Kitobni o'qish: «Контракт с Дьяволом»

Глава 1. Фатальная ошибка. Испорченный пиджак миллиардера

В тот вечер я должна была продержаться до конца смены.

Еще один поднос шампанского — и я смогу купить Кате продукты, заплатить за свет и хотя бы на день отложить разговор с людьми, которые уже оставили на нашей двери красную надпись: «СКОРО ВЕРНЕМСЯ».

— Скворцова! Ты спишь?!

Голос менеджера ударил по затылку, как пощечина.

Я вздрогнула и едва не уронила поднос. На нем дрожали двадцать бокалов с шампанским — двадцать хрустальных пузырьков с золотой жидкостью, которую гости этого зала пили, не замечая вкуса. Просто чтобы занять руки и иметь повод красиво улыбаться друг другу.

— Живее! — менеджер щелкнул пальцами перед моим носом.

Я кивнула, сделала глубокий вдох и вошла в зал.

Мир на мгновение показался слишком ярким.

Бриллианты сверкали на шеях, запястьях и ушах женщин с идеальными укладками. Люстры отражались в полированном мраморе, воздух был тяжелым от духов, дорогого алкоголя и цветочных композиций, которые, как я случайно слышала от организаторов, стоили сто двадцать тысяч рублей.

Люди вокруг говорили о сделках, винах, отдыхе на Лазурном берегу и благотворительности. Сегодня они собрались, чтобы помочь больным детям.

Ирония была почти изящной: если бы кто—нибудь из них захотел помочь мне, мне хватило бы десяти процентов от стоимости брошки на груди женщины в норковом палантине.

Но я была здесь невидимой.

Официантка. Функция. Две руки, поднос и белая рубашка, которая предательски липла к спине.

Я старалась быть незаметной. Обходила группы гостей, ловила взглядом пустые бокалы и тарелки. Ноги ныли в туфлях, купленных в секонд—хенде за триста рублей. Утром они казались почти удобными. Сейчас, на четвертом часе смены, я готова была их сжечь.

Но улыбаться надо было.

И я улыбалась.

Хотя спала сегодня едва ли три часа. Хотя в 2:15 ночи мне позвонил очередной «добрый человек» с голосом, пропитанным угрозами, и вежливо поинтересовался, помню ли я, что завтра истекает срок платежа.

Какого платежа, господи?

Долга моего гениального папаши.

Папа. Скворцов—старший. Бизнесмен, который умел красиво жить и еще красивее занимать деньги. Полгода назад он собрал чемодан, поцеловал меня в щеку и сказал, что уезжает в Турцию за перспективами.

Перспективы исчезли вместе с ним.

А нам с сестрой остались горы неоплаченных счетов, кредиты, взятые по доверенности, и коллекторы под дверью.

Катя. Моей младшей сестре пятнадцать. Завтра у нее контрольная по алгебре. А я должна думать не о ее оценках, а о том, как уберечь ее от людей, которые вчера оставили на двери красную надпись.

Я тряхнула головой.

Не сейчас.

Сейчас нужно просто донести шампанское.

Я двинулась между гостями, стараясь стать прозрачной. Воздух был спертым, от духоты и сотен разговоров гудело в ушах. Кто—то говорил по—французски, кто—то — по—английски, кто—то раздраженно выяснял отношения из—за какой—то сделки на пятьдесят миллионов.

Пятьдесят миллионов.

Для них это были цифры в контрактах. Для меня — цена жизни.

Я почти дошла до группы женщин у стены, когда увидела его.

Он стоял в центре зала, и казалось, что даже люстры склоняются ниже, чтобы осветить его.

Высокий. Широкоплечий. Идеально сшитый серый костюм сидел на нем так, словно был сшит не из ткани, а из уверенности и власти. Темные волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб и жесткую линию скул. Он слушал какого—то лысого мужчину, что—то оживленно объяснявшего ему, но взгляд его скользил по залу с холодным, отстраненным превосходством.

Руслан Астахов.

Я узнала его мгновенно.

Миллиардер. Акула. Хищник. Его лицо регулярно появлялось в деловых журналах рядом с заголовками вроде «Новый король Москвы» и «Человек без сердца». Говорили, что за год он разорил три компании. Что у него нет друзей — только партнеры. Что его боится даже мэрия.

Вблизи он выглядел еще опаснее.

Потому что вблизи были видны его глаза.

Серые. Ледяные. В них не было ни интереса, ни скуки, ни злости. Только пустота — глубокая и абсолютная, как полярная ночь. Когда такой человек смотрел на тебя, ты невольно чувствовала себя не человеком, а чем—то мелким, случайно оказавшимся на его пути.

Я отвернулась.

Обойти его. По широкой дуге. Исчезнуть в толпе.

Я почти успела.

Но кто—то резко схватил меня за талию и развернул к себе.

— Красивая… эй, красавица, налей—ка мне…

От мужчины пахло перегаром. Лицо у него было красное, глаза масляные, а рука на моей талии — тяжелая и наглая.

— Отпустите, — попыталась я вывернуться.

Поднос качнулся.

Мир словно замедлился.

Я видела, как бокалы начинают съезжать с подноса, как золотистая жидкость выплескивается через край, как чьи—то лица поворачиваются в нашу сторону.

Бокалы падали не на пол.

Они падали на него.

На идеально вычищенный, безупречный, ручной работы пиджак Руслана Астахова.

Раздался звон разбитого стекла.

Золото залило его грудь, стекло по лацкану, впиталось в белую рубашку. Осколки блестели на темной ткани, будто грязные слезы.

В зале наступила тишина.

Абсолютная, звенящая, мертвая.

Я слышала только собственное сердце. Оно колотилось где—то в горле, отдавалось в висках и заглушало все остальное.

Я подняла глаза.

Руслан смотрел на меня.

В его ледяной пустоте наконец появилось что—то. Не злость. Нечто худшее — спокойное, холодное осознание: вот насекомое, которое посмело заползти на его территорию.

— Вы хоть понимаете, — произнес он низко и ровно, — сколько стоил этот пиджак?

Мужчина рядом с ним нервно сглотнул и отступил. Даже лысый собеседник замолчал.

Я должна была извиниться.

Должна была собрать осколки, лепетать, плакать, унижаться. Так поступила бы любая нормальная официантка.

Но я не спала почти трое суток. Вчера ночью мне звонили коллекторы. Позавчера Катя плакала, потому что у нее не было денег на школьную форму. А позапозавчера я работала в две смены, чтобы хоть что—то заработать.

Ноги болели так, что хотелось выть.

Завтра коллекторы снова придут к нашей двери.

А этот высокомерный тип смотрел на меня так, словно я была чем—то ничтожным.

И во мне поднялось то, что я прятала все эти полгода.

Гордость.

Единственная роскошь, которая оставалась у меня, когда не было ничего другого.

— Пиджак? — мой голос дрогнул, но я заставила себя смотреть ему в глаза. — Вы переживаете из—за пиджака? Здесь дети умирают от рака. Люди пришли спасать жизни. А вы думаете о тряпке?!

Кто—то ахнул.

Женщина в норковом палантине прикрыла рот ладонью. На ее пальце сверкнуло кольцо с бриллиантом.

Глаза Руслана сузились.

В ледяной пустоте мелькнула искра. Не злость. Скорее холодное любопытство хищника, который заметил, что мышь не убегает, а огрызается.

— Тряпке? — переспросил он.

Голос был тихим, но его услышали все. Зал замолчал. Даже официанты застыли с подносами.

Он сделал шаг ко мне.

От него пахло кедром, черным перцем и чем—то еще — дорогим, мужским, опасным. Так пахнут деньги. Так пахнет власть.

Он оказался близко. Слишком близко.

— Эта «тряпка», — цедил он, — стоит больше, чем ты заработаешь за всю свою жизнь, милая.

Милая.

Он произнес это так, словно говорил с бездомным котенком. Или с уборщицей, которой не положено иметь имени.

Я сжала поднос так, что костяшки пальцев побелели.

— Значит, — мой голос зазвенел, — вы либо переплатили за посредственность, либо ваш портной — гений. Раз берет такие деньги за то, что можно залить шампанским и даже не заметить разницы.

По залу прокатился шепот.

Кто—то сзади прошептал: «С ума сошла? Это же Астахов!»

Подошла охрана. Двое мужчин в черном взяли меня под локти.

Я вырвалась.

— Вы знаете, Руслан, — я намеренно назвала его по имени, без отчества, без подобострастия, — говорят, деньги не покупают счастье. Глядя на вас, я понимаю: они еще и вкус не покупают. И совесть. И человечность. Потому что нормальный человек на благотворительном вечере думает о детях, а не о своем гардеробе.

Тишина стала абсолютной.

Руслан смотрел на меня долго. Слишком долго.

На секунду мне показалось, что в его глазах мелькнуло что—то живое. Уважение? Нет. Скорее удивление — как будто он впервые за долгое время встретил человека, который не прогнулся.

Но потом его лицо снова превратилось в маску.

Он шагнул вплотную.

Я почувствовала жар его тела, дорогой парфюм и тихую, почти ласковую угрозу в голосе:

— Ты хоть знаешь, девочка, что я делаю с теми, кто портит мои вещи?

Сердце заколотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди.

Но я не отвела взгляд.

— Убьете? — усмехнулась я. — За пиджак? Ну дайте тогда пистолет, я сама себя пристрелю. Чтобы не мучиться от вида вашей скучающей физиономии.

Его губы едва заметно дрогнули.

Я не успела понять — это была сдержанная ярость или смех.

Он выпрямился и бросил охране:

— Уберите ее. И пусть возместит ущерб. Адрес моей секретарши ей дадут. Завтра жду отчет.

Меня вывели из зала.

Я не сопротивлялась. Шла сама, с высоко поднятой головой, хотя ноги подкашивались, в глазах щипало от подступивших слез, а внутри все дрожало мелкой дрожью.

В спину летели шепотки:

— Сумасшедшая…

— Нищебродка, не понимает, на кого нарвалась…

— Астахов ее сотрет в порошок…

Я не оборачивалась.

В подсобке со мной даже не стали разговаривать. Менеджер, бледный как мел, сунул мне конверт с жалкими тысячами за смену и ткнул пальцем в сторону служебного выхода.

— Убирайся. И не появляйся больше. Ты понимаешь, что наделала? Ты понимаешь, кто это был? Да он нас всех закроет! Весь клуб купит и закроет!

Я взяла конверт.

Молча.

Он ушел.

Я осталась одна среди коробок с шампанским и ящиков с грязной посудой.

И тогда меня накрыло.

Я сползла по стене на пол, закрыла лицо руками. Дрожь сотрясала все тело.

Что я наделала?

Зачем?

Он уничтожит меня. У него деньги, власть, связи. А у меня — ничего.

Кроме Кати.

Кроме долга.

Кроме этой дурацкой гордости, которая всегда доводила до беды.

Я сидела на полу, наверное, час. Или два. Время потеряло смысл.

Потом поднялась, вышла через черный ход и оказалась в холодной осенней ночи.

Воздух ударил в лицо, отрезвляя. Небо над Москвой было черным и беззвездным. Город гудел где—то вдалеке — огромный, богатый, равнодушный.

Я брела к метро.

Туфли стерли ноги до крови. В конце концов я сняла их и пошла босиком по холодному асфальту. Он был колким и грязным, но это казалось лучше, чем еще один шаг в этих пытках.

Прохожие оборачивались. Девушка с туфлями в руках, растрепанная, бледная. Наверное, думали: пьяная или сумасшедшая.

Нет. Просто добитая.

В метро я забилась в угол вагона, пряча босые ноги. Люди смотрели в телефоны. Им было все равно.

Дома я оказалась только через час.

Наш район встретил меня знакомыми пятиэтажками, запахом сырости из подвалов и тусклым светом фонарей. Родной запах. Запах бедности.

Я подошла к подъезду.

И остановилась.

Возле двери, прямо на газоне, стояла черная тонированная машина. Большая, дорогая, с наглухо закрытыми стеклами. Мотор тихо урчал, как сытый зверь, готовый прыгнуть.

Я знала такие машины.

И знала, кто в них сидит.

Дверца открылась.

Из салона вышли двое. Короткие стрижки, кожаные куртки, глаза—щелки. Такие не бьют сразу. Они сначала играют.

— Алина Скворцова? — лениво протянул тот, что пониже. — А мы тебя заждались. Что так долго? Работаешь?

Он ухмыльнулся.

Сердце провалилось куда—то вниз.

— Чего надо? — сипло спросила я.

— Чего надо? — второй, повыше, с татуировкой на шее, усмехнулся. — Папаша твой нам должен. А платить, говорят, некому, кроме тебя. И сестренки твоей мелкой.

Он сделал вид, что вспоминает.

— Катя? — подсказал первый. — Учится в школе номер четырнадцать? Хорошая школа. Новый корпус, говорят. Жалко, если что—то случится. Стекла там вылетят. Или хуже.

Я молчала.

Язык прилип к небу. Пальцы впились в туфли так, что ногти оставили следы на коже.

— Завтра ждем, — первый протянул мне мятый листок, вырванный из блокнота. — Тут сумма. Весь долг папаши с процентами. Мы добрые, понимаем: девочке одной тяжело. Часть простим. И не вздумай в полицию идти. Мы везде. Мы все видим. Мы даже знаем, что ты сегодня шампанское на Астахова пролила. Удачи тебе с ним, кстати.

Они рассмеялись.

Сели в машину.

Двигатель взревел, и черная машина сорвалась с места, оставив за собой запах бензина и резины.

Я стояла и смотрела на листок.

Пять миллионов рублей.

До завтра.

Бумажка дрожала в руках. Или это дрожали руки — я уже не понимала.

Слезы подступили к глазам, но я заставила себя сглотнуть.

Не плачь, Скворцова. Ты сегодня поставила на место самого Астахова. Молодец. Только завтра из—за тебя могут пострадать.

Что делать?

Как найти пять миллионов за ночь?

Продать себя? Кому?

Украсть? Где?

Позвонить отцу? Он в Турции. Сменил номер.

Я зажмурилась.

И в этот момент телефон в кармане завибрировал.

На экране высветилось сообщение с неизвестного номера:

«Вы сегодня были очень убедительны. Приезжайте завтра в Москва—Сити, башня “Федерация”, 80—й этаж. К 10:00 утра. Будет интересно. И не опаздывайте. Р. А.»

Р. А.

Руслан Астахов.

Я перечитала сообщение три раза. Потом четыре. Пять. Буквы плыли, расплывались и снова складывались в слова.

Что ему нужно?

Добить меня?

Заставить платить за пиджак? Пять миллионов как раз покроют его драгоценную тряпку?

Или…

Нет. Не надейся, Скворцова. Такие, как он, не помогают. Они берут. Покупают. Используют.

Я подняла глаза к темному небу.

Выбора не было.

Завтра в десять утра я поеду к дьяволу. В его логово, на восьмидесятый этаж, откуда Москва видна как на ладони.

Потому что мой ад уже здесь.

Потому что падать дальше некуда.

А может быть, он — мой единственный шанс.

Я закрыла глаза и еще долго сидела на ступеньках, слушая, как где—то вдалеке лают собаки и плачет пьяная соседка с третьего этажа.

Завтра все решится.

Или сломается окончательно.

Глава 2. В безвыходном положении. Ультиматум

Я не помню, как поднялась по лестнице.

Ноги несли меня сами. Третья ступенька скрипнула под ногой — я знала это так хорошо, что могла бы найти ее с закрытыми глазами. Пятая шаталась: отец когда—то собирался ее починить, но так и не собрался. Теперь уже не соберется никогда.

На площадке между вторым и третьим этажом горела лампочка. Соседи сверху повесили ее сами, потому что ЖЭК годами игнорировал заявки. Я понимала их. Сама теперь вздрагивала от каждого шороха в темноте.

Ключ дрожал в руке.

Я три раза промахнулась мимо замочной скважины и только на четвертый попала внутрь. Дверь поддалась с протяжным скрипом.

В прихожей горел свет.

Странно. Я всегда выключала его, чтобы экономить.

— Кать?

Из кухни донесся тихий шорох.

— Здесь.

Я прошла на кухню и увидела сестру.

Катя сидела на табуретке, обхватив колени руками. На ней была моя старая футболка, великая ей на несколько размеров. Волосы растрепались, глаза покраснели.

— Ты чего не спишь? — спросила я как можно спокойнее.

— Ждала.

— Который час?

— Второй уже.

У меня внутри что—то оборвалось.

— А я все равно не уснула бы, — добавила она. — Там звонили.

Холодная волна страха поднялась от живота к горлу.

— Кто?

— Не знаю. Я трубку не взяла. Они звонили долго. Потом сбросили. Потом еще раз. И еще.

Я подошла и села рядом. Обняла ее за худые плечи. От Кати пахло сном и дешевым шампунем из «Магнита» — тем самым, по тридцать рублей за бутылку по акции.

— Прости, — шепнула я. — Это я виновата.

— Ты не виновата. Это папа.

Она сказала это так спокойно, что мне стало еще страшнее. В пятнадцать лет не должно быть такой взрослой усталости в голосе, когда речь идет об отце.

— Иди ложись, — сказала я. — Я здесь.

— Ты есть будешь? Я картошку жарила. На плите осталось.

— Утром, Кать. Иди. Завтра тяжелый день.

— Почему?

— Просто иди.

Она посмотрела на меня еще секунду, словно хотела спросить что—то еще, но потом слезла с табуретки и ушла в комнату. Я услышала, как скрипнул диван, как она долго ворочалась, пытаясь уснуть.

Я осталась на кухне.

Села на ее место. Табуретка еще хранила тепло. На столе стояла кружка с остывшим чаем, лежал надкусанный бутерброд с плавленым сыром — дешевым, из ближайшего магазина, но Катя любила именно такой.

На холодильнике висели магнитики: Париж, Лондон, Стамбул. Отец привозил их из командировок, когда у нас еще были деньги. Когда еще была семья.

Я ненавидела эти магнитики.

Но снять их рука не поднималась.

Телефон завибрировал.

Номер скрытый.

Сообщение:

«Не спится? А нам тоже. Думаем о тебе. И о Кате. До завтра, зайка :)»

Меня передернуло.

Эти скобки, изображающие улыбку, выглядели оскорбительно. Для них это была игра. Для меня — жизнь.

Я подошла к окну и осторожно, чтобы не засветиться, отодвинула старую штору.

Во дворе было пусто. Фонарь мигал, разбрасывая желтые круги по асфальту. Качели скрипели на ветру. Ни души.

Но я знала: они где—то там.

Смотрели.

Ждали.

Им нравилось чувствовать власть — знать, что человек за окном дрожит, а они могут сделать с ним что угодно.

Я задернула штору.

Прошла в коридор и посмотрела на входную дверь. Три замка. Один старый, еще советский, два я врезала сама после отъезда отца. Топором их, конечно, вынесут, если захотят. Но это была хотя бы иллюзия защиты.

Я постелила на пол старую куртку и легла так, чтобы видеть дверь.

Если кто—то сунется ночью, я хотя бы узнаю раньше.

Что я буду делать — не знала. Может, закричу. Может, выброшусь в окно. Посмотрим по обстоятельствам.

Глаза закрылись сами.

Утро ворвалось в квартиру вместе с солнцем.

Я не сразу поняла, где нахожусь и почему все тело болит. Пол под щекой был жестким, шея затекла, в ушах стоял шум. Потом включилась память: коллекторы, сообщение, сегодняшний день.

Катя сидела рядом на корточках и смотрела на меня.

— Ты чего на полу? — тихо спросила она.

— Так удобнее.

— Врешь.

Она была права.

Я врала постоянно. «Все хорошо». «Мы справимся». «Папа скоро вернется». Врала так часто, что почти перестала отличать ложь от надежды.

— Сколько времени? — спросила я.

— Девять. Твой телефон разрывался.

Я схватила мобильник. Пропущенных не было, но пришло новое сообщение с того же номера:

«Доброе утро, зайка. Ждем сегодня. Не подведи».

На экране светилось 9:15. Рядом висело напоминание: «Москва—Сити. 10:00».

Я вскочила так резко, что голова пошла кругом. Пришлось схватиться за стену.

— Ты куда? — Катя схватила меня за руку.

— Надо. Отпусти.

Но она не отпускала.

Я села обратно на пол, потому что ноги не держали, и посмотрела ей в глаза.

— Слушай меня внимательно. У нас нет выбора. Совсем. Ты понимаешь это слово?

Она молчала.

— Это из—за тех, кто звонил? — прошептала она.

Я кивнула.

— Сколько они хотят?

— Много, Кать. Очень много.

— Мы не отдадим.

— Я знаю.

— Тогда что ты будешь делать?

Я смотрела на нее и не знала, что ответить.

Сказать правду? Что я иду к человеку, которого боюсь, потому что больше некому? Что не знаю, чем все закончится, но другого выхода у меня нет?

— Я что—нибудь придумаю, — сказала я. — Я всегда придумываю.

Катя посмотрела недоверчиво. А потом вдруг обняла меня — крепко, по—детски отчаянно. Она дрожала.

— Я боюсь, — прошептала она мне в плечо.

— Я тоже, — честно ответила я.

Впервые за долгое время я сказала ей правду.

Мы просидели так минуту. Может, две. Потом я отстранилась, вытерла глаза и встала.

— Запрись. Никому не открывай. Даже если постучат соседи. Даже если милиция. Даже если Аня приедет. Поняла?

— Поняла.

— Я позвоню, как только смогу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы посмотрели друг на друга. Она кивнула.

В ванной я умылась ледяной водой. Посмотрела в зеркало: синева под глазами, обветренные губы, волосы, торчащие во все стороны.

Я стянула их в тугой пучок. Так хотя бы казалось, что я собрана.

Надела единственное более или менее приличное платье — черное, с длинным рукавом, купленное когда—то за пятьсот рублей на распродаже. Оно выцвело после многочисленных стирок, но других вариантов не было. Сверху накинула старую джинсовку.

В прихожей Катя смотрела, как я обуваюсь.

— Ты красивая, — вдруг сказала она.

Я усмехнулась.

— Ну да. Красивая, как смерть.

— Сиди дома, — повторила я на прощание.

Дверь захлопнулась. Щелкнули замки. Я услышала, как Катя проверяет, заперто ли.

Хорошая девочка.

Во дворе, на том самом месте, где вчера стояла машина коллекторов, ждал черный Maybach.

Длинный, дорогой, с наглухо тонированными стеклами. На фоне облупленных скамеек, старых подъездов и бабушек на лавочке он выглядел как космический корабль, по ошибке приземлившийся в нашем дворе.

Возле машины стоял мужчина в черном костюме. Идеально выбритый, идеально причесанный, с лицом, на котором не было ни единой эмоции.

— Алина Сергеевна? — спросил он ровным голосом.

— Допустим.

— Прошу. Руслан Викторович ожидает.

Он открыл заднюю дверь.

В салоне пахло кожей, деревом и чем—то свежим, дорогим. У нормального человека, наверное, от такого запаха появлялся аппетит. У меня же свело желудок — то ли от голода, то ли от страха.

— А если я не поеду? — спросила я.

Мужчина едва заметно улыбнулся уголками губ.

— Руслан Викторович не любит ждать. Но выбор, конечно, за вами.

Выбор.

Я посмотрела на подъезд, где осталась Катя. На бабушек, которые уже перестали судачить и уставились на меня. На низкое серое небо.

Выбор.

Я села в машину.

Дверь захлопнулась, и звуки двора исчезли. В салоне стало тихо. Только где—то глубоко урчал мотор.

Машина тронулась плавно, почти незаметно. Сначала за окном поплыл наш район: бабушки у подъездов, мужики с бутылками, мокрый асфальт. Потом дома стали выше, чище, люди на улицах — лучше одетыми. Потом появился центр, пробки, рекламные щиты с улыбающимися лицами.

Телефон пиликнул.

Катя: «Я люблю тебя. Возвращайся».

Я сжала телефон так, что побелели костяшки.

Написала: «Я тоже. Запрись. Буду».

И поняла, что снова вру.

Откуда мне знать, вернусь ли я?

Откуда мне знать, отпустит ли меня человек, к которому я еду?

Я посмотрела на водителя. Он сидел неподвижно, глядя только на дорогу. Черный затылок, чистый воротничок, руки на руле. Ни одного лишнего движения.

— Вы давно на него работаете? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

Он не ответил.

Может, не услышал. Может, не имел права. А может, для него я была пустым местом.

Я отвернулась к окну.

Москва проплывала мимо — красивая, богатая, чужая. Я прожила здесь всю жизнь, но никогда не чувствовала себя своей. Особенно сейчас, когда сидела в машине за миллион долларов и ехала к человеку, который одним звонком мог решить мою судьбу.

Мы въехали в Москва—Сити.

Башни «Федерации» выросли передо мной так резко, что у меня перехватило дыхание. Стеклянные монстры уходили в небо, слепили солнцем и давили своей мощью.

Машина остановилась у входа.

Водитель вышел и открыл дверь.

— Приехали.

Я выбралась наружу. Ноги были ватными, но я постаралась держаться ровно.

Стеклянные двери разъехались передо мной.

В холле было прохладно, стерильно, пахло кофе. Охрана, стойка регистрации, люди в дорогих костюмах. Никто не смотрел на меня. Здесь я была никем. Пыль.

Но меня уже ждали.

— Алина Сергеевна?

Ко мне подошла девушка в идеально сидящем синем костюме. Волосы уложены волосок к волоску, макияж безупречен, туфли на таких каблуках, на которых я бы сломала ноги через пять минут.

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Мы пошли к отдельному лифту. Зеркала, подсветка, тихий гул кондиционера. Девушка приложила карточку, двери закрылись.

Лифт взлетел.

У меня заложило уши. Я сглотнула — не помогло. Сглотнула еще раз — стало чуть легче.

Цифры на табло менялись: 10, 20, 30, 40, 50…

На пятидесятом этаже к горлу подступила тошнота. На шестидесятом я вцепилась в поручень. На семидесятом закрыла глаза.

Лифт остановился так плавно, что я поняла это только когда цифры перестали меняться.

Двери открылись.

— Направо, до конца коридора, — сказала девушка. — Приемная Руслана Викторовича.

Я вышла.

Коридор был сплошным стеклом. Стены, потолок, пол — все прозрачное. Под ногами лежала Москва: машины размером с тараканов, дома, похожие на спичечные коробки, люди, которых не было видно вообще.

У меня подкосились колени.

— Девушка, вам плохо? — донеслось откуда—то сзади.

— Нет. Все нормально.

Вру.

Но здесь, кажется, все врали.

Я шла вперед, стараясь не смотреть вниз. Коридор казался бесконечным.

Приемная встретила меня стеклом, хромом и белым кожаным диваном. На стене висела огромная абстракция, которая, вероятно, стоила как моя квартира. За столом сидела та самая секретарша.

Она подняла глаза и окинула меня взглядом с головы до ног.

Я знала, что она видит: дешевое платье, старую джинсовку, стоптанные балетки, круги под глазами.

Проходной вариант.

Временная.

Ничтожество.

— Проходите, — сказала она нейтрально. — Руслан Викторович ждет.

Она кивнула на массивную дверь из темного дерева. Никакой таблички. Просто дверь.

За ней был он.

Я подошла.

Ладонь легла на холодный металл.

Я стояла секунду. Две. Три.

Слышала, как стучит сердце. Как пульс отдается в висках. Как где—то в стенах гудит кондиционер.

Вдох.

Выдох.

Я толкнула дверь.

Глава 3. Вызов на ковер. Я куплю твой долг

Дверь открылась бесшумно.

Тяжелая, массивная, она повернулась на скрытых петлях, не издав ни скрипа, ни щелчка. Как будто само пространство здесь подчинялось другим законам — законам тишины, денег и контроля.

Я переступила порог.

И замерла.

Это не был офис.

Это был тронный зал, замаскированный под рабочий кабинет.

Панорамные окна тянулись от пола до потолка. Внизу лежала Москва — от серых окраин, где я жила, до центра, где по дорогам ползли дорогие машины, похожие на золотых жуков. Солнце пробивалось сквозь стекло, но в кабинете не было тепла. Только холодный, стерильный свет.

Минимализм, который стоил миллионы.

Огромный черный стол. За ним — он.

Руслан Астахов сидел в кресле, повернувшись к окну. Не ко мне. К городу. К своей империи.

Одна рука лежала на подлокотнике. Пальцы сжимали бокал с янтарной жидкостью.

Я стояла и ждала.

Он не оборачивался.

Секунда.

Две.

Три.

Сердце колотилось так громко, что мне казалось: он слышит. Что весь этот стеклянный коробка на восьмидесятом этаже наполняется эхом моего страха.

Я сжала край джинсовки. Ладони стали влажными.

— Закрой дверь.

Голос был низким, спокойным, без единой интонации.

Я вздрогнула. Медленно отпустила ручку. Дверь закрылась сама — тяжело, с мягким щелчком доводчика.

Тишина.

Только гул кондиционера где—то в стенах. И мое дыхание — слишком частое, слишком громкое.

— Проходи.

Он по—прежнему не поворачивался. Смотрел на город, словно меня здесь не было. Словно я была пылью на его ковре, которой он удостоил минуту внимания.

Я сделала шаг.

Второй.

Третий.

Ковер под ногами оказался глубоким и мягким. Я шла по нему неуверенно, словно проваливалась в снег.

Остановилась в двух шагах от стола.

Руслан медленно повернул кресло.

И я увидела его лицо.

Вчера, в клубе, он был страшен. Сейчас он был опасен. Потому что был спокоен. Он контролировал ситуацию. Он знал что—то, чего не знала я.

Серые глаза. Ледяные. Пустые.

В них не было злости за вчерашнее. Только расчет.

— Алина Сергеевна Скворцова, — произнес он.

Не вопрос. Утверждение.

Он знал мое имя.

Полностью.

С отчеством.

Я кивнула. Горло пересохло.

— Двадцать два года. Студентка заочного отделения филологического факультета. Работаешь официанткой в трех заведениях. Иногда промоутером. Иногда раздаешь листовки на улице.

Он говорил монотонно, как человек, зачитывающий список покупок.

— Живешь в Нижегородском районе. Трехкомнатная квартира в пятиэтажке. Сестра. Пятнадцать лет. Школа номер четырнадцать.

Сердце пропустило удар.

Он знал про Катю.

— Отец. Сергей Викторович Скворцов. Бизнесмен. Или был. Сбежал в Турцию шесть месяцев назад. Оставил долги. Много долгов.

Он поставил бокал на стол. Звук получился глухим, тяжелым.

— Пять миллионов рублей. Плюс проценты. Плюс пени. Итого — шесть миллионов двести тысяч.

Я прошептала:

— Откуда вы…

— Я знаю все, что мне нужно знать, — перебил он. — Твои пустые счета. Кредиты, которые тебе не одобрили. Друзей, которые отказали в долг. Мать, которая умерла три года назад. Отца, который торгует чем—то сомнительным в Анталии и не отвечает на звонки.

Он говорил без сочувствия. Без злорадства. Только факты. Цифры. Данные.

— И я знаю про вчерашних гостей у твоего подъезда.

Я невольно шагнула назад.

Инстинктивно. Как жертва перед хищником.

— Не бойся, — усмехнулся он. Усмешка не коснулась глаз. — Я не связан с ними. Я — другой класс хищников.

Он поднялся.

Медленно. Плавно. В его движениях не было ни спешки, ни лишней энергии. Он расходовал ее экономно, как все ценное.

И пошел ко мне.

Высокий. Широкоплечий. На нем был другой костюм — темно—синий, почти черный. От него пахло кедром, черным перцем и чем—то, от чего мои ногти впились в ладони.

Власть.

Он остановился в шаге от меня.

Мне пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Это было унизительно. И, кажется, намеренно.

— Ты дерзкая, — сказал он тихо. — Вчера я подумал: глупая. Сегодня вижу: просто отчаявшаяся.

Я сжала челюсти.

— Я не…

— Ты не та, кем пытаешься казаться, — перебил он. — Ты не боец. Ты девочка, которая боится. Прячешься за оскорблениями, потому что не можешь позволить себе показать страх. Потому что если покажешь — раздавят.

Он наклонился чуть ближе.

Я почувствовала его дыхание — теплое, противоречащее холоду в глазах.

— Я прав?

Я не ответила.

Не могла.

Потому что он был прав. Он раздел меня, разложил по полочкам. И мне было стыдно. И страшно. И злость поднималась внутри — за то, что он видел меня насквозь.

— Чего вы хотите? — выдавила я. — Зачем я здесь?

Он выпрямился. Отошел к столу. Сел на край и скрестил руки на груди.

— У меня есть проблема. И у тебя есть проблема. Я предлагаю решить обе.

Он взял со стола планшет, провел пальцем по экрану.

— Арабские инвесторы. Консервативные люди. Для них семья — святое. Муж должен быть женат. Жена должна быть образцовой. Дети желательны. Традиционные ценности.

Он положил планшет.

— Я заключаю сделку века. Пятьсот миллионов долларов. Но они сомневаются. Потому что я одинок. Потому что моя личная жизнь — беспорядок. Потому что в их мире мужчина без жены — неполноценный.

Я моргнула.

Не понимая, куда он ведет.

— Мне нужна жена, — сказал он прямо. — Фиктивная. На один год. Для публики. Для инвесторов. Для камер.

Он посмотрел мне в глаза.

— Ты подходишь.

Я рассмеялась.

Невольно. Нервно. Высоким, неуместным смехом.

— Вы шутите.

— Я никогда не шучу.

— Вы хотите жениться на мне? — я ткнула пальцем себе в грудь. — На официантке? На той, которая вчера залила вам пиджак?

— На той, которая вчера залила мне пиджак, — поправил он. — И не жениться. А заключить контракт. Брачный контракт. С четкими условиями. Срок — триста шестьдесят пять дней.

Он отошел к окну. Спина была ко мне.

— На публике мы идеальная пара. Любящая. Счастливая. Ты будешь улыбаться, держать меня под руку, целовать меня при необходимости. Ты будешь моей женой в глазах мира.

Он обернулся.

— Дома — ничего. Мы живем в одном пространстве, но в разных вселенных. Никакой близости. Никаких претензий. Никаких чувств.

Я открыла рот.

Закрыла.

Это было абсурдно. Безумно. Унизительно.

И все же — выход.

Глава 4. Жесткие условия. Цена моей свободы

Я не спала всю ночь.

Просто лежала. Смотрела в потолок. Слушала, как Катя дышит на соседней кровати. Ровно. Спокойно. Она не знает. Она думает, что я что—то придумала. Что всё будет хорошо.

А я продала себя.

Это слово — "продала" — крутится в голове, как пластинка с заеданием. Я продаю свой год. Свое тело. Свое присутствие. Свою жизнь. Человеку, который не видит во мне человека. Который видит инструмент. Средство. Функцию.

Я встала в пять утра.

Пошла в ванную. Смотрела в зеркало долго. Слишком долго. Темные круги под глазами. Бледная кожа. Губы обветренные. Я выгляжу как призрак. Как тень самой себя.

Но я не плакала.

Слезы — роскошь, которую я не могу себе позволить. Если начну — не остановлюсь. И Катя услышит. И спросит. А я не смогу соврать.

Я собрала вещи.

Немного. Самое необходимое. Нижнее белье. Джинсы. Три футболки. Книги. Зарядка для телефона. Все это уместилось в старый чемодан отца. Коричневый, с потрескавшейся кожей и сломанным замком. Я заклеила замок скотчем.

Катя проснулась в семь.

— Ты куда? — спросила она, тряся глаза.

— К подруге. На пару дней. — Я не смотрела на нее. Застегивала чемодан. — Деньги я оставила на столе. На неделю хватит. Если что — звони.

— Какой подруге?

— Ты не знаешь.

Я подняла чемодан. Он был легким. Слишком легким для того, чтобы вместить всю мою жизнь.

— Алина.

Я остановилась у двери. Не обернулась.

— Что?

— Ты врешь.

Я закрыла глаза.

— Я всегда вру, Кать. Ты должна была привыкнуть.

— Вернись.

Это было не просьба. Это было требование. Детское, наивное, отчаянное.

— Я вернусь, — сказала я.

И снова соврала.

Потому что не знаю, вернусь ли. Не знаю, кем вернусь. Если вернусь.

Я вышла из квартиры. Спустилась по лестнице. Третья скрипнула, пятая шатнулась. Я запомнила этот звук. Запомнила запах подъезда — сырость, плесень, чужие обеды. Запомнила, как бьется сердце от страха и предательства.

Машина ждала у подъезда.

Тот же черный Майбах. Тот же водитель—робот. Он даже не глянул на мой чемодан. Просто открыл дверь.

— Доброе утро, Алина Сергеевна.

Я кивнула. Села. Дверь захлопнулась, поглощая звуки улицы.

Мы поехали.

Москва просыпалась. Я смотрела в окно и думала: сколько людей сейчас едут на работу? Сколько из них ненавидят то, что их ждет? Сколько продают что—то важное ради выживания?

Но не так. Не так радикально. Не так окончательно.

Мы подъехали к Москва—Сити. Башни вонзались в низкое облачное небо, как клыки. Холодные. Безжалостные. Я подняла голову и попыталась разглядеть 80—й этаж. Невидно. Слишком высоко. Слишком далеко от земли. От реальности.

Часы на моем телефоне показывали 9:47, когда лифт остановился.

Я вышла в коридор. Стеклянный, прозрачный, с московской бездной под ногами. Не глядя вниз, прошла к двери. Она была приоткрыта.

Я вошла.

Офис изменился.

Вчера здесь был минимализм. Сегодня — рабочая обстановка. На столе — гора бумаг. Двое мужчин в костюмах сидели на диване. Юристы. Один лысый, другой молодой. Они замолчали, когда я вошла.

И он.

Руслан Астахов.

Сидел за столом. Не поднял глаз. Писал что—то. Или делал вид. Его волосы — назад, как вчера. Костюм — серый. Идеально сидит.

Он не спешил.

Наконец, он поднял голову. Посмотрел на меня. Взгляд — скользнул. С головы до ног. Оценивающий. Без тепла.

— Пришла, — констатировал он.

— Вы звали, — ответила я.

Мой голос звучал ровно. Спокойно. Я гордилась собой. Внутри меня все кричало, а снаружи — маска.

— Садись, — он кивнул на стул напротив. — Мои юристы. Они подготовили контракт.

Лысый кивнул мне. Молодой — нет. Не одобрял. Видно по глазам.

— Контракт, — Руслан взял папку. Толстая. Пятьдесят страниц, не меньше. — Читай. Внимательно.

Я села.

Взяла папку.

Тяжелая. Как кирпич. Как камень на душе. Я открыла первую страницу. Мелкий шрифт. Юридические термины. "Сторона А". "Сторона Б". "Брачный договор". "Фиктивный брак". "Обязательства". "Штрафные санкции".

— Я зачитаю основные пункты, — Руслан откинулся в кресле. Скрестил руки на груди. — Чтобы не было недопонимания.

Он начал.

— Пункт первый. Срок действия договора — триста шестьдесят пять дней. Ровно год. С момента регистрации брака. Без права досрочного расторжения.

Я слушала.

— Пункт второй. На публике вы — моя законная супруга. Идеальная, любящая, преданная. Вы обязаны поддерживать имидж счастливой семьи. Улыбаться. Держаться за руку. Поцелуи — по необходимости. Любое публичное действие, которое подрывает этот имидж, считается нарушением.

Он смотрел на меня. В упор. Холодно.

— Пункт третий. Дома — мы чужие люди. Вы живете в своем крыле пентхауса. Я — в своем. Личное пространство неприкосновенно. Вы не входите в мою комнату без стука. Я не захожу в вашу.

Я кивнула. Механически. Это было справедливо. Это было то, что мне нужно.

— Пункт четвертый. — Он замер. Потянул время. Смотрел, как я реагирую. — Никакой интимной близости за закрытыми дверями. Никакого секса. Независимо от обстоятельств. Независимо от того, что может показаться "логичным" или "естественным". Это — табу. Нарушение этого пункта влечет немедленное расторжение договора с выплатой штрафа в размере десяти миллионов рублей.

Я вздрогнула.

Десять миллионов.

Он заметил. Уголки его губ дрогнули. Не улыбка. Что—то другое. Презрение? Или он просто наслаждался моей реакцией?

— Пункт пятый. — Он продолжал. Ровно. Монотонно. — В случае нарушения любого из условий договора со стороны Стороны Б — то есть вами — договор расторгается. Немедленно. Без предупреждения. Все выплаты прекращаются. Долг вашего отца возвращается в полном объеме. Плюс проценты. Плюс судебные издержки.

Я сжала края папки.

Пальцы побелели.

— Вы понимаете? Если вы сбежите. Если вы расскажете кому—то правду. Если вы влюбитесь и это станет очевидным. Если вы нарушите любое из правил — вы окажетесь на улице. Без копейки. С долгом в шесть миллионов. Который я немедленно предъявлю к взысканию.

Я смотрела на него и понимала: он не шутит. Это не игра. Это контракт с дьяволом. В самом прямом смысле.

— Есть вопросы? — спросил он.

Я открыла рот.

Закрыла.

Потом сказала:

— Есть.

— Слушаю.

— Я хочу внести правки.

Он приподнял бровь. Удивился? Или сделал вид? Трудно сказать.

— Какие именно?

Я сглотнула. Собралась с духом.

— Первое. Я хочу, чтобы в договоре было прописано, что я имею право на свободное время. Что я не обязана быть с вами двадцать четыре часа в сутки. Что я могу встречаться с сестрой. С друзьями. Быть одна.

Он молчал.

— Второе. Я хочу гарантии безопасности для Кати. Чтобы ваши люди следили за ней. Чтобы коллекторы больше не приближались к ней. Никогда.

— Это уже предусмотрено, — сказал он.

— Я хочу это в письменном виде. Отдельным пунктом.

Он посмотрел на юристов. Тот, что лысый, кивнул. Молодой — поморщился.

— Третье, — я говорила все громче. Увереннее. — Я хочу право разорвать договор по собственной инициативе. Без штрафа. Если вы нарушите условия. Если вы... если вы посягнете на меня. Физически.

Руслан замер.

Весь замер.

Его лицо стало каменным. Глаза — ледяными.

— Вы считаете меня насильником? — спросил он тихо. Очень тихо. Опасно.

— Я считаю, что должна защитить себя, — ответила я. — Это стандартная оговорка. В любом контракте.

Он смотрел на меня.

Долго.

Очень долго.

Потом он рассмеялся.

Коротко. Без радости. Это был смех хищника, который видит, как жертва пытается укусить.

— Хорошо, — сказал он. — Запишите. Пункт о праве Стороны Б на расторжение при физическом насилии со стороны Стороны А. Довольны?

Я кивнула.

Но он не закончил.

— Но знайте, Алина. Если вы попытаетесь использовать это против меня. Если вы сфабрикуете обвинение. Если вы скажете, что я к вам прикоснулся, когда это не так — я уничтожу вас. Не метафорически. Физически. Я найду вашего отца в Турции. Я найду вашу сестру, куда бы вы ее ни спрятали. И я сделаю так, что вы будете молить о смерти.

Он говорил это спокойно. Как будто обсуждал погоду.

Я замерла.

Кровь отхлынула от лица.

— Вы понимаете меня? — спросил он.

— Понимаю, — прошептала я.

— Отлично. Подписывайте.

Он протянул мне ручку. Тяжелую, серебряную, с гравировкой. Дорогую. Я взяла ее. Рука дрожала. Я видела, как дрожит. Он тоже видел.

— Боитесь? — спросил он.

— Да, — ответила я честно.

— Правильно. Страх — хороший мотиватор.

Я открыла папку. Нашла последнюю страницу. Там было два поля для подписей. "Сторона А — Руслан Викторович Астахов". "Сторона Б — Алина Сергеевна Скворцова".

Я поднесла ручку к бумаге.

Остановилась.

— Что? — нетерпеливо спросил он.

— Я хочу знать. Почему вы так ненавидите женщин?

Он замер.

Его глаза сузились.

— Я не ненавижу женщин. Я не доверяю им. Это разные вещи.

— Почему?

— Подписывай, — он нажимал. — Или уходи. Время дорого.

Я посмотрела на него.

На этого высокого, красивого, ледяного человека. Который думает, что может купить все. Включая меня.

И я подписала.

Алина Скворцова. Мелкими, неровными буквами. Рука дрожала, почерк — кривой. Но это была моя подпись. Мое согласие. Мое предательство самой себе.

Руслан взял папку. Проверил подпись. Кивнул.

— Идеально, — сказал он.

Он взял телефон. Набрал номер. Положил на громкую связь.

— Иван, — сказал он. — Долг Скворцова погашен полностью. Проверьте поступление в течение часа. И еще. Отправьте людей к Скворцовой Катерине. В школу. Для охраны. Да, круглосуточно. До дальнейшего распоряжения.

Он положил трубку.

— Готово, — сказал он. — Ваш долг закрыт. Ваша сестра под защитой. Вы свободны... — он усмехнулся. — В пределах договора.

Я сидела.

Не двигалась.

Не верила. Не чувствовала облегчения. Только пустоту. Как в подземелье. Холодную и темную.

— Теперь, — Руслан встал. Подошел к окну. — Собирайте вещи.

— Что?

— Вы переезжаете ко мне. Сегодня. Вечером.

Я вскочила.

— Что? Нет! Я не могу оставить Катю!

— Вы можете навещать ее, — он не обернулся. — Раз в неделю. При мне. Или с охраной. Но жить вы будете в пентхаусе. Моя жена не живет в трущобах. Это унизительно для моего имиджа.

— Но...

— Нет никаких "но". Это условие. Или договор расторгнуть. И долг возвращается.

Я сжала кулаки.

Хотела крикнуть. Хотела бросить в него чемодан. Хотела уйти.

Но не могла.

— Хорошо, — прошептала я.

Он обернулся. В руке у него были ключи. Большие, тяжелые, от квартиры. Он бросил их мне. Я поймала. Рефлекторно.

— Адрес: набережная Тараса Шевченко, дом 12. Пентхаус. Приезжайте к шести. Не опаздывайте. У нас ужин. С моими партнерами. Вы должны произвести впечатление.

Я смотрела на ключи.

На этот кусок металла, который открывал дверь в мою тюрьму.

— А теперь, — он кивнул на дверь. — Уходите. У меня дела.

Я не двигалась.

— Что еще? — спросил он раздраженно.

— Я ненавижу вас, — сказала я. — Я хочу, чтобы вы знали. Это не игра. Это не акт. Я действительно ненавижу вас.

Он посмотрел на меня.

Долго.

И в его глазах — впервые — я увидела что—то, похожее на уважение. Или на интерес. Или на что—то еще, что я не могла разобрать.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Ненависть — тоже эмоция. Она согревает. В отличие от равнодушия.

Он повернулся к окну.

— Уходите, Алина. И приведите себя в порядок. Вечером вы должны выглядеть как моя жена. А не как бродяжка с улицы.

Я повернулась.

Пошла к двери.

Каждый шаг — как по лезвию. Больно. Тяжело.

Я открыла дверь.

Вышла в коридор.

И только тогда, когда дверь закрылась за мной, я позволила себе сделать то, что хотела с самого начала.

Я заплакала.

Не потому что я слабая.

А потому что я только что поняла: я продала не год. Я продала себя. Полностью. Без права выкупа.

И теперь мне предстоит жить с этим.

В пентхаусе. С дьяволом.

Глава 5. Золотая клетка для фиктивной жены

Лифт был отдельным.

Не таким, как в обычных домах, где пахнет чужими обедами и кошками. Здесь пахло кожей, деревом. Зеркала в пол, полированные поручни, тишина — только легкий гул мотора где—то глубоко внизу.

Лифт дернулся и замер. Двери разъехались с тихим, почти интимным шелестом.

Я вышла в крошечный холл. Одна дверь. Массивная, обитая кожей цвета слоновой кости, с бронзовой табличкой без номера. Только вензель — две буквы: Р.А.

Ключ провернулся в скважине с мягким, маслянистым щелчком. Замок смазывали сегодня. Или вчера. Или за пять минут до моего приезда — чтобы я не мучилась, не скрипела тут своим нищенским присутствием.

Я толкнула дверь.

И шагнула внутрь.

Тихо, как, наверное, в студии звукозаписи. Звуки города умерли за порогом. Осталась только я и это пространство.

Москва горела за панорамными окнами. Вся, целиком — от окраин, где я родилась, до центра, где небоскребы вонзались в облака. Огни машин, огни окон, огни рекламы — они струились внизу, как живая, пульсирующая река.

А здесь, внутри, было бело и стерильно.

Белый мрамор на полу. Белые стены. Белая мебель, похожая на скульптуры. Холодный хром, черное стекло, ни пылинки, ни соринки, ни одной случайной вещи.

Как в операционной.

Как в морге.

Только очень дорогом.

Я стояла в прихожей размером с нашу с Катей комнату и сжимала ручку чемодана. Старая потертая кожа, сломанный замок, заклеенный скотчем. Здесь эта вещь смотрелась как бомж на балу.

— Алина Сергеевна?

Голос возник из ниоткуда. Я вздрогнула, обернулась.

Из—за угла выплыла женщина. Лет пятидесяти, седые волосы уложены в строгую прическу, серое форменное платье, белый фартук. Лицо гладкое, без морщин — но и без эмоций.

— Я Маргарита Павловна, — представилась она. — Домработница. Руслан Викторович предупредил о вашем приезде. Пройдемте, я покажу вам вашу комнату.

— Мою? — переспросила я.

Голос прозвучал хрипло. Чужой голос.

— Да. Ваше крыло. Следуйте за мной.

Она развернулась и пошла по коридору. Быстро, но неспешно. Уверенно. Я поплелась за ней, и колесики моего чемодана противно заскрипели по идеальному паркету, оставляя серые полосы.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Коридор тянулся бесконечно. Мы миновали гостиную — метров сто, не меньше, с диванами, на которых можно спать вповалку, и камином, в котором, наверное, никогда не жгли дров. Потом столовую — стол на двадцать персон, хрусталь в сервантах, свежие цветы в вазах. Еще одну гостиную, поменьше, с роялем и книгами в одинаковых переплетах.

— Здесь ваша спальня, — Маргарита Павловна остановилась у двери в конце коридора. — Ванная комната смежная. Гардеробная — направо по коридору. Если что—то понадобится — кнопка на прикроватной тумбочке. Я приду.

Она открыла дверь и отступила, пропуская меня.

Я вошла.

Огромная кровать под балдахином из тяжелой ткани. Туалетный столик с зеркалом в пол стены, уставленный флаконами — новыми, в целлофане. Кресло у окна, обитое бархатом. Диван. Еще одно кресло. И панорамное окно от пола до потолка.

Москва лежала внизу как на ладони. Красная стрелка Останкинской башни торчала слева, справа купола храмов, внизу машины—букашки ползли по набережной.

Я подошла к окну. Стекло было холодным. Я прижалась лбом — и не почувствовала тепла. Здесь вообще не было тепла. Только стерильность и холод.

— А где... — я запнулась, подбирая слова. — Где комната Руслана Викторовича?

Маргарита Павловна чуть заметно поджала губы.

— Руслан Викторович живет в другом крыле, — ответила она. — Вам не о чем беспокоиться. Ваши пути вряд ли пересекутся без его ведома.

Она сказала это так, будто речь шла о тигре в вольере. Который может выйти, а может и нет. И лучше, чтобы не выходил.

— Ужин в восемь, — добавила она. — Руслан Викторович будет. Он просил вас не опаздывать.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Стояла посреди этой комнаты, сжимая ручку чемодана, и не знала, что делать дальше. Куда идти. Зачем все это. Как себя вести.

Потом я села на пол.

Прямо на пушистый ковер ручной работы, который, наверное, стоит как моя зарплата за полгода. Села, обхватила колени руками и уставилась в одну точку.

В голове было пусто.

Я сидела так, наверное, минут десять. Потом встала.

Надо было что—то делать. Распаковывать вещи. Приводить себя в порядок. Готовиться к ужину.

Я открыла чемодан.

Три футболки, двое джинсов, свитер, белье. Книга — Достоевский, «Идиот», мы проходили на заочном. Зарядка для телефона. Мамина фотография в старой рамке.

Я разложила вещи в огромном пустом шкафу, и они затерялись в нем, как крошки в сейфе. Три футболки на вешалках, похожие на тряпки. Джинсы, сложенные стопкой. Белье в ящике, который пахнет деревом и пустотой.

Фотографию поставила на тумбочку у кровати. Мама улыбалась с черно—белого снимка. Она не знала, где я и что со мной. И слава богу.

Я пошла в ванную.

Белый мрамор, хром, огромная душевая кабина с тремя лейками — сверху, сбоку, снизу. Ванна, в которой можно плавать. Зеркало во всю стену.

Я посмотрела на себя.

Бледная кожа, синева под глазами, губы обветренные, волосы торчат в разные стороны.

Нищая.

Он прав.

Я умылась холодной водой. Нашла в шкафчике гель для душа — в нераспечатанной бутылке, пахнет лавандой и чем—то дорогим. Приняла дольше, чем обычно. Стояла под горячей водой и думала, сколько это стоит — такая вода, такой дом, такая жизнь.

Потом вытерлась пушистым полотенцем размером с простыню. Надела свое черное платье — единственное приличное, купленное когда—то за пятьсот рублей на распродаже. Оно мятое после чемодана, но я погладила его руками, пытаясь расправить складки.

Волосы высушила феном — мощным, как турбина. Расчесала. Собрала в пучок. Без косметики — ее у меня не было.

Посмотрела в зеркало.

Сойдет.

Хотя нет. Не сойдет. Но других вариантов нет.

Часы на телефоне показывали без пяти восемь.

Я вышла в коридор и побрела искать кухню.

Блуждала долго. Минут десять точно. Дом был как лабиринт — коридоры, повороты, лестницы на второй этаж. Я открывала двери, заглядывала в комнаты. В одной был спортзал — тренажеры, зеркала, беговые дорожки. В другой — домашний кинотеатр с креслами, похожими на капсулы. В третьей — просто пустота и рояль посередине, черный, лакированный, явно для красоты.

Кухню нашла по запаху.

Что—то вкусное, с травами и специями. Жареное мясо, свежие овощи, выпечка. Я замерла на пороге.

Кухня была огромной — белая, с островом посередине, заваленным фруктами. На плите что—то кипело в кастрюлях. Духовка гудела. За стойкой возилась Маргарита Павловна.

Но я смотрела не на нее.

Он стоял у окна.

Черные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая сильные предплечья. В руке бокал с янтарной жидкостью — виски, наверное. Он не пил. Просто держал, смотрел на ночной город.

Спина прямая, плечи развернуты. Даже расслабленный, он выглядел как натянутая струна.

Он услышал шаги.

Обернулся.

Посмотрел на меня.

Долго. Медленно. С головы до ног. Оценивающе. Как смотрят на лошадь перед покупкой. Или на новый автомобиль.

— Это все? — спросил он.

— Что — все? — не поняла я.

— Твой гардероб. Ты собираешься ходить в этом весь год?

Щеки вспыхнули. Я физически чувствовала, как кровь приливает к лицу.

— У меня нет другого, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Завтра купим, — отрезал он. — Ты не можешь выглядеть как...

Он запнулся. Подбирал слово.

— Как нищая? — подсказала я. — Ты это хотел сказать?

Он усмехнулся. Без тепла. Без эмоций.

— Я хотел сказать — неподобающе. Но если тебе нравится это слово — пусть будет нищая.

Я сжала зубы.

— Садись, — он кивнул на стол. — Ужинать будем.

Я села. Напротив него. Между нами — полированная столешница темного дерева, хрустальные бокалы, тяжелые серебряные приборы. Маргарита Павловна бесшумно подала ужин.

Рыба, запеченная целиком, с травами и лимоном. Овощи—гриль. Соус в отдельной чашке — белый, пахнет сливками и чем—то незнакомым. Я таких названий даже не знаю.

Я ковыряла вилкой в тарелке. Кусок в горло не лез.

Он ел молча. Отрезал, жевал, глотал. Механически. Как будто заправлял машину. Никакого удовольствия на лице. Просто процесс.

Тишина давила.

Я слышала, как тикают часы на стене. Как жужжит холодильник. Как я дышу — слишком часто, слишком громко.

— Завтра в десять, — сказал он, не поднимая глаз. — Приедет стилист. Потом шопинг. Вечером — ужин с партнерами. Ты должна выглядеть.

— Я поняла.

— И улыбаться, — добавил он. — Даже если не хочется. Там будут камеры. И люди. Все должны видеть, что мы... счастливы.

— Счастливы, — повторила я.

Глупо прозвучало. Как эхо в пустой комнате.

Он поднял глаза. Посмотрел на меня в упор. Серые глаза — холодные, как лед на Москве—реке зимой. В них ничего нет. Ни интереса, ни скуки, ни раздражения. Только пустота.

— Не жди от меня романтики, — сказал он. — Вне камер мы чужие. Ты здесь на работе. Запомни это.

Я вспыхнула.

— А я и не жду. Ты купил меня, я помню. Можешь не напоминать.

Он отложил вилку.

Медленно. Очень медленно. Положил ее на край тарелки, промокнул губы салфеткой, откинулся на спинку стула.

— Что ты сказала?

— То, что слышал, — я смотрела ему в глаза. Не отводила взгляд. Хотя внутри все дрожало. — Ты купил меня. Как вещь. Как аксессуар. Как этот свой интерьер. Зачем притворяться?

Он встал.

Я не видела, как он двигается. Просто секунду назад сидел — и вот уже стоит рядом. Нависает надо мной, как скала. Я маленькая, хрупкая, в этом мятом платье, с этими дрожащими руками.

— Ты здесь, потому что я закрыл твой долг, — сказал он тихо. Очень тихо. Так говорят, когда готовы убить. — Твоя сестра спит спокойно, потому что я поставил охрану. Ты ешь эту рыбу, потому что я плачу. И если ты забыла — напоминаю.

Он наклонился ниже.

Я чувствовала его дыхание. Теплое и что—то еще. То, от чего у нормальных женщин подкашиваются колени.

У меня подкашивались от страха.

— Ты. Никто. Без меня, — прошептал он, почти касаясь губами моего уха. — Еще одно слово — и я отправлю охрану от твоей сестры домой.

Я замерла.

Воздух кончился.

В груди что—то сжалось в тугой, болезненный комок. Я перестала дышать. Смотрела в его глаза, в эту ледяную бездну — и не могла пошевелиться.

Он смотрел на меня. В упор. В его глазах — ни злости, ни ярости. Пустота. Абсолютная, мертвая пустота. В которой тонут все слова.

И вдруг — что—то мелькнуло.

На секунду. Меньше чем на секунду. Что—то живое. Что—то человеческое. Усталость? Боль? Тоска?

Я не поняла.

Он моргнул — и маска вернулась.

Он выпрямился. Отступил на шаг. Отвернулся к окну.

— Сиди, — бросил он через плечо. — Доедай. Завтра тяжелый день.

Он вышел. Быстро, почти бесшумно. Только дверь щелкнула.

Я сидела.

Смотрела на остывающую рыбу, на нетронутые овощи, на соус, который уже затянулся пленкой.

Руки дрожали.

Я не знала, что это было. Почему он остановился. Почему не добил. Почему в его глазах на секунду появилось что—то живое — и тут же исчезло.

Я встала.

Ноги не слушались. Я побрела в свою комнату, хватаясь за стены. Коридор казался бесконечным. Двери — закрытыми, враждебными. За одной из них — он. Дьявол. Мой фиктивный муж.

Я зашла к себе.

Повернула замок. Проверила — закрыто. Задвинула щеколду — маленькую, смешную, но хоть какая—то защита.

Подошла к окну.

Москва горела огнями. Где—то там, внизу, в Нижегородском районе, Катя спит в нашей тесной квартире. Одна. Без меня. Думает, что я у подруги. Что завтра вернусь.

Я села на кровать.

Огромная, холодная. Белье пахнет свежестью и чем—то чужим. Дорогим. Не моим. Подушки пуховые — в них можно утонуть. Одеяло тяжелое, как перина.

Я легла.

Свернулась калачиком. Подтянула колени к груди. Обхватила себя руками.

Закрыла глаза.

И тут меня накрыло.

Все, что я сдерживала весь день — страх, злость, отчаяние, унижение — вырвалось наружу.

Я зарыдала.

Не красиво, не тихо, как в кино. Навзрыд, как ребенок, которого бросили в темной комнате. Подушка намокла в секунду. Я кусала губы, чтобы не завыть в голос, но слезы текли сами. Горло сжималось, я задыхалась, но остановиться не могла.

Я оплакивала себя.

Катю.

Маму.

Ту жизнь, которая закончилась сегодня, когда я поставила подпись.

Я не знала, сколько прошло времени.

Минута. Час. Вечность.

Но когда слезы кончились, я поняла одну вещь.

Завтра я встану.

Надену маску.

Улыбнусь.

Сыграю свою роль.

Потому что выбора нет.

Но внутри, глубоко, там, куда он не доберется, я останусь собой. Алиной Скворцовой. Девчонкой из Нижегородского района, которая ненавидит запах денег.

Я зажмурилась.

И провалилась в темноту.

Глава 6. Иллюзия брака. Ты принадлежишь мне

Сквозь сон — звук.

Ручка двери дергается. Раз. Два. Потом тишина. Я ворочаюсь, пытаясь уцепиться за остатки сна, но в голову уже лезет липкое, тошнотворное: где я?

Потолок белый. Стены белые. Пахнет дорогой тканью и ничем.

Память включается щелчком — и внутри все сжимается.

Пентхаус. Руслан. Контракт.

Я не умерла. Просто попала в ад.

Ручка дергается в третий раз. Потом голос Маргариты Павловны — приглушенный, ровный, как по телефону автоответчика:

— Алина Сергеевна, вы проснулись? Руслан Викторович просил передать, что стилист приедет через час. Вам нужно позавтракать.

Сажусь на кровати. Голова чугунная. Глаза щиплет, веки опухли — вчерашние слезы дают о себе знать. Подхожу к зеркалу.

Охренеть.

Красные, заплаканные глаза. Мешки. Волосы торчат в разные стороны, как у чучела. На подушке остались разводы туши — хотя откуда тушь, я же не красилась.

Это просто слезы. Соленые, они оставляют следы.

— Да, спасибо, — кричу в сторону двери. Голос хриплый, чужой. — Я сейчас.

В душе стою долго. Горячая вода обжигает кожу, но я не выключаю. Стою под струями, смотрю, как пар поднимается к потолку, и думаю.

Сегодня начнется новая жизнь.

Чужая жизнь.

Выключаю воду. Вытираюсь полотенцем. Натягиваю свои старые джинсы и футболку — единственное, что осталось от меня настоящей. Волосы кое—как скручиваю в пучок. В зеркало стараюсь не смотреть.

Выхожу в коридор. Иду на запах кофе.

Кухня залита солнцем. Москва внизу — чистая, умытая ночным дождем. Стекло от пола до потолка, и кажется, что я стою прямо в небе, на краю облаков.

На столе завтрак. Яичница, тосты, сок, фрукты, кофе в белой чашке. Маргарита Павловна стоит у плиты и делает вид, что очень занята. Спиной ко мне. Чтобы не разговаривать.

Руслана нет.

Выдыхаю.

С одной стороны — облегчение. С другой — странная пустота. Как будто чего—то не хватает. Привыкла уже, что он маячит за каждым углом как напоминание.

Ем быстро. Кофе обжигает горло, но я глотаю большими глотками. Надо проснуться. Надо собраться.

В дверь звонят ровно в десять.

Маргарита Павловна идет открывать. Я остаюсь за столом,слышу голоса в прихожей — несколько женщин, цоканье каблуков, шелест пакетов.

— Проходите, она здесь.

В кухню вплывают.

Три женщины. Как три грации, только злые.

Первая — высокая, худая, с короткой стрижкой и лицом, которое никогда не выражало эмоций. Черное платье, туфли на шпильках, в руках планшет. Смотрит на меня, как на экспонат.

— Алина, здравствуйте, — голос как металл. — Я Инга, стилист. Это Соня, визажист. Это Лера, мастер по волосам. У нас плотный график. Приступим.

Они окружают меня. Рассматривают, щупают волосы, крутят лицо к свету. Я чувствую себя куском мяса на прилавке.

— Боже, — Инга берет мои руки, смотрит на ногти. — Это когда—то знало маникюр?

— Я сама стригла.

Она закатывает глаза. Даже не скрывает.

— Лера, забирай.

Начинается.

Меня уводят в ванную. Лера моет голову. Долго, тщательно, массирует кожу так, что я чуть не засыпаю. Пахнет дорогими травами, мятой и чем—то сладким. Я закрываю глаза и представляю, что я в спа—салоне. Что я просто отдыхаю. Что это не подготовка к выходу на публику в роли куклы.

Потом меня усаживают в кресло. Специальное, привезенное с собой. Лера колдует над волосами — стрижет, сушит, укладывает. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя.

Пряди ложатся волнами. Цвет становится глубже, ярче. Волосы блестят, как в рекламе шампуня.

Соня раскладывает косметику. Кисти, баночки, тюбики. Я таких даже в магазине не видела. Наверное, это все стоит как моя месячная зарплата.

— У тебя хорошая кожа, — говорит она, втирая в лицо крем. — Но усталая. Темные круги — катастрофа. Ничего, исправим.

Я для нее — холст. Материал. Не человек.

Я молчу. Что говорить?

Потом приходит Инга. Приносит платья. Много. Развешивает на специальной вешалке—стойке.

— Выбирай.

Я смотрю на эти платья. Дорогие. Красивые. Чужие. Шелк, кружево, камни. Цвета — от нежно—розового до глубокого синего.

— Это все мне?

— Тебе. На сегодня. На вечер. Носи.

Я тыкаю пальцем в темно—синее. Длинный рукав, длина чуть выше колена. Простое. Без вырезов, без блесток, без пошлости.

Инга кривится.

— Скучно. Ну, для начала сойдет. Потом будем пробовать другое.

Меня затягивают в это платье. Оно сидит идеально. Как будто шили на меня. Облегает, подчеркивает талию, бедра. Я смотрю в зеркало — и не узнаю силуэт.

Туфли — лодочки на каблуках. Высокие. Я надеваю их и сразу чувствую, как ноги начинают ныть.

— Ходить умеешь? — спрашивает Инга.

— Придется научиться.

Она хмыкает. Кажется, я ей понравилась. Или не понравилась — с ее лицом не поймешь.

Последний штрих — украшения. Инга достает футляр. Внутри — серьги с камнями. Сверкают, переливаются.

— Бриллианты, — говорит она. — Настоящие.

Я замираю.

Она вдевает серьги. Я чувствую тяжесть в мочках. Смотрю в зеркало.

Из зеркала на меня смотрит другая женщина.

Красивая. Ухоженная. Дорогая. Волосы блестят, кожа сияет, глаза стали огромными и яркими — спасибо Соне и ее кистям. Платье сидит идеально. Бриллианты горят.

— Это не я, — шепчу.

— Теперь ты, — поправляет Инга. — Привыкай.

Они уходят.

Так же быстро, как появились. Оставляют меня одну. Посреди спальни. В этом платье. В этих бриллиантах. В этой чужой коже.

Я стою и смотрю на себя.

Кто я теперь?

Алина Скворцова, девчонка из Нижегородского района? Или чужая кукла в золотой клетке?

Я не знаю.

Часы показывают шесть вечера.

Скоро ужин. Скоро выход в свет. Скоро — он.

Сажусь на кровать. Боюсь помять платье. Сижу, смотрю в окно, слушаю, как гудит город внизу. В голове пусто.

Время тянется медленно.

Я сижу, смотрю на закат. Москва зажигает огни. Сначала редкие, потом все больше. Город оживает, а я замираю.

В семь слышу шаги в коридоре.

Тяжелые. Уверенные.

Он.

Сердце ухает вниз. Подскакивает к горлу. Я встаю. Поправляю платье. Подхожу к двери.

Замираю.

Шаги приближаются.

Потом стихают прямо за дверью.

Я жду.

Стука нет.

Чувство, что он там, стоит по ту сторону. Смотрит на закрытую дверь. Думает о чем—то.

Не выдерживаю.

Открываю сама.

Он в двух шагах.

Черный костюм. Белая рубашка. Галстук — темно—синий, в тон моему платью. Совпадение? Вряд ли. Волосы уложены назад, открывают высокий лоб и жесткие скулы. В руке — бархатная коробочка.

Он поднимает глаза.

И замирает.

Я вижу это. Секунда. Меньше. В его ледяных серых глазах что—то мелькает. Что—то живое. Восхищение? Удивление? Желание?

Не знаю.

Но это длится одно мгновение. Он моргает — и лицо становится маской. Холодной, непроницаемой.

— Неплохо, — говорит он.

Одно слово.

После того как меня три часа терзали стилисты. После того как я чувствую себя чужой в собственной коже. После того как в его глазах на секунду загорелся огонь — и погас.

— Рада, что понравилось, — отвечаю.

Голос звучит ровно. Внутри все дрожит, но снаружи — улыбка.

Он усмехается. Протягивает коробочку.

— Это твое. Надень.

Открываю.

Колье.

Тонкая платиновая цепочка. Подвеска — крупный синий камень в окружении бриллиантов. Он мерцает в свете ламп. Переливается. Живет своей жизнью.

— Настоящий? — спрашиваю.

— Сапфир. Семнадцать карат. Надевай.

Достаю колье из коробки. Руки дрожат. Пальцы не слушаются. Застежка маленькая, капризная. Пытаюсь справиться сама — бесполезно.

— Давай сюда.

Он подходит.

Встает за моей спиной.

Слишком близко.

Я чувствую его дыхание на своей шее. Теплое. Ритмичное. Его пальцы — холодные, твердые — касаются моей кожи. Застегивают цепочку.

По телу бегут мурашки.

Я стою, боясь пошевелиться. Боясь дышать. Кажется, он слышит, как колотится мое сердце.

Он справляется с застежкой.

Но не отходит.

Его пальцы задерживаются на моей шее. На секунду дольше, чем нужно. Потом он медленно разворачивает меня к себе.

Мы лицом к лицу.

Слишком близко.

Я смотрю в его глаза. В эту ледяную бездну. И тону. В этом холоде, за которым прячется что—то другое. То, что он никому не показывает.

Он поднимает руку.

Берет меня за подбородок.

Сильно. Почти больно.