Kitobni o'qish: «Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Екатерина Полякова

Редактор: Александра Финогенова

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Василенко

Дизайн обложки: Юрий Буга

Корректоры: Анна Кондратова, Мария Смирнова

Компьютерная верстка: Максим Поташкин

Фотография на обложке: Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Librairie Artheme Fayard, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

В книге упоминается WhatsApp – продукт компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

Ведь все препятствия в теченье страсти

Ее лишь разжигают!

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР.

Все хорошо, что хорошо кончается¹

Только страсти дано сорвать покров с женской души, только через любовь и страдание вырастает женщина в полный свой рост.

СТЕФАН ЦВЕЙГ.

Мария Стюарт²

Синдром Бонни и Клайда

Этот ритуал неизменен. Как и в любой другой день, я сижу на своем рабочем месте, которым мне служит обеденный стол, и изучаю новости, читаю прессу, ищу данные, сопоставляю информацию, нахожу подтверждение своим выводам. Одним словом – готовлюсь к ежедневной передаче «Не трожь мой телик» (Touche pas à mon poste, TPMP).

Телевизор включен на каком-нибудь новостном канале – BFM, CNews, LCI или France Info. Я переключаю их по настроению или если попадается интересный сюжет. Мой слух всегда где-то блуждает, пока взгляд скользит по статье. Я не умею работать без звукового сопровождения – из-за многих лет, проведенных в редакциях, где тишины не существует.

Репортажи сменяют друг друга в рваном, почти завораживающем круговороте, но внезапно лицо ведущего BFM искажает смесь жадного интереса и ужаса. «А теперь перейдем к делу Нордаля Лёланде», – объявляет он, не сводя взгляда с камеры. Что заставило его сменить интонацию? Что завладело его вниманием – это имя? Или то немного постыдное влечение к «жареным фактам», которое присуще почти всем нам? Не знаю. А пока я смотрю на экран и слушаю отчет о заседании суда присяжных по делу Нордаля Лёланде, обвиняемого в похищении и убийстве маленькой Маэлис 27 августа 2017 года. Маэлис было всего восемь лет. В мае 2021-го этот бывший кинолог уже был осужден на 20 лет лишения свободы с обязательным трудом³ за убийство молодого человека – капрала Нуайе. И вот я узнаю, цепенея, что он завел себе страницу в соцсетях, а главное – что он состоял в переписке с 17-летней лицеисткой. Первый шаг сделала она…

И это не все. Лёланде признал, что, находясь в заключении, дважды вступал в сексуальные отношения с посетительницей, некой «госпожой Г.», женщиной лет пятидесяти. Сейчас она об этом сожалеет. Говорит, что злится на себя за то, что «доставляла ему радость и удовольствие – материальное, эмоциональное и сексуальное»⁴. Она порвала с ним несколько месяцев назад… «Она порвала с ним». Эта фраза банальна до неприличия.

Об этой женщине мы говорили в выпуске TPMP несколько дней назад. Должна признаться, на тот момент я не слишком вникала в ситуацию. Сейчас же всеобщий интерес вызвал эксклюзив журналиста Оли Порри Санторо́ (мы познакомились с ним, когда я брала у него интервью по случаю выхода его книги): ему удалось добыть аудиозапись признаний госпожи Г., где та сообщала, что Нордаль Лёланде планировал бежать и скрыться в Магрибе, сделав пластическую операцию. Это показалось мне настолько фантастическим, что я задалась вопросом, реальна ли вообще подобная связь между убийцей и его посетительницей. Она сама-то в здравом уме? Или это мифоманка⁵ с проблемами в осознании действительности?

После передачи мы с моей коллегой и подругой на все времена Жеральдин Майе еще долго пребывали в сомнениях.

– Странная история. Ты веришь тому, что она говорит?

– Не знаю. Но то, что я слышу на записи, не дает мне покоя.

После того разговора произошло столько всего, что об этой истории я забыла. И вот существование и рассказ этой женщины подтверждает суд присяжных! Я выключаю телевизор. Воцаряется непривычная тишина. Я сижу в раздумьях. В голове теснятся вопросы. Во мне борются возмущение и непонимание. Я уже разговариваю сама с собой. Кто эта госпожа Г.? Возможно, она знала Нордаля Лёланде еще до того, как он попал за решетку. Это объясняло бы, почему она продолжала ему писать, несмотря ни на что. Возможно, она пыталась понять, как он мог совершить такое. А как бы я поступила на ее месте? Писала бы я другу, который стал убийцей? Нет, не думаю. Впрочем, не знаю. Но она-то ему не только писала… А если она его не знала, зачем начинать такие отношения? А потом еще и спать с ним? Почему именно с этим мужчиной, который дважды совершил убийство, у которого руки в крови маленькой девочки? Чего она могла ожидать в ответ? Какие слабости за этим скрываются? Должен же быть какой-то мотив! Кто она – извращенка, сумасшедшая, больная? Это слишком просто. Все это только слова. Они не объясняют ничего или почти ничего. Да, слишком просто от всего этого отмахнуться. Есть что-то еще. Много чего еще.

Я пытаюсь отогнать эти вопросы. Но вернуться к работе трудно. Часть моего сознания застряла в этой истории. Возникает мысль пойти дальше, необходимость понять. В тот же вечер я закапываюсь в интернет. Я хочу убедиться. Каков масштаб этого явления, помимо случая этой госпожи Г.? Отличает ли этих женщин что-то особенное? А может быть, и вы, и я, и ваша мать, и ваша сестра, каждая из нас – мы все можем влюбиться в самых страшных преступников? Кто эти женщины, которые испытывают интерес, сочувствие, влечение и даже любовь к мужчинам, осужденным за убийство, изнасилование, детскую порнографию? Кто эти идолопоклонницы, служащие своеобразному культу кровожадных молохов? Ощущают ли они, что им поручена какая-то миссия? Или это проявление патологии?

С каждым вопросом я чувствую, что погружаюсь в мрачные глубины параллельного мира. Уже осознаю, что выберусь из них не скоро – меня манит непостижимая тайна, нечто, чего я не понимаю, во что отказываюсь верить, что пока ускользает от меня. Передо мной разверзается бездна.

Я поглощаю все новые страницы научной литературы и статей в прессе об этом явлении, которое, похоже, в основном имеет отношение к женщинам. Такое ощущение, что женщины не боятся убийц; миф о сексуальном «плохом парне» и женщине-искупительнице все еще актуален. А вот мужчины редко вступают на этот путь. Женщины-убийцы их не привлекают. Они деспотичны и пугают их комплексом кастрации. В то время как женщины могут довольствоваться отношениями по переписке, мало кому из мужчин этого достаточно.

Гуманитарные науки неоднократно обращали внимание на этих «влюбленных». У этой безумной страсти есть имя: гибристофилия, она же синдром Бонни и Клайда. Это парафилия⁶, при которой человек испытывает сексуальное и эротическое влечение к кому-то, совершившему отвратительное кощунство или преступление. Означает ли это, что такие женщины страдают патологией? Нет, отвечают медики. Они совершенно необязательно «ненормальные» или «больные», как поторопились бы сказать некоторые. Зачастую они прекрасно интегрированы в общество, образованны, у них есть работа, муж, дети, нет никаких «травм» – и все же они рушат свою жизнь ради отношений, не вписывающихся ни в какие нормы. У других эта схема сложнее, она состоит из опыта насилия, неустроенного детства в оковах депрессии и одиночества. Так что тема сложнее, чем кажется на первый взгляд. Меня не устраивает манихейский ответ – либо белое, либо черное; это невозможно. Мы находимся в серой зоне.

Спустя несколько дней, погрузившись в протоколы процессов и статьи, обнаруживаю, что это явление, которое я считала преимущественно американским, существует повсюду в мире, в частности в Европе. Некоторые женщины довольствуются письмами, другим необходимо идти дальше. Так я создаю своего рода кунсткамеру ужасов. Мое смятение растет с каждым новым открытием…

Андерс Брейвик, норвежский массовый убийца крайне правых взглядов, который 22 июля 2011 года убил более 77 молодых людей и ранил еще 150, получает около 800 писем в месяц! В Бельгии Марк Дютру, приговоренный к пожизненному заключению в 2004 году за убийства и изнасилования несовершеннолетних, похищение людей, преступный сговор и распространение наркотиков – ни более ни менее! – также получает огромное количество почты, где попадаются письма девочек-подростков, нередко ровесниц его жертв. Плюс предложения руки и сердца, которые приходят к «убийце в восточном Париже» Ги Жоржу⁷ и убийце и насильнику Патрису Алегру⁸.

Пожалуй, один из самых показательных случаев – Лука Маньотта, «монреальский расчленитель». Притом что он открытый гомосексуал, его «фан-клуб» в основном состоит из молодых женщин. В их блогах с названиями «Лукаманьоттамоямечта» или, скажем, «Поддержим Маньотту» попадаются просто сумасшедшие фото и заявления: «Люблю тебя, Лука», «Слишком прекрасен», «Он слишком красив, чтобы быть преступником», «Я влюбилась, как школьница», «Люблю тебя, мой малыш» (sic) и т. д. В 2014 году Лука Маньотта даже зарегистрировался на сайте знакомств! В анкете он заявляет, что ищет «своего принца, холостого мужчину 28–38 лет, белого, в хорошей спортивной форме. Хочу, чтобы он был верным, желательно образованным, финансово и эмоционально стабильным, для долгосрочных отношений»⁹. У меня буквально все переворачивается внутри.

Другие женщины идут намного дальше, предпочитая реальность отношениям по переписке – в конце концов, они слишком платонические. Так было с той молодой американкой 30 лет, помолвленной со зловещим Чарльзом Мэнсоном¹⁰, старше ее на 50 лет, или с женщиной-анестезиологом из Франции, Беатрис Пуассан, матерью двух подростков, которая бросила все ради Дани Лёпренса, осужденного за убийство четырех членов семьи. Впоследствии она вышла за него замуж. Сейчас они разведены, но она убеждена в его невиновности¹¹.

Я также обнаружила, что в США, в отличие от Франции, романтическую жизнь сидящим в тюрьме облегчают совершенно легальные сайты знакомств, соединяющие женщин и заключенных – в том числе тех, кто гниет в камере смертников. Существуют даже приложения, которые можно установить на телефон! Во Франции ничего подобного нет. Если вы хотите написать заключенному, у вас два варианта: либо по его делу ведется следствие, и тогда судьбу вашего письма решает судья, либо он уже осужден, тогда руководство исправительного учреждения читает всё и определяет, передавать ли ему ваше послание.

Психологи не преминули обратить внимание на этих «странных дамочек», пытаясь понять их с помощью поведенческого анализа. По их мнению, предположительно, существует три типа женщин, влюбляющихся в преступников.

Первый психотип – женщина, верящая в прощение и искупление. Это то, что обычно называется эффектом Флоренс Найтингейл. Она альтруистична и хочет исцелить душевные раны. Она видит себя той, кто, благодаря своему терпению и преданности, поможет мужчине измениться, вернуться на путь истинный. Одним словом, это такая встреча добра и зла, битва ангела и демона.

Второй тип – женщина, страдающая от эмоционального одиночества, пережившая травмы, физическое, а то и сексуальное насилие. Такой роман может избавить ее от статуса жертвы – она меняет роль. Становится той, кто сам может контролировать другого. Такие отношения успокаивают ее, потому что преступник находится за решеткой. Таким образом она может переживать любовное волнение в полной безопасности. Она полагает, что защищена.

Наконец, третий тип – женщина, страдающая патологическим расстройством. Она ищет преступника из числа серийных убийц, насильников и т. д., чтобы привлечь внимание к себе. Хочет оказаться в свете прожекторов, даже пропущенном через призму антигероя. По сути, отношения для нее лишь предлог для удовлетворения потребности «быть хоть кем-то».

Три психотипа – и это всё? Да неужели? Слишком просто было бы этим ограничиться! Надо заметить, что человек – это такое тесто, из которого можно слепить что угодно. В этом его сила и его бесконечная сложность.

А значит, к этим трем категориям нужно добавить подкатегории, также три. Начнем с женщины, верящей в невиновность убийцы: первая пребывает в отрицании. Далее та, кто признает преступление, но выступает за смягчающие обстоятельства: это не его вина, он был пьян, одурманен, находился под чужим влиянием, у него было трудное детство и т. д. Наконец, та, кто принимает мужчину и его преступления: с этим надо просто смириться.

Меня завораживает то, что я узнаю́. Теперь я все вечера напролет раскапываю сайты знакомств для американских заключенных, изучаю публикации криминологов и психиатров, читаю рассказы – всегда анонимные и часто отрывочные – тех, кто уступил «ангелу тьмы»…

Я знаю, что на этом не остановлюсь. Мне нужно идти дальше. Провести исследование, написать книгу. Я обсуждаю это с моим партнером, он обеспокоен: «Ты уверена, что хочешь в это влезать?» Он знает, что такие исследования небезобидны, что я впитываю информацию как губка, что история этих женщин перетрясет мне сознание, а возможно, и душу. Я все это осознаю́. Но желание разобраться сильнее.

Надо обсудить это с издательницей, чей острый глаз и талант хорошо мне знакомы. Она-то мне и скажет, права ли я, что пускаюсь в подобную авантюру. Договариваюсь с Изабель Сапорта, генеральным директором издательства Fayard. Мы встречаемся в баре на улице Монпарнас.

– Да, дорогая, что ты мне хотела рассказать? У тебя появилась идея для книги? Слушаю тебя.

Я рассказываю ей обо всем: зародившаяся перед экраном телевизора идея, мои исследования, французы, американцы, письма, комнаты для свиданий, сайты знакомств, категории женщин, определенные психологами… Говорю быстро, вываливаю все кучей, вперемешку. Изабель внимательно слушает. Выдерживает крошечную паузу и восклицает:

– Отлично! У тебя есть тема и будет исследование! Но учти, здесь придется пахать…

Я натурально приплясываю на тротуаре, уходя от нее, но через несколько метров меня охватывает тревога. Что я наделала? По ее словам, тут непаханое поле работы. Я прикидываю масштаб задачи: куда идти, с кем встречаться. А со мной вообще согласятся говорить? Все до единой истории, которые я до сих пор читала, были анонимными и крайне отрывочными. Но если у меня получится – вот это будет подвиг! Меня охватывает паника. И это только начало. Я стою перед Эверестом, которого до сих пор не замечала. Мне понадобится изрядное мужество, выносливость и упорство, чтобы взойти на вершину, обойдя стороной пропасти и отвесные склоны.

Эффект Воландеморта

– Так, значит, вас интересуют эти истории… Но зачем вам интервью, что вы с ним будете делать?

– Я уже объясняла – оно для моей книги.

– Ага, понятно…

Обходительный криминолог Ален Бауэр, загадочно ухмыляясь, сканирует меня взглядом, словно всем своим видом говоря: «В странные дела вы лезете, дамочка… Может и силенок не хватить…» Я могла бы ответить ему, что это не что иное, как законное любопытство журналиста, который вправе задавать вопросы и стараться понять, да и просто информировать. Но сейчас речь не об этом. Сейчас мне нужны конкретика, цифры, исследования. Хочу разумного объяснения, если в этой области оно вообще возможно. Одним словом – фактов, и ничего, кроме фактов.

Итак, я решила не искать вслепую и обратилась к этому известному преподавателю криминологии¹², автору около 40 работ – от «Криминологии для чайников» и «Самых тупых преступников в истории» до «Общего введения в криминологию». Вот кто сможет дать мне надежный фундамент для исследования и подробно рассказать об этих ненормальных отношениях, этом синдроме Бонни и Клайда.

Я не ошиблась. Он начал со… статистики. Да-да, статистики. А я ее так и не нашла, хотя вот уже несколько недель изучала десятки статей и исследований. Он единственный человек, который может мне об этом рассказать.

Что касается статистики, которую он сам назвал несколько специфической, то она относилась к почте, поступающей в тюрьмы. Было установлено, что три четверти писем подписано женщинами, влюбившимися в заключенных. И только четверть написана мужчинами, неравнодушными к правонарушительницам. «Эта статистика, – уточняет Ален Бауэр, – не учитывает гомосексуальные отношения – геев и лесбиянок, потому что в то время их не принимали во внимание. И все же можно сказать, что эти письма в тюрьмы – действительно показатель, заслуживающий внимания».

Значит, я была права. На самом деле это явление затрагивает в основном женщин. Пусть так. Но что такого особенного есть у женщин, чего нет у мужчин? Разве женское желание отличается от мужского? Это же устаревший штамп, разве не так? Но факты налицо. Женщины пишут преступникам в десять раз чаще, чем мужчины.

Ален Бауэр затрагивает и еще одну тему – связь заключенных с персоналом тюрем, а также со всеми женщинами, которые контактируют с ними по роду деятельности: тюремными медсестрами, преподавательницами, адвокатами… Он прав. Мне нужно будет изучить и это направление. Воистину, чем дальше я продвигаюсь, тем больше возникает вопросов. Но разве не в любом расследовании открываются новые двери, даже если часть из них никуда не ведет и их приходится в итоге закрывать?

А что он думает насчет трех типичных профилей? И снова криминолог соглашается и развивает тему: «Да, существует три синдрома, психологи их изучили. Первый – синдром Бонни и Клайда: "Хочу быть плохой девчонкой!" Это синдром отличницы, пустившейся во все тяжкие на пьяной вечеринке. Второй – так называемый эффект Флоренс Найтингейл¹³: "Я спасу его. Благодаря мне для него возможно искупление". Разумеется, в итоге все получается иначе, так как спасение также ведет к побегу, отправке посылок, передаче документов, которые позволяют продолжать преступную деятельность».

Что до третьей категории, Ален Бауэр предпочитает говорить о ряде мини-синдромов, не вполне четко определенных, таких как своеобразный реванш над самой собой, к которому могут стремиться некоторые женщины, подвергавшиеся агрессии, в том числе сексуальной. Вступая в связь с преступником, который «выше» их агрессора, они чувствуют, что оживают сами. «Этот синдром еще не до конца определен. О нем пишет американский автор Шейла Айзенберг»¹⁴, – объясняет Ален Бауэр. По ее мнению, это желание избавиться от статуса жертвы, чтобы в некотором роде обрести статус сообщницы и больше не быть униженной сексуальной или иной агрессией. Конечно, это не объясняет все подобные поступки, но позволяет лучше понять явление.

С самого начала беседы меня мучит вопрос: неужели все женщины способны влюбиться в преступника? Вот, например, я… Не успеваю я закончить фразу, а Ален Бауэр уже улыбается: «Конечно. Возьмем, к примеру, вашу передачу: когда ваши коллеги голосуют, все понятно: вот у вас экраны, вы видите разброс голосов и варианты объяснений. Если бы вы задали такой вопрос о разных типах заключенных – знаете, вам понадобилось бы гораздо больше вариантов ответов. И вы, что вполне естественно, получили бы очень неожиданные результаты, особенно среди знакомых. Например, вопрос не в том, "влюбилась бы ты в Нордаля Лёланде"; вы спрашиваете: "Ты бы посетила тюрьму?" или "Можно ли их спасти?" – и опять-таки получаете очень неожиданные ответы».

Возможно. Я знаю, что способна к сопереживанию, восприимчива к чужим эмоциям. Мне понятен этот дискурс. Я знаю, что теоретически могу растаять при виде руки, протянутой за помощью. Но сама по себе я не брошусь ни с того ни с сего хватать ручку, писать страстное письмо и посылать его серийному убийце! Ален Бауэр отвечает мягко, словно не хочет напугать больного ребенка: «Вы сами не знаете… Несколько недель назад вы делали передачу об актере, которого обвиняют в изнасиловании, – видели реакцию на вашей же платформе? "Он такой симпатяга… Мы его знаем… Милый… Забавный… Сексуальное насилие? Нет, не могу поверить". А на самом деле это, возможно, опаснейший сексуальный хищник за последние 20 лет… Или же он вовсе не виновен! Лично я из принципа ни о чем не составляю мнения заранее, мой девиз – "Ничего не принимай как данность, ничему не верь, все проверяй"¹⁵. И только потом можно прийти к какому-то выводу. Даже с худшим из убийц никогда нельзя быть уверенным. Всегда нужно изучать, исследовать. В нашем случае может быть то же самое: кто-то сомневается, кто-то все отрицает… Возьмем Николя Юло¹⁶ – большинство представителей государственной власти, включая госпожу министра по делам женщин, принялись отчаянно защищать "бедного Николя Юло, он ведь стал безусловной жертвой". Так что мы ничего не знаем и знать не можем».

По мнению криминолога, проблема здесь в попадании на крючок. «Посмотрите, как возникает схема Понци¹⁷, – объясняет он. – Например, хотя нам приходит куча ежедневного спама, тысячи людей отвечают вот этому полуголому парню, который застрял в какой-то там дыре, зато очень красив и хорошо сложен, и ему нужно 50 евро на возвращение домой, а потом 500, а потом 5000, и, конечно, он все отдаст наличными, как только вернется, – а на самом деле все это происходит в интернет-кафе в Киншасе! Что касается жертв – тут не только глупые и наивные люди. В схеме Понци встречаются и крайне умные и богатые индивидуумы, которые попадаются на удочку более ловких манипуляторов, чем они сами. Понятно, что важен первый шаг. Его можете сделать только вы, при этом вы не знаете автора лично. По всем этим причинам жест сострадания может привести к манипуляции и зависимости».

Незамысловатый образ чокнутой, влюбленной в преступника, разлетелся вдребезги. Значит, разгадка в попадании на крючок. Поддаться может любой. Более того – и хуже того – здесь присутствует своего рода манипуляция. Но кто кем манипулирует? Кто делает первый шаг? Преступник или влюбленная женщина?

– Одно другому не мешает, – отвечает Ален Бауэр. – Я всегда привожу в пример людей, которых обманул Бернард Мейдофф¹⁸, потому что здесь мы не затрагиваем сексуальную сторону вопроса и остаемся в области денег и желания наживы. Большинство жертв хотели заработать денег, невероятно много денег; Мейдофф ими манипулировал. Они в той же степени сообщники, что и жертвы. Манипуляция и зависимость тесно переплетаются друг с другом. Как в случае наркоторговца и потребителя, преступника и жертвы. Я за запрет наркотиков, но считаю, что нельзя ставить знак равенства между зависимыми и распространителями. Надо одновременно и лечить больных, и бороться с преступниками. Это две разные темы. Первая – из медицинской и социальной области, вторая – уголовная. Так вот, здесь у нас та же история: женщина влюбляется, позволяет собой манипулировать, обворовывать себя, да, она влюблена, но от этого она не в меньшей степени жертва. А женщины, которые становятся жертвами воровства, вымогательства, обмана и т. д., – это вообще стародавняя история! Вся греческая трагедия строится на этом.

Все, разговор окончен? Смотреть не на что, едем дальше? Определенно нет. Как насчет табу на смерть, которое нарушают эти влюбленные женщины? Ведь они любят мужчину, который убивал, разве не так? Как может женщина смириться с тем, что мужчина, которого она любит, неоднократно насиловал, пытал, убивал – особенно если речь идет о детях? Почему эти блоки слетают? Как у этих женщин получается, словно ластиком, стереть образы, наполненные кровью, страхом, криками? Как им удается не бояться звериной сущности мужчины, перед которым они испытывают какое-то болезненное преклонение?

– Очарование зла, – без тени сомнения отвечает криминолог. – Вот это неодолимое очарование ужаса, которое можно назвать эффектом Воландеморта, говоря языком поклонников «Гарри Поттера». Иными словами – почему люди переходят на темную сторону Силы? Это обаяние, момент колебания между добром и злом, как и момент, когда человек отворачивается от зла, потому что добро должно победить, – в этом вся мифология, вся история человечества. Противостояние света и тьмы – неотъемлемая часть человеческой души. Похоже на то, как мы объясняем детям, что не надо совать пальцы в розетку, а они все равно суют, чтобы посмотреть, что будет. Так же и с этими людьми: они делают совершенно невозможные вещи, вы объясняете им, что так делать нельзя, а они все равно делают. Так это работает. Проблема начинается, когда они снова берутся за свое. Вопреки распространенному мнению, большинство преступников не повторяют содеянного. Если точнее, таких 66 %, то есть две трети, а треть пойдет на преступление еще хотя бы раз. Вся суть в том, чтобы остаться в зоне первых двух третей.

Если я правильно поняла: большинство женщин, влюбленных в преступника, надеются, что им попался кто-то не из числа рецидивистов, ими движет чувство сострадания, искупления, справедливости и/или страсти. Для кого-то это связано с травмами. А социальный уровень в расчет не берется.

С самого начала беседы мы говорили о синдромах, эффекте сиделки, о тяге к опасности, запретах, искуплении, манипуляции, зависимости… А где во всем этом любовь? Даже само слово пока не прозвучало. Мужчины, отбывающие срок за убийства, испытывают любовь к этим женщинам?

– Случаются и настоящие романы, – объясняет Ален Бауэр. – В конце концов могут действительно возникнуть пары. Но у убийства много категорий, обычно это единичные преступления – было установлено, что процент повторных убийств очень низок, пожалуй, из всех преступлений он ниже всего. Примерно 60–70 % преступлений совершаются на почве ревности. Человек убил любимого мужчину или женщину и понес за это наказание. С серийными убийцами другая история. Будем ли мы им мстить? Будем ли наказывать их? Будем ли возвращать в общество? Вот главная дилемма нашей судебной системы. Это три совершенно разных вопроса, а мы пытаемся одновременно решать их все. Очень мало преступников совершает побег при разрешенной отлучке, количество несоблюдений правил невелико. Франция – старая католическая страна. У нас очень сложные отношения с наказанием, в отличие, например, от протестантов. И все это нужно учитывать, чтобы раскрыть столь непростую тему. Но в тюрьме или за ее пределами люди находят друг друга, и их отношения такие же прочные, как в обычной жизни.

Я в изумлении. Я представляла – возможно, слишком наивно, – что мужчины-преступники воспринимают этих женщин как «отдушину», окно во внешний недоступный мир, как передышку, и не влюбляются, а вот женщины искренне увлечены. Мое видение было двойственным: с одной стороны – мужчина с конкретными целями, с другой – женщина-жертва. Но приходится поверить, что иногда из этих встреч могут вырасти настоящие истории любви.

И все же мой рациональный ум отказывается сдаваться. Интересующая меня тема, ради которой я и взялась за эту книгу, – это не «классические» преступники, если можно так выразиться, а как раз серийные убийцы. Речь идет о далеко не разовом преступлении. Эти женщины в полной мере осознают, с кем имеют дело? Они точно понимают, что эти мужчины, превратившиеся в палачей, делали со своими жертвами, со своей «добычей»? Знаю, я повторяюсь, – вероятно, потому, что не могу получить удовлетворяющего меня ответа на этот вопрос. Вопрос, который я еще не раз задам своим собеседникам, какова бы ни была их специальность, потому что он не просто интригует – он тревожит меня, как и должен тревожить, беспокоить, возмущать, ужасать любого нормального человека. Как эти женщины позволяют себе отдаться любви, как они осмеливаются?

– Думаю, у вас есть подруги, которые были уверены, что встретили любовь всей жизни, при этом вы знали, что он подлец, мерзавец, подонок и все такое, – парирует Ален Бауэр. – И вы, конечно, пытались донести до них свои мысли, но, как правило, это не срабатывало. Так почему в этом случае должно быть иначе?

Я улыбаюсь. Он опять попал в цель. Но я не могу признать поражение.

– Однако речь идет о невероятно жестоких убийствах!

– Кто не хочет видеть, не видит, – с грустью отвечает он. – Знаете, есть такая техника в боевых искусствах: если вы хотите использовать силу противника, надо поколебать его уверенность в самом себе и ждать, пока сомнение одолеет его. Этот способ медленнее, дольше, но позволяет выигрывать.

– То есть всегда есть что-то вроде зависимости?

– Это основная составляющая. Но зависимостью не просто страдают, она формируется. Есть фактор «доброй воли». Надо самой побывать в таком положении. Так бывает с женщинами, которых я отнес к третьей категории, пережившими, в частности, сексуальное насилие, – в некотором роде они берут реванш, вступая в связь с преступником, который «выше» агрессора, и внезапно чувствуют, что и сами оживают. У уязвимости к психопатии есть много причин.

– Но есть ведь женщины без травм, такие же, как я, с семьей, детьми. Ну вот, например, та женщина-анестезиолог, которая уверена, что Дани Лёпренс невиновен: она стала с ним переписываться, влюбилась, даже вышла замуж…

– В данном случае мы имеем дело с синдромом Флоренс Найтингейл. – Ален Бауэр по-прежнему невозмутим. – Это не просто спасительница души – она убеждена в судебной ошибке. И здесь мы встречаемся с существенной категорией. К ней также относятся те женщины, которые хотят спасти приговоренных к смерти в США, потому что в глубине души они «знают», что те невиновны, ведь иногда это действительно так – известны случаи, когда некоторые были приговорены к смерти по сфабрикованным доказательствам или вообще без них! Скорее это даже синдром адвоката…

– …которая убеждает себя в их невиновности, а так это или нет – неважно?

– Да. Плюс большой талант к самообману.

– Мы удаляемся от истории любви и переходим скорее к судебному противостоянию, где любовь всего лишь один из элементов. И у меня такое впечатление, что речь в большей степени идет о потребности что-то исправить…

– Именно так. Исправить судебную ошибку, вытащить из тюрьмы невиновного. Конечно, лучше бы этот невиновный ни в чем не признавался…

И вот по ходу нашей беседы я начинаю постигать целый мир, одновременно очень далекий от меня и очень знакомый. То, о чем мне говорит Ален Бауэр, имеет отношение к банальным до трагичности человеческим побуждениям. Этакая современная греческая трагедия.

Прежде чем снова оставить криминолога наедине с его папками, я решила поделиться с ним одним открытием, поразившим меня при чтении статей.

– Во всех свидетельствах, которые я читала – вне зависимости от типа женщин, – повторяется одна и та же фраза, тянется своего рода красная нить, общая для всех, когда они говорят о мужчине, в которого влюблены: «Он не тот, кем кажется, вы не знаете его так хорошо, как я, он не такой, каким его описывают, мне говорили, что он чудовище, а он такой милый, внимательный… и т. д.».

– Да. А Адольф Гитлер был добряком! – с торжествующей улыбкой отвечает Ален Бауэр, наслаждаясь произведенным эффектом. И продолжает: – Вот они, чудеса человеческого разума, – сделать можно все, оправдать можно все, не ложью, так убеждением. Прекрасная штука любовь, – заключает он, глядя на меня, остолбеневшую.

Я улыбаюсь. Он беззлобно посмеивается надо мной и над моими выпученными глазами. И он прав. Мне внезапно кажется, что я в полной мере поняла смысл выражения «У любви есть свои причины, которые разум игнорирует».

Я ухожу, продолжая думать об образе из греческой трагедии. Ведь действительно, есть что-то в высшей степени трагическое во всех этих историях, у которых не может быть счастливого конца, – во всяком случае, на мой взгляд. В историях, где бурлят страсти, где смешаны кровь, слезы и самые крайние проявления чувств, от самых благородных до самых гнусных. Я уже предчувствую, что приближаюсь к главным действующим лицам трагедий, которые разыгрываются за высокими стенами, увитыми колючей проволокой.

Мне придется броситься в омут с головой, отправиться туда, где все происходит, – в глубины человеческой души. Пришло время заглянуть к психиатрам: логичное продолжение моего расследования.

Желание женщины

Сегодня понедельник. Солнце сияет вовсю, хотя еще только начало апреля. Я стою у небольшого здания в XII округе Парижа. Мне не терпится познакомиться с Большим Зет. Я звоню в дверь и прохожу в крошечную, немного выцветшую приемную. Я здесь одна. Время идет. Неважно. Как раз успею проглядеть вопросы…

Если и обращаться к психиатру, то к нему. Даниэль Загури – один из самых известных судебных экспертов. Он автор двух книг, которые привлекли мое внимание: «Мозг серийного убийцы»¹⁹ и «Обыкновенные монстры: Преступления обычных людей»²⁰. Вот уже 30 лет он выносит заключения по делам, попадающим на первые страницы судебной хроники. На протяжении 30 лет ему доверяют экспертизу преступников, совершивших самые громкие преступления. 5000 дел – это вам не какой-то рядовой психиатр! Дети-матереубийцы, матери-детоубийцы, убийцы-извращенцы, насильники, убивающие своих жертв, серийные убийцы и террористы не способны скрыть от него что-либо, а СМИ прозвали его «психиатром ужаса». В числе прочего, он выступал свидетелем в судах над Ги Жоржем, Патрисом Алегром, а также Мишелем Фурнире – отборными кровожадными психопатами.

Этот человек невероятно востребован. Я зубами выгрызала эту встречу. Пришлось задействовать подругу, которая с ним, чтобы донести сюжет моей книги и просьбу о беседе. Он не возражал против нашей встречи. Я послала ему сообщение длиной в целую главу, где объяснила свою задачу. Прошел день, два, три… ответа нет. На десятый день я не выдержала и отправила письмо еще раз. Еще через двое суток пришел лаконичный ответ: «Добрый день. Предлагаю встретиться в понедельник, в 9:30, в моем кабинете. Метро Пикпюс. С наилучшими пожеланиями». Я на седьмом небе от счастья. У меня было две недели, чтобы подготовить вопросы.

Наконец появляется Даниэль Загури, улыбается и решительно протягивает мне руку. Комната, где он принимает меня, небольшая. Письменный стол да два кресла друг против друга.

Он меня не разочаровал. Он такой, каким я его себе представляла, или, точнее – неважно, насколько обоснованно, – каким я представляла себе психиатра. Кругленький, растрепанный, с насмешливым и снисходительным взглядом – и в то же время в нем есть что-то успокаивающее, вероятно из-за густых седых усов, скрывающих губы. На нем, конечно же, вельветовые брюки, шерстяной свитер крупной вязки, наверняка очень уютный. А вот что несомненно: этот человек сразу же внушает доверие.

Он начинает с провокации, с широкой улыбкой предупреждая меня своим мягким голосом: «Эта тема пробуждает во мне женоненавистника». Теперь улыбаюсь уже я. Судя по всему, он не против поиграть в мою игру. Эта тема его увлекает. Он не деликатничает. Тем лучше. Психиатров всегда представляют сдержанными, тщательно выбирающими выражения, чтобы высказать нелицеприятную правду. Но это не его случай. Он не боится вас задеть. Он ироничен, но ни капли не зол, чувством юмора владеет в совершенстве. Нужно остерегаться людей без чувства юмора. А у него с этим все в порядке, и это обнадеживает.

– Да-да, – продолжает он, – хорошим милым парням, вроде меня, приходится из кожи вон лезть, чтобы заинтересовать хотя бы одну женщину, но, если ты убиваешь, расстреливаешь, режешь на куски – у тебя очередь за дверью!

Пауза. Я не ожидала такого. А он продолжает, и первый вопрос – тоже от него:

– Вот вы в кого были влюблены в третьем классе²¹?

– В плохиша, – смеюсь я в ответ. – В двоечника с задней парты, который всех веселил…

– Вот! – торжествует Даниэль Загури. – А не в того прыщавого ботаника с высшим баллом по латыни. Надо уточнить, что влечение к плохим парням у некоторых женщин бывает сильнее и случается чаще. Но тут есть кое-что гораздо глубже: это природа женского желания. Вообще, говорить о «женском» – это глупость. Лучше сказать, что это желание некоторого количества женщин, и сила этого желания должна преобразить мужчину, которого они любят. Например, женщины, которые влюбляются в гомосексуалов, хотя знают, что у них нет никаких шансов. Но они не отступают – их влечет сила желания. Стать первой женщиной, которую он захочет, превратить мерзавца в ангела…

О-о, та самая тема, которая может вызвать много споров: желание женщины. Выходит, все идет отсюда. От первородного греха. Но это же просто сексистский предрассудок? Я уже слышу голоса феминисток: «Что? Все дело в желании женщины? Получается, опять, как всегда, во всем виноваты женщины? И что, это желание чем-то отличается от мужского?»

Как прилежная ученица, я упоминаю эффект Флоренс Найтингейл, о котором говорил Ален Бауэр. И промахиваюсь.

– Нет, – объясняет он. – Это другое. Флоренс Найтингейл – это про исправление другого, а на самом деле – исправление себя. Синдром спасателя: «Я починю сломанного человека. И тем самым починю себя». А я вам говорю о желании такой силы, что оно преобразит другого, возвысит, сделает тем, чем он не является. «Передо мной стоит дьявол, но я сделаю его ангелом. Мое желание сильнее всего, оно все преодолеет и все преобразит». Это магическое желание, которое возвышает, желание творческое, которое преображает. «Вначале у меня был мерзавец, а в итоге получился потрясный парень».

– То есть некоторые женщины чувствуют потребность подлететь к этому огню слишком близко, даже если рискуют обжечь крылья?

– Именно так. Причем они уверены, что просто не могут обжечь крылья. Задаются ли они вообще этим вопросом? При всем при том женщин, которых привлекает зло ради зла, очень мало.

Я снова возвращаюсь к вопросу, который не дает мне покоя с начала расследования: а мы – моя лучшая подруга, вы, мои читательницы, моя мать или я сама – тоже можем поддаться искушению, раз уж речь у нас зашла о «желании женщины»? Даниэль Загури отвечает уклончиво:

– Я вам сейчас расскажу совершенно невероятную историю заключенного, чью экспертизу я проводил, – он убил двух своих жен. Пока он сидел в тюрьме, в него влюбилась посетительница и даже вышла за него замуж. И через две недели после освобождения он убил ее тоже!

– Но почему она с ним связалась? Это же безумие!

– Безумие – но и вызов! «У меня так не будет, потому что я буду любить его иначе, у нас будут другие отношения, я изменю его». Если только у этой женщины не было неосознанного стремления к самоубийству – а я думаю, что не было, – вероятно, она чувствовала именно это: «Со мной будет по-другому». Тут еще может примешиваться религиозный оттенок… Каждый случай особенный, у каждой из этих женщин своя история. Это важный момент, о котором не стоит забывать.

Итак, все-таки существует нечто общее – желание женщины, – но не существует типичного портрета женщины, способной влюбиться в преступника. «Нет никакого типичного портрета, – подтверждает психиатр, – только комбинаторика и специфика: вот эта женщина вот с этим мужчиной вот в этих обстоятельствах. Но определенно есть и что-то вроде влечения к плохому парню, тяги к переходу границ, потребности в восстановлении, преобразования желанием. А дальше надо каждый случай рассматривать отдельно. И избегать обобщений».

Я предлагаю Даниэлю Загури изучить свидетельства, которые смогла собрать в ходе исследования, начиная с дела Нордаля Лёланде. Напоминаю ему о женщине, появившейся во время первого процесса, – некой госпоже Г., которая рассказывает, что смотрела по телевизору первый следственный эксперимент по восстановлению обстоятельств убийства капрала Нуайе и слышала, как разъяренная толпа скандировала «Повесить его!». По ее словам, она была потрясена, что к человеку могут так относиться. Ей, предположительно, около 50 лет, работает она в социальной сфере. В итоге она не просто написала Лёланде – она встретилась с ним и влюбилась в него. Она даже занялась с ним сексом в комнате для свиданий. И еще одну черту она перешла, передавая ему телефоны, наркотики и деньги. Насколько мне известно, их роман продлился два с половиной года. Но к этому я еще вернусь.

Даниэль Загури слушает меня, прикрыв глаза. Он рассуждает вслух: «С ней я экспертизу не проводил, но, предположим, внезапно нечто придало ее жизни смысл, столкнулось с каким-то другим очень сильным личным чувством – о нем я ничего не знаю. И когда она слышит "Смерть ему! Смерть! Смерть!" – она ощущает, что для нее и для ее судьбы жизненно важно принять на себя роль той, кто докажет, что этот человек достоин человеческого отношения. Как она до этого дошла? Не представляю. Тут нужно знать ее лично».

Мне хочется встретиться с этой женщиной. Я хочу узнать, в какой момент ее жизнь покатилась под откос. Я пойду на все, чтобы найти ее и поговорить с ней.

Я перехожу к другой истории из прессы: истории некой Лоранс, первой «возлюбленной» Патриса Алегра в тюрьме в 2009 году. Тогда ей было 38 лет. «Я знаю, кто он такой, но Патрис Алегр – серийный убийца – это его другая жизнь, а я знаю Патриса-человека»²². Я спрашиваю Даниэля Загури, как ей удается проводить эту грань.

– Патрис Алегр… я проводил его экспертизу, – со вздохом отвечает он. – Конечно, он «не только это» [серийный убийца], но именно «это» стало причиной, по которой она пошла к нему. Она пошла, потому что в нем есть «это», но чтобы доказать, что в нем есть «не только это». Короче, как бы сказать… Нельзя завести роман исключительно с доктором Джекилом, забыв, что позади него стоит мистер Хайд. Это невозможно – ведь привлек ее мистер Хайд.

– Удивительно то, что она не одна такая. Патрис Алегр в заключении пользуется успехом. После этой истории у него были и другие – а ведь он сидит в тюрьме и осужден за пять убийств и шесть изнасилований!

Первой «возлюбленной», чьи следы я нашла в прессе, было тогда 38 лет. Уже не девочка. Что не мешает ей заявлять: «Я влюбилась, как 15-летняя девчонка, до смерти. Я хочу, чтобы мы жили, и жили вдвоем. Он оступился в начале жизни, но это человек, у него есть право на второй шанс»²³. Я в сильнейшем замешательстве, в чем и признаюсь.

– Подождите-ка! – отвечает Даниэль Загури, выпрямляясь в кресле. – Это надо понимать буквально. Она говорит, что до смерти влюблена. Пусть так. Но она до смерти влюблена в человека, убившего нескольких женщин! И этим сказано если не все, то довольно многое.

Он прав. Порой необязательно иметь медицинское образование, чтобы понять то, что и так бросается в глаза…

Я продолжаю. Когда администрация тюрьмы отказала этой женщине в посещениях, она заявила в прессе, что будет драться «за это разрешение». «Никто, – добавила она, – не помешает нам пожениться»²⁴. Даниэль Загури снова прерывает меня:

– Это напоминает мне песню «Не плачь, Жанетт»²⁵. Не знаю, помните ли вы строки: «Я выйду лишь за Пьера, / Что в башне заключен. / Не выйдешь ты за Пьера, / И будет он казнен. / Коль вы казните Пьера – / Не мил мне белый свет! / И вот казнили Пьера, / И с ним его Жанетт»²⁶. Жанетт ради этого плохого парня готова на все. Это вызов запретной любви: все ей препятствует, включая реальную жизнь, и все же она любит его, желает его больше всего на свете, потому что не может его получить. Это синдром канадского жениха, его описывал Израэль: у женщин с истерическим расстройством личности часто есть жених в Канаде, потому что быть с ним у нее нет возможности. И чем более это невозможно, тем более он желанен. Желание разгорается именно потому, что ему мешает все. Думаю, ваша книга получится интересной, если вы не погрязнете в стереотипных психологических понятиях, а наглядно покажете, что некоторые аспекты желания женщины в таких ситуациях приобретают крайнюю форму, но они не всегда одинаковы.

И снова желание женщины. Раз за разом. В этот момент я говорю себе, что будет сложно найти женщин, которые согласятся свидетельствовать. Словно читая мои мысли, Даниэль Загури объясняет, что они не обязательно стремятся к анонимности: «Они хотят свидетельствовать, рассказать, что они не сумасшедшие, что в их поступках есть смысл, и т. п.».

Надеюсь, что все же смогу встретиться с этими необычайными женщинами. Пока что свидетельства редки и анонимны.

Прежде чем закончить встречу, я хочу еще упомянуть тех женщин – пусть их и меньше, – которые не могут устоять перед злом после того, как не устояли перед убийцей. Даниэль Загури уже не улыбается.

– Женская извращенность – это еще одна проблема, – объясняет он. – Есть такая вещь – «извращение по доверенности». Это делаю не я, а мой любимый человек. Когда я проводил экспертизу Моник Оливье²⁷, эта бедная овечка заявила плаксивым голосом: «Он меня заставил». Ага, 17 лет Фурнире ее заставлял! Да, 17 лет она участвовала в этом гнусном извращении! 17 лет помогала ему завлекать маленьких девочек… В кои-то веки – поскольку она действовала через своего спутника – уже не она была жертвой, не ее бросили, не над ней издевался отец, брат, муж и т. д. А над кем-то другим. И она дарила это ему. Она не могла подарить ему свою девственность, а потому дарила ее через этих девчонок. Она была кем угодно, но только не выпавшим из гнезда птенчиком и не пассивной жертвой²⁸. О нет, она активно играла свою извращенную роль, наслаждалась положением, в котором в кои-то веки находилась не сама. Женское извращение пользуется не тем же оружием, что мужское. Когда я говорю с вами в таких немного «плюшевых» выражениях – она хочет превратить черное в белое, нечистое в чистое, все в таком роде, – за этим прячется все то же извращение. Все-таки любить подонка – не самая банальная вещь на свете! Это позволяет действовать с надежным алиби, будто бы ты это делаешь чужими руками.

Я потеряла дар речи. Слова Большого Зет идут вразрез со всем, что я читала до этого, со всеми книгами, статьями, исследованиями и прочими работами, которые, наоборот, утверждают, что большинство этих женщин – «сиделки» или искупительницы, те, кто лечат себя таким образом, и лишь немногих влечет тьма, лишь немногие чувствуют тягу к крови, не решаясь признаться себе в этом, и стремятся хотя бы приблизиться к этой замогильной вселенной, прячась за ширмой: «Это не я, это он». И наконец, единицы переходят к делу, как Моник Оливье…

Психиатр убежденно продолжает:

– Женская извращенность – величайшее табу. Одно из последних. Считается, что женщины не могут быть извращенками, потому что это разрушает привычный образ матери. А кем были матери этих серийных убийц? Обычно я говорю, что большинство этих преступников были лишены поцелуев, объятий, сказок на ночь…

– Если я правильно поняла, даже у женщин, которые склоняются к типу «сиделки», искупительницы, есть эта темная сторона?

– Не знаю. Как я уже говорил, надо рассматривать каждый случай отдельно. Но и «сиделка», и католичка, все, кто мыслит категориями спасения и очищения, тоже чувствуют это влечение к запретному. На самом деле тема книги не должна сводиться к «сиделкам» или искупительницам – говорить нужно в целом об отношении женщины к извращению…

Загури приводит в пример Моник Оливье. Я спрашиваю, почему, с его точки зрения, ее история потрясла общественное мнение едва ли не сильнее, чем преступления самого Фурнире.

– Потому что нас уже не удивляет, что мужчины могут вести себя подобным образом – как полные сволочи! Это не новость. Но чтобы так поступали женщины? Нет. Невозможно. Все в ужасе. При этом Моник Оливье использовала их сына Селима – тогда он был еще младенцем – как приманку, чтобы втереться в доверие к юным жертвам и похитить их! Это ужасно. Это вершина человеческой безнравственности! В первую очередь Моник Оливье фантазировала совсем не о встрече с убийцей. Нет, ей был нужен этакий Лино Вентура²⁹, защитник, крепкий парень, который набьет морду всем, кто ее обижал. Она нуждалась в человеке, который отомстит за нее. Да, именно так: она хотела стать женой (он произносит с итальянским акцентом) патроне…

То, что не все женщины в душе сестры милосердия, жертвы и невинные влюбленные, не то чтобы сенсация!

– Мужчины или женщины – мы все находимся во власти добра и зла, – поясняет психиатр. – Эти женщины точно такие же, но мы недостаточно говорим об этом. Они могут – и тут все окончательно запутывается – и опосредованно наслаждаться злом, которое совершили мужчины, в которых они влюблены, и стремиться изменить их. Здесь нет только белого или только черного. Я бы так сказал: мы входим в зону, где все не как обычно и привлекает не добрый парень, который приходит вечером с работы и приносит букет цветов. С такими мужчинами скучно!

Не то чтобы он неправ. Кто из нас не слышал от подруги, что с претендентом на ее сердце скучно, потому что он слишком мил, покладист и предсказуем…

– Но, что удивительно, – говорю я, продолжая размышлять вслух, – всех этих убийц сложно назвать красавчиками…

– «Он мне дорог такой, / Нехорош он собой, / Ну и что-о-о?»³⁰ – знаете же эту песню Фреэль? – парирует Даниэль Загури и продолжает напевать: «Он и худ, и убог, / Кривоног, как бульдог, / Ну и что-о-о?»³¹… Так что не один Брэд Питт пользуется успехом у женщин. Знаете, сколько любовниц было у Ландрю? Знаете, сколько женщин он соблазнил? Больше двухсот! Он был обаятелен и, по всей видимости, был очень хорошим любовником, отличался, так сказать, обходительностью и умением.

– И за четыре года в тюрьме получил восемьсот предложений руки и сердца среди четырех тысяч страстных любовных посланий! В голове не укладывается! И, вашими же словами, это все-таки не были четыре тысячи «чокнутых»?

– Нет, это четыре тысячи маленьких вызовов, четыре тысячи: «А вот я его изменю, а вот я сражусь со злом, сделаю из него добро, но буду им втайне наслаждаться». Но, конечно, это гораздо сложнее. Тут все вперемешку: святая, спасательница, «сиделка», сумасшедшая. Все это в них есть. В конце концов, с чего бы этим женщинам чем-то отличаться? Зачем разделять их на категории, если нас всех одолевают тысячи метаний, тысячи желаний, тысячи страстей?

– А любовь? Они все говорят о любви. Она там есть? Она вообще существует?

– Это необязательно эротическая любовь, сексуальная привлекательность или импульсивная влюбленность, – отвечает психиатр после некоторого раздумья. – Вот, например, женщины, которые влюблены в смертника в США: они понимают, что в физическом плане здесь ничего не будет. И тут мы оказываемся в области мистической экзальтации…

Есть еще случай, о котором до этого мы не говорили. Я упоминаю дело Дани Лёпренса, обвиняемого в убийстве четырех членов своей семьи. Вот уж явно не плейбой. И все же он соблазнил женщину-анестезиолога, которая растит двух детей и ведет самую обычную жизнь, какую только можно представить. Женщину, убежденную в его невиновности, которая очертя голову ринулась в бой, землю рыла в попытках добиться пересмотра дела и в итоге вышла за него замуж в тюрьме.

– Эту главу вы могли бы назвать «К чертовой матери материнство». – Даниэль Загури неизменно внезапен… – Подобные отношения привносят в жизнь приключения, что-то необычное. Жизнь меняет вектор, всецело отдаешься чему-то новому… Наваждение превращается в мечту. В этом есть что-то сродни алхимии, когда металл превращается в золото!

– Но ведь есть и риск ошибиться?

– Чтобы вот так выбросить свою жизнь на помойку и ринуться в бой, нужна страстная убежденность, а страстная убежденность не допускает сомнений. Вы не оставите мужа, детей, профессию, если у вас нет абсолютной, страстной убежденности в своей правоте. Это просто невозможно. Такая вовлеченность не терпит возражений. И подобное состояние присуще всем женщинам.

– Получается, любая женщина, живущая «обычную» жизнь, может вот так сорваться?

– Да. И в подобные моменты преступник, серийный убийца – просто предлог, и предлог смехотворный. И вместо этого могло быть что-то другое, она могла бы увлечься борьбой за что-то еще. В каком-то смысле эти женщины больше влюблены в дело, за которое сражаются, чем в самого мужчину.

– Значит, такая любовь не выживет вне стен тюрьмы?

– Да, она не выдерживает повседневной, банальной жизни. Ей нужен эмоциональный накал предельной, невозможной ситуации! Вам стоило бы взглянуть на это с точки зрения рыцарской любви, потому что такая любовь обречена оставаться невозможной и может расцвести только в таких условиях, очень своеобразных – в условиях экзальтации. Это восторг обреченной любви. Очень интересная тема, потому что она связана с восторгом желания и с испытанием повседневностью. Такие истории любви завязываются именно для того, чтобы никогда не сбыться.

Рыцарская любовь! Да, надо было о ней вспомнить. Когда я начала исследования, речь шла о Бонни и Клайде. И вот я оказалась во временах Тристана и Изольды! Определенно, это расследование еще не раз меня удивит.

Еще только начиная работу над книгой, я использовала слово «фанатка», не задумываясь, что оно может быть связано с интересующей нас темой. А ведь и правда, некоторые из этих женщин могли бы быть разочаровавшимися фанатками недосягаемой знаменитости, готовыми кинуться на «того самого» ставшего известным заключенного, на человека, приблизиться к которому вполне им по силам – достаточно письма, просьбы о встрече… – и таким образом приобрести некоторую популярность. Это уже полнейший мрак. Даниэль Загури подтверждает:

– Так и есть. «Я наслаждаюсь всем, что он сделал, потому что, хотя я и женщина, я тоже не лишена некоторой доли извращенности». В любом случае это привносит что-то необычное в посредственные жизни. Внезапно у этих женщин оказывается необыкновенная судьба! Кстати, по ходу разговора с вами я заметил, что мы отошли от слишком четких категорий, и это хорошо.

Существует еще один «тип» женщин, который я пока не упоминала. Я имею в виду надзирательниц, медсестер, социальных работниц, членов комиссий по установлению испытательного срока и т. д.³² Я знаю, что они могут всю жизнь проработать в одном учреждении и на протяжении тридцати лет находиться бок о бок с одними и теми же заключенными, видеть, как они со временем меняются. И некоторые из их подопечных, хотя сначала и отмечены тенью своих деяний и кровью, которой обагрены их руки, с годами утрачивают этот образ. Они словно «шлифуются» и становятся более привлекательными, а то и соблазнительными. Да, что-то подобное в конце концов могут почувствовать эти женщины. Чудовищный поступок никуда не делся, но он притушен. Постепенно может установиться диалог, и убийца станет более симпатичным – а может, даже трогательным? Возможно, перед нами еще одна категория женщин?

– Это вообще основа, – кивает Даниэль Загури. – Именно это я объясняю в своей книге про серийных убийц. Очень наивно считать, что, когда имеешь дело с заключенным, который совершил ужасные вещи, непременно имеешь дело с чем-то ужасным. Могу сказать, что Ги Жорж был очень обаятелен и прекрасно воспитан. Он обладал прекрасной интуицией. К тому же во время экспертизы можно обсуждать разные вещи. Так вот, мы говорили о футболе. Прежде чем взять имя Ги Жорж примерно в пять или шесть лет, он звался Рампийон. Я вспомнил, что Рампийон был игроком футбольного клуба «Нант». «Ого, доктор, вы любите футбол?» И вот мы начали говорить о футболе, как будто сидели в кафе торгового центра. Нас было три эксперта. И каждому он подал любимое блюдо. Мне – футбол, двум другим – женщин и охоту…

– Манипуляция?

– Терпеть не могу это слово. Интуитивное понимание.

– Обольщение?

– Да, скорее что-то такое. Это напоминает мне одного заключенного, который мне очень понравился. Старая история, мне было 30 лет. Я был молод и несколько наивен. У меня с ним установился отличный контакт. Его звали Чезаре, он был итальянцем. Он объяснял, что убил свою жену в момент эмоционального выяснения отношений. Но это не помешало суду присяжных в Версале упечь его в тюрьму на 25 лет! Тогда я стал наводить справки. И когда узнал, что он сделал, был в ужасе! Но в нашем общении он ничего подобного не проявлял. Парень был патологически ревнив и неслыханно жесток, но в то же время был симпатичным, дружелюбным – не только со мной, но и с сокамерниками и надзирателями. Люди состоят не «только» из того, что они сделали.

– То есть, насколько я понимаю, вы видите отличия между женщинами, которые контактируют с заключенными по работе, и женщинами, которые пишут им извне, не зная их?

– Мы все время возвращаемся к одному и тому же оправданию: «Он не тот, кем кажется. Это для вас он мерзавец, порубивший жертву на куски, но я-то знаю, что он славный парень». И то и другое – правда. Злодей необязательно только злодей… Хотя, конечно, есть стопроцентные злодеи. Как говорил Фурнире: «Со мной лучше не связываться».

Мне кажется, говорить о человеке, что он не монолитен, – это нечто само собой разумеющееся. Существует ли вообще воплощенное чистое зло? Как ни трудно себе представить, но Рябой³³ был исключительно нежен со своими детьми и женой.

Большой Зет в своем мешковатом свитере оживляется:

– Ги Жорж занимался общественно полезными работами, чтобы избежать тюрьмы. Он был мусорщиком в Париже. И таким душкой, что коллеги устроили отвальную, когда он уходил! Жил он тогда в сквоте. Психиатр, который работал с обитавшими там маргиналами, был с ним знаком. И когда он узнал, что это и был «убийца в восточном Париже», то написал книгу, где постоянно повторял: «У меня челюсть отпала, я где стоял, там и сел!» Тут больше и сказать-то нечего…

Раз уж речь зашла о Ги Жорже, я напоминаю психиатру о 23-летней студентке юридического факультета, которая сначала писала ему, затем перешла к разрешенным телефонным разговорам, а после стала навещать его в тюрьме. В конце концов она в него влюбилась. Рассказывая об их первой встрече, она говорила: «Мы крепко обнялись, и я поняла, что без ума от него»³⁴. Когда у нее поинтересовались, не беспокоит ли ее его прошлое убийцы, она ответила: «Конечно, я думаю об этом, когда возвращаюсь домой. Но я теперь больше не читаю никаких статей об этом».

– Она просто не хочет знать, – отвечает Даниэль Загури. – И не хочет даже вспоминать об этом! Она встретила человека, с которым испытала настоящие чувства, настоящий эмоциональный обмен. И в то же время нельзя сказать, что это была невинная встреча…

– Но, в конце концов, Ги Жорж – это все равно семь изнасилований и убийств молодых женщин при жутких обстоятельствах! Не могу поверить, что можно так простодушно взять и написать человеку вроде него!

– Это означает, что в первую очередь она хочет исправить его и в то же время очарована им. Когда ты очарован, ты то приближаешься, то отдаляешься, флиртуешь с объектом своих чувств.

– Вы правы, – спокойно соглашаюсь я, словно сама стала экспертом. – Так и есть, она то приближается, то отдаляется. Она говорит: «Мы крепко обнялись, но теперь я больше не читаю никаких статей».

Повисла тишина.

Вот это беседа! Прошло полтора часа. Полтора часа обсуждения темы гораздо более сложной, чем я предполагала. Даниэль Загури очаровал меня, завел в бесконечные отступления – но все они были осмысленными. Этот обворожительный болтун развенчал мою уверенность, но не выносил суждений, а дал мне поводы для размышления. Он разнес вдребезги образ женщины-жертвы, «чокнутой», мужчины-манипулятора, воплощения абсолютного зла…

Я лучше понимаю, в чем эти женщины не похожи на меня и на всех нас – на нас, у которых никогда не возникла бы мысль завязать общение с серийным убийцей, написать ему, навестить его, влюбиться в него. Не похожи и в то же время порой так близки – в нашем желании побыть женщиной босса, женщиной самого сильного, крутого парня с нежным сердцем…

Я не смогу обойтись без встречи с этими женщинами, такими особенными, порой загадочными, таинственными, такими далекими и в то же время близкими, каждая из которых – как не раз подчеркнул Даниэль Загури – представляет собой особый случай. Мне нужно прикоснуться к их правде. Я не психиатр и не криминолог. Я просто журналистка, которая пытается понять.

Очевидно, что точки зрения одного психиатра, пусть и авторитета в этой области, недостаточно. Мне придется решиться еще на один сеанс еще в одном кабинете…

От психиатра к психиатру

Возможно, его имя не так известно широкой публике, но он тоже часто появляется на крупных судебных делах. Не знаю, входит ли он в число адептов вельветовых брюк и мешковатых свитеров, но его резюме говорит само за себя. Пьер Ламот, вот уже более 30 лет возглавляющий «Центр психического здоровья заключенных и судебной медицины» Лиона, – судмедэксперт, почетный эксперт при Кассационном суде, прославившийся во многих процессах, в частности в деле Клауса Барби в 1983 году.

Мне не терпится встретиться с ним. А точнее, мне не терпится услышать экспертное заключение еще одного психиатра о личности этих женщин, которых я начинаю лучше понимать. Когда я встречусь с ними, то буду знать, с кем имею дело, как мне с ними общаться, чтобы не создать у них впечатление, что я осуждаю их или провожу расследование. Не в этом моя цель. Я все время возвращаюсь к одному и тому же посылу, к одному и тому же глаголу: понять. Это будет очень непросто сделать. И потому, надеюсь, мой новый собеседник покажет мне новые дороги и прольет свет на те, по которым я уже ступала.

В этот раз, увы, не будет ни встречи в кабинете, ни обмена взглядами, ни беседы за чашкой кофе. Интервью будет проходить по телефону. Даже не по скайпу! Вести беседу в условиях, когда не видишь физических реакций собеседника, его взглядов, жестов, всегда непросто. К тому же первый разговор продлится всего-то минут десять. Жестокое разочарование! Ждать еще сутки, когда готовишься вот-вот проникнуть в самую суть темы…

Так что портрета Пьера Ламота здесь не будет – я не собираюсь спрашивать, носит ли он вельветовые брюки и шерстяные свитеры. Зато я могу рассказать о его голосе, который мгновенно внушает доверие, потому что в нем слышится что-то смутно знакомое.

После положенных представлений и выражения благодарности я объясняю свою задачу. Незаметно для меня самой завязывается разговор об образе «серийного убийцы». А точнее, о неполном представлении, которое сформировалось во Франции об этом особом виде преступников. Я предоставляю Пьеру Ламоту возможность погрузиться в эту тему глубже.

– Серийный убийца американского образца, – объясняет он, – во Франции встречается очень редко. Ну вот, например, Тьерри Полен³⁵. Если посмотреть на количество жертв, то его можно назвать серийным убийцей, но у него отсутствуют черты, которые таким преступникам приписывает коллективное воображение: серийный убийца действует по сложному повторяющемуся сценарию. У Тьерри Полена ничего такого нет. Он понял, что на свете достаточно пожилых дам, о которых некому заботиться, чтобы можно было убить их в изрядном количестве, прежде чем за него возьмется полиция. Типичный серийный убийца с интеллектом выше среднего, который втихомолку посмеивается, играя в прятки с полицией, – на мой взгляд, это скорее выдумка. Реальных примеров у нас нет. Повторюсь: образ серийного убийцы в большей степени порожден коллективным воображением. И об этом нельзя забывать.

– Видимо, как раз этот «ложный» образ, талантливо созданный писателями и сценаристами, и завораживает некоторых женщин?

– Когда тебя ласкает рука, которая убивает, – в этом определенно есть что-то завораживающее. Да простят меня феминистки, но я думаю, что существуют определенные гормональные явления, из-за которых женщина может быть ослеплена силой преступника. При этом противоположный вариант – когда мужчина заворожен женщиной-убийцей – также существует, но встречается крайне редко. Это к вопросу влияния окситоцина и тестостерона на организм. Где-то там скрывается влечение к всемогуществу, к отсутствию ограничений – тех самых, что мы без конца себе ставим, но от которых свободен серийный убийца.

– Вы хотите сказать, что в этих женщинах есть что-то одновременно от сексуального и материнского влечения? Как-то это «неполиткорректно»…

– Но для женщин в этом нет ничего обесценивающего! Я феминист версии 3.0. Я верю в двойственность психики: чтобы быть нормальным мужчиной или нормальной женщиной, нужно принять свою женскую сторону, если ты мужчина, и мужскую, если ты женщина. У нас всех есть и окситоцин, и тестостерон.

Я задаю тот же вопрос, который не дает мне покоя, – как и Даниэлю Загури и всем собеседникам и собеседницам, которых мне еще доведется встретить: что чувствуют эти женщины, когда падают в объятия убийц, принесших смерть? Своего рода трепет запретного? Они отказываются признавать очевидное? Это такое отрицание реальности? Они ищут какой-то абсолют, безрассудную страсть?

– Всего понемногу, – замечает Пьер Ламот. – Кроме того, думаю, они стремятся раствориться в доведенном до предела образе самих себя…

– Вы имеете в виду – они стремятся быть уникальными, не такими, как все, отличаться от остальных?

– Да, если угодно, но я не назвал бы это вопросом идентичности. Достигнув зрелости, мы живем с некой структурой личности, законодательным аппаратом внутри психики, всем известной как «Сверх-Я»³⁶. Почти всегда люди видят в «Сверх-Я» идею этакого цензора-садиста. А ведь на самом деле все наоборот: «Сверх-Я» – это и тот, кто хвалит вас. Конечно, он говорит: «Не делай так, это запрещено», но он же говорит: «Ладно, делай что хочешь!» «Сверх-Я» – это не преграда, а запрет! А запрет – наследие слова отца, он не может происходить от формального препятствия, поставленного на пути импульсивного желания.

– В чем разница между этими женщинами и мной? Почему, например, я себе запрещаю подобное? Меня может мельком посетить мысль навестить заключенного, но я не додумаюсь до переписки с серийным убийцей. Почему некоторые переходят эту грань и даже встречаются с преступником в тюрьме?

– Я на лекциях привожу метафору с автомобилем. Вот у машины есть двигатель, тормоза, руль и колеса. Всё вместе это машина, способная двигаться, она может ехать прямо, а может поворачивать. Вот тут то же самое. Каждый раз перед переходом к действию есть развилки, куда мы поворачиваем или нет. Или представьте палочку, которая плывет по горной реке с каменистым руслом. И она может обогнуть камни слева или справа. Иногда встречаются даже водовороты, и тогда ваша палочка будет крутиться на месте, а может пойти на дно, ну и т. д. Точно так же мы даем выход нашему либидо. А если вы хотите знать, почему мы не переходим к действию, послушайте нашего дорогого Брассенса (все наши психиатры – поголовно меломаны!): «И все же скажи, Пенелопа…³⁷ / Ужели изменить рутину из рутин, / Ко звездам воспарить каким-нибудь другим / И в мыслях твоих не бывало?»³⁸ Прекрасная песня!

– А этот пресловутый синдром спасателя – верный признак таких женщин?

– Да, несомненно. Но часто это снадобье для собственных ран: «Меня не слушали, теперь я все переиграю, исправлю тот факт, что замечали не меня, а другого. И я уверена, что могу привнести что-то туда, куда никто ничего не привносит. Я уверена, что взгляну на него иначе, а все остальные видят его одинаково».

– Иначе говоря, в силу моего опыта я смогу лучше понять его. У нас есть что-то общее, что-то, что связывает меня с этим человеком…

– Я думаю, что такие женщины, когда переходят от слов к действию, то есть отдаются убийце или берут над ним шефство, определенно транслируют то, что более-менее знакомо им самим. У них огромное желание признания или его нехватка вкупе с нарциссическим расстройством личности. На самом деле у них отсутствует самоуважение. Возможно, они его обретут, бросая подобный вызов самим себе. Обычно чувство собственного достоинства вырастает из нарциссизма, разделенного на двоих: я признаю тебя, ты признаешь меня. Оба в выигрыше. Когда у тебя есть самоуважение, ты можешь совершать ошибки. Ты не станешь ничтожеством, потому что допустил промах. Ошибившись, ты начинаешь сначала или принимаешь последствия…

– В чем разница между женщинами, которые работают в тюрьмах (надзирательницы, психологи, приходящие медсестры и т. д.) и могут влюбиться в серийного убийцу, и женщинами, которые с ним незнакомы и пишут ему?

– Думаю, что у тех, кто пишет, еще есть небольшой стопор. Они могут позволить быть открытыми, потому что письмо ни к чему их не обяжет. Письмо, возможно, служит для них некой защитой. А вот у первых завеса внезапно разрывается… Не знаю, часто ли встречается идея искупления, но определенно у таких женщин есть это стремление, несмотря ни на что, видеть в человеке хорошую сторону, наряду с соблазном экстремального. В любом случае это чрезмерность, а чрезмерность завораживает. Но все-таки не следует подходить слишком близко к краю обрыва – зов пустоты не дремлет.

По ту сторону ужаса

Мне определенно не нравятся такие дистанционные интервью, особенно когда нужно прерываться и договариваться о новом созвоне на завтра, или через два дня, или на следующей неделе. Ведь каждый раз нужно заново налаживать связи, восстанавливать доверительную атмосферу – и не быть уверенной, что это действительно удалось. Я боюсь, что наше общение будет хаотичным… Итак, я надеюсь, что в следующий раз мы сможем обсудить конкретные случаи. Начнем с Ги Жоржа. Даже если Пьер Ламот и не проводил его экспертизу, он точно с ним встречался.

«Убийца в восточном Париже» оставлял после себя особенно зверские сцены преступления. Можно назвать это абсолютным ужасом, как подтвердила мне Мартин Монтей. В 1998 году она вместе с судьей Тилем занималась его поисками и арестом: в то время она возглавляла службу уголовного розыска Главного управления полиции Парижа.

При следующем нашем созвоне я сразу же пересказываю Пьеру Ламоту некоторые слова Мартин Монтей, у которой явно отпечатались в памяти эти сцены.

«Когда вы годами преследовали такого человека, – рассказывала она, – и знаете, на какие ужасы он способен, а теперь видите, что находятся девушки, которые пишут ему в тюрьму, это повергает в шок! Я задаюсь вопросом, понимают ли они вообще, с кем связались. Если бы увидели снимки с мест преступлений – осмелюсь предположить, что это заставило бы передумать. Я сейчас скажу страшную вещь, но я хотела показать несколько таких снимков в вечерних новостях, чтобы привести людей в чувство, потому что мне кажется, что они не до конца понимают, с кем имеют дело».

Я спрашиваю у Пьера Ламота, как этим «влюбленным» удается стирать из сознания ту реальность, которая нам кажется совершенно невыносимой.

– Я не настолько хорошо знаю Ги Жоржа, как Даниэль Загури, но думаю, что его сила – в мгновенном очаровании. Не думаю, чтобы он смог сохранять такое впечатление о себе долго. А это значит, что он запросто может несколько минут поддерживать видимость неимоверной искренности, и в этот момент собеседница может забыть обо всем, забыть о его поступках. А он за это время приспособится, выстроит дальнейшее общение. Все-таки не стоит забывать, что и он был способен соблазнять!

– Я нашла студентку юридического факультета – в 2004-м ей было 23 года, – так вот сначала она писала ему, потом перешла к телефонным разговорам и несколько раз навещала его в тюрьме. Она рассказывала в прессе: «Когда я впервые увидела его, мы крепко обнялись. […] Конечно, я думаю о том, что он сделал, когда возвращаюсь домой, но теперь я больше не читаю никаких статей. Я хочу за него замуж»³⁹.

– Несколько необычная степень экзальтированности. Но это мало что добавляет к уже сказанному. То есть по факту здесь происходит раздвоение: одновременно есть и трепет от приближения к опасности, от того, что идешь почти до конца. Пусть судьба решит, до какой степени я владею собой. Я настолько владею собой, что даже не чувствую потребности бороться с судьбой. Я могу предоставить судьбе решать.

– А когда она говорит: «Я больше не читаю никаких статей», – это ведь такой способ стыдливо завуалировать весь ужас?

– Конечно. Это способ сказать: «Я нашла свой самородок, свой способ жить, и меньше всего на свете хочу ставить его под сомнение».

– Но у меня такое ощущение, что реальность ее все же нагнала, потому что она запрашивала разрешение на брак, а несколько месяцев спустя призналась журналисту, что вопрос об этом больше не стоит…

– Это напоминает мне жен алкоголиков, которые одновременно лечат их и топят еще глубже, делают все, чтобы у них случился рецидив. «Он делает меня несчастной, но я никогда его не оставлю». Но и они делают несчастным того бедолагу, которого подталкивают к выпивке и настолько обесценивают, что у него нет других источников ресурса, кроме как пить дальше. А почему? Потому что его поведение его определило. Думаю, у этих женщин тоже есть такой эффект: они представляют, что на самом деле полностью присвоили себе другого через созданный ими образ. Они даже не оставляют ему возможности быть действительно другим. То же и с Ги Жоржем. Там, где остальные видят только ужас, только убийцу, эта женщина решила видеть нечто совсем другое, как если бы кто-то сказал: «Я видел левым глазом», а другой – «Я видел правым». Она впадает в такие же крайности.

Перейдем к делу Нордаля Лёланде⁴⁰. Одна из его бывших подруг, та самая госпожа Г., о которой мы уже говорили с Даниэлем Загури, познакомилась с ним после его ареста. Она рассказывает, что впервые увидела его по телевизору, в выпуске новостей, во время следственного эксперимента. Я цитирую ее слова: «С ним так плохо обращаются, и я подумала: "Вот бедняга"». Она думает не о его жертвах, а только об этом «бедняге»! Она рассказывает, как отправила ему первое письмо, как затем завязалась переписка, и о последующей встрече с ним в тюрьме. Она уверена, что в этом не было ничего нездорового. Она хотела просто протянуть руку помощи, а в итоге он соблазнил ее. Все было настолько хорошо, что эти отношения, пусть сейчас и оставшиеся в прошлом, продлились почти три года. Похоже, она попала в зависимость от него. Судя по всему, встреча в комнате длительных свиданий (КДС)⁴¹ прошла ужасно. Впрочем, я даже не знала, что Лёланде могли разрешить длительные свидания… Пьер Ламот также находит это поразительным и полагает, что он этого не достоин, потому что КДС существуют не для этого. Он отмечает, что «нормальным» людям получить такие свидания очень трудно.

При этом у них все эти годы были сексуальные отношения на традиционных свиданиях, еще до этой КДС, когда он, по ее словам, приказывал ей передавать наркотики, алкоголь, мобильные телефоны… Конечно, она это делала. К слову, она получила полгода условно за то, что удовлетворяла его эти просьбы. Сегодня она признается, что до сих пор боится Лёланде – но все же любила этого человека. Вот как далеко все зашло! Я уточняю, что работает она в социальной сфере…

Интересно было бы узнать, – замечает психиатр, – что у нее были за слабые места, чтобы до такой степени слетели все защитные барьеры, все запреты, которые обычно стоят между социальным работником и заключенным… Хорошо еще, что Лёланде достаточно груб и у нее резко открылись глаза. Обычно, когда дело оборачивается плохо, такие женщины полностью забывают о своем первоначальном согласии, о своей очарованности. Они рассказывают историю, в которой никогда ни на что не соглашались, а были исключительно жертвами.

Преграды падали одна за другой. Это завораживает. Сначала она пишет ему почти что из христианского милосердия, затем навещает его в тюрьме на дружеских началах, потом соглашается заняться сексом между двумя дверями комнаты для свиданий, потом дает ему деньги, передает телефоны, наркотики. И чем больше запретов она нарушает, тем больше забывает о деяниях этого человека, о причинах, по которым он оказался в тюрьме. Пьер Ламот кивает. Во всяком случае, именно так я объясняю себе его молчание в трубке…

Я продолжаю. Перехожу к делу Патриса Алегра. Я объясняю, что проследила историю одной из его возлюбленных. Невероятная история, можно сказать, на грани абсурда. Я пересказываю ее в двух словах. Это была канадка, вроде бы студентка психологического факультета или уже психолог. Мать семейства, двое детей. Только развелась и завязала отношения по переписке с Патрисом Алегром. Он у нее такой не первый, раньше она писала и другим серийным убийцам. Так получилось, что Алегр ответил. И она влюбилась в него… не видев его ни разу в жизни. По моим предварительным сведениям, это не помешало ей оставить детей в Канаде и переехать во Францию!

– Поразительная история, – признает Пьер Ламот. – Очевидно, тут все зависит не от него. А от нее. Это не он перетащил ее во Францию…

– Когда она рассказывает о нем, то признается, что была «удивлена, обнаружив совсем другого человека, а не кровожадного убийцу, описанного в СМИ. Она говорила с человеком, который изменился и смог посмотреть на свои действия со стороны».

– Ну и дела! – с хохотом отвечает мне психиатр. – Насколько я могу, с натяжкой, понять, если меня будут уверять, что Ги Жорж небезнадежен, настолько же я уверен, что Алегр нисколько, ни на йоту не принадлежит к этой категории. Если угодно, Алегр скорее из того же лагеря, что и Тьерри Полен: он из тех, кто не способен думать. Тьерри Полен – это ноль, ничто. В голове три нейрона. Алегр постоянно существует в своеобразном наслаждении моментом, никогда не думая о других. В целом, мне кажется, он мог бы соблазнить только ту, кто его не знает.

Я напоминаю Пьеру Ламоту, что несколько месяцев назад Патрис Алегр потребовал повторной психиатрической экспертизы. Результат был совершенно катастрофическим. Похоже, именно она, вот эта женщина из ниоткуда, связалась с адвокатом Алегра, мэтром Пьером Альфором, чтобы попросить направить запрос о повторной экспертизе. Получив результат, она обрушилась на него с обвинениями в нежелании выполнять свою работу, обзывая всех психиатров идиотами, а Даниэля Загури болваном и объясняя, что никто, кроме нее, ничего не понимает в характере Патриса Алегра.

– Грандиозно, грандиозно! – отвечает Пьер Ламот. – Видите, она защищает сама себя, спасает своего персонажа. Она не согласна признать, что поступила глупо, не согласна поставить свои слова под сомнение. Ваши две истории очень интересны. Здесь две разные реакции: пока одна женщина настаивает на своем и твердит: «Это его вина, во всем его вина, и только его», вторая говорит: «Я всегда была права, а они все по-прежнему заблуждаются». Обе увязли по уши.

– И в обоих случаях, когда одна говорит: «Я невинная голубка, которая попала в зависимость от полного подонка», а другая: «Вы ничего не поняли, он не такой, как вы думаете, а вы просто идиоты», – они обе врут себе, не желая подвергать себя опасности, и остаются в привычной схеме?

– Думаю, «невинная голубка» врет себе немного меньше, потому что она все-таки способна сказать: «Это частично и моя вина». Что меня беспокоит – она продолжает бояться Лёланде. А ведь физически он уже ничего не может ей сделать, она знает, кто он такой, и могла бы освободиться от его власти.

Как и в разговоре с Даниэлем Загури, я упоминаю особый случай, резко отличающийся от двух других дел: Моник Оливье, которая совсем покатилась по наклонной, хотя ее история также началась с письма, отправленного в адрес Фурнире.

– Извращенка, – начинает Пьер Ламот. – Она обвела вокруг пальца свое окружение, убедив всех, что она ни при чем, – а ведь она заманивала жертв и наслаждалась ситуацией. Фурнире насиловал девочку, а Оливье получала от этого удовольствие!

– Да, тут определенно другая ситуация…

– Именно, извращение.

В конце разговора я упоминаю Марка Дютру⁴². Я недавно узнала, что, помимо предложений руки и сердца, он получал множество писем от девочек-подростков, часто ровесниц его жертв. Уму непостижимо… Среди всех этих писем я отметила одно: «Здравствуйте, мне 15 лет, живу в Ла-Рош-ан-Арден. Вы всегда привлекали меня. Вы очень известная личность. Когда я вижу ваши красивые фото, то каждый раз убеждаюсь, что вы честный человек». У меня просто руки опустились. Что можно сказать о такой ослепленности?

– У меня самого руки опускаются, – отвечает Пьер Ламот, – я не возьмусь спонтанно анализировать такой короткий текст.

– Возможно, эти девушки ищут подобных отношений, потому что знают, что те невозможны вне тюрьмы?

– В психоанализе это называется «грандиозное "Я"» – детское всемогущество, которое проявляется у детей, не прошедших фрустрацию гармонично и не сумевших гармонично научиться зависимости. Они остаются на стадиях фиксации до девятого месяца. Обычно, когда мы проводим подробный анализ, выясняется, что именно на этом этапе произошло резкое отдаление матери от ребенка, фокус с него смещается на что-то другое: отец потерял работу или ожидается появление еще одного ребенка… Короче, что-то происходит, и человек не смог преодолеть возникшую неудовлетворенность, которую каждый ребенок должен пережить на девятом месяце, когда он обнаруживает, что это не он всемогущ над матерью, а, наоборот, как раз мать что-то может или не может и обладает над ним правом жизни или смерти. Можно остаться в извращенной позиции отрицания и продолжать твердить себе: «Этого не существует, на самом деле я здесь главный и им останусь», – а можно стать психопатом со своего рода садомазохистской яростью, потому что единственный способ быть уверенным, что тебя не проигнорируют, – быть жестоким; если ты добр, нет никакой уверенности, что на твою доброту будет ответ.

Я не собираюсь встречаться еще с каким-нибудь психиатром. Это не поможет в моем исследовании. Теперь я ясно вижу его тему. Туман рассеялся. Я начинаю осознавать, кто эти женщины, каковы их мотивы, откуда берутся порывы, которые бросают некоторых из них в объятия чудовища. Даже если каждый случай особенный – теперь это очевидно, – у них у всех есть нечто общее: желание превратить зло в добро и прячущаяся где-то в самой глубине их существа трещина, которая подталкивает их к столкновению с абсолютным злом, чтобы лучше держаться на плаву. Выходит, убийца – это лишь средство, а не самоцель. Но они не осознают этого. Они спят. Увы, поцелуя принца недостаточно, чтобы их разбудить…

Да, это сложная тема, из которой проистекают основные мотивы, явно объединяющие желание и женщин. Пусть так! Но пришло время встретиться лицом к лицу с реальностью.

С чего начать? Как найти этих женщин и сблизиться с ними? А что, если вернуться к началу? Это исследование выросло из моего шока от истории Лёланде. Ну так с него и начнем. В конце концов, его адвокат точно знает женщину, которая была с ним в отношениях более двух лет. Значит, надо с ним связаться. Как же его зовут? Ах да, точно! Мэтр Якубович. Ален Якубович.

Слово предоставляется защите

Я не очень близко знакома с судебным миром. У меня нет знакомых адвокатов, судей или прокуроров. Что мне нужно знать о мэтре Алене Якубовиче, прежде чем начать общение с ним? Спасибо интернету, сообщившему мне, что он – «одна из величайших фигур коллегии адвокатов», который известен, в частности, тем, что представлял гражданских истцов в делах Клауса Барби в 1987 году, Поля Тувье в 1994-м и Мориса Папона в 1997-м – все они были признаны виновными в преступлениях против человечности или в коллаборационизме во время Второй мировой войны. Его имя встречается в деле о пожаре в Монбланском тоннеле в 2003 году, а также в деле о катастрофе в Атлантике рейса Рио-де-Жанейро–Париж (1 июня 2009 года). Но, очевидно, меня он интересует в первую очередь потому, что он адвокат Нордаля Лёланде.

И Ален Бауэр, и Даниэль Загури уважительно высказались о мэтре Якубовиче, вместе с тем удивляясь, как он мог защищать Нордаля Лёланде. Оба пришли к единодушному мнению: он искренне считал, что клиент невиновен. Их предположение подтвердил сам Ален Якубович в интервью еженедельному журналу Marianne: «Конечно, я считал, что он невиновен. Точнее, я хотел так считать. Я хотел считать, что он невиновен. Все свидетельствовало против него, а он говорил, что невиновен. Мечта любого адвоката. С моей стороны, не буду скрывать, это был грех гордыни. Сейчас я это признаю»⁴³.

В таких условиях, как мне кажется, связываться с ним напрямую – значит рисковать получить «отказ в рассмотрении иска». Нужно найти посредника, способного выступить в мою защиту, объяснить ему точно характер темы, которую я хочу с ним обсудить. У меня есть подруга, которая в силах мне помочь. Она знает адвоката, который может попытаться найти к нему подход. И тот вскоре мне перезванивает.

– Привет, Валери, Д. говорила, что ты хотела, чтобы я помог тебе связаться с мэтром Якубовичем?

– Да, да. – Я дрожу, как в лихорадке.

– Я его знаю. Очень его ценю. Мы не то чтобы дружим в буквальном смысле слова, но мы уважаем друг друга.

Я рассказываю ему о теме моей книги, о первых открытиях, первых интервью, объясняю свой подход. Мы висим на телефоне более получаса. Он находит тему крайне увлекательной и пишет своему коллеге. Ура! Но тут же он охлаждает мой пыл:

– Погоди, я ему напишу, но это не значит, что он согласится. Я объясню ему твой замысел и заверю, что ты человек серьезный.

Я благодарю его за бесценную помощь.

Начинается период ожидания. Я пытаюсь успокоиться. Мне снова нужно проявить терпение – неизбежную добродетель, которой должен обладать любой исследователь. Не зря же говорят, что один миг терпения – уже победа.

На следующий день я получаю СМС с подтверждением. Мой собеседник сообщает, что написал мэтру Якубовичу. Точка невозврата пройдена. Я скрещиваю пальцы… Ответ приходит через три дня. Через три дня, в течение которых я не поддалась искушению сделать ни одного звонка. Сообщение приносит облегчение: «Якубович OK. Сказал ему твое имя, можешь ссылаться на меня».

Теперь мне нужно написать адвокату. Я не жду ни секунды. Он отвечает немедленно и назначает мне встречу через 10 дней, в 11:00, в его кабинете на проспекте Клебер. Он любезно продублировал СМС телефонным звонком через несколько часов – я как раз сидела в телестудии… Я несусь в туалет, чтобы ответить ему. Те, мимо кого я пронеслась в коридоре, наверное, решили, что я не в себе. Я снова, уже устно, объясняю ему цель своей книги, мое желание лучше понять эти романы, особенно историю той, кого знал его клиент, но он перебивает меня:

– Не думаю, что это можно назвать романами…

– Вот как?

– Нет, не думаю, но мы поговорим об этом, когда увидимся. Похоже, вы любите поболтать, я тоже. Сколько времени вам нужно?

– Примерно часик? – Я скрещиваю пальцы.

– Думаю, нам двоим понадобится как минимум час, а то и полтора, – со смехом отвечает он.

– Отлично! Еще раз спасибо, мэтр.

Десять дней. Я пользуюсь этим временем, чтобы досконально изучить дело Лёланде. Я читаю все, что могу найти по теме: от первых результатов расследования до первого процесса в связи с убийством капрала Нуайе, затем о двух следующих, по делу об убийстве маленькой Маэлис. Ищу везде. От меня не ускользает ни одна статья. Я вычленяю малейшие сведения о «влюбленной», об этой загадочной женщине, которая, выходит, два с половиной года поддерживала отношения с Нордалем Лёланде. Теперь я более чем в полной готовности к встрече с адвокатом Якубовичем… Не учла я только коронавирус: накануне нашей встречи у меня положительный тест! Я пишу адвокату. Он предлагает новое время встречи… через две недели. Я, конечно, соглашаюсь.

Здание османской архитектуры, каких много в Париже, с двумя тяжелыми створками ворот из массива дуба, увенчанными овальным окном верхнего света на высоте более трех метров. Здесь и находится кабинет мэтра Якубовича.

Он сам открывает мне дверь. Высокий, худощавый, улыбчивый, в элегантной белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, он пожимает мне руку и приглашает проследовать в кабинет. Мы обмениваемся парой слов о жаре, замучившей столицу, и переходим к сути.

Великий адвокат не дожидается, пока я произнесу имя его клиента. Я узнаю, что Нордаль Лёланде получает в тюрьме много писем, но больше не отвечает на них. Я спрашиваю почему. Адвокат уходит от ответа: «По причинам, о которых мне не хотелось бы говорить». Впоследствии я понимаю, что Лёланде встретил женщину, ради которой, похоже, и прекратил всю остальную переписку. Ее застали врасплох на первом свидании через несколько недель после этого разговора – в разгар интимных отношений с Лёланде… А пока мы сосредоточимся на его единственном известном мне романе.

При содействии мэтра Якубовича я хочу попытаться определить личность загадочной Элизабет – или «госпожи Г.», как ее прозвала пресса. Я напоминаю ему, что в начале отношений с Нордалем Лёланде в единственном интервью, которое она дала⁴⁴, женщина изобразила довольно идиллический портрет заключенного. С ее слов, мужчина, которого она встретила, «был не таким, как говорили, [он] был невероятно покровительственным, галантным и пугающе умным…».

– Он, конечно, не дурак и не тупица, но ничего пугающе умного в нем точно нет! – немедленно отзывается адвокат с улыбкой. – Галантным его тоже не назвать. Скажем так, воспитанный мальчик, который соблюдает правила приличия и проявляет максимум уважения. Не будем забывать, что он солдат, а значит, привык полностью подчиняться властям. Даже в тюрьме охранник – это охранник, с иерархической точки зрения он стоит выше. Это так и не подлежит обсуждению.

Тогда я предлагаю начать с самого начала: с письма, полученного заключенным.

– Это первый рубеж, – объясняет адвокат. – Еще до вручения письма, когда речь идет о заключенном вроде Нордаля Лёланде, почта перед передачей ему просматривается. Полученное письмо необязательно требует ответа. К слову, есть женщины, которые пишут без обратного адреса, они могут указать свою фамилию, ник или имя, а адрес не указывать. А есть те, кто указывает имя и адрес. И тогда заключенный может захотеть ответить, не всегда у него есть какая-то цель. Ведь ему протягивают руку…

– Когда он отвечает – в этом уже есть какая-то манипуляция?

– Честно – нет, во всяком случае, в той схеме, которая нас интересует. Потому что на этом этапе он не знает, с кем имеет дело. Ничего не знает. Он знает только, что он один и ему скучно. И вот это письмо, новый контакт, который возникает в черноте его жизни в четырех стенах – одиночной камере чуть больше семи квадратных метров, – это настоящий луч света…

– Потому что кто-то вдруг говорит: «Я не считаю тебя чудовищем, я считаю тебя человеком…» Так?

– Именно! И начинается переписка. Они рассказывают друг другу о своей жизни, женщина пишет, кто она такая, неважно, правда это или нет, как у нее прошел день… Это возвращает заключенного в реальный мир, в повседневность.

Да, все очевидно. Мэтр Якубович прав, каждое письмо как открытая дверь. Как бы то ни было, я не могу перестать думать, что у некоторых заключенных – в частности, у его клиента – вполне может возникнуть желание манипулировать. Не стоит забывать, что Лёланде все-таки просил Элизабет передавать ему телефоны и наркотики! Но эти мысли я оставляю при себе. Сейчас не тот момент. Мы едва начали разговор, не хочу отклоняться.

Я продолжаю: спрашиваю, поощряет ли он такое общение лично, как адвокат. Он отвечает отрицательно, поскольку, по его мнению, это относится к частной жизни. Я настаиваю:

– Но ведь такие романы могут влиять на ход дела, разве не так?

– В любом случае, когда это произошло, Нордаль мне ничего не сообщил, – отвечает адвокат с серьезным и суровым видом.

– В смысле? Вы не знали?

– Конечно нет! – восклицает мэтр Якубович.

– Но почему? Он думал, что вы не одобрите?

– Нет, но я не его наперсник. Я сразу обозначил дистанцию. Я всегда веду себя так, я не из тех адвокатов, которые набиваются в закадычные друзья… У каждого свое место.

– Но как так! Роман все-таки продлился два с половиной года – и он с вами это не обсуждал?

– Я вообще ни о чем не знал. Мне сообщили уже постфактум. Если честно, я был рад за него, разве что не хотел, чтобы эта женщина вмешивалась в ход дела. Это было на слушании в Шамбери [первое заседание суда в связи с убийством капрала Нуайе], она хотела прийти и дать показания. Я сказал «нет». Я не хотел даже видеть ее в зале суда. Не хотел никакого вмешательства. Тем более в отношении родственников жертв…

– Да, действительно. Сложно выслушивать, как убийца вашего сына или дочери заводит роман за решеткой!

– Да, это неуместно. В любом случае ее показания мало что значили бы в прениях…

– Мне бы хотелось вернуться к началу этой истории. Расскажите, что вы знаете об этой женщине лет пятидесяти, которую пресса называла Элизабет. Не знаю, вымышленное ли это имя. Говорят, она работает в социальной сфере. В том пресловутом интервью изданию Dauphiné libéré она объясняет, что впервые обратила внимание на Нордаля Лёланде, когда увидела следственный эксперимент с воссозданием сцены убийства капрала Нуайе, услышала, как толпа вопит «Повесить его!» – и сочла это чудовищным…

– Повторяю, я в их тайну не посвящен. Но в любом случае с этого момента началась переписка, которая постепенно привела к просьбе о свидании. Поскольку посещения ему были разрешены, не было причин отказывать этой женщине – но справки, конечно, мы о ней навели. С этого момента события развивались стремительно. Она передала ему кучу подарков – на день рождения, на праздники – то, что разрешено тюремной администрацией, потому что пропускают, конечно, не всё, например, мобильные телефоны нельзя, но впоследствии она их проносила…

– Она упоминает даже наркотики…

– Да. И кто за это в ответе? У них очевидная разница в возрасте и в культуре. Он как раз очень пассивен. Она говорит, что ею манипулировали, но как он может манипулировать, если полностью зависим?!

Кто сейчас говорит? Адвокат или человек? Он действительно верит, что его клиент пассивен? С его слов, Элизабет – «проактивная» женщина. Так на самом деле она все затеяла? Это кажется мне удивительным: для отношений нужны двое, а Лёланде не совсем обычный мужчина, мягко говоря. Это убийца, который был «манипулятором» в достаточной степени, чтобы заманить жертв в ловушку. Я пытаюсь пояснить:

– Она говорит, что он имел над ней власть. Он много о чем просил ее, а она была безумно влюблена и согласилась передавать телефоны и наркотики.

– Это она-то безумно влюблена? – возражает Якубович. – Ну, я имею в виду, что он не станет… То есть, откровенно говоря, он скорее молчун…

– Это человек, которого вы видите… Возможно, с ней он не такой…

– Возможно, – соглашается адвокат. – В любом случае она видит его в этом окружении, которое лично мне хорошо знакомо, его строго ограничивают и постоянно контролируют…

– Несомненно, но при всем при этом удалось же им заняться любовью на свидании!

– Да, только уже ближе к концу у них было то, что обычно называют «семейным свиданием», оно действительно позволяет близость, личное пространство. И я вам больше скажу: когда я про это узнал, то не поверил! Я не знал, что у него есть такое разрешение. Моего мнения не спрашивали, да, впрочем, и не должны были. Сам он мог бы мне рассказать, но не стал…

Адвокат Якубович ненадолго замолкает. Я чувствую, что он хочет продолжить. Не стоит его торопить. Он колеблется. И наконец заявляет:

– Откровенно говоря, возникает вопрос, не она ли им пользовалась…

Я в замешательстве. С его слов, его клиент, несомненно, извлек из подвернувшегося случая свою выгоду, но в остальном за все ответственна именно она, возможно, она даже воспользовалась им! Но как? Как можно воспользоваться заключенным?

Я подытоживаю:

– Мэтр, если я правильно понимаю ваши слова, здесь есть некий дисбаланс. Выходит, он брал то, что предлагают, но в принципе это была именно ее потребность? То есть в отношениях с этой женщиной Лёланде проявлял своего рода прагматизм. Он знал, что не выйдет из тюрьмы, а эта женщина для него – окно наружу. Но если бы на ее месте была другая, все было бы так же?

– Абсолютно, – спокойно подтверждает адвокат. – Я знаю это из литературы, не из его признаний мне. Но да: она ему пишет, она его луч света, она звонит ему, потому что у них есть разрешение на разговоры, у них завязывается общение…

– Не знала, что в тюрьме разрешено звонить…

– Есть имена людей, которым можно звонить, определенный список. Например, если я ему звоню, то попадаю на коммутатор. Набираю номер, и автоответчик просит меня ввести код, у меня такой есть, и я оставляю ему сообщение. У него в камере есть телефон, на который могут звонить только трое: его мать, его сестра и эта женщина, которая носит ему подарки, дает возможность пользоваться тюремным ларьком⁴⁵, улучшать свою жизнь, а в один прекрасный день, так сказать, еще и дарит ему свое тело… Как он отреагирует? Скажет «Нет, я не заслуживаю»?

– То есть, по вашему мнению, именно она чрезмерно вложилась в эту историю, пусть даже он не говорил ей напрямую: «Ты или другая – все равно», а просто вел себя галантно?

– Ну, это все-таки «профсоюзный минимум».

Определенно, эти интервью обескураживают. Я пришла с готовым представлением, выстроенным на основе прочитанного, сочинила себе историю о женщине, движимой состраданием, которая протягивает руку, подвергается манипуляциям и насилию, и вот адвокат того самого мужчины ставит все под сомнение. Он выглядит таким уверенным в себе. И все же мне кажется, что описанный в прессе роман был более близким и равноправным, чем он утверждает. Я напоминаю себе, что мэтр Якубович, каким бы искренним он ни выглядел, остается адвокатом. Адвокатом, защищающим своего клиента. И вдруг я вспоминаю один аргумент, который могу выдвинуть против него:

– А похороны? Она ведь отправилась на похороны отца Нордаля Лёланде. Это не такая уж мелочь!

– Тут она повела себя откровенно неприлично. – Он мрачнеет. – Позировала, делала фото, которые потом отдала Paris Match. Потому что то фото, где он заснят в детстве с братом и сестрой, передала она. Это украденное фото, оно стояло в доме его матери. Входишь и сразу же натыкаешься на нее, в прихожей. А она пересняла это фото и слила журналистам! И не только это…

– Но ведь он сам попросил ее туда пойти – или нет?

– Конечно нет! По моей просьбе – я думал, ее отклонят – суд согласился, чтобы он пошел на похороны отца. И она там была, но ее никто не звал. И в такой момент она делает с ним селфи, а потом передает их в Paris Match! Те еще манеры, прямо скажем!

Он выдерживает небольшую паузу и выносит вердикт Элизабет:

– Она даже говорила, что они женаты. Об этой женщине есть целый сюжет…

«О ней и обо всех остальных!» – хочу ответить я. Не в этом ли смысл моего присутствия в его кабинете, смысл моего исследования? Не это ли источник моего желания написать об этом книгу, раскрыть тайну Элизабет и ей подобных, чье сердце и разум однажды пали ниц перед убийцей?

Мэтр Якубович переходит к единственному интервью «госпожи Г.» прессе. Тому, где она рассказывает об истории любви, закончившейся плохо из-за манипулятора Нордаля Лёланде, с которым она якобы была в зависимых отношениях⁴⁶. Она описывает мужчину макиавеллиевского типа, коварного, жестокого, с «пугающей» сексуальностью.

– Не хочу возлагать на нее всю вину, – объясняет адвокат, – но мне показалось совершенно некорректным и просто отвратительным, что она дала это интервью до начала процесса. Это никому ничего хорошего не принесло. Кстати, ее вызывали на заседание суда, но туда она даже не явилась…

– Месть отвергнутой женщины?

Адвокат выглядит искренне удрученным:

– Думаю, она действительно сочинила себе историю. Чистосердечно или нет, я, конечно, не знаю, но она ее сочинила. А он – ну что ж, у него тоже своя специфика… – Это самое мягкое, что можно сказать о его клиенте!

Но я чувствую, что он полностью откровенен. И у меня возникает такая мысль: если Нордаль Лёланде – хищник, которым его все представляют, значит, эта искренняя женщина, пришедшая к нему, потому что он был одинок, и влюбившаяся в него, стала жертвой манипуляции… Адвокат резко выпрямляется и жестикулирует своими длинными руками, словно в эффектной речи в зале суда:

– Нордаль Лёланде не хищник! Ничто в его деле не позволяет так считать! Он совершил чудовищное деяние, признал его и был за это осужден на самое суровое наказание, какое только есть, кроме преступлений против государственной безопасности, но все это было юридически обосновано. Я очень зол на журналистов за то, как они представили отношения Нордаля с женщинами. Объективно ложная картина! Ни одна из женщин, с которыми у него были отношения, ни одна, за единственным исключением, НИ – ОД – НА [он повышает голос и чеканит слоги] не упрекает его ни в чем, разве что в ветрености и лжи! Да если мы будем сажать всех ветреных или лживых мужчин, нам тюрем не хватит! Повторяю, ни одна не говорит о насилии, ни одна!

– А как насчет власти, той самой моральной власти, о которой говорит Элизабет?

– Ну что вы от него хотите? Он безработный, сидит на кокаине⁴⁷, без гроша в кармане… Когда знакомился с девушками в соцсетях, он просил их оплатить бензин, потому что не мог себе этого позволить. Так что не знаю, какое у него там могло быть влияние. Разве что, пожалуй, симпатичная мордашка и накачанное тело… Повторяю, ни у одной из них не возникало чувства, что они в опасности. Они почувствовали себя в опасности позже, когда стали слышать по телевизору про «хищника», про «серийного убийцу»… Однако, я признаю, что он не очень по-джентльменски повел себя с некоторыми из них, когда снимал их и выкладывал фото на разные сайты, тут на него определенно есть за что злиться, но не более того. Так что насчет власти над этой женщиной – нет. Ну и потом, если на свободе он еще мог оказывать какое-то там влияние, то здесь я не очень понимаю, какое у него влияние за решеткой.

Мэтр Якубович весьма категоричен. Он искренне улыбается, и это склоняет меня на его сторону, но в то же время я не могу не думать о том, что его клиента обвиняли и в сексуальном насилии – в домогательствах к двум малолетним двоюродным сестрам – им было тогда четыре года и шесть лет, он трогал их, когда они спали. Так что адвокат на данный момент всячески заинтересован в том, чтобы как можно меньше важности придать словам госпожи Г. Я в замешательстве, все-таки он чертовски убедителен… Я спрашиваю, говорил ли он с этой женщиной, и если да, то когда.

– Да, перед первым процессом, по делу об убийстве капрала Нуайе. Я хотел убедить ее не приходить.

– В качестве кого она фигурирует в материалах дела?

– Точно уже не помню, но там были какие-то письма. Я понимал, что тут что-то не чисто. Но он их много получал…

– Много – это сколько?

– Очень много. Не только от нее. Она, кстати, по этому поводу ревнует. Хотя, если и есть женщины, которым незачем ревновать, это как раз те, чей возлюбленный или любовник сидит в тюрьме…

– Что она рассказывала вам об их отношениях, когда вы встречались здесь?

– Для нее это было чем-то серьезным. Она совершенно точно считает себя находящейся в романтических отношениях. Я прекрасно знаю, что это не так, но не мне ей об этом говорить. Я не хочу показаться сексистом, мачо или грубияном, но, на мой взгляд, она даже не в его вкусе. И, если позволить себе еще одно не очень корректное высказывание, я бы сказал, что у него не было особого выбора. Брал что дают.

– И возможно, именно это объясняет ее чувства, когда она говорит, что он ее использовал?

– Я думаю, что эта женщина не нечестна, а несчастна. Не знаю, насколько можно доверять этой информации, но вроде бы она и с мужем познакомилась при подобных обстоятельствах… Тот мужчина отбыл срок, и она вышла за него, а потом развелась. Значит ли это, что ее интересуют только мужчины, находящиеся за решеткой? Не знаю. Даже не хочу проверить.

Адвокат, сам того не подозревая, только что сообщил мне новые вводные: выходит, у этой женщины уже были отношения с заключенным. Он то ругает ее, то одобряет. Влюбленная женщина, не то чтобы неискренняя, но с досадной склонностью увлекаться преступниками, которая затем, будучи отвергнутой, жалуется на манипуляцию. Так где истина?

Я продолжаю:

– С ваших слов получается, что ей просто хотелось оказаться в свете софитов, став «женой такого-то». Когда вы отказали ей в таком внимании, запретив приходить на первый процесс, как она отреагировала?

– Она это приняла. А что ей оставалось. Да это и неважно, ведь у нас нет близких отношений, и я их не хочу. Я не хочу иметь никаких связей с этой женщиной, потому что знаю, что на самом деле для Нордаля это было несерьезно. В любом случае на этой стадии не бывает ничего серьезного. Он не знал, что его ждет.

– И все же она передавала ему телефоны…

– Это действительно было уже в конце…

– Да. И тут стало известно, что он также поддерживает связь с другими молодыми женщинами, в том числе через соцсети – одна из них Камилла, совсем юная девушка, и это тоже вызывает у меня вопросы. Когда тебе 17, 18 или 20 лет, с чего ты станешь писать мужчинам, подобным Нордалю Лёланде?

– Это обсуждали во время прений сторон, говорили, что это доказательство того, что он педофил! Вовсе нет: она совершеннолетняя. Да, с ней ведется переписка, ничего более. Но это правда, есть молодые женщины, которые ему пишут.

Я спрашиваю, видит ли он что-то общее во всех этих женщинах. Он отвечает молниеносно и безапелляционно:

– Альтруизм. Младшая из них была очень благополучной девочкой, никаких отклонений.

Я гну свою линию:

– А есть ли в этом, рискну сказать, религиозная составляющая, что-то вроде искупления: «Я верну его на путь истинный»?

– Бывает у некоторых, этакие благотворительницы, что бесит большинство заключенных: они-то хотят совершенно другого. Я видел у Нордаля рубашку Lacoste, брендовые вещи… Он говорил, что их подарила ему Элизабет. В какой-то момент он захотел ознакомиться с материалами дела, а это было очень сложно устроить, потому что он находился в одиночном заключении, значит, ему нужен был компьютер, который отслеживала бы администрация. А оплатить все это должна была она, и она это сделала…

– Прессе она говорила, что суммарно отдала ему 10 000 евро.

– Да, действительно, она очень ему помогала. Был бы я злоязыким, сказал бы, что она пыталась его купить. Я искренне верю в щедрость, в христианское милосердие, но, честно, учитывая все, что произошло впоследствии, думаю, здесь дело было не только в этом. Он был полностью зависим, не мог закупаться в ларьке, мать присылала ему сущие гроши, и то если могла. Так что Элизабет определенно стала для него манной небесной. Что касается телефона – я вообще не верю, что он его просил, он же знал, что за ним следят…

Не начинает ли мэтр Якубович перегибать? Я спрашиваю, думает ли он, что она совершила все это по собственному желанию.

– Да. Для нее это был способ сохранять близость с ним, привязать его к себе. Думаю, что они, вероятно, обменивались фотографиями, всякими личными и интимными моментами, а иначе было никак нельзя. Так вот, возвращаясь к истории с телефоном, не могу представить, чтобы он его у нее попросил…

– А почему, по вашему мнению, она вдруг заговорила через два с половиной года, ведь об их отношениях широкая публика не знала? Она понимала, что на нее будут показывать пальцем…

– Думаю, в этом плане ее раздирали противоречия. Именно он порвал с ней, а не она с ним, у нас есть письма, я их предоставил…

– А почему он с ней порвал?

– Потому что больше так не мог. Потому что она имела над ним власть…

– Даже так? – Я удивленно приподнимаю бровь. – То есть все вообще не так, как все думают? Это она держала его в своей власти, под каблуком, не он ее?

– Она крайне ревнива и в конце концов принялась отравлять ему жизнь, луч света превратился в бурю, которая была совершенно не нужна ему, тем более как раз начался процесс по делу Маэлис. Вероятно, он не хотел новых проблем или опасался, что она может навредить ему. Не знаю, я с ним это не обсуждал…

Я возвращаюсь к вопросу о постоянном присутствии Элизабет в семье Лёланде. Если верить адвокату, она была в отношениях с Нордалем и успела глубоко пустить корни в его семье. Как это объяснить?

– У этой женщины никого нет, – объясняет адвокат. – Она одна-одинешенька, во всяком случае, у меня такое чувство. Она вошла в эту семью с парадного входа, заменила им сына – да, такая вот замена. Она купила себе место. Я знаю, что с сестрой Нордаля Александрой они практически подружки.

– А потом она исчезла, так же быстро, как и появилась, после всего «ущерба», нанесенного ее откровениями?

– Это не было запланировано. Это сопутствующий ущерб. Если она планировала навредить ему, то у нее не вышло, потому что в итоге на суд она даже не пришла. А уж на чтение протоколов ее допросов в конце процесса всем было плевать…

Я и сама подозреваю, что роман Нордаля Лёланде и Элизабет не был предметом обсуждения в ходе прения сторон по делу об убийстве маленькой Маэлис.

Вот уже более полутора часов я заваливаю мэтра Якубовича вопросами. А его время бесценно. Я чувствую, что пора закругляться. Он провожает меня до двери и все так же радушно просит не стесняться связываться с ним, если у меня возникнут новые вопросы. Я прощаюсь с ним улыбаясь. А про себя думаю, что, если однажды, не дай Бог, мне понадобится адвокат, я обращусь именно к нему.

Едва выйдя на улицу, я уже знаю, куда расследование меня поведет дальше. Сомнений нет. Мне нужно поговорить с Элизабет, с этой загадочной «госпожой Г.». Благодаря адвокату Якубовичу я узнала о ней немного больше. Правда, это не слишком объективная версия защитника Нордаля Лёланде. Я должна встретиться с ней, чтобы выслушать ее правду.

Она явно потеряла в этой истории немало. Возможно, работу, часть друзей, родственников и даже юридическую невиновность, потому что 9 марта 2022 года ее судили и приговорили к шести месяцам тюремного заключения условно за историю с телефонами и SIM-картами. Не считая 10 000 евро, которые она на него потратила, – а ведь нельзя сказать, что она богата. В социальной сфере деньги лопатой не гребут.

Я задействовала свои социальные сети на протяжении трех недель. Я уже недалеко. Я приближаюсь… И наконец получаю ее номер телефона.