Kitobni o'qish: «Императрица эпохи авантюристов. Взятие Берлина и Прусская губерния»

Name: Императрица эпохи авантюристов. Взятие Берлина и Прусская губерния
Author: Валерий Шамбаров
ISBN: 978-5-00222-311-4

Валерий Шамбаров

Shrift:

Пролог

При одном слове «русские» лучшие солдаты в ужасе разбегались кто куда. Король Фридрих, еще утром непобедимый, а сейчас едва избежавший смерти и плена, лихорадочно писал своему министру: «Я несчастлив, что еще жив. Из армии в 48 тысяч человек у меня не остается и 3 тысяч. Когда я говорю это, все бежит, и у меня уже нет больше власти над этими людьми. В Берлине хорошо сделают, если подумают о собственной безопасности. Жестокое несчастье! Я его не переживу. Последствия дела будут хуже, чем оно само. У меня нет больше никаких средств, и, сказать правду, я считаю все потерянным» [1, с. 481]. Да, это был не просто разгром. Была сокрушена созданная Фридрихом военная машина. Лучшая в мире, сминавшая любых противников. И кто же одолел его? Женщина! Которую он всегда презирал – взбаламошная, капризная, легкомысленная. С рыхлыми, плохо обученными, кое-как снаряженными войсками… Король не понимал – случилось то, что по его оценкам было попросту невозможным.

Какой же она была, его противница Елизавета Петровна? Давайте окунемся в причудливый XVIII век, когда придворный блеск отлично уживался с уличной грязью, сказочная роскошь – с дырявой изнанкой нищеты, изысканный этикет – с грубостью и непристойностью, понятия дворянской чести – с продажностью и карьеризмом. Это был расцвет эпохи авантюристов: сумбурной, беспорядочной, переменчивой, но и бесшабашной, романтичной, в чем-то очаровательной. А в крутых международных хитросплетениях вызрело противостояние между Россией и Пруссией, превратившейся в главный европейский эпицентр агрессии.

Глава 1. Дитя «золотого века»

Москва встречает героев Полтавы. Художник Василий Нестеренко

В декабре 1709 г. к Москве подошли полки победителей под Полтавой. Вели множество пленных, растянувшиеся обозы трофеев. Петр I, как он любил, готовил триумфальное шествие через столицу, сам расписывал сценарий. Порадовать народ, воочию показать плоды доселе невиданной победы. Но вдруг сообщили: Екатерина, ожидавшая его в Коломенском, родила девочку. Петра это настолько обрадовало, что он даже решил не совмещать торжества, перенес марш через Москву на 3 дня: «Отложим празднество о победе и поспешим поздравить с пришествием в этот мир мою дочь!» Позвал на пир в Коломенское и сподвижников, и шведских генералов. Для новорожденной он выбрал имя Елизавета. В то время в России оно было редким, но царю почему-то нравилось. Еще до рождения дочери Лизеттой звали его любимую лошадь, любимую собаку, построенный по его личному проекту корабль, 16-пушечную шняву.

Каким же был мир, в который пришла малютка Елизавета? Его карта была очень не похожей на нынешнюю. Величайшей мировой империей была Испанская, но она надорвалась, раскидав силы по земному шару, клонилась в упадок. А самой могущественной считалась Французская. Ее владения охватывали большую часть Индии, половину Северной Америки, колонии в Африке, Южной Америке, бесчисленные острова. Соперницами французов на мировых просторах выступали Англия и Голландия – каждая из них тоже формировала свою колониальную империю.

Но Франция и в Европе открыто претендовала на господство, из-за этого враждовала с императорами Священной Римской империи, занимавшими высший ранг среди западных монархов. Впрочем, их империя была чисто номинальной. Множество мелких германских и итальянских государств, составлявших ее, жили вполне самостоятельно, а опорой императоров оставались их личные владения: Австрия, Венгрия, Чехия, Силезия, Хорватия. А французы в постоянной борьбе с ними использовали и свою великолепную дипломатию. Традиционной их союзницей была Османская империя: а ей принадлежали Балканы, Причерноморье, половина Закавказья, Ближний Восток, Северная Африка. Не раз и не два турецкие полчища ставили Австрийскую империю на грань гибели. Ценнейшей союзницей Франции стала и воинственная Швеция, создавшая лучшую в Европе армию. Получая на ее содержание золото из Парижа, шведы перевернули вверх дном всю Германию. При этом и для себя отвоевали обширную империю, почти полностью охватившую берега Балтийского моря.

При «короле-солнце» Людовике XIV Франция достигла вершины величия и богатства. Ее дипломатия втянула под свое влияние Баварию, Гессен и еще ряд немецких, итальянских государств, римского папу. Политика Людовика была крайне агрессивной, он то и дело пытался захватить богатую Голландию, сопредельные земли Испании, Италии, Германии. Но в это же время на севере заявила о себе еще одна великая держава – Россия. Сокрушила извечного врага нашей страны, Польшу, отобрав у нее Смоленщину и Левобережную Украину.

Ее возвышение во Франции восприняли однозначно – как помеху на пути к европейскому лидерству. Разгромленная Польша покатилась в полный раздрай, и Версальский двор взял ее под покровительство, подтягивая под себя. В отношении России была выбрана линия максимально вредить и ослаблять ее. На нее принялись натравливать турок. В период противостояния царевны Софьи с юным Петром французы тоже включились в игру. Шпион Людовика иезуит Де Невилль вел в Москве тайные переговоры с фаворитом правительницы канцлером Голицыным, с его ставленником гетманом Мазепой. За помощь в захвате власти канцлер и Софья соглашались вернуть полякам Украину и ввести в России церковную унию, да и Мазепа уже тогда стал предателем. Однако победил Петр. Невилль, высланный из нашей страны, во Франции издал клеветническую книгу «Любопытное и новое известие о Московии». Своему королю советовал действовать против русских жесткой силой: “Чтобы достигнуть каких-либо результатов, с ними не должно обращаться учтиво”» [2].

Однако Франция распространяла собственное влияние не только силой. Людовик XIV внедрил новый образ жизни, названный льстецами «золотым веком». В высшую ценность возводился культ роскоши. Строились вычурные дворцы, разбивались фантастические сады и парки, жизнь превращалась в феерию удовольствий, балов, маскарадов, театральных представлений. Французская кулинария стала искусством, изобретая соусы и салаты из сотен компонентов. Искусством стали и пышные наряды, прически, парики. Особой наукой стал искусственный этикет с обязательной «куртуазностью», «утонченными» манерами. Возникла и «прециозная» литература. То бишь «драгоценная», «жеманная», для избранных. В ней, как и в поэзии, ценилась нарочитая вычурность языка. Сам король держал под патронажем и щедро оплачивал лучших художников, скульпторов, композиторов, архитекторов, философов, украшавших эту «сказку».

Но такими средствами решались и политические задачи. Стереотипам «золотого века» завидовали монархи и знать других государств. Перенимали их в меру собственных кошельков. По Европе распространялись французские моды, нравы, системы ценностей. Французское искусство и культура признавались образцами. Писатели переходили на французский – родные языки считали недостаточно «изысканными». Французский язык стал международным, вытеснил из дипломатии латынь, ранее используемую в этом качестве. Этот язык становился и признаком культуры, образованности. А тем самым утверждался высший авторитет французского короля и его державы!

Хотя в действительности позолота «золотого века» оказывалась очень поверхностной. Роскошь, дорогостоящая дипломатия, войны требовали колоссальных расходов, и они ложились на простонародье. Поэтому блеск и расточительство соседствовали со страшной нищетой. 85 % французского населения составляли крестьяне, и современник, епископ Масилон, писал: «Народ в наших деревнях живет в чудовищной нищете, ни сена на постели, ни утвари. Большинству… не хватает их единственной пищи, ячменного или овсяного хлеба, в котором они вынуждены отказывать себе и своим детям, чтобы иметь чем оплатить налоги… Негры наших островов бесконечно более счастливы, так как за работу их кормят и одевают с женой и детьми, тогда как наши крестьяне, самые трудолюбивые, при самом упорном труде не могут обеспечить хлеба себе и своим семьям и уплатить причитающиеся с них взносы».

Результатами были восстания, преступность, разорившиеся люди превращались в разбойников. Но и кары для воров с мятежниками были жесточайшими – так же, как повсюду в Европе. Ассортимент пыток был очень широким: дыба, побои, раскаленное железо, тиски для рук и ног, клинья в суставы, накачивание в рот и в кишечник горячей воды, масла. А виселица считалась самой мягкой, рядовой казнью. За более серьезную вину (и для наглядного запугивания потенциальных преступников) применялись колесование, четвертование, сожжение.

Но стереотипы «золотого века» были разорительными и для верхушки общества: чтобы вписываться в них, требовалось обставлять богатые дома, устраивать балы, содержать шикарные выезды и любовниц, играть в карты по-крупному, постоянно менять модные наряды. Развилось повальное воровство и продажность. Причем взятки во Франции были вполне официальными, считались законным вознаграждением за труды. А правительство, постоянно нуждаясь в деньгах, не платило жалованья. Предполагалось, что должность сама должна кормить человека. Идеал бедного, но гордого дворянина ушел в прошлое. Рождался тот самый порядок, где все продаются и покупаются. А главным становилось – продаться подороже, пристроиться к влиятельному покровителю. Или пристроить в его постель свою жену, сестру, дочь.

Между прочим, и «изысканный» этикет был не более чем показным. Отлупить слугу и даже подчиненного дворянина было для вельможи обычным. Лупили и жен. Любовницу-дворянку могли подарить друзьям, проиграть в карты, уступить более высокой персоне. Не только простонародье, но и знать изъяснялась между собой куда более грубо, чем в романах Дюма. Собственных детей Людовик звал «какашками», «козюльками», «вонючками» – это ласково, в рамках тогдашнего юмора.

«Изысканным манерам» ничуть не противоречило, что король принимал посетителей на горшке. За право подавать ему chaise percee («сиденье с отверстием») боролись высшие аристократы, это считалось высочайшей честью. А выносили горшок короля под конвоем четырех дворян со шпагами наголо – и все встречные должны были кланяться, снимая шляпы (кстати, к вопросу о «дворянской чести»). Королевские пиры напоминали вульгарную обжираловку. Монарх забавлялся, швыряясь в вельмож и дам яблоками, апельсинами, салатами. Правила хорошего тона не возбраняли высморкаться в рукав, остроумной шуткой считалось плюнуть в рот заснувшему пьяному.

Причем накачиваться спиртным до бесчувствия – это тоже было обычным при всех европейских дворах. Правда, в данном отношении лидировала не Франция, а Англия. Современник О. Шервин описывал: «Пьянствовали и стар, и млад, притом чем выше был сан, тем больше человек пил. Без меры пили почти все члены королевской семьи… Считалось дурным тоном не напиться во время пиршества… Привычка к вину считалась своего рода символом мужественности во времена, когда крепко зашибал молодой Веллингтон, когда герцог Норфолкский, упившись, валялся на улице, так что его принимали за мертвеца… В Лондоне насчитывалось 17 тыс. пивных, и над дверью чуть ли не каждого седьмого дома красовалась вывеска, зазывавшая бедняков и гуляк из мира богемы выпить на пенни, напиться на два пенни и проспаться на соломе задаром».

Но в Англии имелись хотя бы туалеты – переняли то ли у русских, то ли у турок. В других странах пользовались горшками. Нечистоты и помои выплескивались прямо из окон на узкие улочки городов. От этого стояла вонища, плодились крысы, часто возникали эпидемии. При французском дворе на балах горшков не хватало. Нужду справляли, где получится. Принцесса Пфальцская писала: «Пале-Рояль весь пропах мочой». Из-за этого монархи периодически переезжали из одного дворца в другой: Версаль, Лувр, Фонтенбло, Пале-Рояль, а оставленную резиденцию скребли и чистили.

Большинство европейцев почти не мылись. Вши, ползающие по кружевам, парикам кавалеров и дам, считались нормальным явлением. «Сборник правил общежития», изданный при Людовике XIV, учил «причесываться раньше, чем идти в гости, и, будучи там, не чесать головы пятерней, чтобы не наградить соседей известными насекомыми». Тот же сборник рекомендовал «мыть руки ежедневно, не забывая сполоснуть и лицо». Русские послы (высмеянные во Франции как «варвары») докладывали, что король «смердит, аки дики зверь». А знать глушила запахи пота и немытого тела крепкими духами, угри на грязной коже маскировала слоями пудры – отсюда и родилась французская косметика.

Соблазны «золотого века» стали из Польши проникать в Россию задолго до Петра. Уже при Софье знать кичилась друг перед другом дворцами, выписывала из-за границы обстановку, картины, дорогущие «иномарочные» кареты, устраивала балы с танцами. Сама царевна завела себе сразу двух фаворитов, а канцлер Голицын боготворил Людовика XIV и велел сыну носить на груди его миниатюрный портрет. Но Петру с самого начала царствования пришлось столкнуться с политикой этого короля. Когда он воевал с Османской империей, Франция помогала султану разведкой, дипломатией, слала инженеров-специалистов. А после взятия Азова царь отправился в Европу с Великим посольством. Намеревался утвердить планы дальнейшего наступления на турок с союзниками – Австрией, Польшей, Венецией, папой римским. Вовлечь в войну Англию и Голландию, считая их друзьями России.

Но в это же время умер польский король Ян Собесский, а по законам Речи Посполитой трон был выборным. Людовик XIV в 1697 г. решил окончательно пристегнуть эту страну под себя, выставил кандидатом на престол своего родственника принца Конти. На подкуп делегатов сейма Франция истратила астрономическую сумму, 3 млн ливров. Подкрепила своего кандидата и силой. Сговорившись с союзными шведами, прислала на Балтику военную эскадру. Опасность четверного союза Франции, Турции, Польши и Швеции сразу понял австрийский император Леопольд – его окружали. Поддержал другого кандидата на трон, курфюрста Саксонии Августа Сильного. Тот выступил на Польшу с войсками. Однако и для России подобный четверной союз не сулил ничего хорошего. Петр с дороги рассылал приказы, на поляков двинулась 60-тысячная царская армия. Перепуганные паны на сейме быстренько «переголосовали». Низложили уже избранного Конти, и королем стал Август.

Отношений России и Франции это никак не улучшило. Но и замыслы Великого посольства провалились. Наших союзников успехи Петра отнюдь не порадовали, а испугали. Прорыв русских на Черное море и Балканы их интересам совершенно не соответствовал. И к тому же, в Европе назревала совсем другая война. В Испании тяжело болел бездетный король Карлос II. Людовик XIV был в свое время женат на его сестре. Потомком от этого брака был его внук Филипп Анжуйский. Угрозами и подкупом Версальский двор добился, чтобы Карлос назначил Филиппа наследником. Французская империя могла вот-вот объединиться с Испанской, тут уж пахло реальным мировым господством!

Против подобного расклада объединились все соперники, готовились к схватке. Австрийский император был женат на второй сестре Карлоса, тоже предъявил права на наследство. К нему примкнули Англия, Голландия. А по отношению к России эти ее «друзья» повели себя подло. Британцы с голландцами выступили посредниками, помогая Австрии, Венеции и полякам заключить сепаратный мир с турками. Развязать императору руки для схватки с французами. Русских же при этом подставляли. Подзуживали султана продолжать войну с ними – отвлечь, чтобы Людовик не смог использовать турок против австрийцев.

Петр, построив Азовский флот, сумел самостоятельно принудить Османскую империю к миру. Возмущенный прежними союзниками, искал других. Вступил в коалицию с польско-саксонским Августом, с Данией. Им, как и русским, Швеция немало насолила, и царь решил пробивать выход к Балтийскому морю. Началась долгая и тяжелая Северная война. И почти одновременно в Европе разразилась другая, за испанское наследство. Но участники обеих войн оказались связаны между собой довольно непростым образом.

Для Англии и Голландии выход России к Балтике грозил крупными убытками – до сих пор почти вся западная торговля с нашей страной шла через них. Поэтому они с ходу заключили союз со Швецией, взялись помогать и флотами, и деньгами на снаряжение войск. С одной стороны, не пустить русских к морям и международной торговле. С другой – самих шведов развернуть на Россию. Подальше от театра европейской войны. Однако Карл XII оставался и союзником воюющего с Англией и Голландией Людовика XIV, получал от него субсидии. Выполнил политический заказ, согнав с престола Польши Августа и усадив на него Станислава Лещинского, свою марионетку и ярого сторонника Франции. В Версале были уверены, что шведы, разобравшись с русскими, повернут на запад, обеспечат Людовику победу в европейской драке. Но поворачивать оказалось некому. Сгинули под Полтавой… А при возвращении в Москву Петр узнал о рождении дочки.

Екатерина еще не была его женой. Со своей супругой Евдокией он расстался в 1698 г., за соучастие в заговоре царевны Софьи постриг в монахини, отправил в Суздальский Покровский монастырь (где она продолжала плести новые заговоры) [3, с. 15, 21–25]. А Марта Скавронская, служанка пастора Глюка, попала в русский плен при взятии Мариенбурга в 1702 г. Симпатичная латышка или литовка досталась фельдмаршалу Шереметеву (по другой версии – генералу Боуру). Потом ее забрал царский любимец Меншиков. А уж от него Марта перешла к государю. Но подневольную «метреску», как называли наложниц, Петр искренне полюбил. Поселил ее в Преображенском у своей сестры Натальи, велел учить русскому языку, обычаям. В 1707 или 1708 г. распорядился окрестить ее в православие и крестным выбрал сына Алексея. Хотел и наследника породнить с ней, показывал, что эта женщина играет особую роль в жизни отца. Вот и стала Марта в крещении Екатериной Алексеевной, одного за другим рожала царю детей. Трое умерли во младенчестве. Но за ними появилась маленькая Анна, еще через год – Елизавета, ради которой Петр даже отложил победные торжества. А в судьбе этой девочки в полной мере отразились и зигзаги международной политики, и специфика «золотого века».

Глава 2. «Привенчанная» невеста короля

Портрет царевны Елизаветы в детстве. Художник Луи Каравак

Полтавская битва перетряхнула всю Европу. Балтийская империя шведов стала обваливаться. А немцы, англичане, голландцы вдруг во весь рост увидели Россию, которую до сих пор не воспринимали всерьез. Кинулись льстиво обхаживать царских послов в своих странах, будто еще вчера не унижали их насмешками и презрительными выходками. Из Польши сбежал ставленник шведов Станислав Лещинский, вернулся саксонский Август, совсем недавно предавший Петра и отрекшийся от польской короны. Заискивал, вилял хвостом, будто нашкодивший пес. Что ж, царь не отбросил блудного союзника. Он уже был опытным политиком и видел: сейчас лучше всего восстановить на польском троне Августа. Возобновил союз против шведов и с ним, и с Данией.

Но раньше Россия была в их коалиции на положении младшего партнера. Должна была поддерживать союзников войсками, деньгами, а какие отвоеванные земли ей уступить, решали они. Сейчас условия диктовала Россия. Август надеялся подтвердить изначальные договоренности, чтобы русским отошли только Карелия и Ингерманландия (область на Неве и берегах Финского залива), а Лифляндия (Эстония и Латвия) досталась Польше. Но Петр откровенно пояснил его послу, что былые обязательства перечеркнул сам Август: «Все мои союзники меня покинули в затруднении и предоставили меня собственным силам. Так вот теперь я хочу также оставить за собой и выгоды и хочу завоевать Лифляндию, чтобы соединить ее с Россией, а не за тем, чтобы уступить ее вашему королю или Польской республике» [4, с. 319–320].

Один из фронтов войны сместился теперь в Германию – наступали на принадлежавшую шведам Померанию. Царь часто ездил сюда, вел переговоры с немецкими князьями, особенно сошелся с королем Пруссии. Это государство было своеобразным. Его ядром являлось княжество Бранденбург со столицей в Берлине. Но курфюрсты Бранденбурга были одновременно герцогами Пруссии – бывшей территории Тевтонского ордена. Она принадлежала Польше, и герцоги долгое время были вассалами польского короля, а в качестве курфюрстов Бранденбурга – вассалами Австрийского императора. Подобная двойная юрисдикция была в Европе нередкой. Но в Тридцатилетней войне, опустошившей Германию в 1618–1648 гг., курфюрст Фридрих Вильгельм мудро уклонялся от самых жарких схваток, а при переговорах о мире набрал клочки территорий по всей Германии, почему-либо не подходившие другим. Подсуетился и при разгроме Польши русскими и шведами в 1650-х гг. Добился, чтобы паны отказались от Пруссии, совсем отдали ее.

Фридрих Вильгельм стал по германским меркам крупным властителем. Правда, его владения располагались отдельными островами – ту же Пруссию отделяла от Бранденбурга полоса Польши с городом Данцигом (Гданьском). Эти области были неплодородными, их называли «песочницей» Германии. Они были и опустошены войнами, многие города и села обезлюдели. Но Фридрих Вильгельм зазывал и принимал любых переселенцев. Беженцев Тридцатилетней войны, гражданских войн в Англии, восстаний во Франции, жертвы религиозных гонений, поток поляков и евреев, спасавшихся от повстанцев Богдана Хмельницкого. В Пруссии они смешивались, образуя фактически новый народ.

На заразу «золотого века» Фридрих Вильгельм не поддался, зато наладил эффективный чиновничий аппарат. Сформировал и отлично обучил 30-тысячную армию, она стала главным государственным предприятием. Курфюрст предоставлял ее тем монархам, кто готов хорошо заплатить. Прибыль она приносила солидную, и его сын Фридрих армию увеличил. Сам в войны не вступал, но предоставлял войска в аренду. Императору они очень понадобились и против турок, и в войне за испанское наследство. Но за это, кроме платы, ему пришлось согласиться, что Фридрих в 1701 г. короновался королем Пруссии. Почему не Бранденбурга? Да ведь он входил в Священную Римскую империю, а Пруссия – нет. Из-за этой тонкости король получался независимым от императора. А в ходе европейской войны он прихватил еще 4 мелких княжества, несколько городов прикупил.

Союз с Петром его тоже заинтересовал – уточнял лишь, какую часть шведской Померании он сможет забрать. Царь подружился с ним и его наследником. У короля жил и его юный племянник Фридрих Вильгельм Кетлер, герцог Курляндии и Семигалии (Западной Латвии). В отличие от Эстонии и Восточной Латвии, она до войны принадлежала не Швеции, а Польше. Но являлась отдельным герцогством со столицей в Митаве (Елгава), довольно богатым, имела даже колонию в Америке, остров Тобаго. В 1701 г. ее захватили шведы, герцога успели увезти в Пруссию. Теперь русские наступали, Курляндию освободили. Но племянник оставался у дяди, потому что шведы совершенно разграбили его герцогство. Петр прикинул, как бы и Курляндию притянуть к России. Предложил женить герцога на своей родственнице. Король охотно согласился. Он избавлялся от нахлебника, а разоренный племянник получал русскую защиту и помощь.

Что касается родственницы, то у Петра было три племянницы, дочери его покойного брата-царя Ивана, 18-летняя Екатерина, 17-летняя Анна и 16-летняя Прасковья. Царь обратился к их матери, вдовствующей царице Прасковье, пусть выберет любую. Дочке предстояло ехать за границу, и она назвала Анну, которую почему-то не любила. Как раз после Полтавы Петр и столицу решил перенести в Петербург – сейчас-то стало ясно, не отберут! Там и сыграли пышную свадьбу во дворце Меншикова. В строящемся городе это было самое большое и красивое здание, его специально возводили не только для личного пользования Меншикова – губернатора Петербурга, а для государственных мероприятий.

К сожалению, празднества затянулись – отмечали и победы, новоселья, Рождество, Новый год. А здоровье у 17-летнего герцога оказалось слабое. Он еще в прусской эмиграции пристрастился к спиртному и перегрузок не перенес, умер [5, с. 63–64]. Анна была в полном отчаянии: не успела герцогиней стать – и уже вдова. Курляндские бароны по своим законам созвали ландтаг, избрали герцогом дядю покойного, Фердинанда Кетлера. Хотя он тоже в свое время сбежал от шведов, жил в Данциге и возвращаться в опустошенное герцогство не спешил. Обрадовались поляки: они давно мечтали лишить Курляндию автономии, окончательно забрать себе. Но Петр решил сохранить ее под своим влиянием. Поднял пункт брачного договора, что в случае смерти Фридриха Вильгельма эта страна должна содержать вдову, выделить ей часть герцогского домена.

Анне велел ехать туда, приставив к ней опытного дипломата Петра Бестужева-Рюмина. Он должен был отстаивать интересы России, получил право вызывать из Риги войска. Попутно он стал и фаворитом юной герцогини, хотя был на 30 лет старше ее, имел взрослых детей. Но Аня цеплялась только за него, он вел хозяйство, разбирался со своевольными баронами. А герцогиня в нищете, в аварийном разграбленном замке слала слезные письма в Петербург – к Меншикову, к «матушке-тетушке» Екатерине. Умоляла замолвить словечко, чтобы «батюшка-дядюшка» Петр дал денег.

В новую столицу перевезли и дочерей самого государя. Но домик Петра был слишком маленьким, удобных апартаментов государю еще не построили. Детей поселили в том же дворце Меншикова, они росли и играли с сыном и дочками царского любимца. Петр постоянно был в разъездах, и Меншиков отписывал ему: «Дорогие детки ваши, слава Богу, здоровы». А государь постоянно интересовался, как они. В мае 1710 г. передал особый привет «четвертной лапушке» – обозначил так Елизавету, начавшую ползать на четвереньках.

Но в ходе войны случился новый поворот. В турецких владениях укрылись лишившийся армии Карл XII, марионеточный польский король Лещинский, преемник умершего Мазепы Орлик. В Крымское ханство подались изменившие запорожцы: легендарная Сечь давно уже выродилась, стала пристанищем для всякого сброда, мечтавшего только о грабежах. В то время как вся Украина отвергла предательство Мазепы, поддержав Россию и Петра, запорожцы вдруг ударили русским в спину – в результате были разгромлены, уцелевшие стали изгнанниками. А Франция не забыла своего союзника Карла, польских интересов. Ее дипломаты настроили султана вступиться за шведов и изменников, объявить войну. Отряды Орлика, Лещинского, запорожцев с крымцами прокатились по Украине опустошительным набегом.

Петр, уезжая к войскам, решил упорядочить отношения с Екатериной. Объявил перед родными и вельможами, что считает ее женой, намерен обвенчаться в ближайшем будущем. Екатерина снова ходила непраздной, но упросила государя взять ее в поход. Однако предприятие обернулось бедой. Петр и его военачальники переоценили собственные возможности, недооценив противника. На реке Прут их окружили полчища турок и татар. Русские героически отбивались, и неприятели, понеся огромные потери, согласились мириться. Однако условия стали тяжелыми. Россия потеряла плоды прошлой войны с турками: вернула им Азов, Приазовье, Запорожье, лишилась Азовского флота.

Екатерина в критической ситуации проявила себя достойно, поддерживала и укрепляла мужа. До сих пор в России существовал только один орден, Святого апостола Андрея Первозванного. Царь учредил второй, женский, Святой великомученицы Екатерины – первой наградил свою подругу. Выполнил и обещание, данное перед походом, 9 января 1712 г. обвенчался с Екатериной в Петербурге, в церкви Исаакия Долматского. При этом трехлетняя Анна и двухлетняя Елизавета, держась за подол матери, обошли с родителями вокруг аналоя. Тем самым приобрели статус законных, как тогда говорили, «привенчанных». Свадьба была скромной. Петр лишь узаконил уже сложившуюся семью и пышные торжества счел ненужными. В узком кругу родных и друзей посидели в аустерии «Четыре фрегата». За столы усадили и девочек, они быстро устали, и их отправили спать. Но с этого времени они получили официальный статус царевен, у них появился свой двор со слугами, няньками, «дохтурицей», поварами.

Ну а шведам турецкая победа никак не помогла. А вместе с тем рухнула и надежда на Швецию у французов. Они в сражениях совершенно измотались, их финансы были истощены, Людовик запросил о мире. Он проиграл. Его внук Филипп сохранил престол Испании, но должен был отречься от права наследовать французскую корону. Он лишился и испанских владений во Фландрии, Италии, Сицилии – большая часть его потерь досталась австрийскому императору. Голландия хоть и оказалась в лагере победителей, но по ней война каталась туда-сюда, совершенно разоренная страна выбыла из числа ведущих держав. А вот Англия урвала у испанцев великолепную морскую базу Гибралтар, контролирующую вход в Средиземное море. Но главным выигрышем считала даже не это, а «асьенто» – монополию на поставки африканских рабов в американские колонии. В результате Британия стала лидером мировой работорговли. Ежегодно в Америку вывозилось до 80 тыс. невольников, еще столько же умирало в трюмах по дороге.

На севере же Европы первенство России стало неоспоримым. Петр старался укрепить ее положение союзами, политическими браками. Наследника Алексея женил на принцессе Шарлотте Кристине Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Она состояла в родстве с супругой саксонского и польского Августа, воспитывалась при его дворе. А на сестре Шарлотты был женат австрийский император Карл VI. Но и вдовствующей царице Прасковье пришлось расстаться со старшей, любимой дочкой Екатериной. Царь выдал ее за герцога Карла Леопольда Мекленбург-Шверинского. Положение его герцогства было важным: у подножия Ютландского полуострова, два больших порта, Росток и Висмар. Могли пригодиться и для торговли, и для военного флота, и для перевозок войск.

Увы, оба брака стали неудачными. Алексей пошел совсем не в отца. Забросил порученные ему государственные дела, пьянствовал в сомнительных компаниях, появлялся домой невменяемым. Несчастная Шарлотта родила дочь Наталью, сына Петра и скончалась от родильной горячки. Перед смертью передала детей на попечение приехавшему к ней царю, а не мужу, даже не навещавшему больную, рассказала о его поведении. Петр был в гневе, его отношения с наследником испортились.

Ну а герцог Мекленбург-Шверинский оказался «подарочком» еще похлеще Алексея. Необузданный, дикого нрава, он враждовал с собственными дворянами, запросто мог поджечь чей-то замок. От него уже ушли две жены, а с русской супругой он был обходительным только до тех пор, пока ждал, что ему царь отвоюет. Потом начал так третировать, что Екатерина с родившейся дочкой Елизаветой Катариной Кристиной уехала в Россию и возвращаться к мужу не желала.

Впрочем, и политические партнеры нашей страны вели себя не лучшим образом. Мелочно ссорились, кому достанется тот или иной город, отбитый у шведов. Планы не исполнялись, операции срывались. В войну на Балтике вмешалась и Англия – русские стали ее конкурентами в морской торговле. К тому же, в 1714 г. умерла бездетной британская королева Анна, и парламент избрал на трон ее родственника Георга, курфюрста Ганновера. Это немецкое государство как бы пристегнулось к Англии, и в Лондоне озаботились возросшим влиянием Петра в Германии.

Могущество России пугало и ее союзников: датчан, Августа. Они дошли до того, что тайно засылали посланников к Карлу XII. Предлагали сепаратный мир и даже союз, если им оставят владения, отвоеванные с помощью русских. К недоброжелателям присоединилась Австрия. Ее тоже крайне беспокоило влияние России в Германии. Непримиримым врагом нашей страны оставался Ватикан, а позиции иезуитов были сильны и в Польше, и в Австрии. При явном попустительстве Вены Карл XII сумел через австрийскую территорию проскочить из Турции в Померанию, снова возглавил шведские войска.

Русские дипломаты и их разведка за рубежом работали хорошо. Царю докладывали о враждебных происках, предательстве союзников. Взвесив ситуацию, он задумал изменить систему международных ориентиров. В 1716 г. отправился в большое путешествие по Европе. Показывал Екатерине Голландию, хотя там его приняли весьма холодно – строительство Петербурга и выход на Балтику нанесли здешним купцам крупные убытки. Но главной целью государя была Франция. Русофоб Людовик XIV недавно умер. Королем стал его маленький правнук Людовик XV при регентстве двоюродного деда Филиппа Орлеанского. Поражение в войне должно было убедить правительство в порочности прежней политики, а враги Франции, Англия и Австрия, сейчас пакостили России.

Чтобы не смущать французских аристократов вчерашней простолюдинкой, Екатерину Петр деликатно отправил в Германию. А сам покатил в Париж, вызвав настоящий фурор. Осматривал дворцы, фабрики, академию наук. Понравилось царю далеко не все. Французскую столицу он характеризовал откровенно: «Париж воняет». Чтобы мыться, русским пришлось самим построить баню на берегу Сены. А французов шокировали «варварские» манеры Петра. Он запросто беседовал с мастеровыми, ремесленниками. После прогулки по городу явился во дворец в том же костюме. Петра же неприятно поразила расточительность знати, менявшей наряды по нескольку раз на дню. Поразила его и нищета простонародья. Уж на что в России были трудные времена, но во Франции крестьянам жилось не в пример хуже.

Однако главной цели визита царь достиг. Личным обаянием и умом сумел переломить традиционную линию Франции, повернуть ее от вражды к дружбе. Две державы обменялись послами, вскоре был заключен союз. В путешествии Петр и Екатерина не забывали детей, слали им теплые письма. А девочек уже начали учить грамоте, и старшая, Анна, отвечала родителям. Мать просила ее «писать хорошенько, чтоб похвалить за оное можно и вам послать в презент прилежания вашего гостинцы, на чтоб смотря, и маленькая сестричка также тщилась заслужить гостинцы».

В июне 1717 г. Екатерина взволновала мужа известием, что Елизавета заболела оспой – а эта хворь была очень опасной. Нередко кончалась смертью и уж во всяком случае уродовала лицо язвами-оспинами. Но на этот раз пронесло. Царица вскоре успокоила Петра, что дочка «от оной болезни уже освободилась без повреждения личика своего». А на обратном пути царь начал получать детские послания и от Елизаветы, восторженно отвечал: «Лизетка, друг мой, здравствуй! Благодарю вам за ваши письма, дай Боже вас в радости видеть».

В Париже у нег родилась идея еще одного брака. Когда Елизавета подрастет, выдать ее за сверстника, Людовика XV! Чтобы дочка стала королевой Франции! Мельком, как бы между делом, царь забросил эту мысль матери Людовика. А подробно обсудить поручил своему послу Куракину. Сам говорил в России с французским консулом Лави, и тот доносил главе правительства кардиналу Дюбуа: «Царь рассчитывает заключить с королём союз и убедить со временем Его Величество принять в супружество принцессу, его младшую дочь, очень красивую и хорошо сложенную особу; её можно бы даже назвать красавицей, если бы не рыжеватый цвет волос, что, впрочем, может, измениться с годами, она умна, очень добра и великодушна» [6, с. 72].

Елизавету начали готовить к такой роли, усиленно учить французскому языку, танцам, музыке, этикету. Правда, к языкам у нее были врожденные способности. Кроме французского, она в совершенстве овладела немецким, шведским, финским. Но ее сестра Анна была усидчивой, спокойной. А у Лизы и характер был «французским». Читать и вообще заниматься она не любила. Зато танцы, наряды увлекали ее полностью – живая, веселая, непоседливая.

Но и Петр перенял некоторые черты французского «золотого века». Впрочем, в XVIII в. они уже стали эталонами, от этого зависел престиж державы. В своей загородной резиденции, Петергофе, царь наметил разбить парк с фонтанами по подобию Версаля. Своим дипломатам в Европе приказывал покупать произведения искусства, сам приобретал их в путешествии. Для России нанимали за большую плату французских и итальянских мастеров. Один из них, Луи Каравак, стал придворным художником с высоким окладом 500 руб. в год и обязанностью готовить русских учеников. Он писал портреты членов царской семьи, детей.

Но для 8-летней Елизаветы Петр заказал Караваку особенный портрет, в обнаженном виде, в облике юной Флоры, греческой богини цветущей природы, весны. Это было характерно как раз для Франции, где знатные дамы «прилично» демонстрировали наготу, позируя для картин на мифологические сюжеты. Но и картина явно предназначалась для Франции. Показать, что Елизавета и ее отец не отстают от «современных» нравов. Скорее всего, и позировала не она, а было взято лишь ее лицо. Однако на характере девочки такой портрет не мог не сказаться, запечатлелся прочно. Это проявилось 30 лет спустя. Елизавета уже стала императрицей. Состарившийся Каравак остался ее придворным, писал парадные портреты. Но немецкому художнику Грооту она заказала точно такой же портрет, как детский, в виде обнаженной Флоры. И если на первом тело изображено заметно старше, чем полагалось бы 8-летней, то на втором значительно моложе, чем у 38-летней женщины. Очевидно, и целью второго портрета было убедить себя и окружающих в собственной неизменной красоте, «вечной юности»…

Глава 3. С крылышками и без них

Провозглашение Петра I императором. Художник Борис Чориков

Путешествие царя за границу совпало с событием, потрясшим всю Россию, – изменой наследника. Заговор вокруг Алексея сформировался давно из самых разнородных сил. В нем состояли родовые аристократы, недовольные переменами в стране и возвышением «худородных», родственники матери царевича и она сама – в Суздале Евдокия жила припеваючи, переписывалась шифром с любовником, генералом Глебовым, о способах «к возмущению против Его величества народа». Ее церковные покровители, епископы Досифей (Глебов) и Игнатий (Смола), были связаны с сектами «хлыстов» [7]. Участвовали послы в Австрии и Англии Авраам и Федор Веселовские, сговаривались с иностранцами. А для них, для ослабления России, Алексей прекрасно подходил.

В пьяном виде он похвалялся казнить соратников отца, отказаться от якобы ненужного флота, новой столицы, «а Питербурху пусту быть». Однако после жалоб Шарлотты Петр за сыном присматривал. До него доходило еще не все, но достаточно. Царь строго предупреждал сына, угрожая лишить наследства – тем более что в октябре 1715 г. Екатерина родила ему сына Петра. Куда там, предупреждения не действовали. При отъезде в Европу государь написал Алексею ультиматум: исправиться или постричься в монахи. Заговорщики задергались. Если постричься, сообщники-архиереи отлично устроили бы его в монастыре, дождаться смерти отца. Но… примет ли расстригу народ?

Выбрали побег, и царевич очутился в Вене. Нет, он не был невинной овечкой. Просил у императора войска, посадить его на престол. Переговоры с ним вел вице-канцлер Шенборн и доложил выводы: выделить силы было бы можно, но царевич «не имеет ни достаточной храбрости, ни достаточного ума», поэтому проект гиблый. Другое дело, когда Петр умрет. Вот тут-то поддержка Алексея станет прекрасным поводом для интервенции, обвала России в смуту.

Ее готовил и царевич, писал сенаторам, зазывал на свою сторону. Писал друзьям-архиереям Досифею Ростовскому, Игнатию Суздальскому, поднимать за него народ, митрополита Иоасафа Киевского агитировал к восстанию Украины. Поняв, что австрийцы не спешат давать войска, отправил аналогичную просьбу шведам. Врагам России! Ох, как загорелся Карл XII! Проигранная война могла вдруг завершиться возвращением утраченных областей! Он с ходу согласился дать Алексею целую армию.

Но его ответ чуть-чуть опоздал. Посланцы Петра выследили царевича. Отцовским обещанием простить и запугиванием, что император выдаст его, выманили в Россию. Петр в самом деле простил побег, но при условии покаяния и чистосердечного признания: что он замышлял, кто помогал. Ограничился тем, что отрешил Алексея от наследования трона. Сын вовсю сдавал сообщников, но выкручивался, что бежал лишь из страха перед гневом отца. Скрыл и заговор, и собственную измену не только царю, но и России.

Но на следствии все это сплыло, и разговор пошел уже другой. Алексей был приговорен к смерти и скончался при неясных обстоятельствах. Часть его сообщников казнили, другие отделались заключением, ссылками. Мать Евдокию по приговору церковного Собора били кнутом, отправили в Ладожский монастырь [8, с. 60]. Послы Авраам и Федор Веселовские стали «невозвращенцами», оба укрылись в Лондоне. Их брат Исаак Веселовский был личным переводчиком царя. За ним вины не нашли, но от себя его Петр удалил, назначил преподавателем французского к дочерям.

Эти события сказались и на ходе Северной войны. Визит Петра в Париж лишил шведов поддержки и субсидий Франции. Рухнули и надежды на заговор царевича. Даже упрямый Карл XII осознал: положение безвыходное. Но его советник барон Герц предложил крутой поворот. Заключить с русскими не только мир, но и союз. Смириться с утратой Прибалтики, зато получить возможность компенсировать ее датскими и немецкими владениями. Петру предъявили доказательства предательства его союзников. Он об этом и сам уже знал, согласился на переговоры со шведами.

Через изменника-посла в Лондоне Федора Веселовского информация о них раскрылась, и разразился международный скандал. Саксония, Польша, Дания обвиняли нашу страну в том, что делали они сами, предавая союзнические обязательства. А раздувала общий шум Англия, еще не терявшая надежды перекрыть России путь к Балтике. Петр их нападки проигнорировал. В конце 1718 г. был подписан мир и союз со Швецией. Осталось только ратифицировать его подписью короля.

Однако нетерпеливый Карл рванулся отвоевывать у датчан Норвегию и при осаде первой же крепости сразу был убит. Стреляли не защитники, а сблизи. А в Стокгольме его смерти уже ждали, заговорщики заранее изготовились. Тут же возвели на трон сестру короля Ульрику Элеонору, но при этом заставили ее отказаться от реальной власти, передать ее риксдагу (парламенту) и риксроду – совету аристократов, которые и возглавляли путч. Причем первым делом они заключили союз с Англией, откуда видно, кто же организовал революцию.

Новое правительство немедленно казнило Герца, расторгло договор с Россией. Вместо этого заключило мир с Данией, Саксонией, Польшей. Вскоре оформился еще один антироссийский союз: Англия – Австрия – Польша. Паны на сейме возбужденно орали, что теперь-то, с армией императора и шведами, они отберут у русских Смоленск, Украину. В Вене появился и украинский «гетман в изгнании» Орлик. Он написал «Манифест к европейским правителям», призывая бороться за «освобождение» Украины – искал, кому бы ее продать. (Эти факты еще раз подтверждают, насколько был опасен заговор Алексея.)

Против нашей страны ополчалась целая коалиция. Но Петр упредил ее, не позволил сорганизоваться. Ведь каша заваривалась вокруг Швеции. Царь и обрушил на нее удары. Построенный им Балтийский флот громил врагов на море, стал высаживать десанты в самой Швеции. Английские эскадры спасти ее не смогли. Она скисла, взмолилась о мире. Договор подписали в Ништадте в сентябре 1721 г. Россия получила все, чего она добивалась, – Неву с Петербургом, Прибалтику, Карелию. На волне победных торжеств Петр решил повысить и международный престиж своей державы, принял титул императора. Кстати, имел на него куда больше прав, чем монарх Австрии, ведь Россия была наследницей погибшей Византийской империи, мировым центром Православия.

При этом повысился и статус государевых дочерей, они получили титул «цесаревны» – цесарем или кесарем в нашей стране величали императора. У Петра рождались и другие дети: Павел, Наталья, Маргарита, еще одна Наталья. Но они быстро умирали. Маленький Петр Петрович, провозглашенный наследником престола, прожил меньше двух лет. Возможно, сказывалась наследственность. Царь к концу жизни остепенился, перестал злоупотреблять «бахусом», однако был уже серьезно болен. Но и образ жизни Екатерины нельзя было назвать полезным. Разъезды, тряские дороги, да и пила немало.

Из их потомства росли здоровыми только Анна с Елизаветой. Отец души в них не чаял, баловал. Автору не удалось найти, в какой стране он позаимствовал обычай прикреплять девочкам к платьям крылышки наподобие ангельских. Или сам придумал? Но Аня и Лиза их носили. Иностранцы описывали их в костюмчиках с такими крылышками. А главным предназначением дочерей императора, конечно же, подразумевалось политическое – предстоящее замужество.

Один из женихов приехал в Россию летом 1721 г. – герцог Карл Фридрих Голштейн-Готторпский. Его княжество со столицей в Киле было хиленьким, но Петр связывал с ним далеко идущий проект. В Швеции после переворота наследственное право было упразднено, короля выбирали риксдаг и риксрод. Причем королева Ульрика Элеонора с мужем Фредериком были бездетными, а Карл Фридрих приходился Карлу XII и его сестре племянником, ближайшим родственником и кандидатом на престол. Его жене в перспективе предстояло стать королевой Швеции. С Голштинией имелись и другие общие интересы. Датчане в свое время захватили у нее провинцию Шлезвиг. Но и Россия имела к Дании претензии. За все услуги в войне, за освобождение ее земель от шведов царь добивался для наших судов отмены пошлин в датских проливах. Копенгаген отказывал – при поддержке Англии. Совместным давлением или оружием русские и голштинские требования можно было удовлетворить.

Хотя приехавший Карл Фридрих долгое время не знал, кого ему прочат в невесты, Анну или Елизавету. Но он и не спешил. Ему назначили солидное содержание, и он жил в Петербурге куда лучше, чем на родине: балы, праздники. А герцог и выпить любил, и потанцевать, его секретарь после каждой вечеринки должен был записывать, какие танцы отплясал его высочество. Сверкала на балах и Елизавета, уж она-то была завзятой плясуньей, сама импровизировала, придумывая новые фигуры.

Но и Петр не спешил с брачными обязательствами. Вел переговоры со шведами, чтобы подтвердили шансы герцога на свой трон. Для себя-то царь решил, что Карлу Фридриху предназначена Анна. Лиза – для Франции. Однако ее правительство согласия не давало. Смущалось, что Елизавета – дочь простолюдинки, еще и рождена до брака, «бастард». Однако и союз с могучей Россией был заманчивым, поэтому не отказывали. Уклонялись, ссылаясь на молодость Людовика XV.

В 1722 г. Петр провел особую церемонию, в присутствии вельмож и духовенства собственноручно срезал Анне и Елизавете крылышки на платьях – это должно было символизировать выход из детского возраста, цесаревны становились невестами. Правда, Ане было еще 13 лет, а Лизе 12, и французский посол Кампредон докладывал: «Обе царевны принимаются плакать, как только с ними заговаривают о замужестве, а принуждать их не хотят» [9, с. 90].

Но в любом случае дружба с Францией оказывалась полезной. Этот альянс одернул Австрию, она предпочла воздержаться от враждебных действий. Орлика выпроводила. «Гетман в изгнании» перебрался в Турцию, а султанское правительство тоже находилось под влиянием французской дипломатии. Затевать провокации и вести агитацию на Украине Орлику запретило. Французы предоставили убежище Станиславу Лещинскому, но и ему намекнули, чтобы угомонился. Мятежи его сторонников в Польше прекратились. А Петр в 1722 г. воспользовался тем, что Персия рухнула в смуты. Совершил поход в Закавказье, его войска заняли Дагестан, часть Азербайджана, Каспийское побережье. Однако и Османская империя двинула армию в Закавказье, чуть не началась новая война. Французские дипломаты предотвратили ее, помогли заключить Константинопольский договор: русские и турки сохраняли за собой области, которые заняли те и другие, а персидскому шаху осталось признать это.

Хотя в зависших переговорах о замужестве Елизаветы у Петра иссякло терпение. В феврале 1723 г. он пригласил посла Кампредона для конфиденциальной беседы. Изложил новый проект, что готов удовлетвориться не королем, а сыном регента принцем Луи-Филиппом Шартрским. При этом Россия и Франция посадят его на трон Польши, согнав предателя Августа, и Елизавета станет польской королевой [9, с. 50–59]. Однако французское правительство… снова уклонилось. Потому что так и не отвергло вариант женить на Елизавете самого короля. Позже выяснилось, что в секретном списке невест Людовика XV, составленном министерством иностранных дел, дочка Петра стояла на втором месте после испанской принцессы (от которой уже решено было отказаться) [10, с. 278].

А преобразование России в империю царь не ограничил названием. Кое-что он копировал за границей: правительственные органы коллегий, Сенат. Воеводы превратились в комендантов – начальников гарнизонов, а муниципальные вопросы были переданы выборным магистратам. Но западные модели государственного устройства Петр отбросил – и парламентские, как в Англии, Голландии, Швеции, Польше, и схемы аристократической монархии, как во Франции или Испании. Он строил свою модель, оригинальную. Сохранил главными устоями Самодержавие и Православие, а опорой их сделал дворянство. Но оно давало не только привилегированное положение, а обязанности пожизненной службы, военной или гражданской. И начинать ее царь повелел с самых низших ступеней, с мелких канцелярских должностей или рядовых солдат. При этом «вход» в дворянство из низших сословий Петр открыл принципом «знатность по годности считать» и введением Табели о рангах. Любой человек, получив низший, 14-й класс гражданского чиновника, приобретал личное дворянство. Если по своим способностям дослужится до 8-го класса – то потомственное. Военные же становились потомственными дворянами с первым офицерским чином.

На закате жизни Петр развернул и суровую борьбу с воровством, коррупцией. Был повешен сибирский губернатор Гагарин, вице-канцлер Шафиров приговорен к смерти с помилованием и ссылкой с конфискацией имущества. Находились под следствием и платили крупные штрафы Меншиков, начальник артиллерии и Берг-коллегии Брюс, командующий флотом Апраксин, астраханский губернатор Волынский, десятки воров отправились в Сибирь. Повальные хищничества разгулялись и на Украине. Со времен Богдана Хмельницкого она сохраняла широкую автономию, гетман и казачьи полковники сами собирали подати, устанавливали повинности. В результате вогнали народ в натуральное рабство, разоряли поборами, заставляли трудиться на себя.

Царь знал, что там неладно. При административной реформе вместо Малороссийского приказа, находившегося в Москве, создал Малороссийскую коллегию – она располагалась при гетмане, на Украине, состояла из комендантов здешних гарнизонов. Казачьи начальники встревожились, что их бесконтрольная власть кончается. Как раз умер гетман Скоропадский, и они сами нарушили собственные законы. Без созыва Рады (делегатов всех городов и казачьих полков), в узком кругу, выбрали гетманом Павла Полуботка. Главного вора, он первым в России додумался выводить неправедные деньги за границу, в Амстердамский банк. Из-за этого и стал главным борцом за «права».

Но от простонародья в Малороссийскую коллегию уже хлынул поток жалоб. Царь вызвал фигурантов в Петербург. Они окрылились. Составили петицию якобы от всей Украины, вернуть прежние порядки. Малороссийскую коллегию ликвидировать, в их внутренние дела не вмешиваться. Не тут-то было. В столице им предъявили жалобы простых казаков, крестьян, горожан. Полуботок со товарищи отправились за решетку. А должность гетмана после открывшейся картины царь ликвидировал. Оставил управлять Украиной Малороссийскую коллегию. Тяжелейшие подати, которые выжимали из народа казачьи начальники, Петр значительно снизил. И оказалось, что под российской властью жить гораздо лучше, чем под отдельной украинской.

Ну а некоторые реформы царя стали вынужденными. Невзирая на увлечения западничеством, он был глубоко верующим. Да только Церковь ему досталась в совершенно плачевном состоянии. Большинство священников не имели никакого образования, наследуя места отцов за взятки в епархиях. Православие сводилось к формальному соблюдению обычаев. Ожесточённо спорили: можно ли брить бороды, надевать иностранную одежду? Креститься двумя пальцами или тремя? Но за этими спорами терялась духовная суть! А в общем духовном раздрае вовсю орудовали раскольники, сектанты, всевозможные «пророки».

Патриарх Адриан встал в глухую оппозицию к царю, никаких предложений об оздоровлении духовной жизни слышать не желал. Петру пришлось самому заниматься церковными делами вместе с доверенным епископом Стефаном (Яворским), которого он после смерти Адриана поставил наместником патриаршего престола. По указам не церковных властей, а царя возродилась заглохшая Славяно-греко-латинская академия в Москве, открылись Духовная академия в Петербурге, духовные школы в Чернигове, Ростове, Тобольске, широко развернулась миссионерская работа в Сибири. В войсках и на флоте были введены штатные должности полковых и корабельных священников, обязательные службы. Петр дружил со святым Митрофаном Воронежским, глубоко почитал его. И на высокие посты в Церкви ставил действительно лучших. Из его выдвиженцев были впоследствии признаны святыми Дмитрий Ростовский, Иоанн Тобольский, Иннокентий Иркутский [11, с. 24–27].

Но когда Дмитрий Ростовский прибыл в свою епархию, в Ростов Великий, то пришёл в ужас. Это же было сердце православной России. А прихожане там вообще забыли о ключевых христианских таинствах, исповеди и Причастии! С в. Дмитрий писал, что не только простолюдины, но и «иерейскии жены и дети мнозе никогдаже причащаются». Это подтверждал и современник Петра Иван Посошков: «Не состаревся, деревенские мужики на исповедь не хаживали; и тако инии, не дожив до старости, и умирали» [11, с. 16–17].

А потом святитель Дмитрий обнаружил еще одно страшное явление – секты «хлыстов». Христианскую терминологию они перемешали с темным язычеством. Их предводители кощунственно объявляли себя воплощениями «христов», «богородиц», «пророков». Церковное учение и таинства отвергались. Устраивались радения, где сектанты в плясках доходили до экстаза, с самоистязаниями, общими свальными оргиями, омерзительным «причастием» с частичками человеческой плоти… [7]. Но ведь в это же время и с запада в Россию хлынули католические, протестантские, масонские влияния.

Неблагополучие в Церкви остро подтвердил заговор Алексея. Среди духовенства вскрылась политическая оппозиция (и сообщники-архиереи были связаны с теми же «хлыстами»). Среди сторонников царевича оказался и Стефан (Яворский), хотя к измене он был не причастен, и Петр простил его. К этому времени у царя выдвинулись и другие помощники в Церкви, архиепископ Феодосий (Яновский), епископ Феофан (Прокопович). Но Петр оценивал их объективно. Один был администратором, второй – ученым богословом, публицистом, специалистом по духовному образованию. Оба вращались в кругу сановников, отошли от монашеской жизни, стали «церковными вельможами». На роль духовного лидера страны ни тот, ни другой не годился.

Ну и как тут было выбирать патриарха? Одного поставишь – его не будут слушаться, другого – а он потащит Церковь не пойми куда! А ведь царь отвечал перед Богом и за страну, и за защиту православной веры. Он принял очень смелое решение. Вообще ликвидировать пост патриарха. Вместе с Феофаном (Прокоповичем) разработал и ввел «Духовный регламент», утверждавший коллегиальный орган управления, Святейший Синод. Этот шаг вызывает массу нападок как «протестантский», «неканонический», как насилие над Церковью. На самом же деле реформа «не канонической» не являлась. Прежде чем внедрять ее, царь обратился к Восточным патриархам – Константинопольскому, Антиохийскому, Александрийскому. Они признали Синод как орган, обладавший «равнопатриаршей» властью, коллективный «брат во Христе». И Петр, в отличие от английских королей, отнюдь не претендовал на пост главы Церкви. У православных глава Церкви – Сам Христос. Царь же в отношении Синода выступал «крайним судьей». Примерно так же, как св. равноапостольный Константин Великий считался «епископом внешних дел Церкви» [11, с. 21].

«Духовный регламент» узаконил и правила церковной жизни. Предусматривалось создание духовных училищ во всех епархиях. Запрещалось содержать частных священников. Для всех православных устанавливались обязательные исповедь и Причастие хотя бы раз в год, а для монахов – хотя бы 4 раза в год. Это было не снижение требований к верующим, а повышение! Мы уже приводили свидетельства, что многие в России вообще забыли об исповеди и Причастии. А в совокупности факты приводят к однозначному выводу: петровский перевод Церкви под прямой контроль государства не погубил, а спас ее! Раздираемая склоками, зараженная ересями, она без защиты царской власти была не в силах противостоять враждебным влияниям.

Еще одна вынужденная реформа касалась наследования престола. По русской традиции преемником государя становился ближайший родственник-мужчина. Но единственным потомком императора по мужской линии остался его внук Петр – сын покойного Алексея. Царь взял под опеку внука и его сестру Наташу, поселил в Зимнем дворце. Но Петр был еще ребенком, а здоровье государя ухудшалось. Он представлял, что при мальчике-царе править будут временщики. Или из старой знати, роившейся вокруг Алексея, – порушат все достижения Петра ради собственных выгод и гонора. Или из ближайших сподвижников императора – но они-то были главными ворами, всю Россию растащат. Передавать престол внуку в любом случае было нельзя. Царь нашел только один выход. В феврале 1722 г. он издал «Устав о наследии престола». Прежнюю традицию отменил. Объявил, что император может назначить наследником любого, кого сочтет достойным.

Глава 4. Под властью матери

Коронация Петром I своей жены Екатерины

Болезнь Петра прогрессировала. Наследника он не назначал, надеялся выкарабкаться. Но все же решил подстраховаться. В ноябре 1723 г. издал манифест, что намерен короновать Екатерину. То есть не просто надеть на нее корону, а провести обряд венчания на Царство. Жена при этом получала Божье благословение на верховную власть. Формально становилась даже соправительницей мужа, и если с ним что случится, под властью супруги подрастут дочери, внук Петр, а там уж время покажет, кто займет престол.

Но венчание на Царство всегда осуществлялось в священном месте, Успенском соборе Московского кремля. Эту традицию Петр нарушать не хотел. Он-то и задумывал, чтобы обряд не смог оспорить никто. А сам так расхворался, что не мог доехать до Москвы. Церемонию отложили, и она состоялась только 7 мая 1724 г. Специально изготовили первую императорскую корону (ранее все цари короновались Шапкой Мономаха). В Успенском соборе Петр своими руками возложил ее на супругу. К коронации сформировали и новую часть лейб-гвардии, эскадрон кавалергардов – личный конвой императрицы.

А приступы у царя повторились. Врач Горн сделал ему операцию, и вроде бы полегчало. К этому времени шведы подтвердили, что голштинский Карл Фридрих – главный кандидат на их трон. Согласились вместе с Россией заставить Данию отменить нашим судам пошлины в проливах, а Голштинии вернуть Шлезвиг. Тогда и Петр объявил Анну невестой Карла Фридриха. Перед обручением они подписали брачный договор: оба заведомо отрекались от претензий на корону России. Но по секретной статье Петр оставлял за собой право назначить наследником их гипотетического сына.

А тем временем на царя продолжали сыпаться и доклады о хищничествах его приближенных. Разгневанный Петр отдал Меншикова под следствие, отстранил от всех должностей, не желал больше видеть. Стало вскрываться и воровство архиепископа Феодосия (Яновского). Самым же страшным ударом для императора стали доказательства измены только что коронованной жены с камергером Монсом. Екатерине он ничего не сказал, но приказал проверить дела Монса. В результате прилюдно выворачивать грязное семейное белье вообще не понадобилось. Камергер управлял канцелярией императрицы и организовал натуральное бюро взяток. Собирал жирный навар за ходатайства Екатерины перед мужем: кого простить, кого повысить – чем и пользовались Меншиков, Волынский, Шафиров, Феодосий и иже с ними.

Это творилось прямо в семье Петра! Сообщниками «бюро» были сестра Монса – статс-дама государыни Матрена Балк, секретарь Столетов, шут Балакирев, паж Соловов. 26 ноября камергера казнили сугубо за должностное преступление, роман с царицей на суде нигде не упоминался. Матрену били кнутом, остальных – батогами, отправив в ссылки. А с женой царь перестал общаться. Исключением стал день рождения Елизаветы. Она, может быть по наущению матери, упросила отца, чтобы оба были не ее празднике. И выглядела такой же беззаботной, будто в семье ничего не произошло. Петр не стал портить 15-летие любимой дочки выяснением отношений, но двери в его покои остались для жены закрытыми.

Ну а в январе 1725 г. на Водосвятии государь застудился, и болезнь свалила его совсем. Только тогда он допустил к себе Екатерину, вызвал Меншикова. С ними Петра связывали лучшие годы жизни – победы, свершения. Вот и цеплялся невольно за прошлое. От боли царь кричал, потом даже на это не стало сил. Екатерина не отходила от его постели, дежурили дочки. В ночь на 28 января, соборовавшись и причастившись Святых Таин, Петр отошел к Господу. Преемника он так и не назвал – в мучениях впал в забытье и в сознание не приходил [12].

А собравшиеся во дворце сановники, военные, духовенство уже спорили, кто займет трон. Родовая знать во главе с Голицыными и Долгоруковыми (их фамилию писали и иначе, Долгорукие) уверенно прочила внука, Петра. Прямой наследник! И ведь для них открывалась идеальная возможность захватить ребенка под свое влияние. «Худородные» выдвиженцы Петра доказывали, что венчанием жены на царство он уже выразил свою волю, Екатерина остается законной императрицей. Впрочем, решающими стали не юридические аспекты, а энергия и хватка «худородных».

Меншиков и его товарищи еще при живом царе договорились с гвардией. Она императора обожала, любила и его жену: Екатерина навещала воинов с мужем, запросто беседовала, опрокидывала с ними чарку. По сигналу Меншикова гвардейцы оцепили дворец, вломились в зал, наполненный вельможами. Гаркнули «виват!» Екатерине – и аристократам пришлось подхватить, кланяться той, кого в своем кругу величали «портомоей» (прачкой). Сенат и Синод мгновенно решили вопрос о наследовании.

Вскоре за царем умерла и младшая его дочка, 6-летняя Наташа. Хоронили их вместе. Но Россия продолжала жить по распоряжениям, отданным еще Петром. Единственным неприятным и неожиданным эксцессом при смене монарха стало дело архиепископа Феодосия (Яновского). Он понадеялся, что слабую женщину, только что потерявшую мужа и дочь, можно подмять под свое влияние, запугивая «Божьими карами». Повел себя откровенно вызывающе, оскорблял сенаторов и Меншикова. Но ошибся, Екатерина манипулировать собой не позволила. За Феодосия взялись серьезно, и открылись масштабное воровство, крупные подозрения в ереси и даже создание в Церкви тайного «ордена» – он заставлял подчиненных приносить особую присягу на верность лично себе [13]. В итоге отправился в заточение в Николо-Корельский монастырь, и эта история лишний раз подтвердила правоту Петра, упразднившего пост патриарха. Первым претендовал на него именно Феодосий.

А Екатерина по натуре была женщиной доброй. Ей хотелось заслужить любовь подданных, сделать для них что-то хорошее. Незадолго до смерти, в 1724 г., Петр ввел «подушную» подать на содержание армии и флота. Перепись населения насчитала 5 млн 800 тыс. «душ мужеска пола». На них, независимо от возраста и состояния здоровья, распределили суммы, необходимые на военные нужды. Получилось 74 копейки в год с крепостных, с государственных крестьян дополнительно 40 коп. (им не надо было платить оброк помещику, трудиться на барщине), с горожан – 1 руб. 20 коп. Духовенство и дворяне налогами не облагались, но должны были собирать их со своих крестьян.

Хотя подать оказалась очень обременительной, и Екатерина загорелась снизить ее. Но из-за расходов на те же армию, флот, строительные проекты денег в казне остро не хватало, и пожелание императрицы выполнили чисто символически, снизили на 4 копейки. Зато амнистию она провела широко. Первым делом освободила и возвысила пострадавших по делу Монса. Простила и воров, вроде Шафирова, и даже осужденных по делу царевича Алексея. Кроме его матери Евдокии. Ей единственной наказание ужесточили. Перевели из монастыря в камеру Шлиссельбургской крепости. Она была не рядовой соучастницей сына, а одним из организаторов заговора. Сочли, что без Петра она представляет даже большую угрозу, чем при нем.

От мужа Екатерине досталась весьма квалифицированная команда в правительстве. Меншиков, восстановленный в должностях президента Военной коллегии, сенатора, генерал-губернатора Петербурга. Генерал-прокурор Сената Ягужинский. Начальник Тайной канцелярии Петр Толстой. Международные дела возглавил молодой выдвиженец Петра Генрих Иоганн Остерман – в России его назвали Андреем Ивановичем, талантливый дипломат, именно его заслугой стал непростое заключение Ништадтского мира.

К государственным делам пришлось приобщиться и Елизавете. Потому что ее мать так и не освоила грамоту. Вот и пригодился каллиграфический почерк дочки. Когда нужна была подпись императрицы, Екатерина вызывала ее. А среди тех, кто попал под амнистию, был врач Иоганн Лесток. Уроженец немецкого княжества Люнебург, но по происхождению француз и отъявленный авантюрист. Успел послужить лекарем во французской армии, отсидеть в парижской тюрьме. Подался в Россию, сумел хорошо преподнести себя и стал лейб-медиком царицы. Екатерине он очень нравился. Высокий, веселый, по-французски галантный. Но он сохранил и французские нравы. Соблазнил и жену, и дочерей царского шута Лакосты, со шпагой вступил в драку с его слугами, и Петр сослал нарушителя порядка в Казань. Теперь государыня возвратила Лестока, но место ее личного врача было уже занято, и она назначила француза лейб-медиком к Елизавете. Столь колоритная фигура не могла не оказать на девушку сильного (и отнюдь не благотворного) влияния.

Впрочем, у нее перед глазами был и пример матери. Екатерина и при Петре любила выпить, а теперь прикладывалась постоянно, напаивала придворных дам. Окружила себя и другими удовольствиями, по ее понятиям – «царскими». Объедалась сладостями. Едва миновало 40 дней строгого траура, нашла себе фаворита, молоденького прибалтийского дворянина Рейнгольда Лёвенвольде. Взяла его к себе камергером, двух его братьев устроила на дипломатическую службу, всех троих возвела в графское достоинство.

Но простая и недалекая женщина на царском месте возомнила, что и править страной она сможет сама. Объявила своей программой «заветы Петра». Открыла, например, Академию наук по указу покойного мужа. Хотя такие события для нее становились лишним поводом к пышным празднествам и застольям. Эту сладкую жизнь она по-простому хотела подарить и своим крестьянским родственникам. Справки о них наводил еще Петр, но возвышать их явно не собирался. А сейчас Екатерина отыскала брата Карла, сестер Христину и Анну с семействами. Сделала их графами Скавронскими, потомственными дворянами Гендриковыми и Ефимовскими, наделила богатыми имениями. Однако современники называли их «темными», «глупыми и пьяными». Поэтому царица оставила при дворе фрейлиной лишь племянницу Софью Скавронскую. Остальных поселили за городом, в Стрельне, учили грамоте и правилам приличий.

Но и политику России Екатерина взялась строить из недалеких «родственных» понятий. Форсировала переговоры о браке Елизаветы и Людовика XV, соглашалась даже на его наследника. И была уверена, все в порядке. Значит, и французы почти «родственники». Они этим пользовались. Как раз собирались воевать с Испанией, и посол Кампредон приносил Екатерине самые цветистые послания… с просьбами прислать русских солдат. Царица соглашалась! Ну а как же, «по-родственному».

Столь же горячо она ухватилась за жениха Анны Карла Фридриха, совершенно неумного и безвольного, герцогом всецело манипулировал его министр Бассевич. Но для Екатерины он стал любимым зятем. Его избрание королем Швеции царица считала делом решенным. 21 мая молодых обвенчали. Секретарь герцога Берхгольц записал в журнале, что накануне Карл Фридрих впервые помылся в бане (в России он был уже пятый год). Свадьбу Екатерина закатила на 2 дня. Пиршества для знати, для народа жареные быки и бараны на вертелах, фонтаны вина из бочек.

К двум российским орденам, Андрея Первозванного и Святой Екатерины, Петр хотел добавить третий, Святого Александра Невского, да не успел. Вдова, со ссылкой на его заветы, учредила этот орден в честь свадьбы, на радостях награждала всех приближенных. Но раскипятилась и помочь зятю, отвоевать для него Шлезвиг у Дании. Под винными парами сыпала угрозы, и датский посол панически доносил о скором вторжении.

Российские сановники были далеко не дружными между собой. Меншиков враждовал с Ягужинским, с ними обоими – аристократы. Но им приходилось объединять усилия. Кое-как разруливали обещания Екатерины прислать солдат французам. Дополняли их условиями, что надо бы сперва официально решить насчет брака Елизаветы. Нет, тут французы увиливали, отделывались цветистыми заверениями, что портрет цесаревны висит в спальне короля (вероятно, копия того самого, в виде Флоры). Вельможи всячески тормозили и позывы царицы воевать с Данией. Объясняли ей, что армия не готова и с финансами худо. Она ничего слышать не хотела, упрямилась, стояла на своем.

Но ее «семейные» проекты стали с треском рассыпаться. Французский регент Филипп Орлеанский, с которым Петр нашел общий язык, давно умер. Во власти заправляли герцог Бурбон и его фаворитка де При. Их правительство рассудило, что после смерти Петра Россия ослабела. Пользу от союза с ней считали сомнительной. Тем не менее, с подобной союзницей надо было считаться, учитывать ее интересы. Зачем? Королеву решили искать такую, чтобы, наоборот, расширить собственное влияние. Браком с Елизаветой русским только морочили головы. И как раз в расчете на неопытную царицу, вдруг и впрямь даст войска?

Война с Испанией так и не началась, за нее вступился император Карл VI, заключил с ней Венский союз. Но с Францией взялась наводить дружбу Англия. 3 сентября 1725 г. был заключен Ганноверский союз – Англия, связанный с ней Ганновер и Франция объединились против Австрии с Испанией. И против России! Стороны обязались не позволить царице отобрать у датчан Шлезвиг [14, с. 21–22]. А буквально на следующий день, 4 сентября, Людовика XV обвенчали с… дочерью Станислава Лещинского!

В европейской политике разорвались две бомбы! К Ганноверскому союзу сразу примкнули Дания, Голландия. Присоединилась и Пруссия – король Фридрих Вильгельм прикинул, кому будет выгоднее продать прусскую армию в назревающем столкновении. Но союзницей Франции оставалась и Османская империя. Австрию грозили раздавить с разных сторон. Как только император Карл VI узнал, что против него поднимается такая буря, он дал своему военачальнику Евгению Савойскому указание: «Не теряя времени начать переговоры с Москвой». Всполошился и польско-саксонский Август. Франция признавала альтернативного короля!

А для Екатерины и всей России это стало плевком в лицо. При переговорах о браке французы морщили носы, что царевна – «бастард», а взяли дочку вообще не настоящего короля, шведской марионетки! Наша страна его ни дня не признавала, и прогнали-то его русские. Но выбор в королевы Марии Лещинской сбросил и маску дружбы. Показал, что Франция возвращается к прежней линии, против России. Что она намерена подбирать под себя Польшу. И Османскую империю толкать на австрийцев и русских. Остерман, Меншиков, Ягужинский сошлись в общем мнении – необходим альянс с Австрией. С естественной союзницей и против турок, и против французов, и их поползновений в Польше.

Но в это же время добавила сюрприз и Швеция. Глава ее правительства Горн прислал вдруг сногсшибательный «тайный» проект. Предлагал Екатерине дать за дочкой Анной побольше приданого Карлу Фридриху – всю Прибалтику. Доказывал, что тогда-то его точно изберут королем Швеции. И вдобавок Горн настаивал, что надо похерить и отказ герцога с Анной от российской короны. Если ее унаследует Карл Фридрих или его жена, наши державы вообще объединятся. Возникнет гигантская империя – Россия, Швеция, Голштиния. А жить они будут примерно так же, как Германская империя. Император один, а его вассалы – русский царь, шведский король, голштинский герцог. Можно еще какие-нибудь королевства выделить, вроде Украины.

Расчеты опять строились на полной наивности Екатерины. Но она все же не была такой дурочкой, чтобы не понять – под видом «приданого» у России хотят оттягать завоевания Петра! Все советники в один голос подтвердили ей: подлый и наглый обман. Однако тот же Горн когда-то был воспитателем юного Карла Фридриха. Прекрасно знал, что человек это пустой и никчемный. Зачем он был нужен шведам без «приданого» в виде Прибалтики? Когда уловка не сработала, Горн сам возглавил кампанию против избрания Карла Фридриха. А Швецию повернул вступать в антироссийский Ганноверский союз.

Для Екатерины подобные политические игры получались слишком сложными, как и свалившиеся на нее хозяйственные, административные вопросы. А воспользовался этим один из лидеров аристократической партии Дмитрий Голицын. Английский посол Рондо характеризовал его: «Он имеет необыкновенные природные способности… одарен умом и глубокой проницательностью, важен и угрюм, никто лучше его не знает русских законов, он красноречив, смел, предприимчив, исполнен честолюбия и хитрости, замечательно воздержан, но надменен и жесток». Голицын вынашивал грандиозный план. Ни больше, ни меньше, как… порушить Самодержавие. Исполнить вековую мечту бояр, которую лелеяли заговорщики еще при Иване Грозном. Повернуть Россию на путь аристократического «конституционного» правления по образцу Польши. Или по свежему примеру Швеции.

Но сценарий Голицына был тонкий, многоходовый. Для начала он прикинулся другом Меншикова. Предложил ему создать новый правящий орган в помощь царице. Тому понравилось. Чтобы не ущемлять самолюбия Екатерины, для нее составили обоснование, что из Сената ее заваливают кучей бумаг по самым разнообразным делам. Вот и нужен новый орган «как бы сбоку» государыни. Он будет просеивать этот поток документов, «как ситечко», докладывать только самые важные, а остальные решать в рабочем порядке.

Екатерина одобрила, и в феврале 1726 г. учредила Верховный тайный совет. В него вошли Меншиков, Голицын, адмирал Апраксин, канцлер Головкин, Толстой, Остерман. По персональному указанию императрицы был включен и ее зять Карл Фридрих. Меншиков подружился с Голицыным, был благодарен ему за идею. Ведь в результате он обставил Ягужинского. Его соперник руководил в Сенате, а Верховный тайный совет очутился не просто «сбоку» Екатерины, а над Сенатом. Даже статус прежнего высшего органа был понижен. Название подправили, вместо Правительствующий Сенат – Высокий Сенат. Функции правительства перехватил Тайный совет, и заправлять в нем стал Меншиков. Но и для России новшество сперва принесло ощутимую пользу. Верховный тайный совет стал готовить для государыни проекты указов, регулировать политику. На первом же заседании он постановил заключить союз с Австрией.

Глава 5. Царевны на выданье и женихи

Дворец князя Меншикова

Нездоровый образ жизни государыни сказался очень быстро, она все чаще лежала больная. Тем не менее, рвалась воевать, отбить для зятя и дочки Шлезвиг. Накачавшись венгерским, распоряжалась изготовиться к весне 1726 г. К балтийским портам стягивали войска, снаряжали корабли. Хотя Швеция отказалась помогать, Пруссия была уже во враждебном лагере. Как перебросить армию до Шлезвига? Но Екатерина не желала знать возражений. Велела строить побольше галер, высаживать десанты.

Чтобы не губить солдат за чужой Шлезвиг, правительство и военные начали просто саботировать ее приказы. Докладывали, что корабли нуждаются в ремонте, часть галер сгнила. Потом на Галерном дворе случился пожар… А едва в Финском заливе сошел лед, на Балтику пожаловала огромная британская эскадра, к ней присоединился датский флот, блокировав морские дороги. Царице передали письмо короля Георга, что он не позволит нашему флоту выходить из гаваней. Поход на Данию отменился.

Но неожиданно разгорелся еще один конфликт, вокруг Курляндии. 71-летний герцог Фридрих Кетлер на родину так и не приехал, уютно устроился в Данциге. Но он был последним мужчиной в роду Кетлеров! Поляки с нетерпением ждали, когда он умрет, чтобы забрать выморочное герцогство под полную свою власть. Курляндских баронов никак не устраивало, что у них будут распоряжаться паны. И вдруг герцога им предложили французы, Морица Саксонского.

Даже в XVIII в. назвать другого такого авантюриста было трудно. Он был внебрачным сыном польско-саксонского Августа и самой яркой его любовницы Авроры Кёнигсмарк, успел повоевать в австрийской, русской, саксонской армиях. Август признал его сыном, дал графский титул, женил на богатой графине фон Лебен. Но Мориц гулял со всеми женщинами подряд, растранжирил приданое и добился развода. Решив, что в Саксонии его недооценивают, подался во Францию. Там заметили его военные дарования, он стал лагерным маршалом (что соответствовало бригадному генералу).

А через Курляндию открывалась заманчивая возможность влезть в польские дела. И самому Морицу показалось интересным получить герцогство. Французское правительство дало ему денег, опытного агента полковника де Фонтене. Мориц должен был действовать как бы сам по себе, но оставаясь на службе Людовика. Фонтене в Курляндии обработал баронов, что лучшего герцога им не найти. Правда, влияние в герцогстве сохраняла и Россия. Но ее присутствие в Митаве обозначала вдова Анна Ивановна! Она по-прежнему едва сводила концы с концами. В письмах царице, царевнам, Меншикову, Остерману умоляла не только о деньгах, но и как-то устроить ее личную жизнь, ей уже было 33. Фонтене сошелся с ее управляющим и фаворитом Бестужевым, и тот рассудил, что для Анны брак с Морицем – отличный вариант. Помог французу в переговорах с местными баронами.

Мориц заявился в Митаву и сделал Анне предложение. Неотразимый кавалер, покоритель несчетного количества сердец! Всеми забытая вдова ошалела от счастья. Написала царице, упрашивая разрешить ей замужество. Про Морица деликатно выразилась: «он мне не неприятен», неумело маскируя влюбленность по уши. Но в Петербурге схватились за головы. Сразу раскусили, что это происки Франции. Да и Август через сына постарается забрать Курляндию в свою собственность. И ко всему прочему, роль герцога уже примерял для себя… Меншиков. Честолюбие заносило его все круче. Светлейший князь, богатства, власть. Но герцог – это было куда выше. Коронованная особа! Считай, в числе европейских монархов. Царице он доказал, что в сложившейся ситуации надо брать Курляндию под себя.

Анну Ивановну приехавший Меншиков окатил ледяным душем: о ее браке с Морицем не может быть и речи. Она помчалась в столицу, упала в ножки государыни, чтобы дозволила, – бесполезно. Интересам России это никак не соответствовало. Но и Меншиков испытал шок. Оказалось, что ландтаг Курляндии уже собирался, низложил Фридриха и уже избрал герцогом Морица [5, с. 56]. «Полудержавный властелин» приказал здешним баронам переголосовать в свою пользу. Они отказались. От такого неповиновения Меншиков отвык. Разбушевался, оскорблял, запугивал войсками. Послал отряд драгун схватить Морица. Но курляндцы предупредили его. Русских встретили огнем, побили и прогнали.

Меншиков запросил разрешения царицы ввести в Курляндию войска. Однако уже забурлила Польша. Сейм Морица герцогом не признал. Объявил бандитом «вне закона». Но паны возмутились и тем, что Меншиков на территории Речи Посполитой распоряжается, устраивает потасовки. Зазвучали призывы вооружаться: если курляндцы низложили Фридриха, то и их герцогство кончилось, пора забирать. Екатерина срочно послала Ягужинского улаживать скандал с поляками. Меншикова отозвала, использовать войска запретила. Мориц так и остался в Курляндии. Только теперь скрывался, кочуя из одного места в другое, всюду соблазнял дам и девиц, но Анной больше не интересовался.

Зато с Австрией в августе 1726 г. заключили союз, и это сразу оздоровило международную обстановку. Император Карл VI признал за Екатериной титул императрицы, от чего до сих пор отказывался. Пруссия увидела, что русские заодно с австрийцами, и тут же перекинулась на их сторону, выйдя из Ганноверского блока. А во Франции власть переменилась. Воспитатель Людовика XV кардинал Флери настроил короля, и тот отправил в ссылку главу правительства Бурбона. Провозгласил, что отныне будет править сам. Хотя на самом-то деле Людовика интересовали только женщины, балы, охота. Править стал Флери. Он, как и Бурбон, поддерживал союз с Англией. Но учитывал, что Франция измоталась в прошлых схватках, большой войны избегал. А маленькой с оглядкой на Россию уже не получалось. Поэтому кардинал вместо войны предложил созвать в Суассоне конгресс по урегулированию споров – рассчитывал там половить рыбку в мутной воде.

Но и в Петербурге обстановка менялась. Екатерина, невзирая на болезни, прежних пристрастий не оставляла. Даже завела себе нового фаворита, польского проходимца Петра Сапегу. А в итоге здоровье государыни совсем надломилось. Закрутились интриги: кто сменит ее на троне? И на этот раз партия аристократов готовилась заблаговременно. Обхаживала маленького Петра Алексеевича. Пристроила к нему гоф-юнкером 17-летнего Ивана Долгорукова. Он только недавно приехал в Россию, вырос в Польше, там были послами его дед и дядя. А двор Августа Саксонского по развращенности мог поспорить с французским (историки насчитали у короля 120 только «официальных» любовниц, без мимолетных приключений, 354 побочных ребенка). Петр в жизни еще ничего не видел. Иван рассказами о собственных приключениях пленил его, стал другом и наставником. Увлек его выездами на охоты. Возил и к родственникам, они тоже становились друзьями мальчика.

Хотя претендентами на престол были и Елизавета, Анна с мужем – они-то отреклись от русской короны, но долго ли было царице переиграть для «любимого зятя»? И тогда очередной ход сделал Дмитрий Голицын. Чтобы посадить на трон Петра, решил перетянуть на его сторону самого могущественного из вельмож, Меншикова. Голицын привлек и австрийского посла Рабютена. Карл VI тоже хотел видеть на престоле Петра, своего родственника по материнской линии, это способствовало бы австрийскому влиянию на него. А Голицын научил Рабютена – чтобы заинтересовать Меншикова, надо предложить ему выдать за мальчика-царя собственную дочь.

У Александра Даниловича от такой перспективы аж голова закружилась. При малолетнем Петре царский тесть станет вообще властителем страны! Он поддался, перешел в лагерь аристократов. Деятельно занялся царевичем. Приставил к нему воспитателями Остермана и Левенвольде. Они начали возить Петра с сестрой Наташей в гости во дворец Меншикова. Светлейший баловал их играми, развлечениями, старался подружить со своими детьми, особенно с дочкой Машей.

Правда, Остерман выдвинул другой проект. Примирить между собой разные группировки знати. Женить 11-летнего Петра на его 15-летней тетке Елизавете [9, с. 130]. Тем более что и сам Петр по-мальчишески был влюблен в нее. Веселая, задорная, она и в танцах была первой, и наездницей отличной. Царевич увлекся охотами, и Елизавета их любила. Но Верховный тайный совет идею Остермана отмел, указал на родство, грех кровосмешения. Впрочем, были и иные причины. Меншикова пьянила возможность самому породниться с будущим императором. А граф Толстой, начальник Тайной канцелярии, когда-то выманил из-за границы царевича Алексея, возглавлял следствие над ним. Если воцарится сын Алексея, Толстому могло прийтись худо, и он стал сколачивать партию в пользу Анны и Карла Фридриха.

Но Меншиков подрывал позиции противников Петра. Екатерине он и его сторонники преподнесли поярче западные нападки на Тайную канцелярию (которые были всегда, хотя во всех странах были свои застенки, палачи, репрессивные органы). Для повышения престижа России тайную канцелярию упразднили. Как бы без обид для Толстого, он остался в Верховном тайном совете, но лишился главного своего орудия, политического сыска. А безвольным Карлом Фридрихом полностью рулил голштинский министр Бассевич. Меншиков подкупил его. Уточнил, что с надеждами вовлечь Россию в войну за Шлезвиг пора прощаться, и Бассевич от лица своего герцога обратился к Дании. Соглашался отказаться от претензий, но хотел сорвать за это денежную компенсацию. А Меншиков тут же донес об этом воинственной Екатерине, зять в ее глазах стал трусом и тряпкой.

Александр Данилович силился нейтрализовать и Елизавету, оторвать от влюбленного в нее Петра. Поводы давала она сама. Женское естество в ней играло слишком бурно. Она допускала откровенные нескромности с молодыми придворными. Матери докладывали: как бы до греха не дошло, надо скорее замуж. А в женихи Меншиков предложил… Морица Саксонского – заодно и с Курляндией проблему решить. Императрицу настроили: один зять рохлей оказался, зато второй будет какой боевой! В посредники привлекли посла Саксонии Лефорта. Он передал Морицу портрет царевны, добавил от себя, что она «хорошо сложена, прекрасного роста; прелестное круглое лицо, глаза, полные воробьиного сока, свежий цвет лица и красивая грудь». Уверял, что девушка ждет отважного жениха «с величайшим нетерпением».

Но Мориц… не клюнул. Вероятно, он счел, что это ловушка, что его хотят подобной приманкой выманить из Курляндии. К тому же, за Елизаветой не было герцогства. А превратиться в одного из российских генералов он не пожелал. Да и для Франции, организовавшей операцию, была важна Курляндия, а не его карьера в Петербурге. Что ж, тогда по указаниям Меншикова срочно нашли другого жениха, Карла Августа Голштинского. Он был двоюродным братом Карла Фридриха, князь-епископом Любекским. В церковном понимании епископом он не был. Но Любек юридически считался епископством, и когда Карл Август его унаследовал, то и стал «князь-епископом». Княжество было микроскопическим. Но шведы уже отвернулись от Карла Фридриха, и у его двоюродного брата появились шансы стать шведским королем.

За предложение брака он ухватился двумя руками, в декабре 1726 г. примчался в Петербург. Царице он понравился, а Елизавета его даже полюбила. Голштинцы, разумеется, расхваливали свою страну, и невеста представляла ее прекрасной. Грезила, как будет там жить, ездить в гости к соседней герцогине, сестре Анне. Воспитывали Лизу для Франции, но она и немецким владела свободно, а нравы и манеры в Германии господствовали французские. Прусский посол писал про царевну: «Она совершенная немка по духу и только ждет, чтобы уехать отсюда».

Весной 1727 г. Екатерина совсем слегла, стала задыхаться. В 43 года она стала полной развалиной. Но и страдания вместе с лекарствами заливала венгерским. Не хотела тишины. Приказывала, чтобы во дворце играла музыка, танцевали. Императрицу вывозили на это натужное веселье в коляске. Она допускала придворных к ручке, поднимала бокал – и увозили обратно. Одним из последних дел, которые ей довелось решать, стало расследование, начатое еще при Петре.

Богатые евреи из Польши во главе с Лейбой Борохом незаконно урвали на откуп таможенные и кабацкие сборы на Смоленщине, обворовывали государство. Верховный тайный совет постановил выслать их из России. Разгневалась и Екатерина. Возможно, ее настроение подогрел Меншиков – он вел большую торговлю продукцией своих имений на Украине, и евреи были его конкурентами. 26 апреля 1727 г. Елизавета от имени матери подписала указ: евреев, «которые обретаются на Украине и в других городах, – тех всех выслать вон из России за рубеж немедленно и впредь их ни под каким образы в Россию не впускать» [15, с. 40].

Но до исполнения указа никому уже дела не было. Шла грызня за трон. Против Меншикова и Голицына боролись две группировки. К Толстому примкнули комендант Петербурга Скорняков-Писарев, генерал-полицмейстер Девиер, генерал Иван Бутурлин Они собирались у Карла Фридриха. Обсуждали, как возвести на престол его с Анной. Из своих личных интересов не задумывались, что фактически отдают Россию чужеземцам – наша страна увязла бы в совершенно не нужных ей проблемах Голштинии, на все теплые места понаехали бы голштинцы. Вторая группировка была совсем не против Петра, состояла из персональных врагов Меншикова. Возглавляла ее завзятая интриганка графиня Волконская.

Да уж куда им было тягаться, Меншиков своих противников отслеживал. Он же перекупил Бассевича, а Карл Фридрих во всем слушался своего министра. С Бассевичем сторговались, что Анна и Елизавета не будут претендовать на трон, за что каждая получит миллион рублей отступного. Какие комиссионные обломились самому министру, история умалчивает. Меншиков обработал и верхушку духовенства, придворных, ближайших наперсниц Екатерины. Она уже чувствовала, осталось недолго. А ей с разных сторон подсказывали: нужен «тестамент» (завещание), это долг государыни во избежание потрясений, смуты. И в наследники называли Петра. Дескать, вся страна ждет царя-мужчину, иначе как бы бунтов не было. Внушали мысль и о женитьбе наследника на дочери Меншикова. Самый верный, надежный. Кто, как не Меншиков, сумеет удержать государство в руках? И на том пути, что наметил покойный муж?

Вот так и подвели императрицу к согласию. «Тестамент» при свидетелях подписала за мать Елизавета. Наследником назначался Петр. Самостоятельное его правление начиналось с определенного возраста. Остерман, готовивший проект, пропустил цифру, вписать ее после обсуждения с царицей. Но в суете не заметили, так и остался пробел. А до совершеннолетия должен был править Совет. В него входил весь Верховный тайный совет, царевны Анна, Елизавета, Карл Фридрих, и сам юный монарх в нем мог участвовать. Анне с Елизаветой требовалось выплатить по миллиону рублей единовременно и по 100 тыс. ежегодно. Мать оставляла им драгоценности, столовое серебро и золото, а свои личные имения завещала найденной родне: Скавронским, Гендриковым, Ефимовским.

«Тестамент» оговаривал и дальнейший порядок наследования. Если Петр умрет бездетным, корона переходила к Анне и ее потомкам. Если и эта ветвь пресечется – к Елизавете и ее потомкам. Последней в списке стояла родная сестра Петра Наталья. Но те из претендентов, кто был не православным или уже властвовали в каком-то ином государстве, из наследования исключались [6, с. 19–20]. Был и особый пункт, обязывавший правительство принять все меры для женитьбы Петра на дочери Меншикова. А брак Елизаветы и Карла Августа требовалось заключить поскорее, ни в коем случае не откладывать.

Но Меншиков знал и то, что наследника можно определить совсем не завещанием. Тот же Толстой был старым заговорщиком, еще в 1682 г. стрелецкий бунт поднимал. Бутурлин всего два года назад приводил гвардию к Зимнему дворцу. Девиер – это полиция. Скорняков-Писарев – армейский гарнизон… Однако все, о чем они болтали у Карла Фридриха, Бассевич доносил Меншикову. Набралось предостаточно, чтобы обвинить в заговоре. Ну а как же, попытка помешать воле императрицы, порушить порядок престолонаследия. Так светлейший князь и доложил Екатерине. Всех арестовали – по понятным причинам, кроме Карла Фридриха. 6 мая Меншиков успел к постели государыни с приговором суда. Смертную казнь она не утвердила, смягчила наказания, а вечером того же дня отошла в мир иной. 16 мая ее упокоили рядом с мужем. Но Петропавловский собор был еще не завершен, поэтому захоронения были временные, в деревянной церкви, стоявшей среди строящихся стен.

Глава 6. Под властью племянника

Елизавета и Петр II на охоте. Художник Валентин Серов

Меншиков стал опекуном Петра II, получил исключительный чин генералиссимуса, вне Табели о рангах. Возвысился и Остерман, возглавил царский двор. Он сам разработал для Петра великолепную программу образования, рассчитанную на 4 года. Александр Данилович был опытнейшим администратором, государством рулил уверенно, императору оставалось только ставить подписи под документами. А положение Меншикова казалось незыблемым. Со своими противниками он разделался. По приговору, подписанному еще Екатериной, Толстого с единомышленниками разослал в тюремное заключение или в Сибирь. Один из них, Девиер, оказался связан и с личными врагами Александра Даниловича, кружком Волконской. Это дало возможность и их разогнать, одних сослали в их поместья, других перевели служить в дальние города. А в интригах Волконской участвовал и ее отец, Петр Бестужев-Рюмин, управляющий в Курляндии. Открылось и то, что он приложил руку к сватовству Морица, его избранию герцогом. Меншиков отозвал его, отдал под следствие.

Для исполнения собственных замыслов у Александра Даниловича имелся мощный козырь, завещание Екатерины. С ее похорон миновало лишь 9 дней, как состоялся пышный праздник, обручение Петра с Машей Меншиковой. Она получила титул «императорского высочества», собственный штат придворных. Ее брат Саша стал царским камергером. А их отец спешил убрать и потенциальную соперницу, Елизавету. Он же не случайно внес в завещание пункт не тянуть с браком. В жизни царевны все смешалось. Только что она потеряла мать, искренне рыдала. И тут же закрутилась в приготовлениях к свадьбе, в хлопотах с портными, ювелирами. Но в мае 1727 г. торжества слишком густо мешались с трагедиями. По Петербургу гуляла эпидемия оспы. Елизавета переболела в детстве, а «князь-епископа» зацепило. До венчания он не дожил две недели. Просил похоронить его на родине, и Елизавета снова рыдала. Смотрела в след кораблю, увозившему тело жениха в Любек.

Вскоре опять пришлось плакать, махать другому уходящему кораблю. Прощалась с сестрой Анной, с которой до сих пор были неразлучными. Тут уж Меншиков «подправил» волю покойной государыни. Она же отводила Карлу Фридриху важную роль в правительстве, назначила огромные выплаты его жене. Но деньги им выделять перестали. Разводили руками – сейчас нету. Герцог влез в долги, продавал мебель и посуду. А Бассевичу подсказали: деньги-то набрать можно, но… не пора ли вам домой? Хотя и прощальные слезы быстро сменились в молодых головках игривыми настроениями. В свите Анны поехала в Киль Мавра Шепелева. В письмах Елизавете, близкой своей подруге, она взахлеб рассказывала о голштинских мужчинах, о купленной табакерке с изображением нимфы, похожей «на вашо высочество, как вы нагия» [16, с. 67–72].

Тем временем на Меншикова свалились дела совсем не шуточные. Показала вдруг зубы Швеция. Официально вступила в антироссийский Ганноверский союз и… предъявила ультиматум! Дескать, она признает нового императора лишь при условии, если ей возвратят Выборг. Тут было ясно, специально задирается. Ведь Ганноверский договор был оборонительный, и шведы провоцировали, чтобы русские напали. Вмешаются Англия, Франция – а она и Турцию подключит. Глядишь, и получится отбить Прибалтику.

А в Курляндии Мориц Саксонский на французские деньги стал набирать войско из немецких наемников. Польские паны, как у них было в обычае, впустую шумели на сеймах. Но к лету 1727 г. все-таки раскачались, послали против Морица маршалка Сангушко с 5 тыс. солдат. И нетрудно было угадать: если они выгонят авантюриста, то и Курляндию совсем заберут. Но теперь Меншикова никто не удерживал. Он послал туда генерала Ласси с 5 полками пехоты и конницы.

И сейчас-то Мориц проболтался, кто стоял за всей этой историей. Призывая курляндцев к оружию, именовал себя «маршалом христианнейшего короля Франции». Ну а Сангушко и Ласси он отправил одинаковые предложения, объединиться с ним. Полякам обещал совместными силами выгнать «москалей», русским – перейти с Курляндией в подданство Петра II. Отсюда открылась и суть французского замысла: стравить Польшу с Россией. Но перепуганные курляндцы отшатнулись от Морица – представляли, что их попросту раздавят. А Сангушко в прошлой войне сражался против русских и не забыл, как его лупили. Вместо того чтобы объединяться с авантюристом, он остановил свое войско. Ласси же, наоборот, ринулся вперёд. Морицу осталось только удрать обратно во Францию, его отряды разоружили без боев.

После этого было уже не трудно договориться с панами: мы выводим войска из Курляндии, но и вы ее не трогайте. Восстановилось прежнее положение: герцогство без герцога и с герцогиней Анной Ивановной, которая осталась даже без своего управляющего. А на шведские провокации Меншиков отвечать вообще не стал. Вместо выяснения отношений с ними Верховный тайный совет поддержал инициативу кардинала Флери о созыве мирной конференции в Суассоне, отправил туда послов. Но тогда и в Стокгольме смекнули, что Франция воевать не намерена, сбавили тон.

Из юного императора Меншиков мечтал вырастить нового Петра Великого, Остерман – «просвещенного монарха». Мальчика считали добрым, великодушным. Да, он умел представить себя таким. Хотя на самом деле был скрытным, двуличным. Опека Меншикова его раздражала, постоянные ссылки на примеры Петра I – злили. При поездке в Кронштадт его укачало, и море он возненавидел. А Дмитрий Голицын с аристократами реализовывали собственный план. С помощью Меншикова возвели мальчика на престол, теперь же следовало от Меншикова избавиться.

Всех наставников Петра затмил Иван Долгоруков. На уроках своевольный царь сидеть не хотел. Убегал играть с сестрой или Иван увозил его на охоты. Там познакомил и с вином, и с женскими прелестями. К их веселой компании присоединилась Елизавета. Она Меншиковым тоже возмущалась – контролировал, мешал жить, как хочется. Петр с Александром Даниловичем по-прежнему держался почтительно, величал «батюшкой», но за глаза свою невесту Машу называл «фарфоровой куклой». А своего камергера Сашу Меншикова жестоко избивал. Осознал, что тому нельзя ответить царю, и лупил, чтобы он кричал, молил о пощаде [17, с. 313].

О том, что творилось вокруг Петра, Александру Даниловичу должен был докладывать Остерман. Но он представлял самые радужные донесения. Потому что и он перешел на сторону аристократов. Остерман вообще был человеком своеобразным. Пожалования Петра I сделали его очень богатым, но к материальным благам он оставался равнодушным. Не брал взяток, что было исключительной редкостью среди вельмож. Был болезненным, очень осторожным. В сомнительных ситуациях объявлял себя больным и уклонялся от участия. Но Остерман был честолюбивым политическим игроком и блестящим мастером интриги. Увидел более выигрышную игру у Голицына и перекинулся к нему.

А в конце июня Меншиков тяжело заболел. То ли сказался углублявшийся туберкулез, то ли и он оспой заразился. Валялся в беспамятстве, и тут-то его противники смогли развернуться. Он вернулся к работе только в августе, а атмосфера в правительстве уже очень переменилась. Готовились царские указы, которые никак не могли понравиться Меншикову. Один из них отменял устав Петра I о наследовании престола по выбору императора. Другой касался управления Украиной.

Еще со времен Петра I в столице под следствием о злоупотреблениях находился казачий полковник Даниил Апостол. Он примазался в «друзья» к Петру II, увлекательно рассказывал о казачьей жизни, схватках с татарами. А при этом жаловался на «обиды» казаков, лишенных гетманства. Подыграли его товарищи на Украине, завалили столицу клеветой на президента Малороссийской коллегии Вельяминова. Царь решил восстановить «справедливость». Одобрил оба подготовленных указа, и спорить с ним Меншиков уже не смог.

Хотя отмена петровского «Устава о наследии» означала, что Петр II занимает престол не по завещанию Екатерины, а по своему прямому праву. Косвенным образом получалось, что само правление покойной императрицы было незаконным. А значит, и ее завещание – в том числе пункт о браке государя с дочерью Меншикова. На Украине же Малороссийская коллегия упразднялась, восстанавливалась власть гетмана и казачьей верхушки – чего эта верхушка и добивалась. И гетманом, разумеется, стал Апостол.

Что же касается споров и конфликтов с Петром, то Меншиков избегал их не случайно. Он чувствовал, что мальчик охладел к нему, с невестой стал обращаться пренебрежительно. Хотя Александр Данилович объяснял это собственным долгим отсутствием, влиянием Ивана Долгорукова и Елизаветы. Был уверен, что все еще можно исправить. Не подозревал, что под него уже копают вовсю. Комиссия, созданная Остерманом и Голицыным, собирала против него любые обвинения, какие только можно. В сентябре Меншиков устроил в своем имении в Ораниенбауме большой праздник, освящали домовую церковь. Созвал весь цвет Петербурга. Петр обещал быть, и вдруг не приехал. Встревоженный Александр Данилович сунулся к царю – а его не приняли.

Пока же он метался, не понимая, что делать, юный император собрал Верховный тайный совет и отдал приказ: правительственным учреждениям, гвардии, армии, флоту выполнять только его распоряжения, а не Меншикова. Вот так быстро и легко совершился переворот. По обвинениям, собранным комиссией Остермана и Голицына, Александра Даниловича арестовали и без суда, царским указом, немедленно отправили в ссылку со всей семьей. Следствие продолжалось еще долго. Но… преступлений не нашло. Все доказанные злоупотребления были уже прощены указами Петра I или Екатерины. Тем не менее, Меншиковы очутились в Сибири, в Березове с конфискацией всех богатств.

Организаторы переворота Голицын, Остерман и Долгоруковы явно повторили французский сценарий кардинала Флери. Свергнув Меншикова, юный царь точно так же, как Людовик, созвал 19 сентября Сенат, Синод, генералитет и объявил, что отныне будет править сам, без опекунов. Но в России победители-аристократы отличались от Флери. Поделив между собой руководящие посты, должности, трофейные имения, они принялись перестраивать под себя и государственные порядки. В обиход было возвращено польское обозначение дворянства, которое использовалось еще при Федоре Алексеевиче и Софье, – «шляхетство». Ведь у дворянства-то при Петре I границы размылись его установкой «знатность по годности считать». А «шляхетство» подразумевало родовые, потомственные корни. Вместо комендантов восстановили должности воевод, для знати это было солиднее. Воеводам и власти прибавили, урезав права выборного местного самоуправления, магистратов. Они стали только придатками при воеводах. После ликвидации Тайной канцелярии оставался второй орган политического сыска, Преображенский приказ в Москве. Сейчас и его прикрыли. Структуры государственной безопасности мешали «свободам» аристократов – и хищничеству тоже.

Да, партия знати добивалась именно этого – порушить устои, на которых Петр Великий строил империю, переменить на собственные модели. Ожили остатки старой оппозиции петровских времен. Причем обнаружилось, что в правящей верхушке еще сохранялись не выкорчеванные корешки заговора царевича Алексея. Постриженную в монахини царицу Евдокию освободил из заключения еще Меншиков. Все же неудобно было царскую бабушку в камере держать. Ее перевели из Шлиссельбурга в элитный московский Новодевичий монастырь, назначили солидное содержание. Но теперь Верховный тайный совет принял постановление о полной реабилитации Евдокии и Алексея. Все документы об их заговоре были изъяты из архивов и уничтожены – поэтому и сейчас многое остается сокрытым.

Евдокии официально вернули титул царицы. А митрополит Игнатий (Смола), опекавший ее в Суздале, позволявший жить в монастыре с царскими почестями и любовником, в свое время отделался очень легким наказанием. Был уволен на покой в Нилову пустынь, где еще и позволял себе хулиганить. Теперь его тоже реабилитировали, ввели в Синод, поставили митрополитом Крутицким и Каширским – в его ведение вошла и Москва, в данное время московского архиерея не существовало. И «по совпадению» при нем по монастырям Первопрестольной стала распространяться ересь «хлыстов» – с которой и раньше были связаны покровители Евдокии.

Переменами во власти пыталась воспользоваться и курляндская герцогиня Анна Ивановна. Обращалась к Петру II, слала жалобы на Меншикова, забравшего у нее Бестужева. Умоляла вернуть ее управляющего. О любви тут говорить не приходилось, какая уж любовь к женатому 63-летнему человеку! Просто слабая женщина, застрявшая на чужбине, привыкла к нему, жила с ним, как за каменной стеной. А без него осталась беспомощной. Но очень скоро, в октябре, тон ее писем вдруг повернул в противоположную сторону. Покатились обвинения не на Меншикова, а на Бестужева, что он «расхитил управляемое им имение и ввел её в долги неуплатные». Что же произошло? Хозяйство Анны Ивановны, оставшееся без присмотра, пришлось поручить другим лицам, и фаворит у нее появился другой. Мелкий курляндский дворянин Эрнст Иоганн Бирон. Когда он копнул дела герцогини, то и выяснилось, что Бестужев бессовестно ее обворовывал. Обвинения царю посыпались такие, что бывшего управляющего арестовали. За него вступились два сына, Михаил был послом в Польше, Алексей – в Дании. Добились его освобождения, и он предъявил Анне Ивановне встречные претензии, потянулось долгое разбирательство.

Обиженной на Меншикова оказалась и царевна Анна, которую Александр Данилович выпихнул с мужем в Голштинию. В России-то Карл Фридрих держал себя с оглядкой на Екатерину и Меншикова, а на родине дал себе волю. Анна была беременной, но супруг обращался с ней по-хамски, ударился в разгул и разврат. В письмах сестре она жаловалась на ее подругу Мавру Шепелеву, которая и стала фавориткой мужа: «Герцог и Маврушка окончательно опошлились. Он ни одного дня не проводит дома, разъезжает с нею совершенно открыто в экипаже по городу, отдает с нею вместе визиты и посещает театры».

Сочувствовала ли Елизавета сестре? Может быть. Но дружбу с Маврой не прервала, продолжала с ней доверительную переписку. Да и вообще Елизавете стало не до Анны. Присмотра Меншикова больше не было, и она своих желаний не сдерживала. Ухаживания племянника-царя ее не заинтересовали, что ей был 12-летний мальчик? Она выбрала камергера Александра Бутурлина – 33-летнего, высоченного роста, плечистого. Между прочим, и Мавра об их связи знала. Описывая Елизавете мужские стати «принца Орьдова», сравнивала его с Бутурлиным [16, 18]. Но если даже в Голштинии тайна царевны стала известной, до Петра она и подавно дошла. Подросток взревновал, страшно рассердился. Бутурлина мгновенно перевел в армию и услал подальше, в Малороссию. Однако свою возлюбленную порочить не хотел, и скандал замяли.

Глава 7. «Опричный двор» в Александровской слободе

Александровская слобода

Аристократы научили Петра II, что «самостоятельное» правление надо начать с коронации в Москве. Туда засобирались царский двор, Сенат, Синод, генералитет. А по Петербургу поползли слухи: обратно они уже не вернутся. Да, победители считали, что столица должна быть в Москве. Там были их боярские имения, и «дух» царствования виделся старый, боярский. О переносе столицы мальчику-государю даже не говорили и народу не объявляли. Решили осуществить подспудно, по факту. Но информация растекалась от слуг, секретарей. В Москву стали переезжать купцы, чиновники. Дошло до того, что вакантный пост генерал-губернатора Петербурга никто из вельмож принимать не хотел – городу предстояло стать провинцией. Подвернулся второстепенный инженер, генерал Миних, и его от имени царя назначили даже не губернатором, а «правителем» Петербурга. Заранее предполагая, что государь будет далеко.

Зимой 1727/1728 г. вся знать, правительственные учреждения, гвардия хлынули в Москву. Петр торжественно въехал в нее 4 февраля. Елизавета постоянно была рядом с ним. Когда он с сестрой Наташей навестил бабушку Евдокию в Новодевичьем монастыре, даже туда взял с собой Елизавету. Хотя это выглядело вопиющей бестактностью! Дочка ненавистной второй жены, занявшей место предшественницы! Возможно, мальчик хотел примирить бабушку с царевной, к которой был неравнодушен. Но скорее, его подучили советники. Специально, отрезвляющим душем для Евдокии, пресекая ее претензии влиять на внука. Петр и подарок ей преподнес символический – молитвослов. Откровенный намек, что ей отведено в жизни.

Пышная коронация в Успенском соборе прошла 25 февраля. Хотя замыслы главных организаторов свержения Меншикова, вице-канцлера Остермана и Дмитрия Голицына, лопнули, как мыльные пузыри. Один размечтался взрастить «просвещенного монарха» – и самому при нем стать первым лицом. Второй – манипулируя юным царем, повернуть Россию от самодержавия к аристократическому парламентаризму, как в Польше или Швеции. Но Петра захватили под полное влияние Долгоруковы. Главное место при дворе занял царский любимец Иван. Его отца и дядю, Алексея Григорьевича и Василия Лукича, царь ввел в Верховный тайный совет, они стали ключевыми фигурами в правительстве.

Делиться этим влиянием Долгоруковы ни с кем не собирались. Иван закрутил Петра в вихрях банкетов и балов, таскал в их родовое имение Горенки, где создали самые шикарные условия для охоты. Конечно же, с застольями, да и услужливые женщины оказывались под рукой. Елизавета вращалась в той же компании, постоянно была в центре внимания. И если сестру царя прозвали за ум «Минервой», то его молодую тетю – «Венерой». Испанский посол Лириа округло писал, что она допускала «без стеснения вещи, заставлявшие краснеть наименее скромных людей».

Однако увлечение Петра Елизаветой беспокоило Долгоруковых, она становилась конкуренткой. Правда, по крайнему легкомыслию, она не вмешивалась в государственные дела и назначения, только транжирила без счета, и влюбленный царь оплачивал ее запросы. Но в качестве мужчины субтильный племянник ее не интересовал. Заговорили о ее связи с камер-юнкером и родственником по линии бабушки Семеном Нарышкиным. Факты были настолько явными, что подозревали даже их тайное венчание. Петр вскипел, услал Нарышкина в миссию за границу. И… тут же поползли сплетни про еще оного родственника Елизаветы, Александра Нарышкина. Он проходил по делу Девиера, был сослан Меншиковым в поместья. Теперь вернулся ко двору. Услышав про его совсем не родственную близость с Елизаветой, Петр разгневался. Сослал обратно в самые глухие села.

Слухи о похождениях царевны вынюхивали и доносили царю Долгоруковы, стараясь настроить против тети. Он дулся на Елизавету некоторое время, однако из собственных чувств все ей прощал. А Иван Долгоруков, считая себя всесильным, совсем распоясался. Заставлял отдаться дам, приехавших в гости к родителям. С княгиней Трубецкой, дочерью канцлера Головкина, сожительствовал открыто, издеваясь над ее мужем [19, с. 178–179]. Слава «Венеры» возбудила его, Иван и к ней стал приставать. Пытался шантажировать, что иначе ее за подобные связи упекут в монастырь.

Не вышло, царевне Иван был противен, а контроль ревнивого племянника ее раздражал и возмущал. В числе материнского наследства ей досталось имение прежних царей в Александровской слободе. От Москвы было далеко, и Елизавета приказала устроить там собственную резиденцию. Как бы для охоты, но перебралась туда на постоянное жительство. Это породило даже версию о ссылке, хотя на самом деле она появлялась в Москву, когда хотела. Только подобное желание у нее возникало редко. Недоброжелателями Елизаветы стали не только Долгоруковы, пристраивались их клевреты.

Особенно усердствовала Наталья Лопухина. Ее мать была сестрой казненного Монса, сообщницей по придворному «бюро взяток», за что и была бита на площади кнутом, поехала в Сибирь. Но дочка угодила в опалу даже раньше матери. Ее муж, Степан Лопухин, был осужден по делу царевича Алексея, сослан с семьей в Кольский острог. Был настолько вздорным, что избивал караульных солдат, чиновников, и буйного арестанта выпороли. При Екатерине все попали под амнистию, а при Петре II возвысились. Они же были родственниками царской бабушки. Сестра Степана Лопухина была наперсницей Евдокии, и он стал камергером, вошел в свиту Ивана Долгорукова. А у его супруги накопилось немало злобы на Петра I за выпоротых мать и мужа, за собственную ссылку – вот и вымещала на дочери обидчика ядовитыми насмешками, сплетнями.

Елизавета стала избегать придворных мероприятий. А Долгоруковым это было только на руку. Конкурентка исчезла с глаз, и они решили закрепиться у власти тем же способом, что и Меншиков. Женить царя на 16-летней сестре Ивана Екатерине. Она выросла с братом в веселой Варшаве, западные нравы впитала в полной мере и уже имела серьезный роман с австрийским графом Миллезимо. Теперь начала окручивать Петра. Хотя и Елизавета в Александровской слободе не скучала. Скакала с друзьями на охоты, устраивала вечеринки с танцами. Зазывала и угощала местных девушек. Сама наряжалась в народные платья, пела и плясала с ними, водила хороводы, зимой каталась с горок. Для охраны царь выделил ей наряд гвардейцев-семеновцев под командованием прапорщика Александра Шубина. Он и стал очередным фаворитом царевны.

У нее в это время появился еще один племянник – в Голштинии сестра Анна в феврале 1728 г. родила сына, Карла Петера Ульриха. Петру II показалось лестным, что у него за границей появился младший родственник, он учинил очередные празднества. Однако через три месяца пришло известие, что Анна разболелась и умерла. Завещала похоронить ее в Петербурге рядом с отцом и матерью. Но… такая новость не давала повода для балов и пиршеств. Царь кружился в собственных забавах, и никто этим заниматься не стал. Картина становилась слишком некрасивой уже на международном уровне. Только усилиями Остермана с задержкой в 4 месяца, осенью 1728 г., в Киль отправили корабль «Рафаил», привезти гроб. 12 ноября Анну упокоили во временной церкви Петропавловского собора.

Ни царь, ни другие сановники на похоронах не появились. Но и Елизавета не приехала проводить в последний путь любимую сестру. Исследователи предполагают, по легкомыслию, не хотела отрываться от развлечений. Но уже позже, став императрицей, Елизавета всячески избегала упоминаний о смерти, покойниках, при ней подобные темы в разговорах не допускались. Возможно, и в данном случае сказался этот комплекс. Сопровождая гроб, в Россию вернулась Мавра Шепелева, и она-то очутилась у подруги Елизаветы.

Вокруг царевны собирались те, кому при Петре II никаких перспектив не светило. Родственники матери Скавронские, Гендриковы, Ефимовские – в общество родовой знати вчерашним крестьянам соваться было противопоказано. А у Елизаветы они постоянно выпрашивали подачки, ссорясь между собой. К царевне по знакомствам устроились и мелкие дворяне Михаил и Роман Воронцовы, Петр и Александр Шуваловы. Особо доверенным лицом был лейб-медик Лесток, что наводит на размышления. Ни отец, ни мать, ни сестра Елизаветы не страдали бесплодием, а у нее при многочисленных связях ни одного ребенка не было (все мифы о ее детях в настоящее время опровергнуты). Нельзя исключать, что одной из причин удаления из Москвы были медицинские вмешательства. А такие тайны могут объяснять и положение Лестока при Елизавете. Как и ее отсутствие на похоронах сестры.

Александровская слобода когда-то была центром опричнины Ивана Грозного. Сейчас там опять образовался отдельный, «опричный» двор – в противовес царскому. Было даже свое «опричное войско», полувзвод семеновцев Шубина. Солдаты здешней службой нарадоваться не могли! Ни муштры, ни разводов, еда – от пуза. Командир проводил время с царевной, и подчиненные как сыр в масле катались. Елизавета по примеру отца и матери рядовыми не гнушалась. И поговорит, и вина велит дать, и сама с ними запросто чарку опрокинет. Гвардейцы ее готовы были на руках носить.

А вот в Москве обстановка была совсем неприглядной. Петр вообще вырвался из-под контроля взрослых. Долгоруковы вовлекли его под влияние гулянками и охотой – сейчас он командовал сам и ничем иным заниматься не желал. Австрийский посол Гогенгольц писал: «Государь знает свою неограниченную власть и не желает исправляться. Он действует исключительно по своему усмотрению». То же подтверждал испанский посол Лириа: «Никто не смеет ни говорить ему ни о чем, ни советовать… можно догадываться, что он будет вспыльчив, решителен и жесток». А Долгоруковы, чтобы удержаться в фаворе, должны были и дальше поощрять царские запросы.

Благотворное влияние на Петра оказывала лишь 14-летняя сестра Наташа. Но она угасла от чахотки. Брат очень любил ее, и она напоследок внушала, что болезнь усугубили огорчения от образа жизни Петра. Просила изменить его, удалить от себя Ивана Долгорукова. Петр, захлебываясь слезами, обещал. В ноябре 1728 г. ее похоронили. Но обещания царь сразу забыл, утешался в пьянках и с доступными женщинами. По сути, верховной власти не стало, и правительство оказалось парализованным. В Верховном тайном совете вез дела один Остерман. Жадные и близорукие Долгоруковы растаскивали казенные богатства, деревни, земли. Не стесняли себя и их подручные.

В Петербурге стройки заглохли. Жители разъезжались. А оставшиеся разворовывали бесхозные дома, дворцы. Выламывали кирпич, деревянные части на дрова. Умер член Верховного тайного совета адмирал Апраксин, и до флота никому не стало дела. Строительство больших кораблей прекратилось. В окружении царя заговорили, что они вообще не нужны, слишком дорого. Петр указал, чтобы из всего флота в море выходили лишь 4 фрегата и 2 легких судна. А остальные «для сбережения казны» пусть стоят в портах [20, с. 34–35]. Но и на их ремонт деньги не выделялись. За несколько лет правления Петра количество линейных кораблей сократилось с 50 до 36, и из них лишь 8 были боеспособными. Число фрегатов снизилась с 18 до 12 (4 боеспособных). Остерман объяснял царю, что Россия может так лишиться флота. Тот отмахнулся: «Когда нужда потребует употребить корабли, то я пойду в море; но я не намерен гулять по нем, как дедушка».

В загоне очутилась и армия. Жалованья не выдавали. Солдаты жили подсобными хозяйствами. Вместо учений пасли коров, возделывали огороды. И командиры заводили хозяйства, солдаты становились у них работниками. Генералы весной 1729 г. организовали под Москвой большие маневры, хотели увлечь Петра военным делом. Но он, откровенно скучая, поприветствовал войска – и умчался на охоту. Зато глава шведского правительства Горн вдруг засыпал Петра клятвами в дружбе, предложил союз. Для него были просто чудом развал нашего флота и армии, запустение Петербурга. Вот он и стелился, убаюкивал русских, чтобы это продлилось подольше, – и Швеция сможет вернуть потерянные земли.

Жалованья не платили и чиновникам, канцеляристам. Деньги разворовывали вышестоящие начальники, и нижестоящие тоже жили воровством, взятками. Но и свои обязанности никто не исполнял, многие просто разъезжались по поместьям. В обстановке безвластия всюду плодились разбойники. Раздрай охватил и Церковь. Противники церковных реформ Петра I во главе с митрополитом Ростовским Георгием (Дашковым) повели яростные атаки на возглавлявшего Синод Феофана (Прокоповича), обвиняя его в «протестантизме». Вышли и на царя, добиваясь восстановления патриархии. Петр соглашался, да у него руки не дошли, ему было некогда заняться этими вопросами среди охот и кутежей.

Или Господь не допустил. Очень сомнительно, какой бы стала возрожденная патриархия. Некоторые архиереи, и как раз из противников петровских преобразований, тайно поддерживали «хлыстов». Проявились и другие влияния. Князь Сергей Петрович Долгоруков за границей перешел в католицизм с женой (дочерью сенатора Голицына) и 9 детьми. Устроили у себя в усадьбе центр католической пропаганды и резиденцию папского эмиссара аббата Жюбе. Кое-кто из православных епископов заинтересовался, Жюбе вел с ними переговоры об унии. Вернулся в Россию и изгнанный при Екатерине Лейба Борох с компаньонами. За взятки восстановили и расширяли отнятый у них бизнес и тоже начали сманивать христиан в свою веру.

С вошедшей в силу церковной оппозицией была тесно связана и Евдокия. Декоративной ролью она не удовлетворилась. У нее в монастыре образовался свой двор, по ее ходатайствам освободились многие родственники, попавшие в опалы в разные годы по разным обвинениям. Им возвращали конфискованные имения, дома. Как раз через «государыню-бабушку» возвысился упоминавшийся Степан Лопухин. К Евдокии потянулись и другие просители со своими проблемами. Но подобное вмешательство в собственные сферы интересов окружение Петра II пресекло. Устроило провокацию с подметными письмами, разозлившими царя, и выход бабушки на внука перекрылся.

А империя скатывалась к катастрофе. Иностранные дипломаты доносили: «Всё в России в страшном расстройстве, царь не занимается делами и не думает заниматься; денег никому не платят, и Бог знает, до чего дойдут финансы; каждый ворует, сколько может. Все члены Верховного совета не здоровы и не собираются; другие учреждения также остановили свои дела; жалоб бездна; каждый делает то, что ему придёт на ум» [21]. Саксонский посол Лефорт сравнивал Россию с неуправляемым кораблем, где капитан и команда спят или пьянствуют: «Огромная машина пущена наудачу; никто не думает о будущем; экипаж ждёт, кажется, первого урагана, чтобы поделить между собой добычу после кораблекрушения».

Но здоровье Петра было хилым, как у умершей сестры. А разгул подрывал его. Долгоруковы решили подстраховаться. Форсировали план женить царя на своей Екатерине. В октябре 1729 г. Петру исполнилось 14, и его принялись обрабатывать, что надо провозгласить его совершеннолетним, да и династию упрочить. Вступить для этого в брак. Ну а Екатерина – лучшая невеста, сестра его вернейшего друга. Хотя у Ивана был и собственный, запасной вариант привязаться к правящей династии. Царю он забросил идею, как будет благородно, по-рыцарски, двум почти побратимам жениться вместе. В качестве жениха он стал навязываться к Елизавете. Опять наседал, угрожал монастырем. От перспективы получить такого мужа царевна была в ужасе. Искала защиты у Остермана, перестала выезжать в Москву. Дожимать Иван не рискнул. Боялся, как бы у Петра не взыграла старая любовь – это могло и планы родственников порушить.

А царя уговорили. 30 ноября 1729 г. в Лефортовском дворце, где он жил, состоялось обручение. Екатерина получила титул «ее высочества государыни-невесты», ее отцу добавились обширные имения, 12 тыс. крепостных «душ». Торжествующие Долгоруковы спешили довести дело до конца. Помешали только Рождественский пост и Святки. Венчание назначили сразу после них, 19 января 1730 г. Об этом широко оповестили, и в Москву на царскую свадьбу стали съезжаться дворяне со всей страны.

Помешать пытались Остерман с Елизаветой. В начале января сумели тайно увидеться с Петром, уговаривали отказаться от брака. Вице-канцлер рассказывал о казнокрадстве его «друзей». Царевна дополняла жалобами, что Долгоруковы отвратительно к ней относятся. Однако приготовления к свадьбе продолжались. Шел ли царь на поводу у Долгоруковых? Или замышлял для них неприятный сюрприз в последний момент? Юноша был скрытным, искусством лицемерия владел превосходно. А очевидцы отмечали, что он стал обращаться с невестой прохладно.

Но какой выбор он сделал, вскоре потеряло значение. Петр заразился оспой. 18 января его состояние признали безнадежным. И тут уж залихорадило Долгоруковых. Все, чего они добились, рушилось! Ухватились за идею: провозгласить наследницей невесту. Даже из родственников не все поддержали, фельдмаршал Василий Долгоруков такой вариант разбранил. Но остальные сочинили соответствующее «завещание» Петра. Озаботились лишь, придет ли в сознание, чтобы подписать? Похвастался Иван: он умеет подписываться за царя, делал для самого Петра, руку не отличишь. Составили два экземпляра завещания. Один Иван подмахнул, а со вторым отправился к постели государя. Если очнется, то и уговорить, поставить подпись при свидетелях. Но Петр лежал в беспамятстве. Перевалило за полночь. Настало 19 января, объявленный день свадьбы. Юноша вдруг открыл глаза. Сказал только одно: «Запрягайте сани! Еду к сестре Наталье!» И дыхание прервалось – умчался к сестре…

Глава 8. Революции и поэзия

Анна Иоанновна разрывает «кондиции»

Зная, что царь умирает, в Лефортовском дворце собрались высшие чины государства. И вот тут за дело взялся Дмитрий Голицын. В своих замыслах изменить устройство России он не был одиночкой. У него имелся теневой кружок помощников, а главным советником являлся президент Коммерц-коллегии Фик, выходец из Гамбурга. Вероятно, он был масоном, как и Голицын – к религии князь относился весьма пренебрежительно.

Едва лишь известили о кончине Петра, было назначено заседание Верховного тайного совета в «особой каморе». Но Голицын уже заранее сговорился с Долгоруковыми, позвали своих: сибирского губернатора Михаила Долгорукова, двух фельдмаршалов, Василия Долгорукова и Михаила Голицына, не имевших отношения к Верховному тайному совету. Кроме двух сильнейших аристократических кланов, присутствовал лишь старенький и вялый канцлер Головкин. Остерман от выбора наследника осторожно уклонился – дескать, он иностранец. А других сановников от обсуждения отсекли. Голицын отказался приглашать и духовенство, презрительно называя его «долгобородыми». Алексей Григорьевич и Василий Лукич Долгоруковы сунулись было со своим фальшивым завещанием, но их осмеяли и отшили.

У дряхлого канцлера роль председателя уверенно захватил Дмитрий Голицын. Объявил, если мужская линия рода Романовых пресеклась, надо обратиться к женской. Перебрал кандидатуры. Царицу-монахиню Евдокию признал старой и больной. Сына покойной Анны, Карла Петера Ульриха, называл даже не по имени, а «кильским ребенком». Сказал, что его мать, как и Елизавета, рождены от простолюдинки, до брака. И о поведении Елизаветы участники заседания добавили «некоторые непристойные слова, что выбрать нельзя». Голицын повернул на дочерей брата Петра I, царя Ивана. Две из них жили в Москве. Старшая Екатерина, сбежавшая с дочкой от герцога Мекленбургского. И младшая Прасковья, жена генерала Дмитриева-Мамонова. В адрес обеих тоже прозвучали «словеса непристойные». А Голицын назвал самой достойной среднюю, Анну Ивановну.

Всем понравилось, закричали «виват». На крики вынырнул Остерман, подслушивавший за дверями. Но Голицын сказал еще не все. Он предложил «себе полегчить», «воли прибавить». Составить условия, «кондиции», на которых Анне будет передан трон. Слабую одинокую женщину, торчавшую в нищете на чужбине, он выбрал не случайно. Постоянные долги, безрадостная курляндская дыра. Единственным развлечением здешних дворян была охота, а у Анны даже не было денег держать хороших верховых лошадей. Придумала свою охоту, стрелять по птицам из окна. Долго и безуспешно судилась с обокравшим ее Бестужевым-Рюминым. Находила утешение лишь с Бироном, родила от него сына в 1728 г. Но и это приходилось скрывать, официально матерью считалась жена Бирона, хотя колыбель ребенка стояла в спальне герцогини. Голицын рассчитал четко. Захочет изменить свою долю – примет любые «кондиции». Точно так же, как в Швеции после смерти Карла XII на престол возвели его сестру, отдавшую власть риксроду, совету аристократов.

«Верховники» и стали распоряжаться, как высшая власть. Двух присутствующих фельдмаршалов и сибирского губернатора тоже ввели в Верховный тайный совет – хотя на это имел право только император. А 19 января созвали в Кремль военных и гражданских начальников, архиереев. Но о «кондициях» и перемене государственного строя им не сказали ни слова. Только о том, что решено звать на престол Анну, послать за ней делегацию. Все одобрили «с великой радостью» – о будущей государыне ничего плохого не слышали, ее для солидности стали называть уже не Ивановной, а Иоанновной.

«Кондиции» разрабатывались «верховниками» в своем узком кругу. Анна лишалась прав выходить замуж, определять наследника, начинать войны и заключать мир, вводить подати, жаловать в чины выше полковничьего ранга, казнить дворян, конфисковывать их имущество, жаловать им земли, расходовать государственные средства. Все это переходило в ведение Верховного тайного совета, как и гвардия, армия, флот, финансы. Он и должен был править страной, а царица становилась номинальной фигурой. Завершались «кондиции» словами: «А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны Российской».

К документу приложили два письма. Одно – к Анне от имени «духовных и всякого чина светских людей», ей представляли «кондиции» как волю всего российского общества. Второе – обращение к народу от лица самой Анны. Будто это она сама «для пользы Российского государства» передает важнейшие прерогативы Верховному тайному совету. Таким образом, сценарий революции Голицына был мошенническим. Первым письмом – обмануть Анну, а вторым – представить «кондиции» как личное решение императрицы! [22, с. 4–18]

Чтобы ложь не просочилась, перекрыли заставами все дороги из Москвы. Другие города даже о смерти Петра II не известили. Однако и среди «верховников» единства не было. Остерман отказывался подписать «кондиции». Его заставили под угрозами, но он разгласил тайну. Сам, как он привык, остался в тени, но сообщил тем, кого захват власти Голицыными и Долгоруковыми никак не устраивал. 20 января из Москвы в Митаву выехала делегация «верховников» во главе с Василием Лукичом Долгоруковым, и почти одновременно туда помчались еще три гонца. От близкого к Остерману Рейнгольда Левенвольде, Феофана (Прокоповича) и Ягужинского. Объезжали заставы по проселкам, сыпали деньги на самых быстрых лошадей. Два из них опередили делегатов – от Левенвольде и Прокоповича. Оба советовали герцогине подписывать что угодно, а потом похерить.

Она, наверное, и на «кондиции» согласилась бы. Шутка ли, из захолустья и беспросветной нужды – на российский трон! Но ее предупредили, что у нее есть сторонники, и есть лучший вариант, чем ей предложат. А с тем, что беспомощная женщина станет послушной игрушкой «верховников», Голицын и его сообщники ошиблись. Она приняла опасную игру. Перед прибывшими делегатами Василия Лукича изобразила то, что от нее ждали, поставила нужные подписи. А третий гонец, от Ягужинского, камер-юнкер Сумароков, опоздал. Сунулся в герцогский замок, и высокие гости арестовали его, заковали в кандалы. Да, игра была опасной. Анне не разрешили брать с собой никого из приближенных. Она взяла лишь годовалого младенца Бирона – собственного тайного ребенка. Но и повезли ее, как пленницу. С ней и малышом уселся в карету Василий Лукич, следил за каждым шагом, пресекая любые контакты.

Подписанные документы и арестованного Сумарокова отправили побыстрее вперед. Когда их привезли в Москву, «верховники» торжествовали – дело сделано. Ягужинского, найдя у гонца его письмо, бросили в тюрьму. А в кремлевском дворце снова созвали дворян, духовенство. Зачитали обращение от имени Анны, как якобы она хочет править, огласили «кондиции». Но это вызвало общий шок. Собравшиеся зароптали, заволновались. Голицын предпочел поскорее распустить их, как будто для обдумывания. Надеялся, что уляжется, а противников можно будет и прижать, как Ягужинского. Однако по Москве уже две недели расходились тревожные слухи от Остермана, Ягужинского, Феофана, Левенвольде. Теперь они подтвердились. Дворянство забурлило. Хотя оно разделилось на два лагеря. Монархисты стояли за Самодержавие. Либералы были совсем не против ограничить его, но возмущались, что власть захватила узкая кучка аристократов. Составляли проекты расширенного правительства, парламента, учредительного собрания.

10 февраля вереница карет из Митавы прибыла в подмосковное село Всехсвятское, где должна была сделать остановку. Сперва нужно было похоронить прежнего царя, подготовить торжественный въезд в столицу новой царицы. Василий Лукич по-прежнему держал Анну под строгим контролем, но никак не мог запретить ей встретиться с сестрами, Екатериной и Прасковьей. Разговоры прослушивали, и тем не менее, сестры додумались передавать записки в пеленках малыша, гостьи брали его на руки понянчить. Анне они сообщили, что ее готовы поддержать, связались с родственником матери Семеном Салтыковым – а он командовал Преображенским полком.

«Верховники» об этом не подозревали. Они больше опасались эксцессов со стороны Елизаветы, отобрали у нее охрану, семеновцев Шубина. Но она проблем не доставила, вообще не появлялась в столице. Датский посол Вестфален доносил: «Все здесь тихо, никто не двигался, принцесса Елизавета держит себя спокойно, и сторонники голштинского ребенка не смеют пошевелиться». А французский посол Маньян докладывал: «Принцесса Елизавета вовсе не показывалась в Москве в продолжении всех толков о том, кто будет избран на престол». Историки строят предположения, что для нее, по легкомыслию, забавы казались интереснее, чем борьба за власть [18].

С этим нельзя согласиться. Она совершила довольно рискованный шаг, когда с Остерманом отговаривала Петра от брака. Но после его смерти, очевидно, признала свои шансы безнадежными. На кого она могла опереться? На сомнительных Скавронских, Гендриковых, Ефимовских? На нескольких мелких дворян? Это было несерьезно. Судя по всему, когда отняли охрану, Елизавета даже собственное пребывание в Москве считала опасным. Как бы не устранили «лишнюю» претендентку. Да, сторонники у нее были, но царевна-то с ними не была связана.

У нее не было и организаторов, способных сплотить этих сторонников. Остерман был ее союзником только против Долгоруковых, тайно подыгрывал Анне. Вот и Елизавета для защиты от своих врагов приняла сторону Анны. Она приехала в Москву только на похороны Петра и завернула во Всехсвятское. Поклонилась новой императрице, жаловалась ей на Долгоруковых – как Иван нарывался в женихи, угрожал, преследовал. Анна оценила, что Елизавета признала ее старшинство. Стала первой, кто обратился к ней за покровительством. Сейчас для нее были важны любые союзники, и она со своей стороны признала царевну полноправной родственницей: «Мало осталось членов нашего семейства, так будем жить в мире и согласии». А с обидами от Долгоруковых обещала «исправить».

Верховный тайный совет в полном составе явился к Анне накануне ее въезда в столицу. Она как будто вела себя послушно, не вызвав подозрений. Но следом для предстоящего шествия прибыл почетный караул, батальон преображенцев, подчиненных Семена Салтыкова. Прискакал эскадрон кавалергардов. Государыня вышла к ним, объявила себя шефом Преображенского полка и начальницей эскадрона. Гвардейцы «бросились на колени с криками и со слезами радости». Это было прямым нарушением «кондиций», передававших командование гвардией Верховному тайному совету. Но ставить на место Анну, окруженную возбужденными солдатами и офицерами, «верховники» не решились. Предпочли «не заметить» – недалекая женщина, что с нее взять? [23, с. 55–56].

15 февраля царицу встречали толпы народа. Ее и сейчас держали под надзором, по бокам ее кареты ехали верхом Василий Лукич Долгоруков и Михаил Голицын. В Успенском соборе Феофану (Прокоповичу) не позволили произнести торжественную речь. А в Кремлевском дворце Василий Лукич поселился прямо у входа в личные покои Анны – мимо не пройдешь. Государыня вроде бы возражений не выказывала, выполняла «обязательства». Но и вела себя независимо. Выходила к построенным полкам под громовые «виват!», допускала избранных к целованию руки.

А столица была взбаламучена, все дворяне понимали, что «боярское правление» станет для них бедой. Среди них работали Остерман, Салтыков и другие сторонники Анны. И планы «верховников» стали сбиваться. Голицын составил присягу новой императрице – с клятвой служить не только ей, а Верховному тайному совету и без титула «самодержицы». Но этот текст отвергали Сенат, Синод. Фельдмаршал Василий Долгоруков сунулся с такой присягой к преображенцам – ему заявили, что «переломают ему все кости, если он снова явится к ним с подобным предложением».

Что ж, тогда «верховники» решили применить силу, арестовать Остермана и лидеров обеих партий, как либералов, так и монархистов. Однако через секретарей и слуг замыслы стали известны. Это помогло разнородным дворянским кружкам объединиться: договорились вместе прорываться к царице. Большая общая делегация явилась к ней во дворец 25 февраля, когда у нее находился весь Верховный тайный совет. Вперед вылезли либералы, зачитали свою челобитную. Просили царицу учитывать не только мнения аристократов, а созвать некий учредительный орган, который изучит все предложения и представит ей «форму правления государственного».

«Верховники» стали скандалить, вступили в перепалку с делегатами. Анна тоже опешила: что еще за новые повороты? Но смекнула ее сестра Екатерина: любые предложения рушили планы Долгоруковых и Голицыных. Подбежала к Анне с пером и чернильницей, шепнула, и царица тоже поняла. Подмахнула челобитную: «Быть по сему!» Обрадованным дворянам Анна велела идти в соседний зал, обсуждать, чего они хотят. А «верховников», нацелившихся их вразумлять, увлекла за собой пообедать – отказаться-то было неудобно. Но от сестер уже помчались гонцы к Салтыкову.

Во время обеда во дворец хлынули офицеры. Кричали: они не хотят, чтобы кто-нибудь предписывал законы их государыне. Упали к ногам вышедшей к ним Анны: «Мы пожертвуем нашу жизнь на службу Вашему величеству, но не можем терпеть тирании над Вами. Прикажите нам, Ваше величество, и мы повергнем к Вашим ногам головы тиранов!» Вот тогда-то и Анна сказала свое слово. Отдала приказ: гвардия отныне подчиняется только Салтыкову. Позвала перепуганных «верховников» и заседавших рядом дворян. Монархисты, очевидно, знали, что ждут гвардейцев, при них огласили свою челобитную. «Всепокорно» просили «принять самодержавство», а «кондиции» «Вашего величества рукою… уничтожить».

Анна Иоанновна, изобразив удивление, обратилась к Василию Лукичу: «Как, пункты, которые вы поднесли мне в Митаве, были составлены не по желанию всего народа?» Все дружно закричали: «Нет!» «Так, значит, ты меня, князь Василий Лукич, обманул?» [24, с. 25]. Государыня «кондиции» разорвала, а Василию Лукичу велела убираться из дворца. И сразу же по Москве начали принимать присягу новой императрице, без всяких «кондиций» – текст заранее приготовил Остерман. Когда-то в детстве юродивый Тимофей Архипыч, славившийся даром предвидения, напророчил Анне Иоанновне царский трон, причем величал ее «Иваном Васильевичем Грозным». Предсказание исполнилось! Ведь и Грозный спас Россию и Самодержавие от боярских заговоров.

Верховный тайный совет царица упразднила сразу же. Роль главного органа возвратила Сенату из 21 члена, он из «Высокого» снова стал «Правительствующим». Разумеется, в него вошли те, кто способствовал победе Анны. Салтыковы, Остерман, Трубецкие и др., Ягужинский сохранил кресло генерал-прокурора. Но Анна обласкала и либералов, ввела в Сенат их лидера Черкасского. Не мстила даже «верховникам», 6 из 8 тоже стали сенаторами, в том числе их предводитель Дмитрий Голицын, прощенные фельдмаршалы Василий Долгоруков и Михаил Голицын. Рейнгольда Левенвольде Анна назначила гоф-маршалом, управлять своим двором. Возвысила и его братьев, Карла Густава и Фридриха. А из Курляндии вызвала Бирона, возвела в генеральский чин обер-камергера (главного распорядителя при дворе). Но в ту эпоху фаворитизм считался вполне нормальным явлением. Немедленно отреагировал австрийский император, пожаловал Бирону титул графа, а прусский король – бывшие имения Меншикова в своей стране.

Наказали лишь несколько Долгоруковых, и то не за попытку революции, а за то, что они натворили при Петре II. Алексей Григорьевич с братьями и детьми отправились в ссылки. Василий Лукич за обман Анны насчет воли народа и за свою роль конвоира при ней был заключен в Соловецкий монастырь. Бесчисленные имения и богатства, которые они себе нахапали в прошлое царствование, конфисковали. Своего бывшего фаворита-вора Петра Бестужева Анна отправила губернатором в Нижний Новгород – но он не оценил, как мягко с ним обошлись. Хаял и царицу, и Бирона. В результате поехал в ссылку в свои поместья.

И все же воцарение Анны Иоанновны осуществилось совсем не безболезненно. Брожение дворян, вызванное революцией «верховников», не улеглось. Обсуждались масонские, либеральные идеи, парламентские модели Англии, Швеции – а каково бы дорваться до власти самим? За пропаганду таких идей был арестован помощник и идеолог Голицына Генрих фон Фик: его сослали в Якутию и велели держать не в городах, а в самых глухих зимовьях. А гвардия, обеспечившая успех Анны, возгордилась и разболталась. Уже вторую императрицу на престол возвели! Но ведь всех в чинах и должностях не повысишь, и многие считали себя обиженными. Для желающих повторить и урвать собственный выигрыш имелись и другие кандидатуры на царство – «кильский ребенок», Елизавета.

И неожиданно открылось, что гораздо более сильная партия сторонников была у «государыни-бабушки». Вероятно, она сохранялась еще со времен заговора царевича Алексея. Теперь же некоторые священники и должностные лица отказывались приносить и принимать присягу Анне, объявляя «настоящей» царицей Евдокию [5]. Такую позицию заняли епископ Воронежский Лев (Юрлов), архиепископ Киевский Варлаам (Вонатович). Их поддерживали и пытались покрывать фактический призыв к мятежу Ростовский архиепископ Георгий (Дашков), митрополит Крутицкий Игнатий (Смола) – бывший суздальский покровитель Евдокии. С Игнатием тесно сошелся митрополит Казанский Сильвестр (Холмский).

Развернулось масштабное дело «церковников». Расследование возглавил Феофан (Прокопович). Сама Евдокия была уже плоха, болела. Связей между нею и оппозиционным духовенством не обнаружилось (или Анна велела закрыть на них глаза), и бывшей царицы дело не коснулось. Но виновных архиереев вычистили из Синода, лишили сана, простыми монахами, а некоторых и расстригами разослали по монастырям. Тем не менее обстановка в стране была настолько шаткой, что некоторые иностранные генералы и офицеры оставляли русскую службу, уезжали – в России ждали большой смуты.

Были и покушения на Анну Иоанновну. 24 мая 1730 г. умер отравленный муж сестры, генерал-аншеф Дмитриев-Мамонов, только что сидевший с царицей за одним столом. А 10 декабря Анна со свитой выехала в Москву из Измайлова – она предпочитала жить в материнской усадьбе, где выросла. Обычно экипаж царицы возглавлял кортеж. Но на этот раз в первой карете находились фельдмаршал Михаил Голицын с супругой. Донесения французского и голландского послов рассказывают, что на участке между Измайловом и Черкизовым под дорогой был устроен замаскированный подкоп. В него и провалилась карета Голицына. Его жена успела выскочить, фельдмаршал погиб [25, с. 157]. Виновных в обоих случаях не нашли.

Но Анна Иоанновна усиливала меры безопасности. В дополнение к Преображенскому и Семеновскому были сформированы новые, ее личные гвардейские полки: Измайловский, а позже Конногвардейский. В 1731 г., после второго покушения, царица восстановила Тайную канцелярию (она же Канцелярия тайных и розыскных дел). В ее ведение передавалось расследование преступлений «первых двух пунктов». Первый – умышление на жизнь, здоровье и честь монарха, второй – бунт и измена. Начальником Анна поставила Андрея Ушакова, лучшего следователя, он вел основные политические дела и при Петре I, и при Екатерине. Штаты канцелярии были маленькими, 14 человек. Но безопасность царицы и государства снова была поставлена на профессиональный уровень.

Работы новому учреждению нашлось предостаточно. Оппозиционные архиереи успели взбаламутить народ. И если Евдокия умерла в 1731 г., то выплыли два самозванца. Бродяга Тимофей Труженик объявил себя спасшимся царевичем Алексеем Петровичем, а его приятель, дезертир Ларион Стародубцев, – умершим царевичем Петром Петровичем. Первый пытался взбунтовать крестьян на Тамбовщине, второй – набирать войско на Хопре и в самарских степях. Развернуться не успели, обоих вовремя изловили и казнили вместе с горстью сообщников [26].

Не угомонились и те из Долгоруковых, кого царица простила: фельдмаршал снова командовал войсками, его брат Михаил, бывший сибирский губернатор, получил аналогичный пост в Казани. Но они установили связи со ссыльными родичами, стали собирать сторонников. Дальше ругани в адрес императрицы дело не дошло. Попытались вовлечь в свой кружок генерала Гессен-Гомбургского, а он доложил. «Оскорбление величества» во всех странах являлось страшным преступлением, а фельдмаршал и губернатор фактически вовлекали в измену подчиненных. Сенат вынес всем смертный приговор, Анна помиловала. Фельдмаршала отправила в заключение в Шлиссельбург, брата Михаила – в Нарву, их собеседников – в «вечные работы» (т. е. на каторгу).

Командующий флотом Сиверс публично позволил себе высказываться, что законная наследница – не Анна, а Елизавета. Донес Миних, и адмирала сослали в его имения. А у самой Елизаветы вскрылась ее связь с прапорщиком Шубиным. Вопрос, кстати, тоже оказался не моральным, а политическим. Прапорщик возле царевны пригрелся очень хорошо. А от солдат «опричного войска» растекались слухи, как дочь Петра их командира обласкала, их самих содержала и жаловала. Весь Семеновский полк стал считать Елизавету «своей», величал «матушкой». Получив такие доклады, Анна поначалу решила проблему тактично, без шума и скандалов. В 1731 г. Шубина просто перевели в армейский полк в Ревель.

Царевна была в него по-настоящему влюблена. Расставание переживала тяжело, сочинила песню: «Я не в своей мочи огонь утушить. Сердцем болею, а чем пособить. Что всегда разлучно, а без тебя скучно. Лучше б тя не знати, нежель так страдати всегда по тебе». В другой песне она изливала жалобу нимфы к ручейку: «Тише ж нынче, тише протекайте, часты струйки по песку, и следов моих с глаз вы не смывайте – смойте лишь мою тоску». Из-за этих дошедших до нас произведений Елизавету называют первой русской поэтессой. Но Шубин был настроен совсем не так романтично, как его возлюбленная. И деликатности императрицы не оценил. В Ревеле он хвастался, с кем спал. Строил из себя важную персону – в будущем ох как может вознестись! За это попал в Тайную канцелярию. Был бит кнутом и выслан на Камчатку, где его насильно обвенчали с камчадалкой.

Глава 9. Под властью двоюродной сестры

Русский флот. Художник Евгений Лансере

Правление Анны Иоанновны либералы ославили как «немецкое засилье», «бироновщину», царство террора, самый мрачный период истории, когда ничего великого и быть не могло. Хотя на самом деле она показала себя очень неплохой царицей. К управлению империей ее никто не готовил (так же, как и Петра I, Екатерину I, Елизавету). Но она была женщиной умной, здравомыслящей. Нашла толковых помощников. После ликвидации Верховного тайного совета все многообразные дела через рыхлый Сенат замыкались на саму царицу. Остерман предложил создать узкий орган, готовящий для нее доклады, проекты резолюций. Таковым стал Кабинет министров из трех человек. В него вошли канцлер Головкин, Черкасский и Остерман, который и стал «душой кабинета», вел всю практическую работу.

Первым делом Анна энергично взялась вытаскивать из бедственного состояния армию и флот. Столицу она возвратила на Неву. При этом отличился генерал-губернатор Миних, в короткие сроки ремонтируя и заново отстраивая запустевший город. Был завершен и Петропавловский собор, в нем наконец-то окончательно перезахоронили Петра I с женой и дочерьми. Миниха же царица высоко оценила, он стал фельдмаршалом, возглавил Военную коллегию.

А в некоторых законах Петра I выявились весьма негативные последствия. Он ввел правило майората – недвижимое имение дворян передавалось только старшему сыну, остальные должны были искать счастья на службе. Сама служба предписывалась с низших ступеней солдат, матросов и была пожизненной, пока сил и здоровья хватит. Но майорат помещики обходили, продавали деревни, обеспечивая деньгами младших сыновей и приданое для дочерей. Дворянские дети, увиливая от солдатской службы, записывались в сословия купцов, посадских (горожан), даже в прислугу. Старики и инвалиды оставались в строю, мешая карьере молодых. А в поместьях руководили нанятые управляющие, обворовывая хозяев и разоряя крестьян.

Майорат Анна Иоанновна отменила. Вместо солдатской службы дворян ввела для них обязательное образование с системой контроля. Открыла первое в России учебное заведение для подготовки офицерских и чиновничьих кадров, Шляхетский кадетский корпус. Созданную Петром I Морскую академию она расширила. Для всей страны этого было мало, и дворянам разрешили оставлять детей для домашнего обучения. Но их обязаны были представлять на экзамены в 12, 16, 20 лет и по результатам определяли на военную и гражданскую службу, провалившихся отдавали в солдаты и матросы «без выслуги», а их родителей штрафовали [27]. Позже и срок обязательной службы был ограничен 25 годами, а одного из сыновей дозволили оставлять дома для содержания хозяйства.

Что касается «немецкого засилья», то это байки чистейшей воды. Единой Германии и единства «немцев» еще не существовало. Пруссаки, саксонцы, баварцы, остзейские (прибалтийские) немцы были разными народами, далеко не дружными между собой. А в правящей верхушке их было лишь несколько человек, все они служили со времен Петра I. Левенвольде – остзеец, подданный России, вестфалец Остерман и Миних. В Сенате немцев не было вообще.

Да, иностранцы в России служили, как и во всех европейских странах той эпохи. Но со времен Петра им платили в два раза больше, привлекая ценных специалистов. Теперь же был взят курс на подготовку своих офицеров. Анна (по предложению немца Миниха) уравняла иноземцев с русскими и по оплате, и по условиям службы. Их число стало сокращаться. Бирон, разумеется, имел сильное влияние на Анну. Но стоит отметить, императрица его действительно любила. Никогда не пыталась сменить на более молодого и эффектного фаворита. И не выявлено ни одного шага Бирона, который вел бы к ущербу России (а значит, и его благодетельницы). Царица возвысила двух братьев Бирона, они стали генералами. Но оба были настоящими, боевыми генералами, отличились в сражениях, и оба богатств не нажили.

Коснемся и «террора». В трудах разнокалиберных исследователей и справочной литературе мелькают свыше 20 тыс. сосланных в Сибирь, 1000 казненных. Хотя эти цифры взяты с потолка, не подкреплены никакими документами. Изучение описи дел Тайной канцелярии показало, что за 10 лет правления Анны Иоанновны было 1909 политических дел. А серьезные наказания (смертную казнь, кнут) понесли 820 человек. Остальных постращали и отпустили. Или ограничились ссылками. Всего же, вместе с уголовными, за 10 лет было арестовано не более 10 тыс. человек, в Сибирь отправили не более тысячи [5].

Истинная же суть «террора» состояла в том, что Анна строго взялась наводить порядок в совершенно разболтавшейся стране. Среди преступников, которыми довелось заниматься Тайной канцелярии, были и такие, как помещик Чирков, собравший банду и разбойничавший на Муромской дороге. Или офицер Семенов, продавший кому-то гарнизонные пушки. Кончил жизнь на плахе иркутский вице-губернатор Жолобов за беспредельное хищничество. Был казнен воевода Каширы Баскаков – мелкого подьячего, уличившего его в злоупотреблениях, он избил до смерти и искалечил его жену [28, с. 245–250].

А в 1732 г. вскрылась ересь «хлыстов». Ее выявляли и раньше, в 1716, 1721 гг. Однако высокие покровители в Синоде заминали дело. Но теперь именно эти покровители попали под «дело церковников», и обнаружилось, что в Москве ересь охватила 8 монастырей! Ивановский, Никитский, Варсонофьевский, элитные Новодевичий, Симонов, Чудов, Высокопетровский, Богословскую пустынь [29, с. 390–395]. Сектанты устраивали радения с самоистязаниями, доходя до экстаза и предаваясь свальному блуду [30, с. 32–40]. Еретик Осипов дал показания о детях, рожденных от оргий, их называли «христосиками», умерщвляли, высушенные кровь и сердце добавляли в муку, выпекая хлеб для «причастия» [31, с. 117–119]. И это творилось в Москве, даже когда там пребывал царский двор!

Арестованных считали сотнями. Предводителям, Настасье Карповой, иеромонахам Тихону и Филарету, отрубили головы. Остальных били кнутом или плетьми, рассылали под строгий надзор в монастыри с требованием «из того монастыря никогда никуда их не выпускать, и писем ни к кому писать не давать, и к ним никого, також и их между собою видеться отнюдь не допускать». В указе императрицы от 7 июня 1734 г. отмечалось, что в «ереси были многие князья, бояре, боярыни и другие разных чинов помещики и помещицы; из духовных лиц архимандриты, настоятели монастырей» [29].

Хотя персонально князья и бояре с боярынями среди наказанных не фигурировали. Но из факта, что ересью был заражен Новодевичий монастырь, напрашивается версия, что к секте было причастно окружение царицы Евдокии. Ведь митрополит Крутицкий Игнатий (Смола), в чьем ведении находились московские монастыри, опекал ее еще в Суздале. В таком случае находит объяснение, почему государыня не стала обнародовать вину людей, связанных с царской семьей (возможно, наказала их ссылками под иными предлогами).

Анна Иоанновна, таким образом, спасла не только Самодержавие, но и Православие. Это еще одна причина, почему ее возненавидели либералы. Сама она была глубоко верующей. В Синоде теперь заправлял архиепископ Феофан (Прокопович), проявил чрезвычайное усердие во всех церковных расследованиях. Но к себе его государыня не приблизила, видела в нем лишь чиновника. Она вспомнила своего духовника детских лет, старенького архимандрита Варлаама (Антипеева) – он стал настоятелем Троице-Сергиева монастыря. Царица вновь сделала его духовником, называла «батюшкой», взяла с собой в Петербург, построив там подворье Троице-Сергиевой обители.

Для Церкви она сделала немало. Направила миссию для обращения в христианство народов Поволжья, категорически запретив принуждение и угрозы, «но поступать в том по образу апостольской проповеди, со всяким смирением, тихостию и кротостию». Повеления Петра I о создании духовных училищ после его смерти были забыты. Анна возобновила эту работу, требовала организовывать их во всех епархиях, и в 1739 г. в них обучались 5208 человек [23, с. 263].

Императрицу потом упрекали, будто она унижала аристократов, сделала своими шутами графа Алексея Апраксина, князей Михаила Голицына, Никиту Волконского. Но Волконский, муж упоминавшейся интриганки, был и впрямь не совсем «в себе», а Апраксину и Голицыну Анна заменила шутовством куда более суровое наказание. Оба перекинулись в католицизм, хотя за вероотступничество по законам России полагалась казнь через сожжение. И она применялась. В бесконтрольное царствование Петра II уже один раз высланный откупщик Лейба Борох купил взятками администрацию на Смоленщине, построил синагогу рядом с православным храмом. Священник Авраамий протестовал, но Борох его «избил смертно» и, «оковав, держал в железах», отчего тот умер. Начал и дворян сманивать тайно перейти в иудаизм. Совратил капитана Возницына. Тот неосмотрительно хулил Христа и попался. При расследовании открылись и прошлые преступления, убийство священника. На приговор Сената о Борохе и Возницыне Анна наложила резолюцию: «Обоих казнить смертию сжечь, чтоб другие, смотря на то, невежды и богопротивники от Христианского закона отступать не могли и таковые же прелестники… из Христианского закона прельщать и в свои законы превращать не дерзали». Приговор привели в исполнение [32, с. 23].

Ну а хозяйство страны досталось Анне Иоанновне в совершенно плачевном состоянии. Торговый оборот и промышленное производство упали. При годовом доходе казны 6–7 млн руб. накопились недоимки по податям 7 млн. Чтобы взыскивать их, действовала методика, применявшаяся по всей Европе. В задолжавшие села направляли на постой воинские команды. «Трясли крестьян», располагались на их содержании, пока община не заплатит. Но в результате села еще больше разорялись.

Советником императрица в этих вопросах стал выходец из простонародья, обер-прокурор Сената Маслов – а протежировал ему и ввел к царице не кто иной, как Бирон, подружился с ним. Вместо повышения торговых пошлин их резко снизили. Зато вырос объем торговли, а значит, и общие суммы сборов. Беглые крепостные до сих пор считались преступниками – по предложению Маслова стали поощрять их возвращение к помещику, обязали дворян помогать им. Он же доказывал, что главные причины недоимок – разорение крестьян и казнокрадство. Местные начальники разворовывают подати или за взятки занижают их. Поэтому Анна изменила механизмы сбора налогов. К великой радости крестьян, отменила высылку воинских команд. Вместо этого в 1733 г. было велено взыскивать задолженности с губернаторов, воевод и местных чиновников. Украдешь из собранных денег, недоберешь у кого-то за взятку – сам и заплатишь вплоть до конфискации имущества. Сказалось и ограничение пожизненной службы дворян. Лично наблюдая за хозяйством, они уже не допускали хищничества управляющих. Положение с финансами стало выправляться.

Продолжилось освоение Урала, там открыли богатейшие месторождения железа горы Благодать (русский перевод имени Анна). А в результате государыня вывела бюджет из вечных дефицитов и оставила его с профицитом аж в 2 млн рублей (четверть годового дохода страны). Производство чугуна и железа выросло по казенным заводам на 23 %, по частным – на 34 % (на Урале – на 64,4 %). В области черной металлургии Россия обогнала Англию. При Петре I уступала ей на 70 %, а в 1740 г. выплавила 25 тыс. тонн против британских 17,3 тыс. Экспорт железа вырос более чем в 5 раз. По другим товарам до нас дошли цифры только по Архангельскому порту: экспорт хлеба увеличился в 22 раза, сала и икры – почти в 2 раза.

Анна Иоанновна и ее правительство организовали Великую Северную экспедицию. На нее выделили колоссальные средства – 360 тыс. рублей. Ученые Академии наук положили начало картографическим, метеорологическим, геологическим, ботаническим, зоологическим, историческим исследованиям Сибири. А отряды моряков Беринга, Гвоздева, Малыгина, Овцына, Прончищева, Челюскина, братьев Лаптевых, Шпанберга, Чирикова описали и нанесли на карты побережье Северного Ледовитого океана, Камчатки, Чукотки, Охотского и Японского морей, Аляски, открыли множество островов, проливов, бухт, полуостровов. Были построены судоверфи в Охотске, новый город и порт Петропавловск-Камчатский, собраны материалы для первой полной географической карты России. А тем самым утверждались ее полярные и тихоокеанские владения (по международному праву той эпохи кто открыл, нанес на карты, тому и принадлежит).

Анна Иоанновна обратила внимание и на дикие, малонаселенные юго-восточные окраины империи. Для защиты Нижнего Поволжья от набегов степняков и свирепствовавших здесь разбойников она учредила новое Волгское казачье войско (казаков переселили с Дона и Малороссии). В подданство царицы перешла большая часть казахских племен. По договору с ними русские обязались построить город у впадения в Яик (Урал) реки Орь, его заранее назвали Оренбургом – чтобы казахи могли там торговать, получать военную помощь.

Проект был выгодным и для нашей страны. Если проложить дорогу и протянуть укрепления к верховьям Яика, они прикрыли бы от нападений из степи Южный Урал, позволили развернуть его освоение. Такая дорога открыла бы и возможности широкой торговли со Средней Азией. Этим занялся обер-секретарь Сената и видный ученый Иван Кириллов. Его покровителем тоже стал Бирон, помог выделить недостающие средства для Оренбургской экспедиции.

Правда, выдвижение к верховьям Яика вызвало крупные проблемы с башкирами. Они добровольно подчинились России еще при Иване Грозном, пользовались большими льготами, полным самоуправлением, платили очень низкие подати. Но своими льготами вовсю злоупотребляли, принимали множество беглых, трудившихся на местную знать. И присягу царям нарушали, присоединяясь к грабительским набегам хивинцев, джунгар, каракалпаков, казахов. Теперь башкирские вожди и богачи переполошились, что близость русской администрации лишит их бесконтрольной власти. Подняли восстание. Осаждали города, вырезали русские села, слободы, заводские поселки. Но и подавили их сурово. Войск на Урале было мало, однако не все башкиры были в восторге от засилья собственной знати, часть из них приняла сторону русских. Призвали и татар, мещеряков, тептярей, у них с башкирами были давние счеты.

Умершего Кириллова сменил инженер Татищев. Место, выбранное для Оренбурга, он забраковал – «низкое, затопляемое, бесплодное и безлесное». Да и далеко было от коммуникаций по Волге и Каме. Татищев перенес Оренбург на 200 верст ниже по течению Яика. А «первый Оренбург» стал Орском. Была построена цепочка крепостей, Самарско-Оренбургская линия. Служить здесь переводили часть яицких, сызранских, исетских казаков. К ним приписывали отставных солдат, верных башкир, калмыков, добровольцев из тех же татар, мещеряков, тептярей. К новым крепостям потянулись караваны купцов из Средней Азии. Границы империи продвинулись в степи, вобрали в себя большую часть нынешнего Казахстана.

Анна Иоанновна возобновила масштабное строительство Петербурга. А любимым местом ее летнего отдыха был Петергоф. Императрица воплотила замысел Петра I – по ее указаниям создавался знаменитый в наше время парк с каскадами фонтанов. Анна сохраняла и старые привычки, вроде снайперской стрельбы из окна по птицам. Подобно собственной матери, держала при себе приживалок, юродивых, богомолок, шутов. Но она внедрила в России и моду на классическую музыку, театр, оперу. Рядом с Зимним дворцом был построен первый в нашей стране Оперный дом на тысячу человек. В Россию зазывали гастролирующие труппы из Италии, Германии, Голландии. А потом на службу императрицы поступил итальянский композитор Франческо Арайя, начал сочинять «свои» оперы. Государыне очень нравились и итальянские комедии, для их показа в Зимнем дворце была оборудована Комедийная зала. Анна Иоанновна стояла и у истоков русского балета. Учредила первую балетную школу, ее возглавил французский балетмейстер Ланде.

Но вот у Елизаветы отношения с державной двоюродной сестрой не сложились. Вроде бы царевну никто не обижал. При переезде в Петербург ей выделили дворец сестры Анны и Карла Фридриха. Построили и маленький летний на месте Смоляного двора, там раньше хранили смолу для флота. Поэтому и дворец стали называть Смольным. Но содержание Анна урезала. При влюбленном Петре II Елизавета сорила деньгами, как захочется. Теперь же было выделено 30 тыс. в год и ни копейки больше. Царевна это воспринимала как притеснения. Постоянно влезала в долги. Потом умоляла ту же «гонительницу» государыню оплатить их.

А имя Елизаветы становилось «знаменем» для всех, кто считал себя чем-то обиженным. Полоскалось в пьяной болтовне, за которую попадали в Тайную канцелярию: «Эх, вот если бы на троне была…» Царевна была и эффектной красавицей, раскатывала по городу, и ее приветствовали, она отвечала. Миних получил приказ царицы установить за ней наблюдение, «понеже она по ночам ездит и народ к ней кричит». А придворные чутко ловили конъюнктуру. Заметив отчуждение императрицы к царевне, тоже демонстрировали неприязнь. Причем тон задавала старая недоброжелательница Елизаветы, Наталья Лопухина. Она и при Анне сумела оказаться приближенной (для этого стала любовницей Лёвенвольде).

Но царевна редко бывала при «большом» дворе и по другой причине. Ей там было просто скучно. Анна Иоанновна правила очень экономно. Балы устраивала редко. Танцев до утра, как при Екатерине I, больше не было. И разгульных пиров не было – после смерти юного мужа государыня не терпела пьянства. Она ввела куртаги по четвергам и воскресеньям. Знать съезжалась во дворец послушать музыку и певцов, немного потанцевать. Основным времяпровождением были карты. Анна их тоже не любила, допустила лишь в дань европейской моде. Но сама азартной не была. Сидела за карточным столом недолго. Проигрыши платила сама. Выигрыши не брала. Вовремя уходила ко сну. Это было сигналом для гостей – разъезжаться.

А Елизавета уезжала из Петербурга в доставшееся от матери Царское Село – так же, как из Москвы в Александровскую слободу. Лишних глаз и ушей меньше. Удобнее веселиться в собственном окружении – и поохотиться, и танцы, пирушки. Быстро нашлась и замена Шубину. В 1731 г. полковник Вишневский был в командировке на Украине. В селе Чемары под Черниговом зашел в церковь и был потрясен голосом одного из певчих. Это был 22-летний Алексей Розум. Из бедной семьи, сын горького пьяницы. Но парень вырос умный, даже выучился грамоте. Вишневский поговорил с ним и забрал с собой. Представил Лёвенвольде, и тот зачислил Розума в придворную капеллу.

На службах его увидела и услышала Елизавета. Была очарована, как поет. И высокий, смуглый, черноглазый. Сердце царевны растаяло. Как она добилась, чтобы парня перевели к ее двору, история умалчивает. У нее Розум числился по-прежнему певчим. Но уже вскоре друзья и придворные Елизаветы почтительно называли его Алексеем Григорьевичем Разумовским. Через некоторое время из-за простуды он лишился уникального голоса, и тем не менее, сумел привязать к себе ветреную царевну почти на 20 лет! Знала ли о нем государыня? Без сомнения. Но в данном случае вмешиваться не стала. Новый фаворит Елизаветы не был гвардейским офицером. Опасности не представлял. Просто мужик. Если царевна, сама полумужичка, хочет с ним тешиться – пускай. Иначе все равно другого найдет.

В политику Елизавета не лезла. Понимала, что она под присмотром, и обойтись это может слишком дорого. Да и интересы у нее были другие – погулять и потешиться. Но все равно с ее приближенными иногда случались неприятности. Так, ее камеристка Яганна Петрова подвыпила с несколькими гостьями, понесла «великие непристойные слова» про Бирона и императрицу. Одна из собеседниц донесла. Яганну выпороли, сослали на Енисей в монастырь [33, с. 142–153]. А в 1735 г. Елизавета организовала самодеятельный театрик. Сами сочиняли пьески, ставили, показывали для своих. Но опять кто-то донес – некие собрания за закрытыми дверями. Регента царевниной капеллы Петрова взяли со всеми сценариями в Тайную канцелярию. Ушаков лично допросил его. Убедился, что речь идет всего лишь о театре «для забавы государыни цесаревны», и Петрова отпустил. Хотя тексты пьес передал на экспертизу Феофану (Прокоповичу). Нет ли там намеков, подтекстов? Тот крамолы не нашел, и дело было закрыто.

Но дружелюбию между Анной и Елизаветой подобные инциденты никак не способствовали. А ведь государыне следовало определиться с наследованием престола. С «тестаментом» Екатерины I она считаться не собиралась. Сама обошла его, приняв корону, и приказала канцлеру Головкину уничтожить документ. Копия имелась в Голштинии, но тут отличился дипломат Алексей Бестужев-Рюмин. Его отправили в Киль за бумагами покойной Анны Петровны, и он, допущенный в архивы, выкрал голштинский экземпляр «тестамента».

А уж поведение Елизаветы никак не располагало прочить ее в наследницы. Но Анна Иоанновна считала собственное происхождение куда более высоким, от старшей линии Романовых. Иметь своих законных детей она уже не надеялась и восстановила упраздненный устав о престолонаследии Петра I с правом монарха самому выбирать преемника. У ее сестры Екатерины, сбежавшей от мужа, была дочка Елизавета Екатерина Христина. Из Германии ее привезли 5-летней, Россия была для нее чужой страной. Родным языком был немецкий, девочку растили в лютеранской вере. Ведь она была мекленбургской принцессой, вдруг вероисповедание когда-нибудь пригодится для замужества? А сестра до воцарения Анны жила обособленно, и девочка выросла «диковатой», молчаливой, нелюдимой. Мать старалась преодолеть ее замкнутость наказаниями вплоть до побоев, что дало только обратный эффект.

Зная девочку, императрица понимала, что на роль наследницы она тоже не годится. Но у Анны Иоанновны с Остерманом и Лёвенвольде возник план: выдать ее замуж, и когда родится ребенок, он-то и станет наследником. Племянницу забрали ко двору тети. Назначили солидное содержание, наставников этикета, православной веры. Жениха нашли в 1733 г., в Россию приехал 19-летий Антон Ульрих, принц Брауншвейг-Бевернский. Только сейчас 15-летнюю невесту окрестили по православному обряду. Она стала Анной Леопольдовной. Императрица была ее крестной, передав свое имя. Но почему для отчества взяли не первое, а второе имя ее отца Карла Леопольда, остается неведомым.

Хотя жених девушке не понравился – худенький, робкий, стеснительный. Но он приходился племянником австрийской императрице, а союз с Австрией был в это время крайне важным. Анна Иоанновна оставила Антона Ульриха в России, назначила в кирасирский полк. Пусть поживет, пока племянница дозреет. Глядишь, и себя проявит, и с невестой у них чувства проснутся… В официальной государственной иерархии Елизавету отодвинули на третье место. В документах и на церковных службах ее стали упоминать после государыни и Анны Леопольдовны.

Но в правительстве вызывало озабоченность, что царевна и «кильский ребенок» Карл Петер Ульрих имеют реальные права на трон – этим могли воспользоваться иностранные державы, свои заговорщики. Остерман составил для императрицы особую записку о таких угрозах. Советовал выдать Елизавету замуж и услать подальше за границу. Однако для нее следовало найти принца «убогого», «от которого никогда никакого опасения быть не может». Предложения о браке с Елизаветой действительно поступали – от испанского инфанта Карлоса, Брауншвейгского герцога Людвига Эрнста. Но требование «никакого опасения» становилось препятствием. Ведь в результате претенденты на русский престол могли появиться в Испании или Германии. Анна женихов отклоняла.

Впрочем, международные неприятности ей доставила не Елизавета, а тихоня Анна Леопольдовна. Антон Ульрих обхаживал ее так и эдак, но, как писал Бирон, «его усердие вознаграждалось такой холодностью, что в течение нескольких лет он не мог льстить себя ни надеждою любви, ни возможностью брака». Считали: еще не дозрела девица, вот и скромничает. А в 1735 г. вдруг открылось, что 16-летняя племянница государыни состоит в связи с польско-саксонским послом графом Линаром, красавчиком и прожженным бабником. По понятным причинам Анна Иоанновна скандал затерла. Связного любовников камер-юнкера Брылкина сослала в Казань, Линару пришлось покинуть Россию. Разумеется, и Анну Леопольдовну взяли под усиленный надзор.

Bepul matn qismi tugad.