Kitobni o'qish: «Песни Первой мировой и Гражданской войны. Военная история России в песнях»

Глава 1. Величие накануне падения…

Российская Империя… Великая, яркая, неповторимая. И до обидного мало знакомая нам, ее наследникам. Уж слишком круто и неоднократно ломали историческую традицию. Слишком старательно, с корнями, выдирали у русских память о прошлом. А невесть откуда вынырнувшие, но крайне авторитетные опекуны внушали народу: стоит ли вспоминать о ваших предках? Ведь они были забитыми, реакционными. Пропаганда активно и напористо навязывала иных героев. С них и полагалось брать пример. С плакатов и киноэкранов выплескивались потоками идеальные коммунисты и комсомольцы, комиссары, чекисты. В другую эпоху телеэкраны заполонили крутые супермены и отвязные девицы. Яркие картинки заслонили и подавили образы дореволюционной России, для большинства людей она стала выглядеть отсталой, тусклой и неинтересной.

Но если рассматривать не голословные исторические сплетни, а реальные факты, то утверждения о «забитости» и «отсталости» сразу же лопнут, как мыльные пузыри. В многочисленных войнах Российская Империя одолевала самые «передовые» страны Европы. А в преддверии своей гибели она была одной из самых развитых держав той эпохи. В начале XX века царская Россия переживала мощнейший экономический подъем. За 50 завершающих лет ее существования объем промышленного производства вырос в 10–12 раз (за 13 лет накануне Первой мировой войны – втрое). А по некоторым показателям прирост получился просто баснословным. Химическое производство возросло в 48 раз, добыча угля – в 700 раз, нефти – в 1500 раз [97, 157, 161].

Огромная страна покрылась сетью железных дорог, были освоены угольные месторождения Донбасса, нефтепромыслы Баку и Грозного. Россия создала крупнейшую и лучшую в мире нефтеперерабатывающую промышленность. 94 % нефти перерабатывалось внутри страны, продукция славилась своим качеством и дешевизной. Быстро развивалось машиностроение. 63 % производственного оборудования изготовлялось на отечественных предприятиях. Были построены такие гиганты как Путиловский, Обуховский, Русско-Балтийский заводы, сформировались крупнейшие текстильные центры в Подмосковье, Иваново-Вознесенске, Лодзи и т. п. Текстильная продукция полностью обеспечивала саму Россию, широко шла на экспорт. Поставки российских тканей и одежды в Китай и Иран превышали западноевропейские.

Но и сельское хозяйство, пищевая промышленность вышли на очень высокий уровень. В нашей стране насчитывался 21 млн лошадей (всего в мире – 75 млн). 60 % крестьянских хозяйств имели по 3 и более лошади. От продажи за рубеж одного лишь сливочного масла Россия получала столько же прибыли, сколько от продажи золота! На мировом рынке продовольствия наша страна являлась абсолютным лидером. Занимала первое место в мире по производству и экспорту зерна, по выпуску сахара. Половина продуктов, продававшихся в Европе, производилась в России. Между 1890 и 1914 годами объем внешней торговли утроился [154, 163].

Причем достигнутые показатели экономического развития были отнюдь не предельными! В 1904 году завершилось строительство Транссибирской магистрали, открылся широкий доступ к неисчерпаемым природным богатствам Сибири и Дальнего Востока, к дальнейшему их заселению. Освоение этих регионов только-только начиналось…

Неверными оказываются и представления о том, будто отечественная экономика сильно зависела от иностранного капитала. Общий объем зарубежных вложений в российскую промышленность составлял 9-14 %: примерно столько же, сколько в западных странах. Внешний долг России к 1914 году составлял 8 млрд франков (примерно 3 млрд руб.) и имел тенденцию к сокращению. Можно привести сравнение: внешний долг США в это же время достигал 3 млрд долларов (примерно 6 млрд руб.) и превышал российский вдвое. Это была общая тенденция всех государств, развивающих свою экономическую базу. Почему не брать, если выгодно?

По темпам роста промышленной продукции и производительности труда Россия в начале XX века вышла на первое место в мире, опередив США, которые также переживали период бурного подъема. По объему производства наша страна занимала четвертое, а по доходам на душу населения – пятое место в мире. Впрочем, эти цифры определялись зарубежными исследователями и представляются довольно некорректными. Потому что в системы экономики западных держав были включены и их колонии (или, у США, сырьевые придатки). За счет этого обрабатывающая промышленность метрополий получала высокие валовые показатели. Но «души населения» колоний и придатков в расчет не принимались. И если бы, допустим, к жителям Англии добавить население Индии, Бирмы, Египта, Судана и т. д., то реальная цифра «доходов на душу» оказалась бы куда ниже российской.

Средняя заработная плата рабочих в России была одной из самых высоких в Европе и в мире. В 1912 году (раньше, чем в США и ряде европейских стран) Россия приняла закон о социальном страховании рабочих. Реформы Столыпина улучшили положение крестьян. Из районов, где не хватало земли, началось широкое переселение на просторы Сибири, Казахстана, Дальнего Востока – землю там получили 3 млн человек. Британский исследователь Бернард Перес приходил к выводу: «Годы правления Николая II были характерны быстрым промышленным ростом; происходила стремительная трансформация крестьянства в мелких хозяев, быстро распространялось образование, наблюдались новые, многообразные и оригинальные культурные процессы, осуществлялось приобщение целого поколения к политическому опыту посредством земств, муниципалитетов, Думы и судов; и происходило грандиозное освоение Сибири» [175].

Население России достигло 165,7 млн человек и быстро росло. Рождаемость была очень высокой: 45,5 детей на 1000 жителей в год. И не за счет инородцев, а за счет русских. Иметь 5, 6, 8 детей в крестьянских семьях было обычным делом. А уж многодетными считали таких, кто произвел на свет 12–14 ребятишек. По подсчетам Д. И. Менделеева, к концу XX века численность жителей России должна была достигнуть 600 млн [97].

Промышленное и сельскохозяйственное развитие Империи происходило на фоне высочайшего взлета русской культуры и науки. 30 % детей получали среднее образование – заканчивали гимназии, реальные училища, земские школы. Практически все деревенские мальчики и девочки ходили в церковно-приходские школы, обучаясь там закону Божию, чтению, письму. По ведомству Святейшего Синода была также создана сеть приходских библиотек и «школ грамоты» при храмах, где преподавали православные учители-миряне. А в 1912 году был принят закон о всеобщем начальном образовании. Впрочем, не лишне вспомнить и о том, что сама градация «начальное», «среднее», «высшее» отличалась от нынешней. Гимназии, реальные или кадетские училища давали объем знаний на уровне современных вузов (а зачастую и гораздо выше). Ну, а человек, получивший высшее образование, куда как отличался от советских и постсоветских «молодых специалистов». Он был специалистом с большой буквы, высочайшей квалификации.

Начало XX века отнюдь не случайно называют «серебряным веком» русской культуры. Пышно расцвели литература, поэзия, музыка, балет, живопись. «Серебряный век» расплескался и в песенном творчестве. Русская песня покоряла зарубежных ценителей. А уж у себя дома человек вообще не мог жить без нее. Заслушивался песнями в театрах и концертных залах, на деревенских вечёрках и городских праздниках. Увлеченно собирал грампластинки, как раз тогда развернулось их широкое производство.

В интеллигентных домах создавались семейные кружки и ансамбли, на заводах и фабриках – хоровые коллективы, капеллы, оркестры. Песен было много, и все разные, не похожие друг на друга. Лирические и боевые, удалые и печальные, задумчивые романсы, озорные частушки, звонкие марши. Звучали и песни казачьи, крестьянские, солдатские, матросские…

Кто написал? Неведомо. В народе родились, в народе поют – значит, народные. Но ведь и народные появлялись не на пустом месте. Из ничего шедевры не возникают. «Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые» (Мф. 7: 16–17). Замечательные песни XIX – начала XX века были не «дичками». Это были поистине «сортовые» плоды, они вызревали и во множестве рождались на ветвях великой русской культуры, выращенной многими поколениями талантливых и трудолюбивых людей.

Песня сопровождала русского человека повсюду – на работе и на отдыхе, в дороге и на войне. А воевать, к сожалению, доводилось слишком часто. Стремительное развитие Российской империи превратило ее в главного конкурента самых могущественных мировых держав: Англии, Франции, США, Германии. Причем враги у России находились не только внешние. С XIX века развернулась интенсивная подспудная деятельность по заражению нашей страны либеральными и революционными теориями, «западничеством». Постепенно расшатывался авторитет монархии и православия, а тем самым подрывались основополагающие устои государства. В сознание интеллигенции внедрялись весьма своеобразные системы ценностей: все патриотическое и традиционное объявлялось «реакционным», а разрушительное – «прогрессивным».

Сами по себе революционные организации не представляли серьезной опасности для империи, с ними вполне справлялись. Но с начала XX века их взяли под опеку профессионалы: спецслужбы и правительства западных держав, пошло солидное финансирование от международных банковских кругов [133, 167]. Последовали и открытые удары.

Строительство Транссибирской железной дороги переполошило конкурентов. Англия заключила военный союз с Японией, американские банкиры помогли вооружить ее. «Страну восходящего солнца» натравили на русских, а тылы нашей страны были взорваны революцией. Правда, первый эксперимент кончился ничем. Слишком уж крепко потрепали японцев русские солдаты, а патриотический дух в России оказался еще достаточно высоким, смутьянов удалось подавить.

Но приближалась куда более страшная война. Претензии на мировое владычество предъявила Германия со своими сателлитами: Австро-Венгрией, Османской империей, Болгарией. Грянула Первая мировая… И опять зарубежная и революционная пропаганда постаралась замусорить историческую картину мифами и легендами. Дескать, «отсталая» Россия оказалась не готова к войне, терпела поражения, несла страшные потери, надорвалась, что и привело к падению монархии.

Оставим эту ложь на совести ее авторов. Если в русской армии имелось 7030 орудий (48 на дивизию) и 263 аэроплана, а во французской – 4800 орудий (36 на дивизию) и 156 аэропланов, где же здесь «отсталость»? По технической оснащенности царские войска значительно превосходили Францию и Англию, уступая только Германии и Австро-Венгрии, – но ведь они целенаправленно готовились развязать войну в 1914 году [70, 96, 148]. Впрочем, в области тактики и обучения личного состава русские могли дать фору и немцам. Германские военные в начале войны вышагивали на поле боя как на параде, в плотных шеренгах, а то и в колоннах, держали равнение, шагали в ногу – и падали шеренгами под русской шрапнелью и пулеметным огнем.

20 августа 1914 года блестящей победой под Гумбинненом наши войска сорвали германский план Шлиффена и спасли от гибели союзницу России Францию [24]. Спасли и Сербию, разгромив в пух и прах Австро-Венгрию и отобрав у нее Галицию. Вражеские контрудары под Варшавой, Лодзью, в Карпатах, завершились тяжелыми поражениями немцев и австрийцев [29, 91]. В декабре 1914 – начале января 1915 года в жесточайшем сражении под Сарыкамышем была почти полностью уничтожена турецкая армия, пытавшаяся прорваться в русское Закавказье… Но эти успехи встревожили не только противников. Они переполошили западных союзников, испугавшихся, что победоносная Россия сможет диктовать условия мира, станет после войны лидером в международных делах.

Первый катастрофический удар ей нанесли вовсе не враги, а «друзья». В условиях общего кризиса с вооружением и боеприпасами все участники войны лихорадочно реорганизовывали свою промышленную базу, и только русскому военному ведомству солидные джентльмены сумели правдами и неправдами внушить другое решение – заказать все необходимое на британских заводах, принадлежавших концерну «Виккерс». Заказ на 5 млн снарядов, 1 млн винтовок, 1 млрд патронов, 8 млн гранат и другую военную продукцию был принят с отгрузкой в марте 1915 года, но не выполнен. Причем русских даже не сочли нужным предупредить об этом заранее [157]. Результатом стал «снарядный голод», «винтовочный голод» – и, как следствие, «великое отступление». Нашим солдатам пришлось оставить Польшу, часть Прибалтики, Белоруссии, Украины.

Тем не менее, Россия справилась с тяжелым положением на фронте и в тылу. И справилась без помощи союзников, собственными силами. С некоторым запозданием она взялась перестраивать отечественную промышленность и совершила невероятный рывок! Невзирая на тяжелую войну, на потерю западных губерний, валовый объем продукции российской экономики в 1916 году составил 121,5 % по сравнению с 1913 годом! По подсчетам академика Струмилина, производственный потенциал России с 1914 до начала 1917 года вырос на 40 % [148]. Возникло 3 тыс. новых заводов и фабрик. По выпуску орудий в 1916 году наша страна обогнала Англию и Францию, он увеличился в 10 раз, выпуск снарядов – в 20 раз, винтовок – в 11 раз. Положение с оружием и боеприпасами полностью нормализовалось [74, 96, 139, 157].

Эти успехи немедленно сказались на ходе боевых действий. Отступление сменилось очередными победами. На Кавказе были взяты Эрзерум и Трапезунд, казаки поили коней из Тигра и Евфрата, вышли на подступы к Багдаду. В Брусиловском прорыве наши солдаты окончательно сломили боеспособность австро-венгерских войск, изрядно измочалили немцев [22, 101]. Россия отнюдь не надорвалась и не истекла кровью. Учет боевых потерь в то время велся весьма скрупулезно. Согласно последней предреволюционной сводке, «Докладной записке по особому делопроизводству» № 4 (292) от 13 (26) февраля 1917 года, общее число убитых и умерших от ран по всем фронтам составило 598 764 офицеров и нижних чинов [7]. Для сравнения, в германской армии за тот же период погибло 1,05 млн, во французской – 850 тыс. солдат и офицеров. Количество пленных, захваченных русскими, и русских пленных у неприятеля было примерно одинаково, как и выбывших по ранениям. (Можно привести и другое сравнение: Гражданская война, якобы спасшая Россию от «империалистической бойни», обошлась нашему народу в 15–17 млн. жизней, в основном мирных граждан [97].)

1917 год должен был стать победным. Противники уже на ладан дышали, у них начался голод, людские ресурсы были исчерпаны. Русские войска готовились к последнему решительному наступлению. На фронт широким потоком шло лучшее вооружение: винтовки, пулеметы, орудия, броневики. Намечалось ввести и новую форму одежды. Она была более удобной, а кроме того, Государь пожелал, чтобы форма была выполнена в русском национальном духе, напоминала воинам о славном прошлом. Ее изготовили по эскизам художника В. М. Васнецова. Для солдат вместо фуражек предусматривались остроконечные суконные шапки-богатырки, красивые шинели с «разговорами», как на стрелецких кафтанах. Для офицеров шились легкие и практичные кожанки…

Но наращивались и усилия по разрушению империи изнутри. Подрывная работа развернулась по двум направлениям. С одной стороны ее вели либералы, решившие, что победа должна стать «победой не Царя, а демократии», а за либералами стояли западные союзники. Расшатыванием государственных устоев Российской империи занимались и противники, подпитывая и активизируя большевиков, сепаратистов [147]. Хотя можно отметить, что финансирование обоих течений осуществлялось из одних и тех же транснациональных банковских кругов. Там и тут орудовали одни и те же банкирские семьи: Варбурги, Ротшильды, Морганы, Милнер, Шифф [133, 150, 176]… Почва оказалась куда более подготовленной, чем в 1905 году – двенадцать лет впрыскивания ядов через Думу, либеральные и революционные газеты сделали свое дело.

Война облегчила разрушительную деятельность. Шло обычное расслоение – патриоты стремились на фронт, а в тылу оседали шкурники. Кадровая армия понесла серьезные потери, а запасников, призванных «от сохи», уже в тыловых казармах обрабатывали агитаторы. Раскачке способствовали и мягкие законы в нашей стране. Российская империя была единственной воюющей державой, сохранившей вполне мирный тыл и ничем не ограничившей «демократические свободы». Дума имела возможность выплескивать грязь с трибун, пресса – печатать все, что оплатят заказчики, рабочие – бастовать сколько вздумается. Мало-мальски жесткие меры по наведению порядка парализовывались Думой, а Думу держали под откровенным покровительством союзники. Царь считал себя не вправе ссориться с ними в условиях войны. Был уверен: невзирая на различия политических взглядов, русские православные люди для достижения победы должны сплотиться [163].

Но в тот самый момент, когда победа была совсем близка, России вонзили нож в спину… Империи не стало. Покатилась гибельная свистопляска – государство принялись ломать и перекраивать по-своему либералы, социалисты, потом из хаоса вынырнули большевики. Они тоже крушили и ломали. Изначально подразумевалось, что так и надо. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья». А уж затем «мы свой, мы новый мир построим», принципиально иной. Ломать – дело нехитрое. И строить представлялось нехитрым. Чего уж тут хитрого, если, по мнению Ленина, даже кухарка могла управлять государством?

Потом спохватились: получалось что-то не так. Для кухарок во главе государства места не хватило, но и политические кухари с незаконченными университетскими образованиями творили больше глупостей, чем пользы. Заводы и фабрики встали. Транспорт поехал наперекосяк и развалился. Настала разруха. Города вымирали без продуктов, без тепла, водоснабжения, электричества. Маленькие отряды белогвардейцев, немцев, англичан, японцев разгоняли бесчисленные толпы Красной гвардии…

Тогда новые властители принялись менять свои установки и пропагандистские лозунги. Начали поучать и поправлять чересчур разбуянившихся подчиненных, что надо все-таки брать лучшее от прежней России. Нет, не саму Россию. Как полагали, она завершила свой исторический путь, история началась новая, с 1917 года. Но кое-что из российского наследия и опыта следовало использовать, рановато было выкидывать на свалку.

Вместо Красной гвардии стала формироваться Красная армия. Вооружали ее теми же винтовками, пушками и пулеметами, которые были заготовлены Российской Империей для решающих сражений с немцами. А заготовили предостаточно. Царских запасов хватило на всю Гражданскую войну, и еще осталось! Одевали красноармейцев в ту же самую новую форму, которую нашили по указанию государя для его солдат. Ее пропагандировали именно как новую, красноармейскую. Шапки-богатырки назвали «будёновками», для «разговоров» на шинелях придумали символику – Ленин, партия, интернационал и др. А в офицерских кожанках стали щеголять комиссары с чекистами.

Для руководства армией привлекли профессиональных «военспецов». Благо, 90 % офицеров к белым не примкнули, пытались воздержаться от братоубийства. Кто-то сознательно пошел к красным. Поверил, будто большевики отстаивают некую сермяжную народную правду. Остальных брали по мобилизации, предупреждая, что семья будет числиться в заложниках. В период войны с Польшей активно развернули агитацию среди пленных белогвардейцев [50]. Правильно рассчитали, что русские патриоты, конечно же, потянутся защитить Отечество от внешнего врага.

Аналогичное положение было в промышленности, на транспорте. Восстанавливая хозяйство из разрухи, ремонтировали и запускали в строй царские заводы, железнодорожные линии. Порт Романов, построенный в 1916 году, стал Мурманском. Для этого тоже привлекали «буржуазных спецов»: квалифицированных инженеров, экономистов, техников, конструкторов. Их было много, «спецов», «военспецов». Они служили честно, выполняли обязанности добросовестно. Служили-то для России. Но небезынтересно сравнить фотографии: дореволюционные – и при новом режиме. Лица те же, а люди изменились. Не только постарели, а как-то потускнели. Блеск потеряли, глаза погасшие. Пиджаки или форма вроде бы в полном порядке, отглаженные, аккуратные, а все равно будто потертые, заношенные.

Разработка и переработка наследия Российской империи продолжилась в годы первых пятилеток. Реализовывались проекты, оставшиеся с царских времен. Возводились заводы, начатые или намеченные когда-то. Восстанавливались уже построенные, но заброшенные и развалившиеся. Советские полярники в 1930-х годах «открывали» земли и острова, нанесенные на карты дореволюционными экспедициями. В результате архипелаг Земля Императора Николая II превратился в Северную Землю (острова Октябрьской революции, Большевик, Комсомолец, Пионер), остров Цесаревича Алексея – в Малый Таймыр, остров Колчака – в остров Расторгуева.

Кроме людей, идей, старого оборудования, вооружения, формы, советская власть привлекла на службу и старую российскую культуру. Опять же, не сразу. Сперва отвергалось все подряд: музыка, театр, поэзия… Но нехватку песен в собственном репертуаре большевики осознали сразу же. Пытались экстренно выправить. Сам Свердлов подключил к делу своего близкого друга и лизоблюда Демьяна Бедного [135].

Однако подобные потуги оказались тщетными. У революционных поэтов, наподобие Бедного, творчество было рассчитано на слишком тупых «мужиков» (на таких, какими и представляли русских людей чужеродные партийные руководители). А к реальному русскому человеку их лубочные опусы «не прилипали», отклика в душе не находили. Что ж, идеологи без труда нашли выход. Взялись мобилизовывать в строй песни императорской России.

Цветы, выросшие на тучной почве многовековой отечественной культуры, пересаживались на другую, на груды наваленного с разных сторон и перемешанного мусора. Ветви с понравившимися плодами срезались с родного дерева и прививались на чужое, бесплодное. Что-то подстригалось, нивелировалось. Мелодии упрощались – поменьше искусства, зато доступнее. Что-то подкрашивалось, подклеивались нужные лепесточки. Некоторые песни после подобных переделок загибались и увядали. Некоторые приживались, продолжали служить людям, и их уже воспринимали как исконные, советские, наподобие шапок-будёновок и полярных открытий. Об этих песнях и пойдет речь в нашей книге…

* * *

В 1916 году было завершено строительство восточной части Транссибирской железной дороги от Миасса (Челябинская область) до Владивостока длиной 7 тыс. км.

Железнодорожный мост через реку Обь.

Железнодорожный мост через реку Лебяжья

Железнодорожный мост через реку Томь

Железнодорожный мост через реку Яю

Путиловский завод – один из крупнейших машиностроительных и металлургических предприятий в Российской империи. В годы Первой мировой войны – одно из ключевых предприятий ВПК

Внутренний вид пушечной мастерской завода

Общий вид пулелитейной мастерской во время работы

Общий вид шрапнельно-оборочной мастерской

Общий вид лафетно-снарядной мастерской

Ижевский оружейный завод. Всего за время Первой Мировой завод поставил фронту более 1,4 млн новых винтовок и почти 188 тыс. исправленных.

Фото цехов Ижевского оружейного завода. Конец XIX – начало XX вв.

Фото цехов Ижевского оружейного завода. Конец XIX – начало XX вв.

Самарский Сергиевский завод взрывчатых веществ был построен в 1911 году. К началу Первой мировой войны завод выпускал в год 3,11 тыс. тонн тротила.

Заливка корпусов снарядов тротилом на заводе взрывчатых веществ. 1914 год

Упаковка снарядов на заводе взрывчатых веществ. 1915 год

Это был первый отечественный государственный завод по изготовлению новейших для того времени бризантных взрывчатых веществ – тротила и тетрила, а также по соответствующему снаряжению боеприпасов.

Осмотр снарядов на заводе взрывчатых веществ. 1914 год

Подготовка корпусов снарядов на заводе взрывчатых веществ.

Глава 2. Генерал Джон Мур и жертвы борьбы роковой

Песни – явление очень сложное. Далеко не все в этой области подчиняется видимой логике. Мелодия непостижимым образом воздействует на чувства, на нее ложатся слова, меняется настроение. Причем настроение как слушателей, так и исполнителей. Подобные свойства известны испокон веков, использовать их тоже научились испокон веков, а вот создавать искусственно чаще всего не удается. Сколько «заказных» песен умерло, кануло в забвение? Творили их вполне квалифицированные, знающие свое дело поэты и композиторы. Исполняли прекрасные артисты. Исполняли целенаправленно, настойчиво (а то и навязчиво). Нет, песни не обрели души и людей за душу не взяли. Так и постигла их судьба всего мертворожденного.

Но нередко случается обратное. Мелодия не ахти какая, и слова будто первые попавшиеся, а песня живет, захватывает. Например, что может быть ценного и выдающегося в стихах: «Соловей, соловей, пташечка, канареечка жалобно поет…». Между тем, сколько поколений русских солдат маршировало под эту песню? В. А. Гиляровский, решивший в юности «пойти в народ» и присоединившийся к бурлакам, вспоминал: ватага, тащившая на бечеве баржу, на самых трудных участках пути затягивала: «Белый пудель шаговит-шаговит…». Будущий журналист и поэт удивленно расспрашивал старых бурлаков – почему именно пудель? Почему белый? Почему шаговит? Никто ему не смог толком ответить. Песня досталась от предшественников, таких же бурлаков. Она была известна всем, и все знали, что «Белый пудель» помогает сосредоточить усилия, вот и пели [45]

Русский поэт XIX века Иван Иванович Козлов сумел интуитивно нащупать тайные струны песенного искусства. Об этом свидетельствует хотя бы его знаменитое произведение «Вечерний звон». А в один прекрасный день Ивану Ивановичу попалось на глаза английское стихотворение Чарльза Вольфа, посвященное генералу Джону Муру. Генерал был боевой, в эпоху Наполеоновских войн сражался в Голландии, Италии, Египте, Вест-Индии. Возглавлял экспедиционный корпус в Португалии, в 1809 году французы разгромили его под Ла-Коруньей, в бою сложил голову и сам командующий. К России он не имел ни малейшего отношения. Но англичане выступали союзниками нашей страны против Наполеона, да и само стихотворение понравилось Козлову. В 1825 году Иван Иванович перевел его на русский язык под названием «На погребение английского генерала сира Джона Мура»:

 
Не бил барабан перед смутным полком,
Когда мы вождя хоронили,
И труп не с ружейным прощальным огнем
Мы в лоно земли опустили.
И бедная почесть в ночи отдана;
Штыками могилу копали;
Нам тускло светила в тумане луна,
И факелы дымно сверкали…
 

Друг Козлова Александр Егорович Варламов был композитором-дилетантом. Но очень хорошим дилетантом, музыку «Вечернего звона» написал именно он. Подобрал мелодию и к «Джону Муру». Родился романс. Он стал популярным, особенно среди офицеров. У них и подавно не было причин для особых симпатий к погибшему английскому коллеге. В русской армии хватало куда более ярких личностей. Но ведь в песне не упоминалось ни имени генерала, ни национальности. Речь шла просто о павшем герое – подчиненные хоронят его в короткую ночную передышку, а сами готовятся идти в новый бой.

Между тем, и на окраинах России гремела война. Жестокая и долгая война на Кавказе. Там погибали свои герои, и пули отнюдь не обходили стороной генеральские эполеты. Наоборот, горцы в первую очередь старались взять их на прицел. А русские военачальники за спины подчиненных не прятались, бывали в самом пекле. Песню услышали и запели казаки, немножко обработав ее под кавказскую обстановку. Например, заменили высокопарное «И с валу ударил перун вестовой» на «казак вестовой». Слегка подправили и мелодию, чтобы стала более привычной для них.

Подхватили песню и военные музыканты. В новой аранжировке, в исполнении духовых оркестров, романс превратился в траурный марш. Военный траурный марш. Слова – соответствующие, ритм – подходящий. Тяжелый и при этом мерный, хорошо звучит в торжественный такт шагов. Когда случилось это превращение, в точности неизвестно. Существует предположение, что в первый раз марш прозвучал на похоронах генерал-адъютанта Карла Ивановича Бистрома, умершего в 1838 году от старых ран, в том числе и кавказских. Во всяком случае, марш получил очень широкое распространение, стал традиционным в русской армии.

Разумеется, его слышали и революционеры. И у них песня также оказалась востребованной. Стоит отметить, что правосудие Российской империи относилось к смутьянам достаточно мягко. Казнили считанные единицы, только за самые серьезные преступления. За организацию вооруженного бунта в воинских частях, за подготовку цареубийства, террористические акты. Остальные подстрекатели и агитаторы отделывались ссылками, тюремным заключением. Но ведь и в камерах или ссылках революционеры иногда умирали. Чаще всего – от естественных причин, болезней, особенно от чахотки. Интеллигенция Санкт-Петербурга нередко страдала ею: сырой климат, нездоровый образ жизни. Тюремная тоска, переживания, условия в камере могли усугубить болезнь. Бывало и так, что сказывался непривычный климат в местах ссылки, отсутствие навыков к физическому труду (хотя все рьяно выступали за «рабочих и крестьян»). Случалось, что ссыльные падали духом, спивались, доходили до самоубийства [135].

Зато похороны любого умершего или покончившего с собой революционера становились важным событием для его соратников. Это была легальная возможность организовать демонстрацию! Никто же не запретит знакомым идти за гробом. Похороны – они и есть похороны. А на похоронах можно нагнетать озлобление против «царского режима» и «палачей». Жертва налицо – вот она. Русский народ отзывчивый, всегда жалеет пострадавших. По такому поводу можно выпустить листовки, устроить митинг над могилой. А для сплочения людей очень полезной бывает песня…

В 1870-х годах Антон Амосов, публиковавшийся под псевдонимом А. Архангельский, использовал известный мотив «Не бил барабан перед смутным полком», но слова сочинил другие:

 
Мы жертвою пали в борьбе роковой
Любви беззаветной к народу;
Мы отдали все, что могли, за него,
За жизнь его, труд и свободу.
Порой изнывали мы в тюрьмах сырых,
Свой суд беззаконный над нами
Судьи-палачи изрекли, и на казнь
Идем мы, гремя кандалами…
 

Революционерам понравилось. Песня была про них самих, возвышала и героизировала их. Позволяла и пожалеть себя, это было особенно приятно. Поешь и млеешь душой, впору даже слезу пустить: мы-то – подвижники, бескорыстные и самоотверженные. За всех, за народ страдаем, а с нами вон как обходятся. Но одобрение и понимание обеспечивалось лишь в том случае, если исполнять в своем кругу. А если запеть на улицах, песня обладала серьезными изъянами.

Во-первых, самореклама получалась слишком нескромной. Во-вторых, сомнительной. Любопытные с полным правом могли поинтересоваться – на какую же казнь вы идете, если мы вас сегодня видели, допустим, в трактире? Или вы замышляете нечто опасное и представляете, какое наказание грозит за это по закону? Могут и не пойти за тобой, чтобы самим не влипнуть в беду и не загреметь кандалами. Но в революционных кругах чуть-чуть перетасовали слова, «мы» заменили на «вы», и вышло великолепно. В 1883 году в Варшаве песню исполнили в качестве похоронного марша:

 
Вы жертвою пали в борьбе роковой…
 

Речь пошла уже не о себе, а о покойниках. Они и впрямь «все отдали», оспорить это было трудно. А мелодия звучала проверенная. Траурная, тяжелая, но и мерная, в такт шагов. Стоит только запеть, и колонна пойдет в нужном темпе, в нужном настроении! Таким образом, первой песней императорской России, взятой на вооружение революционерами и приспособленной под свои нужды, стал похоронный марш. Может быть, символично? И для империи, и для ее будущих разрушителей.

Впрочем, до поры до времени с песнями у революционеров было туго. Но особые песни вроде бы еще и не требовались. Кружки были достаточно узкими, собирались у кого-нибудь на квартире или на природе. Пели то, что любили еще народовольцы – «Есть на Волге утес», «Быстрокрылая ладья», «Из-за острова на стрежень». Сходки маскировали под вечеринки, маевки – под пикники. А под маскировочную водочку или пивко тянуло на что-нибудь раздольное, во весь голос. Интеллигентам хотелось почувствовать себя причастным к абстрактному «народу». Но масштабы организаций и мероприятий постепенно росли, потребовались и другие песни. Позаимствовали у французов «Марсельезу», «Интернационал» (стихи французского анархиста Эжена Потье перевел Аркадий Коц).

Историческую Россию по части революционных настроений значительно опережала ее западная окраина, Польша. Кроме социалистов, здесь хватало сепаратистов. А их весьма основательно и настойчиво поддерживала Франция. Финансировала, поставляла оружие, помогала формировать террористические отряды. Исподволь оказывала и иную военную поддержку, а на официальном уровне вмешивалась мощная парижская дипломатия. После разгрома очередного польского мятежа французы предоставляли убежище его участникам. О польских борцах с царизмом писал еще Генрих Гейне в стихотворении «Два рыцаря» [42]:

 
Сволочинский и Помойский – кто средь шляхты им чета? —
Бились храбро за свободу против русского кнута.
Бились храбро, и в Париже обрели и кров, и снедь.
Столь же сладко для Отчизны уцелеть, как умереть…
 

(Перевод О. Б. Румера)

Французы помогали не только оружием, кровом и снедью. Поддерживали и морально, и творчески. Во время восстания 1831 года французский поэт К. Делавель написал первый вариант песни под названием «Варшавянка». В следующем восстании, 1863 года, мятежники распевали песню, созданную В. Вольским, музыку для нее предположительно написал композитор С. Монюшко. Оба поляки, но их творение было насквозь французским и называлось «Марш зуавов». Поясним, что зуавы – алжирские стрелки во французской армии, но в этих же частях служили и польские эмигранты. А кроме того, зуавы отличились в недавних сражениях с русскими под Севастополем, брали Малахов курган. Миновало всего 8 лет, и поляки горели надеждами, что Франция заступится за них, снова объявит России войну [52].

Но не объявила. Как раз после потерь под Севастополем повторять опыт не осмелилась. А вспышка польского восстания 1863 года, усмиренная генералами М. Н. Муравьевым-Виленским и Я. П. Баклановым, стала последней. Гордая каста Сволочинских и Помойских исчерпала себя, рассчитывать на шляхетский гонор больше не приходилось. Зато стараниями императорского правительства и русских предпринимателей захудалая и нищая Польша превратилась в развитый промышленный регион. Мутить заводских рабочих оказалось даже проще и удобнее, чем подневольных крестьян. Возбуждали их опробованными старыми лозунгами, что русские – завоеватели, иноверцы, схизматы. Зачем полякам царь, жандармы, казаки? В 1879 году социалист Вацлав Свенцицкий написал на мотив все того же «Марша зуавов» новую «Варшавянку», уже для рабочих.

А в 1897 году большевик Глеб Максимилианович Кржижановский сидел в Бутырской тюрьме. Дело было вечером, делать было нечего. Послушал, как поют поляки, и сделал вольный перевод на русский язык. Песня была именно тем, что требовалось и народовольцам, и социалистам, и анархистам, и прочим революционерам в условиях все более жестоких схваток, разгонов демонстраций, а позже и перестрелок. Попробуй-ка растолкуй простому рабочему пареньку, зачем он должен куда-то идти, швырять камни в витрины, переворачивать трамваи, бить каких-то людей? А с песней ничего доказывать не нужно! Достаточно, чтобы этот паренек запел:

 
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут.
Но мы подымем гордо и смело
Знамя борьбы за рабочее дело,
Знамя великой борьбы всех народов,
За лучший мир, за святую свободу…
 

Как же было не бузить, не возмущаться, если гнетут темные силы и вихри враждебные? Все, получалось, оправдано! И вывод напрашивался естественный, однозначный:

 
На бой кровавый,
Святой и правый,
Марш-марш вперед,
Рабочий народ!..
 

Словом, песня оказалась бесценной. Хотя она обладала одним недостатком. Весьма и весьма существенным недостатком. Она по своему стилю не русская. Она польско-французская. Дело в том, что во французской армии был принят иной темп и иной ритм маршей. С нашей точки зрения, чересчур быстрый. Под него вышагивают на парадах эдакой танцующей походкой. Под него можно даже бежать (а французская пехота в то время тренировалась в долгих пеших пробежках, это называлось «наполеоновскими бросками»). Польских эмигрантов скаредная Франция содержала отнюдь не за красивые глазки, отправляла воевать в Африку – зарабатывай свой хлеб кровью, а заодно набирайся боевого опыта. Они и набирались, а потом принесли чужие воинские традиции к себе на родину. Но для русского человека идти строем под «Варшавянку» очень трудно. Надо или ускорять шаг, или замедлять песню, или… колонна сбивается в толпу.

Выручили немцы. Уж они-то маршировать всегда любили. Четко печатали шаг на своих шествиях охотничьи общества и пивные клубы, студенты, школьники, организации служащих, рабочих, мелких торговцев. Русские студенты тесно контактировали с немецкими, бывали у них в гостях, совершенствовали образование в германских учебных заведениях. Среди прочего, им понравился марш силезского землячества Берлинского университета. В 1857 году Иван Никитин написал на мотив этого марша студенческую песню «Медленно движется время». А на нее, в свою очередь, обратил внимание социал-демократ Леонид Радин. Около 1897 года он сочинил новые слова, а темп музыки ускорил, песня снова зазвучала в ритме марша:

 
Смело, товарищи, в ногу!
Духом окрепнув в борьбе,
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе…
 

Вот таким образом сложился изначальный большевистский репертуар. Поистине, он был интернациональным. И от французов что-то взяли, и от поляков, и от немцев, а песня «Мы кузнецы, и дух наш молод» была написана на мотив популярной венской шансонетки. Да и отечественное творчество не забыли, почерпнули. Что же касается первого заимствования, «Вы жертвою пали в борьбе роковой», то его в 1917 году провозгласили официальным похоронным маршем в Советском государстве. Исполняли над могилами погибших в уличных революционных боях, над могилами товарищей, умерших от тифа, сраженных на фронтах Гражданской…

Но в подобном статусе песня продержалась не столь уж долго. Ее слова перестали соответствовать действительности. Ведь Советская власть победила – как подразумевалось, окончательно и бесповоротно. Почему же борьбу называть «роковой»? С другой стороны, те большевики, которых приходилось хоронить после победы, уже не изнывали в тюрьмах, не гремели кандалами, не шли на беззаконные суды и казни. Изнывали, гремели и шли на казни их жертвы. А марш провожал на кладбища «судей-палачей»!

Ну а потом закрутились дальнейшие перемены и дальнейшие мясорубки. По тюрьмам, казням и лагерям повезли вчерашних победителей-революционеров. Кто-то хорохорился, запевал: «Вы жертвою пали в борьбе роковой…». Как вы думаете, могло ли это понравиться высшему руководству партии и государства? Официальный похоронный марш пытались петь сперва эсеры с меньшевиками, потом троцкисты, правые и левые уклонисты. Получалось, что они – жертвы любви беззаветной к народу, а в какой роли оказывались власти предержащие? Где-то в начале 1930-х марш замолчал. Мелодия осталась, но словами ее сопровождать прекратили.

Но и в самом первом варианте, в виде романса на стихи Козлова «Не бил барабан перед смутным полком», песня еще жила. Сохранились свидетельства, что ее пели в Красной армии даже в Великую Отечественную. Но она широкого распространения не получила, со сцены не исполнялась. Там же поется «Когда мы вождя хоронили». Нигде не сказано, что имеется в виду Джон Мур, подавляющее большинство советских людей слыхом не слыхивали про английского генерала. А под «вождем» понимались вполне определенные лица. Постепенно и этот вариант «угас».

Однако траурный марш сохранился. Его до сих пор выдувают оркестры на похоронах тех или иных государственных и административных работников, ветеранов, военнослужащих. Уже без «барабана перед смутным полком», без «жертв борьбы роковой», вообще без слов, только музыку. Тяжелую и мерную, в такт медленных шагов.

* * *

Джон Мур (1761–1809) – командующий британскими войсками во время Пиренейских войн. Более всего известен проведёнными по его инициативе военными реформами.

Смерть сэра Джона Мура. Гравюра Томаса Сазерленда (Thomas Sutherland) раскрашенная Уильямом Хитеч (William Heath).

Могила Джона Мура

Эжен Потье (1816–1887) – французский революционер, анархист, автор слов гимна «Интернационал»; член Первого интернационала и участник Парижской коммуны 1871 года.

Почтовая марка СССР, 1971 год: 100-летие Парижской коммуны

Граф Михаил Николаевич Муравьёв (c 1865 года – Муравьёв-Виленский, 1796–1866) – видный государственный, общественный и военный деятель Российской империи эпох Николая I и Александра II. Прославился решительным подавлением восстаний в Северо-Западном крае, прежде всего, польского восстания 1863 года.

Польские повстанцы грабят усадьбу землевладельца

Польские «косиньеры» – партизаны, вооружённые косами

Глава 3. Мобилизованные марши

Первую мировую войну русский народ встретил с единодушным подъемом. По всем городам проходили патриотические манифестации. Санкт-Петербург был переименован в Петроград – государство символически открещивалось от всего «немецкого», даже в названиях. В России на время войны объявлялся сухой закон, и люди восприняли его с полным пониманием. А сама война называлась тогда не Мировой (и уж конечно – не Первой мировой). Этот термин утвердился значительно позже. В народе ее называли германской, а официально – Великой войной. А поскольку опасность нависла над самим Отечеством, и война началась при общей народной поддержке, то привилось другое наименование – Вторая Отечественная. Или Великая Отечественная [116, 157].

Современники отмечали – эту войну русские люди сразу же восприняли как справедливую. Скрупулезно рассчитанные Генштабом сроки мобилизации повсеместно опережались! Крестьяне осеняли себя крестным знамением и шагали на призывные пункты, не дожидаясь, когда им принесут повестки. Было много добровольцев. Записывались в армию рабочие, даже те, кто имел бронь. Вставали в строй студенты, интеллигенция. Убегали из дома мальчишки, стараясь хитростью подсесть в воинские эшелоны и попасть на фронт. Повсюду гремели марши. Многочисленные, разнообразные марши.

В русской императорской армии были чрезвычайно развиты боевые традиции. Каждый офицер и солдат знал историю своего полка настолько же досконально, будто речь шла о его собственных предках. Знали обо всех кампаниях и сражениях, через которые прошла их часть, все подвиги былых героев. Гордились своими песнями. Среди них были такие, которые знала вся армия – например, «Солдатушки, бравы ребятушки». В ней даже слова подсказывают, что родилась она в незапамятные времена, когда пушки еще заряжали ядрами, и солдаты носили ранцы. Может, при Петре Великом? А может, в грозовом и славном 1812 году? Но она жила, звучала, подхватывалась солдатами из поколения в поколение.

У каждого полка были и персональные песни, особенные, неповторимые. Полковой марш был такой же неотъемлемой частью символики, как знамя, как коллективные знаки отличия за славные дела прошлого – это могли быть наградные знамена, серебряные трубы, особые значки на шапки, особые изменения формы одежды (скажем, Апшеронскому полку полагались красные отвороты на сапогах в память о том, что в битве при Кунерсдорфе полк выстоял «по колено в крови») [70, 160].

Но Сибирские стрелковые бригады были относительно «молодыми» соединениями, «собственных» строевых песен у них пока не имелось. На фронте они проявляли себя одними из лучших, воевали упорно, самоотверженно. В 1915 году по просьбе отважных воинов очень известный в ту пору поэт Владимир Алексеевич Гиляровский написал «Марш Сибирских стрелков».

 
Из тайги, тайги дремучей,
От Амура, от реки,
Молчаливо, грозной тучей
Шли на бой сибиряки.
Их сурово воспитала
Молчаливая тайга,
Бури грозные Байкала
И сибирские снега.
Ни усталости, ни страха;
Бьются ночь и бьются день,
Только серая папаха
Лихо сбита набекрень.
Эх, Сибирь, страна родная,
За тебя мы постоим,
Водам Рейна и Дуная
Твой привет передадим!
 

Песня понравилась. Шагалось под нее бодро, слова были простыми, но емкими и одновременно душевными. А Сибирь выставила на войну не только стрелков, но и пехотные, кавалерийские части, на фронтах сражались три Сибирских корпуса. 21 полк мобилизовали казачьи войска – Сибирское, Забайкальское, Амурское, Уссурийское. Песня стрелков оказывалась близкой и для них тоже. Ее переписывали друг у друга, заучивали. Подпевали солдаты и казаки из других районов России. Почему же не подпеть, если песня хорошая? Они тоже сбивали набекрень свои серые папахи, а дойти до Рейна и Дуная им хотелось ничуть не меньше, чем сибирякам.

Впрочем, к профессиональным авторам обращались далеко не всегда. Талантов и в народе хватало. Донские и кубанские казаки принесли на фронт свои песни. И некоторые из них тоже подхватывались, разносились и по пехотным, и по кавалерийским, и по артиллерийским частям. Особенно полюбилась воинам одна из них:

 
Слыхали, деды, —
Война началася!
Бросай свое дело,
В поход снаряжайся.
 
 
Припев:
 
 
Смело мы в бой пойдем
За Русь Святую!
И за нее прольем
Кровь молодую.
 

Песня была в общем-то бесхитростной, без пафоса, она просто описывала, что пережили и видели казаки – обычные станичные сборы, прибытие на фронт, начавшиеся сражения:

 
Деды вздохнули,
Руками всплеснули —
Божья, знать, воля,
Отчизну спасай!
С тихого Дона,
С далекой Кубани —
Все собирались
Россию спасать.
Вдали показались
Германские цепи…
С ними мы будем
Биться до смерти!
Вот и окопы
Трещат пулеметы,
Но их не боятся
Русские роты.
Кровь молодая
Льется рекою,
Льется рекою
За русскую честь!
Вечная память
Павшим героям,
Вечная слава
Героям живым!
 

Откуда взялась песня? Никто этим вопросом не задавался. Услышали от кого-то и сами запели. У всех было в памяти примерно одно и то же, и у казаков, и не у казаков. Ошеломляющее известие о войне, прощание, общее настроение спасать Россию, первые впечатления от увиденных цепей, окопов, пулемётов, потерь… Песня была слишком длинной. Но в те времена и это ценилось! Может, даже специально дописывали, досочиняли, чтобы стала еще длиннее. Ведь фронтовые пути-дороги преодолевались не на машинах, а на своих двоих. Или на четырех – лошадиных. А дороги были долгими. Пока от железнодорожной станции до передовой доберешься! Потом прикажет начальство менять место дислокации – и снова пешим маршем или верхом.

Вот и движется колонна: пылища или грязища, жара или дождь. Кухни где-то отстали, в животах бурчит, одолевает усталость. Командир решает подтянуть личный состав, вызывает запевалу. Тот начинает звонким голосом, а припев грянут все вместе:

 
Смело мы в бой пойдем
За Русь Святую…
 

Пока до конца допели, глядишь, версту отшагали. И бойцы приободрились, смотрят веселее, идут ровнее… Словом, прижилась казачья песня в качестве походного марша.

Но наступили другие времена. События закрутились, как в калейдоскопе. Все, что представлялось простым и понятным, вдруг перестало быть таковым. А на место старого, простого и понятного, неведомо откуда полезло новое. Могло показаться, тоже слишком простое и слишком понятное, но совсем другое. Засмердела гниль, заплескались со всех сторон сомнения. Действительно ли Русь Святая? А если нет, имеет ли смысл проливать за нее кровь молодую? Не лучше ли переделать ее, эту Русь?

Внушали эти сомнения личности, которые никогда своей крови не проливали, разве что чужую. Но об этом никто не задумывался. Тем более, что внушать они умели доходчиво и логично. Загремели иные песни. В казармах и солдатских лагерях марши сменились похабными частушками. Военные оркестры восторженно задудели «Марсельезу», и радостные студенты, гимназисты, чиновники, учителя, журналисты, поздравляли друг друга с революцией. Им вторили воодушевленные молодые офицеры, цепляли на фуражки и шинели красные банты – большинство офицеров военного времени призывались из запаса, были теми же студентами, учителями, служащими. Да и кадровые офицеры не меньше их поднабрались вольнодумства, гордились, что они «прогрессивные».

Но «прогресс» на скользком склоне не остановился, катился дальше. Из окраинных трущоб, из рабочих кварталов, из распропагандированных казарм выплескивались вооруженные толпы с «Варшавянкой», и люди с удивлением узнавали, что «темные силы» – это они сами: офицеры, интеллигенты, чиновники. Отряды красногвардейцев маршировали под «Смело, товарищи, в ногу», причем первыми в «царство свободы дорогу» прокладывали уголовники и погромщики. А потом над сборищами большевиков и их пособников по захвату власти торжествующе загремел «Интернационал»…

Не все сломались, не все подчинились узурпаторам. Самые боевые, самые энергичные пробирались на Дон, к Корнилову, на Урал, к Дутову, в Забайкалье, к Семенову. Верили – еще можно все переменить! Большевиков-то немного, они дерзнули и взяли верх. Надо самим дерзнуть! Загромыхали первые выстрелы Гражданской…

Но бойцам требовались не только винтовки и патроны. Им нужны были песни. Дороги в Гражданскую войну были не менее длинными, чем в Мировую. А под марш и шагается бодрее, и душа песней подкрепляется. Хотя вставал вопрос: какие петь песни? Старые вроде бы уже не годились. В них упоминался государь, они были пронизаны духом славы и величия империи. Однако у большинства белогвардейцев головы тоже были изрядно взбаламучены революцией. Они все еще верили, будто свержение монархии – благо, и демократия принесет Отечеству огромную пользу. Считали, что в бедствиях виноваты лишь большевики, насильники и германские ставленники. Корниловцы, ничтоже сумняшеся, перехватили революционную песню, перелицевав ее на собственный манер:

 
Дружно, корниловцы, в ногу!
В бой нас Корнилов ведет,
Спасет он, поверьте, отчизну,
Не выдаст он русский народ.
Корнилова носим мы имя,
Послужим же честно ему,
Доблестью нашей поможем
Спасти от позора страну!..
 

Слова не совсем гладкие, явно вставляли первые попавшиеся. Главное – чтобы от души и соответствовало обстановке. Но корниловские офицеры и юнкера были людьми образованными, многие увлекались поэзией, музыкой, поэтому простенькими переделками не довольствовались. Сочинили собственный марш. Слова написал прапорщик Кривошеев, мелодию подобрал капитан Игнатьев на мотив песни сербских добровольцев «Кто свою отчизну любит».

 
Пусть вокруг одно глумленье,
Клевета и гнет,
Нас, корниловцев, презренье
Черни не убьет!
Вперед на бой, вперед на бой,
На бой, открытый бой!
Мы былого не жалеем,
Царь нам – не кумир,
Мы одну мечту лелеем —
Дать России мир…
 

Первый из этих маршей, «В бой нас Корнилов ведет», звучал недолго. Трагический и героический Ледяной поход завершился неудачным штурмом Екатеринодара. Белогвардейцы понесли большие потери, а 31 марта 1918 года снаряд попал в домик, где располагался штаб Добровольческой армии, оборвав жизнь ее командующего генерал-лейтенанта Лавра Георгиевича Корнилова. Остатки поредевшего войска принял Антон Иванович Деникин, повел их по станицам, спасая от окружения и полного уничтожения.

Но большевистский переворот, позорный Брестский мир с немцами, развернувшиеся под эгидой новой власти грабежи и расстрелы будоражили народ. Все больше русских людей втягивалось в борьбу [53]. Поднялся Дон, взялись за шашки терские, уральские, оренбургские казаки, полыхнули восстания в Поволжье, Сибири, на Севере.

А с Румынского фронта на соединение с Корниловым вел тысячу офицеров и солдат еще один герой Белого движения – Михаил Гордеевич Дроздовский. Шли с боями два месяца в сплошной беспорядочной круговерти неприятельских войск и банд, разгоняли и красных, и махновцев [68, 153]. Один из участников похода, полковник П. Баторин, тоже озаботился, чтобы у дроздовцев была своя песня. За основу он взял «Марш Сибирских стрелков» – уж больно хорошим оказался напев. Бодрый, запоминающийся. Слова, естественно, сочинил другие, уже не о том, как «шли на бой сибиряки», а о своих соратниках:

 
Из Румынии походом
Шел Дроздовский храбрый полк
Во спасение народа
Нес геройский, трудный долг…
Шли дроздовцы твердым шагом,
Враг под натиском бежал,
Под трехцветным русским флагом
Славу полк свою стяжал.
Пусть вернемся мы седые
От кровавого труда
Над тобой взойдет, Россия,
Солнце новое тогда.
 

Дроздовцам довелось соединиться уже не с Корниловым, а с Деникиным. Да и сам генерал Дроздовский ненадолго пережил Корнилова, умер от раны осенью 1918 года. Но «именные» полки дроздовцев и корниловцев сохранились, стали лучшими частями Добровольческой армии, впоследствии были развернуты в дивизии. Сохранились и их марши. В 1919 году, после взятия Харькова, командир Дроздовской дивизии полковник Антон Васильевич Туркул передал песню для доработки профессиональному композитору Дмитрию Яковлевичу Покрассу. Возможно, как раз тогда к ней добавился куплет:

 
Этих дней не смолкнет слава,
Не померкнет никогда,
Офицерские заставы
Занимали города!
 

Впрочем, многие исследователи считают этот куплет апокрифическим, придуманным гораздо позже. Но и корниловцы дорабатывали свой марш. Кое-что переосмысливали. Кое-что начинали воспринимать и оценивать иначе, более зрело. Залихватские революционные строчки «Мы былого не жалеем, Царь нам – не кумир!» сочли за лучшее убрать. Заменили словами: «Русь могучую жалеем, нам она кумир». Но следует отметить, что к монархической идее белогвардейцы так и не вернулись. О ней стали задумываться гораздо позже, уже в эмиграции.

Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России генерал Деникин тоже не стремился утверждать монархическую идею [53]. Он и не смог бы этого сделать, даже если бы захотел. В России по-прежнему царила идеологическая мешанина, и любые намеки о необходимости реставрации империи оттолкнули бы от белогвардейцев слишком многих сторонников и союзников.

Казалось бы, в прежние времена вернейшей опорой царя выступали казаки. Не щадили себя ни в войнах с внешними врагами, ни при подавлении революционных беспорядков. А в 1918 году Всевеликое войско Донское, сбросив советскую власть, собрало круг, приняло законы о самоуправлении – фактически провозгласило себя независимым государством. На кругу были утверждены герб и гимн. Причем на роль гимна предназначили одну из любимых казачьих песен «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон». Она была написана о событиях Крымской войны [69]:

 
Всколыхнулся, взволновался
Православный Тихий Дон,
И послушно отозвался
На призыв Монарха он.
Он детей своих сзывает
На кровавый бранный пир,
К туркам в гости снаряжает,
Чтоб добыть России мир.
С Богом, дети, ведь широкий
Переплыть вам лишь Дунай,
А за ним уж недалеко
Цареград, и наших знай.
Сорок лет тому в Париже
Нас прославили отцы,
Цареград – еще к нам ближе…
В путь же, с Богом, молодцы!
Стойте крепко за святую
Церковь – общую нам мать,
Бог вам даст луну чужую
С храмов Божиих сорвать,
 
 
На местах, где чтут пророка,
Скласть Христовы алтари,
И тогда к звезде востока
Придут с запада цари!
Над землею всей прольется
Мира кроткого заря,
И до неба вознесется,
Слава Русского Царя!
 

Однако теперь гимн был принят в абсолютно иной редакции:

 
Всколыхнулся, взволновался
Православный Тихий Дон,
И послушно отозвался
На призыв свободы он…
Дон детей своих сзывает
В Круг державный войсковой,
Атамана выбирает
Всенародною душой.
В боевое грозно время,
В память дедов и отцов,
Вновь свободно стало племя
Возродившихся донцов…
 

Как видим, направленность песни изменилась в противоположную сторону! Дон следует призыву не царя, а «свободы». Собирает казаков не государь, а абстрактный Дон – в лице конкретных деятелей, заправляющих на кругу. И если раньше казаки видели смыслом жизни доблестную службу во славу царя и веры, то сейчас вдруг оказалось, что они… освободились! Мало того, «возродились»!

Что же касается Деникина, то он всеми мерами старался избежать политических расколов и грызни. Наоборот, силился как-то объединить и сплотить всех противников большевизма: правых и левых, монархистов, социалистов, либералов, демократов. Но чем можно было объединить их? Под какими лозунгами повести за собой?

Общим для всех патриотов, независимо от их политических взглядов, оставался лишь идеал России и убеждение, что она должна быть «единой и неделимой». Деникин так и сформулировал цели Белого движения.

Но эту же идею борьбы за Россию как нельзя лучше отражала известная песня Первой мировой «Слыхали, деды». Хотя старики-деды по традиции играли важную роль только в казачьих станицах. Прочие белогвардейцы заменили их на «братьев».

 
Слышали, братья,
Война началася!
Бросай свое дело,
В поход снаряжайся.
Смело мы в бой пойдем
За Русь Святую
И за нее прольем
Кровь молодую.
 

Вот эта песня и стала неофициальным гимном деникинской Добровольческой армии. Она оказалась во всех отношениях актуальной. Так же, как в песне, деникинцы разворачивали свое наступление «с тихого Дона, с далекой Кубани». Так же, как в песне, намеревались спасать Отчизну. Занимая города и села, они воочию видели, что именно надо спасать – поруганные храмы и святыни, затерроризированных горожан, крестьян, уцелевших от расправы священников. Призыв напрашивался сам собой: «За Русь Святую!». За нее и шли, за нее проливали кровь молодую. А доработки текста понадобились мелкие, чисто косметические. Вместо «германские цепи» – «красные цепи», вместо «русские роты» – «белые роты». Песня оставалась народной, распространялась устно. Существовали разные напевы. Где-то она становилась маршем, где-то исполнялась на казачий лад. Офицеры пели ее в качестве романса. Известно, что одну из версий «Слышали, братья» подстроили под мотив популярного романса «Белой акации гроздья душистые» (видимо, подправив слова под другой размер) [6].

Но и большевики с началом войны остро ощутили нехватку солдатских песен и маршей. Под «Марсельезу» воевать было не слишком красиво. Ведь «Марсельеза» являлась не только революционной песней, а гимном Франции. «Интернационал» объявили советским государственным гимном. Его можно было спеть на партийном митинге. Можно было затянуть напоследок, когда смерть глядит в глаза – приободрить себя и бросить эдакий плевок врагам. В качестве строевой песни он не годился. Как уже отмечалось, и под «Варшавянку» неудобно ни маршировать, ни в атаку идти.

Впрочем, с «Варшавянкой»-то воевали, и еще как! Причем не красные, а белые! Политика большевиков, голод и репрессии вызвали восстание в Ижевске и Воткинске. Социал-демократы меньшевики и правые эсеры в 1918 году окончательно рассорились с большевиками и возглавили здешних рабочих. Повстанцы сохранили у себя Советскую власть, считали себя революционерами, но ленинскому правительству не подчинялись, а высланные против них красные войска встретили серьезный отпор.

Рабочие сражались дружно, выходили на позиции по гудкам, цехами и заводами. Нередко часть сидела в окопах, а другая в это время трудилась, производила для товарищей оружие и боеприпасы. Потом менялись. Ижевск и Воткинск больше трех месяцев отбивались от обложивших их красных дивизий. Потом защитники прорвались из кольца, а в захваченных городах большевики устроили дикую расправу, сотнями расстреливали родных и близких «мятежников».

Спасшиеся повстанцы соединились с белыми, поступили в подчинение полковника Владимира Оскаровича Каппеля (командовавшего корпусом, а впоследствии армией и всеми вооруженными силами у адмирала Колчака). Из них были сформированы Ижевский и Воткинский полки. Они стали лучшими на Востоке – как корниловцы, дроздовцы, марковцы на Юге. В кинофильме «Чапаев» каппелевцы почему-то одеты в черную корниловскую форму, вышагивают под барабанную дробь с черными знаменами, украшенными черепами и костями – это знамена корниловских ударных «батальонов смерти». На самом же деле ядро каппелевцев составляли отнюдь не офицеры, а ижевские и воткинские рабочие. Знамя у них было красное, а в бой они ходили с «Варшавянкой» [162]. И в их понимании никакого противоречия в этом не было: вихри враждебные и темные силы, конечно же, олицетворяли большевиков.

А в распоряжении красных оставался единственный подходящий марш – «Смело, товарищи, в ногу!». Маловато. Уж кто-кто, а большевики знали силу агитации и пропаганды, они не были новичками в психологической обработке человеческой массы и быстро сообразили: красноармейские песни нужны позарез. Эксперименты с навязанными песнями не удавались, «агиточные» марши не приживались. Ну так что ж, пошли по простейшему пути: начали перенимать у противников. И одной из первых взяли в оборот деникинскую, «Смело мы в бой пойдем!». Переделать ее пришлось капитально. Выбросили Русь Святую, Божью волю, Дон с Кубанью. В общем, серьезно сократили. А в результате получилось:

 
Слушай, товарищ,
Война началася,
Бросай свое дело,
В поход собирайся!
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов,
И как один умрем
В борьбе за это…
 

Конечно, не ахти. Где-то рифма исчезла, где-то смысл. Согласитесь, одно дело готовность пролить кровь ради Отечества, другое – всем как один умирать «в борьбе за это». Если заранее готовиться к общей погибели, зачем нужна такая борьба? Но на подобные «мелочи» внимания не обращали. Главное – песня была распространенной в годы Мировой войны, ее многие знали. Теперь переписали слова, поменяли местами белые и красные цепи, роты, и снова пустили в ход. Песня соответствовала идеологически и вполне годилась для марша.

Со временем машина красного политпросвета набрала обороты, стала действовать широко и профессионально. Привлекала специалистов: поэтов, композиторов-песенников. Тот же самый Дмитрий Покрасс, который по заказу Туркула трудился над «Маршем Дроздовского полка», в 1920 году был зачислен в политотдел Первой конной армии и писал на слова Д`Актиля (А. А. Френкеля) «Марш Буденного»:

 
Мы красные кавалеристы, и про нас
Былинники речистые ведут рассказ…
 

Впрочем, по некоторым данным, и это произведение было не совсем оригинальным. А. Н. Азаренков со ссылками на энциклопедический словарь «Мир русской культуры» и ряд других источников приводит случай, как известный писатель И. Э. Бабель, обсуждая с друзьями авторство песен, прокомментировал: «А какой умница Дмитрий Покрасс! Свой знаменитый «Марш Будённого» он что, сам сочинил?». В доказательство Исаак Эммануилович пальцами на своих пухлых губах проиграл весёленький мотивчик известной свадебной песни… (Уточним – она была «известной» в еврейских общинах, а для русских выглядела свежей и незнакомой.) Читаем в другом издании: «В то время в Стране Советов было принято для новых песен «заимствовать» старые мелодии. Бр. Покрасс положили убогие слова песни первой конной армии на старую хасидскую мелодию» («Ворованная песня», «Казачий взгляд» № 7, 2004) [3].

Ну, а переделки русского фольклора вообще были поставлены на поток. Особенно повезло в данном отношении уже неоднократно упоминавшемуся «Маршу сибирских стрелков». Его использовали все подряд. Сибиряки-колчаковцы пели его в первозданном виде, на слова Гиляровского, только в конце добавляли пару куплетов:

 
Знай, Сибирь, в лихие годы,
В память славной старины,
Честь великого народа
Отстоят твои сыны.
Русь свободная воскреснет,
Нашей верою горя,
И услышат эту песню
Стены древнего Кремля.
 

Но в варианте, переработанном дроздовцами, марш стал еще более известным. Поначалу им воспользовались махновцы. У них с дроздовцами были свои счеты. Весной 1918 года во время знаменитого похода из Румынии дроздовцы крепко всыпали им, разгромили основную базу, Гуляй-Поле, сам батька вынужден был бежать и скрываться. В 1919 году расквитались. Когда деникинцы развернули наступление на Москву, Махно стремительным и глубоким рейдом погромил тылы Добровольческой армии [8, 43]. В этих столкновениях, от пленных и перебежчиков, в анархическом крестьянском воинстве услышали и дроздовскую песню. Она понравилась, и ее переделали под «Гимн махновцев».

 
…По холмам и по равнинам
В дождь, и ветер, и туман
Через степи Украины
Шли отряды партизан…
 

К 1922 году остатки дроздовцев вместе с корниловцами и прочими белогвардейцами, действовавшими на Юге России, уже проиграли войну и бедствовали в эмиграции, в Болгарии и Югославии. Остатки разбитых махновцев с боями прорвались в Румынию. Но Гражданская война еще продолжалась – на Дальнем Востоке. В Приморье удерживался генерал-лейтенант Михаил Константинович Дитерихс с ижевцами, воткинцами, казаками. Он верил, что еще можно поднять Россию. Назвал свою армию Земской ратью – это напоминало о Земской рати князя Дмитрия Пожарского и Козьмы Минина, освободивших Москву. Сам Дитерихс принял звание «воеводы». Но и у красных вдруг пошла чехарда с названиями: против Земской рати накапливались… «приамурские партизаны» [138, 173].

Дело в том, что к Приморью присматривалась Япония. После долгих дипломатических баталий она согласилась вывести войска с Дальнего Востока, но при условии, что большевики сюда не полезут. Советское руководство на словах согласилось, но слукавило. В Забайкалье образовали «буферную» Дальневосточную республику. Как будто независимую от Москвы, с многопартийным правительством, демократической конституцией. На самом же деле республика была не более чем вывеской, большевики полностью ее контролировали. Эта республика обязалась перед Японией прекратить гражданскую войну, а действия против белогвардейцев сваливала на «партизан». Оправдывалась, что они никому не подчиняются, шалят сами по себе [49, 117]…

К тому моменту, когда японцы наметили эвакуировать войска из Владивостока, в Приморье сосредоточился мощный кулак – 5-я Красная армия И. П. Уборевича. В ее состав перебрасывались лучшие советские дивизии, высвободившиеся с других фронтов, – а на месте все они превращались в «партизан». В октябре 1922 года они нанесли массированный удар, взломавший белую оборону. Настроение было триумфальное, советские войска уверенно маршировали к Владивостоку, сметая заслоны и опорные пункты противника. Это настроение передалось и в песне. Под местные условия был переделан сибирско-дроздовско-махновский марш. В очередной редакции он преобразился в «Марш Приамурских партизан»:

 
По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперед,
Чтобы с боем взять Приморье,
Белой армии оплот.
Наливалися знамена
Кумачом последних ран,
Шли лихие эскадроны
Приамурских партизан.
Этих дней не смолкнет слава,
Не померкнет никогда,
Партизанские отряды
Занимали города…
 

Слова сочинил один из красных командиров, Сергей Парфенов. Музыку приписали ротному командиру Илье Алымову – ранее он служил на Украине, а там знали и дроздовский, и махновский варианты. «Марш Приамурских партизан» быстро удостоился признания, в 1926 году вошел в репертуар хора Александрова. Наш знакомый Дмитрий Покрасс был к этому времени уже признанным советским композитором, и уж он-то никак не мог не опознать произведение. Но умолчал, что и сам имеет некоторое отношение к его созданию. На соавторство претендовать не стал. О причинах догадаться не так уж сложно. Стоило ли вспоминать о своем сотрудничестве с белогвардейцами?

* * *

Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918) – генерал от инфантерии. Военный разведчик, военный атташе, путешественник-исследователь (1898–1904, 1907–1911). Герой русско-японской и Первой мировой войн. Верховный главнокомандующий Русской армии (июль – август 1917). В годы Гражданской войны – один из руководителей Белого движения на Юге России, один из организаторов и главнокомандующих Добровольческой армии.

Михаил Гордеевич Дроздовский (1881–1919) – русский военачальник, Генерального штаба генерал-майор (1918). Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Один из видных организаторов и руководителей Белого движения на Юге России. Единственный из командиров Русской армии, сумевший сформировать добровольческий отряд и привести его организованной группой с фронта Первой мировой войны из Ясс в Новочеркасск на соединение с Добровольческой армией в феврале – апреле (ст. ст.) 1918 года. Начальник 3-й пехотной дивизии в Добровольческой армии.

Антон Васильевич Туркул (1892–1957) – русский офицер, генерал-майор. Участник Первой мировой и гражданской войн. Участник Похода дроздовцев Яссы – Дон. Командующий Дроздовской дивизией.

Антон Иванович Деникин (1872–1947) – русский военачальник. Участник Русско-японской войны. Один из наиболее результативных генералов Русской императорской армии в период Первой мировой войны. Один из основных руководителей Белого движения в годы Гражданской войны, его лидер на Юге России (1918–1920). Первопоходник, один из основных организаторов, а затем командующий Добровольческой армией (1918–1919). Главнокомандующий Вооружёнными силами Юга России (1919–1920), заместитель верховного главнокомандующего Русской армии адмирала Колчака (1919–1920).

Владимир Оскарович Каппель (1883–1920) – русский военачальник периода Гражданской войны, участник Первой мировой и Гражданской войн. Один из руководителей Белого движения на Востоке России. Генерального штаба генерал- лейтенант Белой армии (1919 год). Главнокомандующий армиями Восточного фронта Русской армии (1919 год). Верховный правитель А. В. Колчак планировал произвести Каппеля за заслуги перед Родиной в полные генералы, но не успел.

Михаил Константинович Дитерихс (1874–1937) – русский военачальник. Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Один из руководителей Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке. Правитель Приамурского земского края в 1922 году.

Глава 4. Долгое плаванье «Варяга»

Русско-японская началась без объявления войны. Это было новшеством и в области международного дипломатического права, и в области военного искусства. До того любое государство, прежде чем ополчиться на соперников, считало необходимым изобрести хоть какой-нибудь предлог, официально предупредить, что вскоре на них обрушатся войска. Японские политики и военные решили обойтись без таких формальностей. Ведь в таком случае можно было использовать бесценный фактор – внезапность.

А расчеты японцев строились именно на внезапности. Невзирая на активную помощь англичан и американцев, ресурсы и вооруженные силы России значительно превосходили Страну восходящего солнца. Но на Дальнем Востоке русских войск находилось не так уж много, и подвезти их в короткий срок было невозможно: единственная железная дорога, Транссибирская магистраль, еще не была завершена возле Байкала. По планам японского генштаба предусматривалось первым делом, неожиданным коварным нападением, вывести из строя русский флот. После этого японцы смогут без помех перевозить и высаживать на материк свою армию. Она стремительными ударами возьмет Порт-Артур и разгромит русских до того, как к ним подтянутся подкрепления из европейской части Российской Империи [61].

В ночь на 9 февраля 1904 года японские миноносцы внезапно атаковали русскую Тихоокеанскую эскадру в Порт-Артуре, поразили торпедами два лучших броненосца, «Цесаревич» и «Ретвизан», крейсер «Паллада». Эскадра была ослаблена и фактически парализована. А в нейтральном корейском порту Чемульпо стояли два русских корабля – крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец». С нейтралитетом Кореи японцы не намеревались считаться. Напротив, ее намечали оккупировать. К Чемульпо подошла неприятельская эскадра и потребовала от русских сдаться. В противном случае их корабли угрожали уничтожить прямо в порту.

Капитан «Варяга» Всеволод Федорович Руднев и его моряки предпочли не поступиться своей воинской честью, они пошли на прорыв. Пошли почти без шансов на удачу, дорогу в море преграждали шесть японских крейсеров и восемь миноносцев (причем вражеский флагман, броненосный крейсер «Асахи», значительно превосходил легкий «Варяг» по калибру орудий и дальности огня). Силы были слишком неравны. В ожесточенном бою пали 1 офицер и 30 матросов, почти две сотни членов экипажа «Варяга» получили ранения различной степени тяжести или были контужены. Сам крейсер был серьезно поврежден. На «Корейце» потерь не было, но тихоходная канонерская лодка не могла действовать в одиночку. Оба корабля вернулись в Чемульпо, «Кореец» взорвали, у «Варяга» открыли кингстоны и затопили [65].

Подвиг «Варяга» совершился буквально на глазах всего мира. В порту Чемульпо находились итальянский, французский, английский, американский военные корабли. В общем-то, их задача как раз и состояла в обеспечении нейтралитета Кореи. Но «миротворцы» получили указания от своих посольств: не вмешиваться. Не препятствовать японцам высадить десант и схлестнуться с русскими. Однако разыгравшуюся перед ними драму иностранные моряки оценили по достоинству. Провожали «Варяга» в бой с оркестром, как на парад, при возвращении чествовали, словно победителей. Приняли на свои корабли русских моряков и через нейтральные порты отправили в Россию. Государь Император наградил всех офицеров «Варяга» и «Корейца» орденами Святого Георгия, а нижних чинов – Георгиевскими крестами (да и японцы отнеслись к подвигу крайне почтительно, их император наградил Руднева орденом Восходящего солнца).

По миру мгновенно разлетелись известия о русских героях. Особенно горячий отклик они вызвали у немцев. Дело в том, что в обстановке общей вражды и международной изоляции Германия оказалась единственной союзницей России. Правда, союзницей не бескорыстной. За благожелательный нейтралитет и материальную помощь она навязала нашей стране кабальный торговый договор сроком на 10 лет. Кайзер Вильгельм и его окружение вынашивали далеко идущие планы: перенацелить русских на Дальний Восток, чтобы покрепче увязли там, а у Германии и Австро-Венгрии будут развязаны руки для агрессии в Европе [55, 94]. Но простых немцев и австрийцев в подобные проекты не посвящали, и ненависть к русским у них пока еще не нагнетали. Напротив, германская пресса переполнилась дружескими публикациями. Люди искренне сочувствовали нашим воинам.

Австрийского поэта Рудольфа Грейнца настолько восхитил подвиг «Варяга», что он сразу же, находясь под свежим впечатлением, написал стихотворение об этом «Auf Deck, Kameraden» («На палубу, товарищи»). Оно было напечатано в журнале «Югенд» уже 25 февраля 1904 года. А супруга известного профессора-германиста Евгения Михайловна Студенская перевела его на русский язык и в апреле опубликовала в «Новом журнале иностранной литературы».

 
Наверх вы, товарищи, все по местам!
Последний парад наступает!
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!
Пощады никто не желает!
Все вымпелы вьются, и цепи гремят,
Наверх якоря поднимая.
Готовятся к бою орудия в ряд,
На солнце зловеще сверкая.
Из пристани верной мы в битву идем
Навстречу грозящей нам смерти,
За Родину в море открытом умрем,
Где ждут желтолицые черти!
Свистит, и гремит, и грохочет кругом.
Гром пушек, шипенье снаряда,
И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг»
Подобен кромешному аду!
В предсмертных мученьях трепещут тела,
Вкруг грохот, и дым, и стенанья,
И судно охвачено морем огня, —
Настала минута прощанья.
Прощайте, товарищи! С Богом, ура!
Кипящее море под нами!
Не думали с вами еще мы вчера,
Что нынче уснем под волнами!
Не скажут ни камень, ни крест, где легли
Во славу мы русского флага,
Лишь волны морские прославят одни
Геройскую гибель «Варяга»!
 

Нетрудно увидеть, что Грейнц отошел от реальной картины (соответственно, отошла и его переводчица). Может быть, автор что-то понял не так, а может, позволил себе поэтическое отступление – у него «Варяг» погибает в бою и тонет в море. Хотя в действительности, как уже отмечалось, большая часть экипажа осталась в живых и сама затопила искалеченный крейсер в бухте Чемульпо.

Несмотря на эти обстоятельства, стихотворение захватывало. Оно сумело передать атмосферу, особый дух самоотверженного подвига. То есть в психологическом плане получилось истинно русским! А музыкант 12-го гренадерского Астраханского полка А. С. Турищев (предположительно) положил слова на великолепную мелодию. Родилась песня. Боевая, зажигающая сердца.

В России была создана и другая песня о «Варяге», даже раньше, чем последовал поэтический отклик из Австрии. Слова написал банковский служащий Я. Н. Репнинский, а музыку подобрал студент Юрьевского (Дерптского) университета Ф. Н. Богородицкий при содействии регента Ставропольского кафедрального собора Казанской иконы Божьей Матери В. Д. Беневского:

 
Плещут холодные волны,
Бьются о берег морской,
Носятся чайки над морем,
Крики их полны тоской.
 

Текст этой песни в большей степени соответствовал реальным событиям:

 
…Сами взорвали «Корейца»,
Нами затоплен «Варяг».
 

Но песня на слова Грейнца значительно превзошла ее по популярности. В отличие от печального произведения Репнинского и Богородицкого, она была оптимистичной, бравой, бросала дерзкий вызов неприятелю и самой смерти. Ее запели знаменитые артисты – Надежда Плевицкая и др. Моряки подхватили «Варяга» в качестве марша. Песня передавалась из уст в уста. При таких передачах вносились маленькие изменения. Сгладилось неудобопроизносимое «вкруг грохот», вместо этого во второй раз вставляли «гром пушек». А в последнем куплете «прославят одни» заменяли на «прославят в веках». Рифма нарушалась, зато так было торжественнее, эпичнее.

Но вот закоптила взрывами и пожарищами следующая война, Первая мировая. Русские моряки сражались ничуть не хуже, чем в японскую. Так, на Черном море немцы и турки решили повторить японскую практику – внезапно и без объявления войны со стороны Турции напасть на главные базы русского флота и парализовать его. Гигантский линейный крейсер «Гебен» подверг бомбардировке Севастополь (мощность его огня равнялась всем броненосцам Черноморского флота вместе взятым). Серьезного ущерба нанести не удалось, береговые батареи достойно встретили и отогнали врага.

Но и в море находились русские корабли – дозорный дивизион капитана I ранга князя В. В. Трубецкого из трех маленьких миноносцев устаревшей конструкции, и к Севастополю возвращался самый большой минный заградитель Черноморского флота «Прут». Трубецкой попытался спасти его. Жертвуя собой, бросился в атаку. Но Гебен обрушил на него шквал огня, флагманский миноносец «Лейтенант Пущин» получил тяжелые повреждения и фактически вышел из строя.

Положение «Прута» было безнадежным, германский контр-адмирал Сушон предложил ему сдаться. Но русские моряки отказались. Командир «Прута» капитан 2 ранга Г. А. Быков приказал поднять флаг и открыть кингстоны. Врагов это разозлило, «Гебен» принялся расстреливать беззащитный корабль. Часть шлюпок разбило, погибло 28 офицеров и матросов. Судовой священник, иеромонах Бугульминского монастыря о. Антоний (Смирнов) не захотел занимать место в шлюпке, уступил его раненным, а сам остался на тонущем корабле и благословлял моряков, подняв Евангелие [116].

Но стойкость и самоотверженность русских произвели на врагов серьезное впечатление. Узнав, что на выручку «Пруту» идут другие корабли, «Гебен» поспешил развернуться и убрался прочь. Сопровождавшие его турецкие миноносцы начали было хватать моряков, теснящихся в лодках и плавающих в воде, но тоже повернули восвояси. В плен попали 75 человек, а более 200 были спасены подоспевшими русскими кораблями (Варнек П. А., «Последние минуты минного заградителя «Прут»» // «Гангут», 1997, № 12бис) [28].