятельные решения, причем свободы, подтвержденной документально. В этих словах слышится твердое намерение отстаивать собственную значимость, уникальность.

Добилась ли мадам М. того, чего хотела? Например, развода, о котором она подала прошение? Ее убежденность в том, что ее мужа убили и заменили на самозванца, предполагает, мягко говоря, определенную двойственность по отношению к нему. Право подавать на развод французским женщинам было возвращено совсем незадолго до этих событий, в 1884 году, а будучи пациенткой психиатрической лечебницы, мадам М. уже не имела права самостоятельно инициировать бракоразводный процесс. На какое-то время она привлекла к себе пристальное внимание Жозефа Капгра, который действительно был готов ее слушать, человека, чувствительного к чужим страданиям. В этом смысле ее бред достиг своей цели. Ее рассказ четко и ясно сигнализирует о бедственном положении. Мадам М. недвусмысленно заявляет, что власти должны решительно действовать, чтобы восстановить справедливость и порядок. Несомненно, это чувство в конце войны разделяли многие. Во Франции женщин активно мобилизовали, но после демобилизации никакого расширения их гражданских прав не последовало. В отличие от своих европейских соседей – женщин в Великобритании, Германии, Австрии и Голландии, – француженки не получили права голоса. Реформа гражданского кодекса, в результате которой дамам были предоставлены более широкие права, была проведена только в 1938 году, да и то масштаб ее был очень ограниченным. Обоснованием для этого были отчасти экономические причины, а отчасти стремление обеспечить довоенный быт для возвращающихся с фронта солдат, которые хотели найти своих женщин «такими, какими они их оставили, и там, где они их оставили»²³.

Возможно ли, что мадам М. в итоге пришла к выводу о том, что заговор против нее потерпел неудачу? Что стало с ее выжившим ребенком после того, как Капгра перестал вести хронику ее истории болезни? Навещал ли ее муж, если он, конечно, остался ее законным супругом? А сам Капгра? Записи показывают только, что ее перевели в отделение клиники, где содержались неизлечимо больные. В них ничего не говорится о том, покидала ли она когда-либо стены Мезон-Бланш.

Как и построенный во время войны «фальшивый Париж», бред мадам М. представляет собой потрясающий плод человеческого воображения. Реальность, которую она создала для себя самой, гениальна: в ней сумбурная и полная противоречий жизнь превращается в стройный рассказ. Она сама придумывает себе врагов, которые похитили ее личность, и их необходимо остановить. Она сама придумывает себе работу – бороться с организованной преступностью. Ее мир совершенно упорядочен и высокоморален, и в нем не будет места никакому нигилизму или анархии. В таком виде реальность становится если не более терпимой, то, по крайней мере, более предсказуемой. Ее мозг теперь все время занят сложной работой: он должен поддерживать бредовую иллюзию, не давая ей рассыпаться. Кажется, в ее истории есть что-то от искусственной магии «волшебного фонаря», но в ее основе лежит очень простая причина: нам легче поверить в «двойников» наших близких, чем в жестокую непредсказуемость их смерти.

Глава II
Параноидальная теория заговора: Джеймс Тилли Мэтьюз и «пневматический станок»

Переместимся назад во времени примерно на 130 лет, в 6 сентября 1793 года, и немного на север – из Монпарнаса в левобережной части Парижа на другой берег Сены, на Монмартр. Здесь, на улице Гранж-Бательер в 9-м округе, расположено внушительное каменное здание в неоклассическом стиле, Отель де Бьевиль. Огромные окна со ставнями увенчаны каменной резьбой, обрамляющей монограмму герцога де Бьевиля, по заказу которого было построено здание. Сейчас здесь всем распоряжается капитан французской гвардии. На самом верху широкой лестницы находится комната, охраняемая жандармом; в комнате, опустив голову и обхватив ее обеими руками, сидит молодой человек, которому на вид лет двадцать. Накануне был издан декрет, вводящий режим террора и предусматривающий применение самых суровых мер против лиц, подозреваемых в том, что они являются врагами революции. Этого человека, который называет себя Джеймсом Тилли Мэтьюзом, Комитет общественной безопасности признал шпионом. Другие комнаты в этом здании тоже заняты заключенными; бесчисленное множество таких же узников сейчас находятся в тюрьмах по всему городу, и ни одному из них не приходится рассчитывать на справедливый суд. Францию со всех сторон окружают вражеские войска, по ее территории из Вандеи распространяется гражданская война, между сторонниками революции – более радикальными якобинцами и умеренными жирондистами – разгорается конфликт. Революционное правительство не расположено к проявлению благосклонности, и меньше всего, по отношению к человеку, который называет себя добровольным посланником британского правительства. У Мэтьюза отобрали паспорт, и он ни слова не говорит по-французски. Он ждет и размышляет, что делать дальше. «Нелегко узнать правду об этом человеке. О прошлом, об истинных обстоятельствах жизни этого таинственного переговорщика. Мы знаем о нем только то, что он хочет, чтобы мы узнали… Он говорит, что он не англичанин, а валлиец, и что жители Уэльса еще со времен Цезаря известны своей любовью к свободе», – пишет столетие спустя автор колонки под названием «Революционные понедельники», вспоминая появление Мэтьюза в Париже.

В той же газете цитируются слова самого Мэтьюза, который пытался объяснить свои действия следующим образом:

Могу также добавить, что моя мать происходит из французской фамилии Тилли, представители которой были вынуждены покинуть Францию после отмены Нантского эдикта. При рождении мне было дано это имя. В записи о крещении меня занесли под именем Джеймса Тилли, и, как и в случае с гербом моей страны, на моей эмблеме и родовом гербе всегда был французский герб. Я обычно не использую фамилию Тилли, поскольку в моей стране использование трех имен сочли бы хвастовством. Таким образом, я довольствуюсь фамилией своего отца, за исключением случаев, когда речь идет о каких-либо действиях, связанных с собственностью; в таком случае я непременно упоминаю обе фамилии. Учредительное собрание восстановило в гражданских правах всех потомков французских беженцев. Я также решил покинуть Англию, потому что мне не нравились принципы государственного управления. Именно благодаря этому решению я начал проявлять большой интерес к французским делам.

Далее он добавляет, что не питает отрицательных чувств к англичанам, только к их правительству.

Этот молодой человек из кожи вон лезет, чтобы как можно убедительнее рассказать о своем истинном подданстве и спасти свою шкуру. Ему 27 лет, и у него большие неприятности. Как он сейчас одет? Во все тот же изысканный костюм, стандартный для дипломата того времени: шелковые штаны до колен, сюртук и рубашку с кружевными манжетами и оборками? Или этот «Овод», как называет его обозреватель «Революционных понедельников», раздобыл более простую рабочую одежду в надежде продемонстрировать уважение к воинственным сторонникам революции, которые воспользовались кратким моментом власти во время Террора? В Париже круг общения Мэтьюза составляли в первую очередь умеренные сторонники революции, такие люди, как Жорж Дантон и Шарль-Франсуа Лебрен. И если он по-прежнему одет, как и его соратники – как человек знатного происхождения, – то сейчас он явно смотрится нелепо (как и мадам М. в день ее появления в полицейском участке): его одежда соответствует дипломатическому кодексу эпохи, которая в одночасье стала прошлым. Дантону и Лебрену тоже только что были предъявлены обвинения.

В качестве самозваного переговорщика Мэтьюз пытался сохранить мир между враждующими политическими группировками, не желавшими его сохранения. Эти трудноразрешимые переговоры велись в течение нескольких лет; требования всех сторон возрастали, уступки отвергались, доверие было полностью подорвано. Теперь французы сомневаются в его истинных мотивах; вскоре то же самое сделают англичане. Его жизнь в буквальном смысле висит на волоске. Его судьба зависит от того, выберет ли он правильную сторону, только вот сила переходит от одних к другим с головокружительной скоростью. Его подозревают в том, что он двойной агент. Стоическое терпение, которое мужчина проявляет, ходя по острию ножа, вызывает подозрение. Пока ему спасла жизнь способность умело адаптировать рассказ о себе к своей аудитории, но теперь и это умение выглядит как доказательство вины. Пришла пора принять решение.

Дальше Мэтьюза держат то в одной парижской тюрьме, то в другой; до начала 1796 года он остается в кандалах, в одиночном заключении, и пребывает в постоянном страхе за свою жизнь. К тому времени революционное правительство приходит к выводу, что этот так называемый эмиссар действительно двойной агент, но он каким-то чудесным образом избегает гильотины. Его высылают из Франции на том основании, что предполагают сумасшедшим. Вполне возможно, имеет место обычная административная ошибка, что было бы естественно с учетом царящего вокруг хаоса. А может быть, кто-то действительно взял на себя труд оценить психическое состояние Мэтьюза и проявил гуманное отношение к его положению, хотя, если он был явно неуравновешен и бредил, такое решение было очень неординарным для того времени.

Спустя год после того, как Мэтьюза выслали из Франции, 28 января 1797 года он попал в психиатрическую больницу Святой Марии Вифлеемской, более известную как Бетлемская больница, или попросту Бедлам. В то время клиника все еще располагалась на своем старом месте в Мурфилдсе, сразу за северной стеной лондонского Сити.

Иногда из архивов всплывает клинический случай, который позволяет нам увидеть, что бредовая идея могла означать на экзистенциальном уровне для самого пациента, и Джеймс Тилли Мэтьюз – один из них. Его история считается первым полностью задокументированным случаем того, что в дальнейшем стало известно как «параноидальная шизофрения». В фабуле бредового расстройства Мэтьюза фигурируют невообразимая машина, изменяющая сознание, и банда управляющих ею злодеев: достойных произведений Диккенса мошенников и их сообщниц, злобных старух с изуродованными оспой лицами. Эта банда с помощью хитроумного устройства посылает невидимые магнитные волны в головы представителей вестминстерской элиты. Подобные тайные манипуляции являются частью масштабного заговора французских революционеров-якобинцев и британского правительства. Недобрые люди по обе стороны Ла-Манша объединили усилия, чтобы свергнуть власть и в Лондоне, и в Париже, и установить в Вестминстере власть революционеров.

Трудно поверить, что этот человек, который, по его словам, был лондонским чайным брокером, и при этом явно страдает конспирологическим бредом, говорит правду, утверждая, что случайно оказался в Париже в самые бурные годы революции. Вместо торговли чаем взяться вести переговоры о мире – весьма неожиданный поворот в карьере. Тем не менее присутствие Мэтьюза во французской столице в этот судьбоносный момент истории – документально зафиксированный факт. Мэтьюз попал во французскую прессу, и все любопытные подробности его громкого дела были изложены в заметке в парижской газете La Justice. Каким бы неправдоподобным это ни казалось, по крайней мере в этой части своей истории он говорит правду. Он действительно был в Париже.

Из Лондона он уезжал в статусе дипломата, а вернулся без гроша в кармане, обычным преступником, которого бесцеремонно депортировали. Он находит жилье со своей женой и ребенком в Южном Лондоне и вынужден смириться с этим затруднительным положением. Какое неожиданное и унизительное падение по социальной лестнице! Такие повороты судьбы мы вновь и вновь встречаем в рассказах о том, как обычно начинается бредовое расстройство.

В Великобритании на политической сцене положение тоже непростое. Здесь одна за другой начинают зарождаться самые невероятные теории заговора о ситуации во Франции. Консервативные комментаторы шепчутся о том, что хаос революции, возможно, был создан по замыслу иллюминатов. Это тайное общество интеллектуалов лелеет надежду реализовать принципы Просвещения, и поговаривают, что его адепты уже проникли в сеть масонов и французскую элиту. Теперь они выдают себя за якобинцев, свергли монархию и церковь в угоду собственным планам.

Вот и в голове Мэтьюза, проводящего дни напролет в своем убогом жилище, начинает формироваться теория заговора: члены правительства заключают тайные соглашения, чтобы помочь революционерам-якобинцам свергнуть британское правительство. Он решает обратиться к политикам, доверием которых когда-то пользовался. Выслушают ли они его на этот раз? Мужчина информирует о заговоре соответствующих должностных лиц, но все его сообщения игнорируют. 12 сентября он пишет лорду Ливерпулу, военному министру, длинное письмо, в котором сообщает ему об измене и необходимости предпринять срочные действия. Это письмо также остается без ответа. Но он ведь бывший посредник и миротворец, он знает все секреты! Налицо факты взяток, выплачиваемых драгоценностями. Разве власти не собираются с этим ничего сделать? Он даже предоставляет доказательства самому мистеру Фоксу, но премьер-министр игнорирует его. Мэтьюз вновь унижен. Снова и снова его с презрением отвергают представители политической элиты, с которыми он когда-то был в хороших отношениях. Он посылает еще одно, последнее письмо. Его тоже оставляют без ответа. Мэтьюз собирает кое-какие бумаги и отправляется в Вестминстер.

И вот мы становимся свидетелями первого проявления Мэтьюзом своей бредовой идеи на публике. Пятница, 4 ноября 1796 года. Мэтьюз, не так давно вернувшийся из Франции, сидит в первом ряду галереи для публики в здании парламента. Он явно взволнован. Он ждет подходящего момента.

Наступает пауза в работе парламента: секретарь заносит очередной пункт в законопроект. И тут встает какой-то человек и поднимает правую руку, размахивая зажатым в ней листом бумаги. Он кричит собравшимся внизу членам палаты: «Предательство! Измена! Измена! Я пришел, чтобы сообщить палате об измене». Очередной номер The London Gazette выходит с заголовком «Беспорядки в галерее». Слова Мэтьюза в газете передают следующим образом: «Я желаю сдаться парламентскому приставу и предстать перед коллегией адвокатов».

Естественно Мэтьюза тут же выводят из галереи в вестибюль, где он сообщает свое имя и адрес (Джеймс Тилли Мэтьюз; Камберуэлл-Гроув, 6), а также заполняет еще несколько пробелов в своей биографии. В газетах впоследствии пишут, что он валлиец. The London Gazette за первую неделю ноября 1796 года добавляет с его слов, что его отец валлиец, но на самом деле он «уроженец Стаффордшира»²⁴. Впрочем, никто уже не обращает внимания на эту уточняющую деталь, кроме, что вполне логично, газеты The Staffordshire Advertiser.

Мэтьюз начинает донимать присутствующих своими излияниями о государственной измене и о своих никем не оцененных усилиях по ее разоблачению. Он говорит, что решение явиться в палату общин было крайней мерой и что он может все доказать, если дадут возможность выступить перед членами парламента. Мужчина полон решимости «рассказать своей стране правду или погибнуть, пытаясь сделать это», сообщает The London Gazette. За ним также повсюду следят шпионы, в том числе человек, который «выдавал себя за него» (двойник, якобы следовавший за ним на улице). Его жизнь в опасности. Его преследуют наемные убийцы. Парламентарии, что, в общем-то, неудивительно, не торопятся выполнять его требования. Вместо этого они решают, что у Мэтьюза «помутился рассудок». The London Gazette пишет, что мужчина выражает «разочарование и сожаление» в связи с тем, что ему приказали покинуть парламент.

Итак, где-то в трехлетнем промежутке, прошедшем между его заточением в парижском Отель де Бьевиль и сценой в галерее палаты общин, Мэтьюз окончательно уверился в существовании заговора и в том, что за знание этой информации его хотят убить. Но и это далеко не все. Самая интересная деталь его теории – это приспособление, которое якобы используют заговорщики: машина под названием «пневматический станок», способная управлять разумом, сплетая «газы» в «поток магнетических флюидов», который затем направляется на жертву. Нажимая на кнопки и рычаги этой машины, революционеры манипулируют мыслями британских политиков.

Возле каждого государственного учреждения спрятан пневматический станок, и, будь полиция достаточно бдительна, она бы могла обнаружить группу негодяев за работой прямо возле зданий Парламента, Адмиралтейства, Казначейства и пр., и возле больницы Святого Луки обосновалась банда… все лица, занимающие высокие посты в правительстве, подвергаются воздействию. Эксперт из банды, магнетически подготовленный, ухитряется расположиться рядом с персоной государственного министра, также подвергнутого «пропитке», и таким образом получает возможность внушить ему любую конкретную мысль, а также проникнуть в его размышления о навязанной таким образом мысли. Например, когда военный министр находится в церкви, в театре или сидит в своем кабинете и размышляет на нейтральные темы, эксперт-магнетист внезапно запускает в его мозг тему обмена пленными. Секретарь, возможно, задается вопросом, что бы могло заставить его об этом подумать, поскольку это никоим образом не было связано с предметом его размышлений; однако впоследствии он приходит к выводу, что именно такой принцип должен лечь в основу переговоров. Эксперт-магнетист, узнав его мнение путем наблюдения и высасывания мыслей, немедленно сообщает французскому министру об умонастроениях английского министра и таким образом получает возможность сбить его с толку при обмене мнениями.

Банда оказывает воздействие на самых высокопоставленных лиц. Даже премьер-министр Уильям Питт не может противостоять силам магнетизма и становится «простой марионеткой» для злодеев, которые планируют убить его. Мэтьюзу удалось выжить лишь благодаря своему уму. Его работа крайне опасна. Может показаться, что он двойной агент, но на самом деле его цель – сорвать планы по «республиканизации Великобритании и Ирландии и дезорганизации британского флота». (Как видим, наш отважный герой вновь лезет из кожи вон, чтобы доказать свое подданство, только на этот раз – подданство Великобритании, стараясь всячески преуменьшить какие бы то ни было связи с французами.) Ячейки преступной организации «пневматического станка» затаились в многочисленных подвалах по всему Лондону, даже на территории самой больницы. (Здесь мы словно опять слышим мадам М. с ее рассказом про парижские подземелья, полные похищенных детей.)