Kitobni o'qish: «Регионы Восточной и Западной Сибири в контексте социокультурных трансформаций и модернизационных процессов в России (2010–2012 гг.)»

Предисловие

Настоящая монография посвящена анализу социокультурных трансформаций в контексте модернизационных процессов в регионах Восточной и Западной Сибири. В течение последних лет в России опубликовано немало исследований, посвящённых модернизации страны. Издан ряд программных статей, обнародованы выступления высших государственных руководителей по этой тематике. Предприняты некоторые конкретные решительные действия по модернизации страны. В этой связи логично возникает вопрос о результатах и перспективах модернизационной (как, впрочем, и инновационной) деятельности в нашей стране. Об «особости» России и её пути говорилось не раз. Но нельзя не учитывать, что Россия – огромная, поликультурная держава, состоящая из десятков административно-территориальных образований. Не секрет, что многие из них находятся на достаточно низком уровне социокультурного и экономического развития и требуют специальной поддержки, прежде всего, финансовой. Другие регионы традиционно выступают богатейшей природной кладовой для всей страны, сами же зачастую оказываются незаслуженно обделёнными. Это нередко приводит к обсуждению проблемы «сырьевых придатков России».

Важное место среди них занимает Сибирь, отличающаяся не только воистину неизмеримыми сырьевыми и территориальными ресурсами, но и весьма существенными социокультурными особенностями. Как они влияют на модернизационные процессы в России в целом, способствуют ли повышению их эффективности или, наоборот, выступают одним из тормозов на пути развития нашей страны? К формированию каких новых ценностей и форм поведения людей приводят модернизационные процессы? Наконец, как подобные процессы протекают в самой Сибири, исконно неотделимой, но весьма специфичной части российской территории? Как живут сегодня сами сибиряки? Лучше или хуже, чем другие россияне?

Ответить на эти и другие вопросы мы попытались в данной работе. Исследования, лежащие в её основе, осуществлены социологами Сибирского федерального университета с учётом Типовой программы и методики «Социокультурный портрет региона», созданной сотрудниками Центра изучения социокультурных изменений Института философии РАН. Программа и методика опираются на разработанный доктором филос. наук, профессором, чл.-корр. РАН Н.И. Лапиным социокультурный подход¹, а также концепции и методы многомерного анализа социального расслоения российского общества, созданные доктором социол. наук, профессором Л.А. Беляевой². Были сформулированы и дополнительные индикаторы для изучения социокультурных и модернизационных процессов в регионах Сибири.

В исследованиях сочетались количественные и качественные методы сбора и анализа данных³.

Опрос населения был осуществлен методом формализованного интервью по месту жительства респондентов в 28 населенных пунктах Красноярского края, по стратифицированной многоступенчатой районированной квотной выборке, репрезентированной по полу, возрасту и уровню образования, случайной на этапе отбора респондентов. Репрезентативность выборки обеспечивается соблюдением пропорций между людьми, проживающими в населенных пунктах различного типа (районы крупного города, средние и малые города и сельские населенные пункты), половозрастной и образовательной структурой взрослого населения Красноярского края. Объем выборки в 2012 г. составил 1300 человек. Кроме того, был проведен экспертный опрос: в 2012 г. в Красноярском крае методом формализованного полуструктурированного интервью было опрошено 220 экспертов.

Выборочная совокупность исследования населения с помощью глубинного интервью была рассчитана исходя из половозрастной, территориальной структуры региона, а также с учётом уровня образования респондентов, тем самым выборочная совокупность репрезентирует население Красноярского края. Она составила 192 человека, проживающих в 22 населённых пунктах на территории Красноярского края, с которыми были проведены формализованные глубинные интервью в 2012 г..

Для изучения социальных представлений населения края о своём регионе, России, федеральной власти и региональной власти в процессе проведения глубинного интервью использовался также направленный ассоциативный эксперимент. Ассоциативный эксперимент представляет собой метод, предназначенный для выявления существующих у индивида ассоциаций и первоначально был заимствован социологами из арсенала психосемантических методов⁴. В последние годы он широко применяется в социально-политических, маркетинговых, социокультурных исследованиях. В данном случае он оказался весьма эффективен для анализа социальных представлений жителей сибирского региона, поскольку ориентирован на выявление массового (или «социального») бессознательного респондентов, сфера которого частично «перекрывается» социальными представлениями.

В 2010 г. опрос населения Красноярского края также был осуществлен методом формализованного интервью по месту жительства респондентов (59 вопросов, заданных в доверительной обстановке, на дому у респондентов) в 28 населенных пунктах региона (в Республике Хакасия – в 11), по аналогичному типу выборки, репрезентированной по полу, возрасту и уровню образования, случайной на этапе отбора респондентов⁵. Её репрезентативность обеспечивалась соблюдением пропорций между людьми, проживающими в населенных пунктах различного типа (районы крупного города, средние и малые города и сельские населенные пункты), половозрастной и образовательной структуры взрослого населения Красноярского края и Республики Хакасия. Объем выборки в Красноярском крае составил 1000 человек, в Республике Хакасия – 600 респондентов. Данные анкетного опроса прошли экспертизу в Центре изучения социокультурных изменений Института философии РАН. Полученные материалы обрабатывались с помощью пакета прикладных программ SPSS с применением факторного и корреляционного анализа.

Кроме того, в ряде разделов монографии использовались результаты исследований, проведённых нами по аналогичной методике в 2011 г (опрошены методом формализованного интервью 1250 респондентов в Красноярском крае), а также экспертный опрос, который в 2010 г. был посвящен изучению мнения 150 экспертов, проживающих в Красноярском крае. Он проводился методом формализованного интервью с помощью специально разработанной анкеты, включающей методику изучения характеристик базовых социокультурных типов регионов, разработанную доктором филос. наук, проф., чл.-кор. РАН Н.И. Лапиным⁶. В данном исследовании в качестве экспертов выступили преподаватели общественных наук в вузах (социологи, историки, политологи, экономисты, культурологи), видные представители СМИ, руководители крупных негосударственных компаний, представители общественного сектора, институтов гражданского общества. Опрошенные эксперты являются ключевыми «социальными агентами» и во многом влияют на процесс становления общественного мнения по важным вопросам функционирования и развития региона. Данные «агенты» активно включены в информационное пространство территории, отличаются наличием экспертного знания о социокультурном, политическом и экономическом развитии региона, в то же время эти персоны не задействованы напрямую в структурировании социально-политической картины региона (с позиции принятия административных решений).

Использованы данные, полученные в результате опросов по аналогичной методике в Алтайском крае (2010 г., n = 1200), Республике Хакасия (2010 г., n = 600), Омской области (2008 г., n = 1230), Новосибирской области (2010 г., n = 500), России в целом (2010 г., n = 1163)⁷.

Тем самым, в настоящей работе сочетаются количественные методы исследований (формализованное интервью, полученные в результате которого данные обрабатывались с помощью пакета прикладных программ SPSS c применением корреляционного и факторного анализа) и качественные – глубинные интервью и направленный ассоциативный эксперимент; для обработки полученных с их помощью данных использовался контент-анализ.

1. Социокультурный контекст современной модернизации в России

Модернизационные процессы в регионах Сибири обладают известной спецификой, однако их нельзя рассматривать вне общего контекста данных процессов во всей нашей стране, а также не учитывать при этом и важные элементы глобальной ситуации в мире. Более того, не будет преувеличением сказать, что Сибирь выступает важным фактором модернизации России в целом, как создающим благоприятные условия для его протекания, так и, в известной мере, способным оказывать на неё замедляющее воздействие.

Модернизация в современной России в наиболее общем плане есть не что иное, как попытка ответа на вызовы и риски, которые диктует современное состояние мирового социума. Не случайно в отечественной научной и публицистической литературе распространено мнение, согласно которому модернизация в нашей стране, как правило, носила вынужденный характер, диктовалась противодействием влиянию ряда негативных факторов, в т.ч. внешних. Нередко идёт речь о так называемой догоняющей модернизации. Поэтому трудно не согласиться с авторами доклада «Культурные факторы модернизации» в том, что современная российская модернизация – это не просто выбор элит, а жизненная необходимость. Или наша страна совершает прорыв в современную развитую экономику, делает ставку на новые технологии, обновляет всю совокупность социально-экономических отношений, или безнадежно стагнирует, теряя молодые кадры и растрачивая природные ресурсы. Однако победу в начатой игре на повышение никто не гарантирует. Начиная с 1950-х гг. почти полсотни стран объявляли о начале модернизации, и лишь каждая десятая из них предъявила успешный и стабильный результат, который можно рационально описать и объективно замерить⁸. Не случайно проблемы современной модернизации России активно привлекают внимание отечественных учёных.⁹

Как известно, начиная со второй половины прошлого столетия в западной социологии активнейшим образом изучалась модернизация человеческого общества. Сформировались различные подходы и точки зрения относительно этого феномена. И тем не менее чёткая характеристика современной модернизации является невозможной без определения того места, которое занимает данная страна и её различные регионы на «шкале цивилизационного прогресса». Так, китайский учёный Хэ Чуаньцы выделил 10 основных теорий модернизации, которые за этот период возникли на Западе¹⁰. Вместе с тем им была разработана оригинальная теория модернизации (впервые опубликованная в 1998 г.), которая позволяет эффективно проанализировать как состояние, так и динамику модернизационных процессов в различных странах и их отдельных регионах¹¹. Как отмечают Н.И. Лапин и Г.А. Толсунян, «ключевой характер имеет выделение автором двух стадий модернизации: первичной и вторичной. Каждая стадия связана с соответствующей эрой цивилизационного процесса: первичная модернизация – с индустриальной эрой, вторичная – с информационной эрой, или эрой знаний. Каждая стадия включает четыре фазы эволюции: начало, развитие, переход к следующей стадии. Хэ Чуаньцы называет и третье состояние – интегрированную модернизацию, которую понимает как координированное развитие первичной и вторичной модернизаций»¹².

Следует согласиться с мнением этих авторов: «результаты фундаментальных и прикладных исследований китайских специалистов свидетельствуют о том, что и в России важно различать две стадии модернизации – индустриальную (первичную) и информационную (вторичную), а также различные фазы их динамики в разных по экономическому и социокультурному уровню группах регионов (субъектов Российской Федерации)¹³.

Опираясь на подход китайского учёного Хэ Чуаньцы, можно говорить о начале первичной модернизации как о вступлении государства на путь развития индустриального общества, а её завершение и переход ко вторичной модернизации свидетельствуют о начале формирования постиндустриального (информационного) общества.

Отметим, что принято выделять два основных «параметра» модернизации: научно-технический (технико-экономический) и социокультурный. На наш взгляд, ведущую роль в осуществлении модернизационных процессов играют именно социокультурные факторы, действие которых может как открывать широчайшие просторы для эффективной научно-технической модернизации, так и серьёзно тормозить, а то и просто полностью блокировать её. В этой связи нельзя не поддержать точку зрения члена-корреспондента РАН, профессора, д-ра филос. наук Н.И. Лапина: «При оценке достигаемого уровня требуется учитывать человеческие измерения модернизации, которые характеризуются не только статистическими данными об условиях жизнедеятельности населения, но и тем, как эти условия оцениваются самим населением (эти оценки можно получить с помощью социологических опросов). Процесс повышения их параметров есть социокультурная модернизация. Модернизированным можно считать такое состояние страны, когда величины этих измерений сбалансированы, а уровень каждого из них не ниже среднего для стран соответствующего мегарегиона человеческого сообщества; для России это европейско-российский регион»¹⁴. С учётом конкретных индикаторов социокультурную модернизацию Н.Е. Тихонова определяет как «процесс формирования при переходе к обществам индустриального типа новых нормативно-ценностных систем и смыслов, поведенческих паттернов и т. д., а также рационального типа мышления и внутреннего локус-контроля»¹⁵. Тем самым под социокультурной модернизацией подразумевается обычно формирование новых систем ценностей, включая рост роли достижительных ценностей, распространение индивидуализма, рационального, что в совокупности создает базу и для формирования мотивации успеха, а также формирование нового типа мышления – новых социальных институтов¹⁶.

Важно отметить такую особенность модернизации, как её неравномерность или нелинейность. Как указывают зарубежные классики социологического изучения модернизации Р. Инглхардт и К. Вельцель, «модернизация – процесс нелинейный, и динамика культурных изменений отнюдь не напоминает ровный путь от индустриализации к «концу истории». Изменения в культурной сфере меняют свою направленность в ответ на масштабные сдвиги в условиях существования людей. Так, начало индустриализации не ознаменовалось выраженным переходом к ценностям самовыражения. Более того, в некоторых доиндустриальных обществах личной независимости, составляющей основу ценностей самовыражения, судя по всему, придавалось даже больше значения, чем в индустриальных. В индустриальную эпоху первостепенное внимание уделяется накоплению материальных благ и экономическому росту, а массовое конвейерное производство требует слаженности и дисциплины, а не индивидуального творчества и самовыражения»¹⁷.

Действительно, как разъясняют свою позицию указанные авторы, поворот от ценностей индустриальной эпохи к постиндустриальным подрывает многие из ключевых институтов индустриального общества. В сфере политики распространение постиндустриальных ценностей приводит к ослаблению авторитета власти и усиления акцента на участии людей в общественной жизни и самовыражении. В авторитарных государствах эти изменения способствуют демократизации, а в демократических – ведут к утверждению «прямой демократии», менее элитарной и более конкретной. В любом случае переход к ценностям самовыражения, по их мнению, придаёт демократии более «подлинный характер»¹⁸.

На наш взгляд, весьма важно обратить внимание на тот факт, что, по мнению цитированных авторов, «модернизация в культурной сфере не является необратимой. В её основе лежит социально-экономическое развитие. А, значит, продолжительные и глубокие экономические неурядицы могут развернуть процесс вспять, что мы и наблюдали в 1990-х годах в большинстве постсоветских государств»¹⁹.

Существует и такой нетривиальный взгляд на модернизацию, который был выражен в нашумевшей на Западе работе известнейших учёных Д. Норта, Дж. Уоллиса и Б. Вайнгаста «Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества».²⁰ Из неё, по сути, вытекает, что наиболее успешные страны мира выступают исключением из общего естественного хода истории. Одним из следствий данного подхода служит представление о том, что нормальным является режим натурального, естественного государства, модернизация же «необязательная» задача, стоящая перед каким-либо государством, которую оно может как решить, так и не решить.

В самом деле, для России характерно существование объективных, «естественных» факторов сдерживания модернизации, «подталкивающих» её к существованию в режиме «натурального» или естественного государства. И громадные природные ресурсы сибирских регионов играют здесь немаловажную роль. В этой связи в некоторой степени можно согласиться с Д.В. Трубицыным, с точки зрения которого есть основания сомневаться, что факторами сдерживания модернизации России до настоящего момента являются культурные, ментальные особенности российского общества либо "правильный" или "неправильный" политический курс. Таким единственным фактором, по его мнению, выступает наличие почти неограниченных природных ресурсов, не активизирующее механизм модернизации. Напротив, модернизационный процесс в Китае, странах Юго-Восточной Азии и Японии, в Западной Европе начиная с XI-XII вв. обусловлен географической стесненностью и недостатком ресурсов для продолжения экстенсивного типа хозяйствования, чем является аграрное общество.²¹ Автор приводит данные учёных-экономистов, согласно которым сопоставления в межстрановых исследованиях показали ускоренное интенсивное развитие бедных ресурсами Нидерландов по сравнению с Испанией в XVII в. и Японии по сравнению с Россией в конце XIX – начале XX в. В результате был сделан вывод, что для стран, в экономике которых доминируют природные ресурсы, характерны низкие темпы экономического роста²². На наш взгляд, верно указывая на роль ресурсных факторов модернизации, данный автор всё же излишне гиперболизирует и демонизирует его.

Близкой, но более обоснованной и взвешенной позиции придерживается О.Н. Яницкий, согласно ёмкой характеристике которого модернизация ресурсной модели будет означать ускорение нашего отставания от Запада, потому что ресурсная модель нашего общества зиждется на достижениях третьей технологической революции (середина XX в.), а динамизм западного общества, основанный на информационных технологиях, все время возрастает. Ресурсная модель модернизации и основанная на ней модель потребительского общества не предполагают серьезных изменений в социальной структуре общества, в ее ценностных ориентирах. То, что является мотором модернизации – «впередсмотрящая элита» и связанный с нею слой инноваторов, – отсутствуют в данной связке. Всегда проще и эффективнее купить на Западе модернизированные технологии по добыче и переработке ресурсов и привлечь западных специалистов для их наладки, используя отечественную рабочую силу как временную и подсобную, чем создавать дорогостоящую школу подготовки своих ученых и технического персонала. Автор делает вывод, что при этом российские специалисты в массе будут деградировать или останутся на вторых ролях, а модернизации в соответствии с ресурсной моделью будет означать ускорение нашего отставания от Запада, потому что ресурсная модель нашего общества зиждется на достижениях третьей технологической революции (середина XX в.)²³.

Как считают авторы Аналитического доклада «Готово ли российское общество к модернизации», наиболее вероятный в сознании населения сценарий развития России, определяющий ее положение на международной арене, – это все больший экспорт природных ресурсов, выполнение роли поставщика сырья для глобальной экономики. Кроме того, россияне возлагают надежды на культурный потенциал страны, а также на природную среду, способные привлечь туристические потоки. Те же роли, которые связаны с изменением структуры производства, развитием науки и наукоемкого производства, подготовкой новых высококвалифицированных кадров для того, чтобы составлять конкуренцию другим странами мира, представляются россиянам гораздо менее вероятными, по крайней мере, пока не изменится та институциональная матрица, в которой решающую роль в развитии общества играет коррупция, где не обеспечено равенство граждан перед законом и т.д.²⁴.

Признавая важную негативную роль «ресурсного проклятия» как препятствия на пути модернизации России, однако всё же исходя из посылки необходимости её осуществления, мы не можем не согласиться с тем, что модернизация начинается с правильного настроения. При этом особое значение имеет гуманитарная составляющая: ценности и принципы, мораль и мотивации, установки и системы запретов²⁵. По мнению авторов доклада «Россия XXI века: образ желаемого завтра», в начале текущего века России предстоит разрешить фундаментальный ценностный конфликт. Ресурсный социум, базирующийся на сырьевой экономике, традиционно располагает к освящению власти и государства – верховного распределителя («дарителя») благ. Вырабатывается отношение к населению отчасти как к обузе, отчасти как к возобновляемому ресурсу (расходному материалу) исторических свершений, титанических производств и т.д., вплоть до понимания социальной массы как предмета политтехнологических манипуляций. Складывается целая цивилизация низких переделов, культура недоделанности; сама наша страна оказывается вечной заготовкой под будущее правильное существование. Однако теперь и впредь попытки привычной для России модернизации ресурсно-мобилизационного типа не только бесперспективны, но и невозможны²⁶.

Как подчёркивает Н.Е. Тихонова, «социальная модернизация в России не просто не завершена – в последние десятилетия она фактически застопорилась. Это не может не отражаться и на реализации в России процессов культурной динамики»²⁷. Сказанное непосредственно относится и к регионам Сибири. Более того, социальные и культурные аспекты модернизации в них зачастую развиваются несколько иначе, нежели в Центральной России.

Одну из главных ролей в разрешении вышеназванного ценностного конфликта в стране, связанного с ресурсным базисом отечественного социума, могут сыграть сибирские регионы, которые в настоящее время в значительной мере выступают ресурсодобываюшей «кладовой» России. Поэтому и перспективы всей современной российской модернизации трудно оценить без соответствующего анализа социокультурной ситуации в сибирских регионах, а также социокультурных препятствий на её пути.

Описанный выше подход Хэ Чуаньцы, дополненный Н.И. Лапиным, позволяет проанализировать состояние стадий и фаз модернизации в различных регионах России, в частности Восточной Сибири. Совмещение его с анализом ценностно-смысловых изменений в региональном социуме на фоне общероссийских тенденций даст возможность глубже проанализировать процессы социокультурной модернизации в стране, его последствия и перспективы.

2. Представления населения о модернизации и инновациях на фоне объективной ситуации в Сибирских регионах

Обратимся к объективным показателям модернизации российского общества. Как следует из представленной табл. 2.1, регионы СФО в среднем, как и Россия, достигли фазы зрелости первичной модернизации и до сих пор не приблизились к переходу ко вторичной. Подобная ситуация характерна и для страны в целом. По размеру индексов модернизации (ВМ, ПМ, ИИ) их средние значения по Сибирскому федеральному округу абсолютно совпадают со среднероссийскими показателями, а если сравнивать фазы стадий модернизации, то округ заметно отстает в своем развитии от среднероссийского уровня.

В Сибирском федеральном округе по уровню вторичной модернизации 8 регионов из 12-ти находятся ниже срединного уровня (Республика Алтай, Республика Хакасия, Алтайский край, Иркутская область, Республика Тыва, Забайкальский край, Республика Бурятия, Кемеровская область), Омская область достигла срединного уровня, Новосибирская область и Красноярский края превысили срединный уровень, и только Томская область находится на высоком уровне вторичной модернизации.

В соответствии с концепцией учёных из ЦИМ КАН, Россия может быть отнесена к среднеразвитым странам (по данным 2010 г. индекс вторичной модернизации составил 72 %). Как следует из табл. 2.1 данный показатель по регионам СФО в среднем 64 %, что позволяет сопоставить их по данному параметру с уровнем среднеразвитых стран мира, находящихся в интервале 52-79 среднемирового значения показателя индекса вторичной модернизации²⁸.

Можно предположить, что именно доминирование промышленного производства в ряде сибирских регионов по сравнению с иными сферами хозяйственной деятельности ещё долгое время будет служить тормозом на пути развития процессов вторичной модернизации. По сути, многие регионы Сибири продолжают выступать ресурсодобывающими и отчасти перерабатывающими «придатками» лежащих к западу от Урала территорий России, в ряде которых создаются более благоприятные условия для вторичной модернизации.

При этом нельзя не учитывать, что развитие вторичной модернизации в сибирских регионах тормозится процессами, которые описываются статистическими индикаторами, обобщёнными в индексе инновации знаний и в индексе качества экономики. Отметим, что первый характеризует эффективность научно-исследовательской, проектной и изобретательской деятельности, второй отражает индикаторы ВНП в регионе, а также степень развития нематериальной сферы хозяйства в нём.

Таблица 2.1

Вовлеченность регионов России в процессы модернизации, 2010 г.

В данном контексте целесообразно проанализировать, как понимают термины «модернизация» и «инновации» сами респонденты.

В процессе глубинного интервью в 2012 г. жителям Красноярского края был задан вопрос: «Сейчас часто говорят и пишут об инновациях и модернизации. По-Вашему, что они означают? Для чего они нужны?». Контент–анализ ответов (всего было получено 159 ответов) жителей Красноярского края показал следующее (табл. 2.2).

Таблица 2.2

Распределение ответов на вопрос: «Сейчас часто говорят и пишут об инновациях и модернизации. По-Вашему, что они означают?»

Как видим, наиболее распространённым толкованием модернизации и инноваций среди жителей региона является понимание её в форме «пустых, малозначащих слов»: «в нашей стране это чушь, этого нет, одни слова, если есть, то непродуманно, нечего модернизировать, так как все разрушено» – 21 %. По распространённости далее следует толкование данных понятий, как «новых технологий» – 16 %. Столько же ответивших понимают под модернизацией улучшение того, что есть, а инновациями – изобретение нового – 16 %. Ещё 15 % опрошенных жителей Красноярского края трактуют эти понятия как «улучшения в сфере производства». «Нововведениями» назвали предложенные им термины 6 % респондентов, ещё столько же – просто «наукой». У 4 % опрошенных понятия «модернизация и инновации» ассоциируются с «нанотехнологиями, Чубайсом и Сколково», практически столько же респондентов воспринимают их как «улучшения в области медицины», 3 % – «улучшения в экономике», 2 % – «модернизацию в армии». Для 3 % опрошенных жителей края модернизация и инновация – это просто отмывание денег, а 6 % затруднились ответить на данный вопрос.

Таблица 2.3

Распределение ответов на вопрос: «Сейчас часто говорят и пишут об инновациях и модернизации. Для чего они нужны?»

Более верно раскрыть понимание и отношение жителей края к данным понятиям позволил уточняющий вопрос: «Для чего они нужны?» (табл. 2.3).

Наиболее распространённым является ничего не объясняющий ответ «нужны» – 37 % респондентов. Очевидно, более трети из них воспринимают данные понятия только на вербальном уровне, не осознавая в полной мере их значения. На втором месте по распространённости находится мнение: для развития общества, достижения нового уровня прогресса – 30 % опрошенных. Каждый седьмой из респондентов (14 %) связывает необходимость модернизации и инноваций в обществе с улучшением жизни, а 6 % – с улучшением труда. Для каждого 20-го из опрошенных (5 %) – это необходимо для обеспечения выхода нашей страны на мировой уровень. 2 % опрошенных связывают модернизацию и инновации с сохранением экологии. Наконец, 6 % опрошенных высказали негативное отношение к этим понятиям, мотивируя его тем, что государство отвлекает внимание от необходимости решения реальных проблем страны, что это просто один из политических «ходов» руководства страны.

Таким образом, большая часть опрошенных жителей Красноярского края в целом верно понимают значение терминов «модернизация» и «инновации», воспринимая их положительно. Вместе с тем распространено их чисто внешнее понимание, как временных политических лозунгов, не имеющих под собой реального основания. Часть опрошенных в процессе глубинного интервью жителей региона не понимает предназначения и сути этих процессов, что, соответственно, выступает серьёзным препятствием для включения этих людей в их реализацию.

3. Социокультурная модернизация России с позиций институализации утопий и антиутопий

Эффективное решение задач современной российской модернизации невозможно без серьёзного преобразования ценностной системы общества. Многие социологические исследования, проведённые в последние 10-15 лет в России, свидетельствуют о подобных изменениях. В частности, наиболее характерной особенностью этого процесса выступает рост ценностей самоутверждения и успеха в ущерб ориентации на интересы группы, сотрудничество и взаимопомощь. Такой рост свидетельствует о дрейфе культуры России от культур коллективистского типа к индивидуалистически ориентированным, хотя о сколько-нибудь массовом доминировании ценностей успеха и преуспеяния среди россиян говорить пока не приходится²⁹.

Согласно результатам представительных эмпирических исследований, участие россиян во всех формах обновления своих знаний (как формальных, так и неформальных) в последние годы сокращается. В то же время значимость хорошего образования для них растёт, как растёт и число лиц, имеющих высшее образование. А вот ориентация на инновации, поиск нового среди россиян в последнее десятилетие не только не усиливается, но даже сокращается³⁰.

В реализации модернизационных процессов важнейшую роль играет идентификация. Присоединяемся к мнению, согласно которому «процесс модернизации можно рассматривать как процесс создания институтов и отношений, ценностей и норм, который требует предваряющего изменения идентичности людей модернизирующегося общества и завершается сменой их идентичности. Подобная цель прямо и явно ставится в модернизационных теориях, а результат такого рода особенно хорошо просматривается при изучении персональной модернизации»³¹.

Поэтому трудно не согласиться с мнением В.М. Межуева, что далеко не любые реформы тождественны модернизации. В частности, он считает, что некоторые реформы, проводимые на Западе (например, кейнсианская), не были модернизацией, поскольку не требовали от западного человека отказа от его идентичности. Они могли испытывать на себе влияние разных идеологий – от либеральной до социал-демократической или консервативной, – но не подрывали у людей их западной самоидентификации. При всех своих изменениях западное общество всегда оставалось самим собой и потому современным³².

Согласно выводам авторов Доклада, «даже для групп людей с разной идеологией и разными идеальными моделями общества и государства проблема всеобщего равенства перед законом в России является общей, «универсальной» и наиболее острой, отражая незавершенность в ней социальной модернизации. Незначительно отстает по количеству сторонников и вторая ключевая идея, которая, по мнению 38 % россиян, могла бы лечь в основу модернизации в России, – жесткая борьба с коррупцией»³³. Как указывается далее в цитированном Докладе, аспект, связанный с формированием эффективной инновационной экономики, отметил в качестве ключевой идеи для модернизации лишь каждый четвертый россиянин, хотя именно этот аспект чаще всего звучит на различных властных уровнях и, в частности, – назывался как один из ключевых в Послании прежнего президента Д.А. Медведева Федеральному Собранию РФ. Возможно, это связано с тем, что россияне понимают: в сложившейся социально-экономической обстановке, утвердившейся «институциональной матрице» становление эффективной инновационной экономики невозможно и, соответственно, ставят во главу угла именно проблемы изменения самой этой «матрицы»³⁴.

Традиционно анализ ценностных параметров модернизационных изменений опирается на различные ценностные модели. Так, ещё более 20 лет назад Р. Инглхарт на основе анализа данных по 43 обществам в рамках Values Survey 1989-1991 выявил существенные устойчивые культурные различия между населением богатых и бедных стран, которые описываются двумя ключевыми измерениями. Они характеризуют сравнительные различия стран в рамках двух бинарных оппозиций: «традиционные ценности – секулярно-рациональные ценности» и «ценности выживания – ценности самовыражения»³⁵.

Одной из них является модель, в основе которой лежала известная «пирамида потребностей» А. Маслоу. Наиболее широко распространённый её вариант состоит из пяти «этажей», реже используется её семиуровневая модификация, в которой верхний «этаж» – потребность в самовыражении (личностном росте) – подразделяется на три уровня: познавательные потребности, эстетические потребности, потребности в самоактуализации.

Каждому типу общества присущ свой доминирующий потребностный «этаж» со свойственным ему набором ценностей, так, в соответствии с широко известной теорией стадий экономического роста по мере перехода социума от одной стадии к другой (доиндустриальное или аграрное – индустриальное – постиндустриальное) происходит изменение доминирующего в обществе «набора» ценностей. Для доиндустриального общества характерны традиционные ценности, индустриальному присущи ценности – модернистские, постиндустриальному – постмодернистские.

Шкала «выживание – самовыражение», которую использует в своих исследования Р. Инглхарт, согласно иерархии А. Маслоу, выражает переход от удовлетворения базовых, физиологических потребностей к потребностям более высокого уровня. Важнейшим показателем подобного изменения системы ценностей выступает субъективное ощущение счастья. По данным сравнительных исследований в тех странах, где выше ценности самовыражения, люди чаще считают себя счастливыми. По шкале движения к ценностям самовыражения Россия отстает практически от всех посткоммунистических стран, развивающихся стран (даже тех, где значительно ниже уровень жизни), а также от всех развитых стран мира. Значительная часть россиян ориентирована на выживание посредством стремления к материальному достатку.

В.С. Магун и М.Г. Руднев проанализировали специфику ценностей населения России на основании «Европейского социального исследования». Использовался вопросник, построенный на основе концепции ценностей, разработанной Ш. Шварцем, ключевым в котором является выделение 10 ценностных индексов. Это впервые позволило нарисовать ценностный портрет населения России в сопоставлении с большей частью населения Европы (32 страны)³⁶. Они делают вывод, что по результатам ценностных сопоставлений сегодняшнего россиянина можно представить как человека, который, по сравнению с жителями большинства других европейских стран, крайне высоко ценит безопасность и защиту со стороны сильного государства. При этом он слабее привержен ценностям новизны, творчества, свободы и самостоятельности, меньше ценит риск, веселье и удовольствия. В то же время средний россиянин сильнее, чем жители большинства европейских стран, привержен ценностям богатства и власти, а также личного успеха и социального признания. Сильная ориентация на личное самоутверждение оставляет в его сознании меньше, чем у представителей других стран, места для заботы о равенстве и справедливости в стране и мире, о толерантности, о природе и окружающей среде и даже для беспокойства и заботы о тех, кто его окружает. Авторы подчёркивают, что в рассматриваемом массиве оказалось немного стран, близких к России по степени выраженности этих ценностей. Характерно, что высокая приверженность россиян ценностям личного успеха и богатства не сочетается в их сознании со столь же выраженной смелостью, готовностью действовать по-новому, идти на риск и принимать самостоятельные решения. Даже ради успеха и богатства люди не готовы к действиям, выходящим за пределы исполнительской рутины и требующим от них повышенных энергетических и эмоциональных затрат³⁷.

К похожим выводам приходят на основе результатов представительного исследования, проведённого среди россиян, авторы Аналитического доклада «Готово ли российское общество к модернизации». По их мнению, «оценивая этап и динамику социокультурной модернизации России на микроуровне, следует отметить также, что в ней доминируют характерные для традиционалистского сознания установки на зависимость от внешних по отношению к самому человеку обстоятельств, повлиять на которые он не может, внешний локус-контроль, патерналистские ожидания и т.д.»³⁸.

Как видим, исследования отечественных авторов показывают картину социокультурных процессов, в том числе ценностных ориентаций россиян, весьма нехарактерную для эффективно модернизирующегося общества. Вместе с тем представляется, что дело не только в приверженности значительной части жителей России архаическим или традиционным ценностным моделям, неадекватности некоторых социальных институтов или их дисфункциям, а также в «ресурсном проклятии» нашей страны, хотя всё это, безусловно, имеет место.

Попытаемся рассмотреть происходящие в России процессы в несколько иной плоскости: в контексте дихотомии утопия – антиутопия. Как справедливо отмечает В.И. Самохвалова: «В культурном сознании осуществляется и поиск оптимального социального устройства общества, проектирование утопий и антиутопий как моделей желательного, или отвергаемого, или возможного в силу логического развития тенденций состояния общественного устройства»³⁹.

Социологический анализ различных аспектов утопий традиционно является классической темой многих социологических произведений. В частности, определённый вклад в разработку этих вопросов внесли М. Вебер, М. Мид, К. Поппер, О. Тоффлер, X. Ортега-и-Гасссет, Э. Фромм, Ф. Фукуяма и др. Так, в своей фундаментальной работе «Идеология и утопия» Карл Мангейм в рамках социологии знания выделяет следующие формы утопического сознания: первая – оргиастический хилиазм анабаптистов; вторая – либерально-гуманистическая идея; третья – консервативная идея; четвертая – социалистическо-коммунистическая утопия⁴⁰. Каждой из форм подобного сознания соответствуют утопические построения и модели, ряд из которых был институализирован в социальной реальности.

В социологической науке существуют различные классификации утопий⁴¹. Так, в исторической перспективе утопии могли быть:

• несбыточными в существующих общественных условиях, но вполне реализуемыми при изменении последних (например, гоббсовский проект гражданского общества в ХVII в.);

• постоянно возникающими (сопряжено с вызреванием необходимых предпосылок) сейчас и в мыслимом будущем (например, идеалы свободы и равенства в их понимании на рубеже ХVIII-XIX вв.);

• неосуществимыми в принципе (коммунистические лозунги всеобщего равенства и универсального изобилия).

В античности утопии тесно переплетались с легендами о «золотом веке», о «блаженных городах и территориях». В эпоху Возрождения и великих географических открытий утопии приобрели форму описания совершенных государств, либо якобы существующих, либо из существовавших когда-либо на Земле. Это ясно видно на примере «Города Солнца» Т. Кампанеллы, «Новой Атлантиды» Ф. Бэкона и других произведений. В XVII-XVIII вв. утопии получили распространение так же, как различные проекты социально-политических реформ. В дальнейшем утопические произведения всё больше превращаются в жанр полемической литературы, посвящённой проблеме общественного идеала.

По своим социальным задачам утопии тоже весьма разнообразны:

• рабовладельческие (Платон «Государство», Ксенофонт «Воспитание Кира» и др.);

• феодально-теократические (мистическая философия истории Иоахима Флорского, XIII в., В. Андреа «Христианополис», 1619 г. и др.);

• буржуазные (Дж. Гаррингтон «Республика Океания», 1656 г.; Э. Беллами «Взгляд назад» и др.);

• социалистические (Ш. Фурье «Трактат о домоводческо-земледельческой ассоциации», 1822 г. и «Новый хозяйственный социетарный мир», 1829 г., А. де Сен-Симон «катехизис промышленников», 1823-1824 гг. и др.);

• анархические (У. Годвин «Исследование политической справедливости», 1793 г.; М. Штирнер «Единственный и его собственность», 1845 г. и др.) и др.

Есть немало утопических произведений, в которых предлагаются пути решения отдельных важных проблем, например поиски «вечного мира», воспитания подрастающего поколения и т.п. Многие утопические теории были реализованы в социальной практике. Дальнейшее развитие современной ситуации в России также нередко рассматривается в жанре социально-политических и литературных утопий. См., например, обзор и анализ подобных подходов в работе В.С. Мартьянова и Л.Г. Фишмана⁴².

На наш взгляд, процесс перехода социума от утопии к антиутопии и последующая институализация в нём новой утопии выражает квинтеэссенцию социокультурных аспектов модернизации. Если общий смысл утопий состоит в том, что описываются принципы построения и функционирования некоего идеального общества, то антиутопии выражают нежелаемое, неприемлемый для значительной части населения социума способ его устройства. Вместе с тем следует учитывать, что на первых этапах своей институализации антиутопия может охватывать различные слои населения, как элиту, так и массы, находя всюду многочисленных сторонников. Так было, например, в период внедрения у нас в стране неолиберальной антиутопии в 1990-е гг.

Специфику различных утопий и антиутопий выражает их ценностное содержание. Для характеристики систем ценностей, преобладающей в каждой из них обратимся к концепции Э. Фромма, который выделяет «ориентацию на Бытие» и «ориентацию на Обладание»:

1. «Под обладанием и бытием я понимаю не некие отдельные качества субъекта, примером которых могут быть такие утверждения, как "у меня есть автомобиль", или "я белый", или "я счастлив", а два основных способа существования, два разных вида самоориентации и ориентации в мире, две различные структуры характера, преобладание одной из которых определяет все, что человек думает, чувствует и делает.

2. При существовании по принципу обладания мое отношение к миру выражается в стремлении сделать его объектом владения и обладания, в стремлении превратить все и всех, в том числе и самого себя, в свою собственность.

3. Что касается бытия как способа существования, то следует различать две его формы. Одна из них является противоположностью обладания… и означает жизнелюбие и подлинную причастность к миру. Другая форма бытия – это противоположность видимости, она относится к истинной природе, истинной реальности личности или вещи в отличие от обманчивой видимости…»⁴³.

«Различие между бытием и обладанием, – поясняет Э. Фромм, – касается типов общества: одно ориентировано на человека, другое – на вещи. Ориентация на обладание – характерная особенность западного индустриального общества, в котором главный смысл жизни состоит в погоне за деньгами, славой, властью»⁴⁴.

Если в утопиях доминируют ценности, используя терминологию Э. Фромма, модуса Бытия, то в антиутопиях ценностным каркасом массового сознания выступают ориентации на Обладание.

Подобное ценностно-смысловое содержание определяет и картину мира в массовом сознании, и образ желаемого будущего населения, и специфику социальных институтов и процессов, социальной структуры общества, где реализованы утопия или её антипод – антиутопия. Соответственно, социум, в котором реализована утопия, активно развивается (в том числе модернизируется), социум, несущий на себе печать антиутопии, подвержен стагнации и склонен к деструктивным процессам.

Как верно подметил ещё П. Сорокин, «люди с трансцендентальной системой ценностей и глубоким чувством нравственного долга обладают ценностями, которых не может у них отнять ни один человек и ни одна катастрофа. При всех обстоятельствах они сохраняют ясность ума, чувство человеческого достоинства, самоуважение… Имея эти качества, они могут вынести любое испытание, каким бы суровым оно ни было»⁴⁵. Поэтому «избавление» населения той или иной страны в процессе институализации антиутопии от так называемых консервативных ценностей далеко не всегда приводит к технико-экономической модернизации страны. Более того, распространение ценностей модуса Обладания: власть, богатство, престиж, гедонизм и т.п. – приводит к неустойчивости, нестабильности любого социума. Ярким примером этого служит современная ситуация во многих развитых странах, которые, как считается, в своё время успешно прошли первичную модернизацию, и избавились от консервативных ценностей, находятся в настоящее время на стадии завершения вторичной модернизации, то есть окончания «построения» информационного общества.

Безусловно, это непосредственно касается и транзитивных периодов, наподобие того, в котором уже два десятилетия находится наша страна. Поэтому трудно не согласиться с мнением известного испанского учёного и государственного деятеля, в течение 12 лет занимавшего пост Генерального директора ЮНЕСКО, в соответствии с котором «утопия нашего времени означает право всякого человека выходить за пределы настоящего, совершенствоваться и конструктивно влиять на окружающий мир. Такая утопия доступна для всех. Она становится долгом всех жителей планеты, а в особенности тех, кому посчастливилось родиться и вырасти в благополучной среде. Она обязывает действовать, проецировать себя в будущее, ломать рамки сложившегося порядка вещей, изо дня в день улучшать собственную жизнь и помогать другим улучшить свою. Утопия нашего времени не имеет ничего общего с обещаниями создать рай на земле. Она не имеет ничего общего и с отрицанием прошлого»⁴⁶.

На основании всего сказанного вполне уместным нам представляется вывод: «Таким образом, можно без преувеличения утверждать, что утопия составляет суть любой социальной теории»⁴⁷. Можно даже говорить о "религиозной функции утопии", хотя ее исходные образы и архетипы трансформируются в процессе развития социологии и политологии. Вместе с тем утопическая функция всегда остается категорией сознания и как таковая ориентирует человека на поиски элементов, отсутствующих в настоящем⁴⁸. Тем самым инициируются процессы индивидуальной и социальной трансформации.

Трудно не согласиться с мнением В.С. Мартьянова и Л.Г. Фишмана, что историю движут общественные идеалы, выраженные в утопиях. Поэтому «исчезновение утопии создаст статичную вещность, в которой человек и сам превратится в вещь»⁴⁹.

По-новому взглянуть на роль социальных утопий в общественных изменениях позволяет постнеклассический универсумный подход. Так, в соответствии с приниципом минимального универсума (и принципом дополнительности Н. Бора как его частным случаем) в любой социальной утопии можно выделить два элемента: собственно утопию и антиутопию (вспомним древнекитайскую дихотомию ян и инь). Любая утопия несёт в себе свой антипод – антиутопию.

Фактически любая социальная утопия является ярким, завлекательным миражом, волшебным покрывалом, под которым таится её страшный, но неизбежный антипод – антиутопия. С точки зрения принципа минимального универсума утопия выполняет функцию развития утопической системы, её распространения среди большего числа сторонников, приспособления утопических идеалов к конкретным традициям того или иного социума, менталитету и социальным ожиданиям его представителей. Антиутопия выполняет функцию «укоренения» утопической системы в конкретном социуме, её внедрения в массовое сознание и поведение людей, укрепление утопического социума любыми доступными её проводникам методами. Поэтому весь социально-исторический процесс можно рассматривать как смену борющихся между собой социальных утопий-антиутопий, за которыми стоят определённые тайные организации⁵⁰.

В этой связи трудно не согласиться с подробной характеристикой особенностей социальных утопий и социальных антиутопий, которую даёт в своей новаторской работе В. Штепа. По его мнению, если утопия основана на позитивном стремлении к прямому воплощению своего трансцендентного идеала, то антиутопия сосредотачивается на негативе – борьбе со всевозможными «врагами» и «ересями», чем постоянно отодвигает «светлое будущее» за недостижимый горизонт, а по сути предаёт и обессмысливает его.⁵¹

Важно отметить, что «точкой водораздела между утопией и антиутопией является момент достижения утопистами власти. Как только власть обретена, утопия отступает на задний план, являясь частью официальной идеологии. На первый план выходит антиутопия. Так, христианство было социальной утопией, но, завоевав власть, стало антиутопией. Обретя статус официальной религии, западное христианство лишилось своего утопизма и приобрело статус антиутопии, полнее всего выразившийся в деятельности «святой» инквизиции»⁵².

В качестве примера можно привести аналогичный путь, который прошла каждая монотеистическая религия. Как образно пишет К. Кобрин, «в условиях постсоветской культуры явно постмодернистским феноменом представляется возвращение, ренессанс традиционных конфессий, особенно Православия. Потерявшее всякий позитивный смысл современное русское православие с его кокетливым эстетским традиционализмом есть не что иное, как религиозные «Старые песни о главном». Православный поп на бандитской презентации – таков постмодернистский ремейк Сергия Радонежского, благословляющего Дмитрия Донского»⁵³.

На наш взгляд, именно в IV в. н. э. состоялся переход христианской социальной утопии в христианскую социальную антиутопию. Переход же социальной утопии мусульманства в социальную антиутопию произошёл на грани ХI – ХII вв. н. э. Не вдаваясь в детали, обращаем внимание, что происходившие при этом процессы были подробно раскрыты в классическом труде швейцарского востоковеда Адама Меца «Мусульманский ренессанс», вышедшем ещё в 1922 г., но сохранившем свою научную ценность и сегодня. Опираясь на уникальные исторические источники, автор раскрывает социально-культурные, экономические, политические процессы, происходившие в IV – Х вв. н. э. в мусульманском мире⁵⁴.

Итак, важно отличать утопию от антиутопии. Между тем в философской, политологической и публицистической литературе зачастую смешивают эти понятия, приписывая негативные черты антиутопии самой утопии. Так, известный публицист-историк А. Первушин ошибочно утверждает, что «…утопия всегда реакционна. Кто бы ни пытался реализовать утопию (Робеспьер, Гитлер, Сталин), он всегда отбрасывает свою страну и своё общество назад – на одну или две ступени. Коммунистическое государство Сталина возродило крепостничество и прочие формы рабства. Национальная империя Гитлера вернула в повседневную практику социал-дарвинизм, более характерный для первобытно – общинного строя»⁵⁵. Безусловно, всё сказанное не относится к утопии, а характеризует антиутопии.

Социальные антиутопии ещё требуют обстоятельного социологического анализа.

С позиций постнеклассического социологического подхода нам представляется важным разработать типологию социально-утопических моделей, реализованных в известной нам социальной истории.

4. Социокультурная специфика антиутопии в России в конце XX – начале XXI в

С известными оговорками неолиберальную антиутопию, созданную у нас в 1990-2000-е гг. можно назвать «государственно-олигархический капитализм» (хотя справедливости ради следует отметить, что существует немало и иных вполне адекватных определений типа созданного у нас государства). Рассмотрим её в соответствии с методологической моделью минимального универсума, основанного на диатропической парадигме.

На вещественно-энергетическом уровне

В производственно- экономической сфере – безусловное главенство сырьевого сектора национальной экономики, для обеспечения которой важное значение имеет развитие транспортной инфраструктуры. Подчинённую роль здесь должны играть низкотехнологичные производства, связанные с удовлетворением потребностей внутреннего рынка во всевозможном «ширпотребе» и ряде продуктов питания. Этому сопутствовала в 1990-е гг. дезинтеграция высокотехнологичных отраслей оборонки, обеспечение условий для слияния её с международными компаниями.

В социально-демографической сфере – сокращение существующего населения. Снижение доли населения, обладающего «избыточным» уровнем образования, путём как реформирования системы образования, позволяющего облегчить вытеснение за рубеж наиболее высококвалифицированного персонала, так и заменой его на более низкоквалифицированную рабочую силу из стран ближнего и дальнего зарубежья.

На функционально-организационном уровне

Резкое сокращение социальных обязательств со стороны государства, вплоть до его полного «ухода» из социальной сферы общества. Латентное слияние государственного аппарата с коммерческими структурами, «приватизация» и «коммерциализация» государственных должностей (попросту – распространение коррупции). В результате, с одной стороны, происходит значительное снижение социальной нагрузки на госбюджет, с другой – резкий рост «фондоотдачи» любой государственной структуры, число которых продолжает неуклонно расти. Соответственно, государство-корпорация снижает собственные социальные издержки, повышая свою экономическую привлекательность для внешних «партнёров». При этом государственный аппарат, образно говоря, в определённой мере «становится самоокупаемым», поскольку значительной части госслужащих отдаются «на кормление» определённые территории, сферы деятельности, участки работы.

На информационном уровне

Здесь целесообразно выделить две стороны ситуации. Во внутренних, реальных её аспектах – параллельные коммерциализация и огосударствление большинства СМИ, которые способствуют формированию у населения гедонистических и престижно-потребительских ценностей; общая деградация социально-нравственных норм и ценностей до примитивного уровня. При этом во внешней, формально-представительской стороне – стремление государства опереться на древний, но уже во многом утраченный духовно-нравственный авторитет монотеистических религий, которые имеют тенденцию стать государственными.

Антиутопии обладают обратной закономерностью по отношению к утопиям. Если утопии начинаются с информационного уровня социума как некая идея, постепенно овладевающая массовым сознанием, то антиутопия, наоборот, «появляется на свет» уже на экономическом уровне.

Так, в современном российском обществе в 1996-1998 гг. сосуществовали в относительном, весьма противоречивом и неустойчивом равновесии либерально-демократическая утопия и неолиберальная антиутопия. Победа антиутопии ознаменовалась знаменитым дефолтом, который произошёл в августе 1998 г., когда Российское государство отказалось отвечать по своим финансовым обязательствам. В результате множество людей, поверивших в идеалы либерально-демократической утопии, разорились. В течение нескольких недель произошёл скачок из утопии с её радужными надеждами на экономическое процветание и прогресс демократии в антиутопию с мрачными перспективами развития «по-латиноамерикански», когда в стране на фоне общей бедности и коррупции процветают узкие слои буржуазии и государственных чиновников.

Исторический опыт показывает, что, как правило, любые антиутопии заканчиваются политическим и экономическим крахом государства, которое выступает их субъектом-носителем. Поэтому крайне важно уже на данном этапе развития России озаботиться поиском новой социальной утопии, которая бы выступила мощным фактором восстановления и дальнейшего развития страны.

Как уже отмечалось, в соответствии с диатропической моделью минимального универсума любая система проходит в своём циклическом развитии пять стадий: рождение, развитие, расцвет, увядание и распад.

Применительно к развитию социума это будут пять специфических стадий развития, на каждой из которых актуализируются и удовлетворяются определённые типы потребностей. Причём каждая из них представляет собой одну из ступеней широко известной иерархии человеческих потребностей, показанной в своё время А. Маслоу в его известной «пирамиде потребностей человека». Тем самым, на каждой последующей стадии развития социума на первый план выходят потребности более высокого уровня:

1. Родоплеменная стадия – биологическое выживание – физиологические потребности.

2. Рабовладельческая стадия – потребности безопасности и защиты – экзистенциальные потребности.

3. Феодальная стадия – потребности привязанности и любви – социальные.

4. Капиталистическая стадия – потребности самоуважения и признания – персональные.

5. Информационная стадия – потребности самоактуализации – духовные.

Каждой из пяти выделенных стадий развития человеческого общества в целом соответствует определённая социально-утопическая модель. Разумеется, история настолько многообразна, что было бы нелепо ожидать от приведённой нами типологии абсолютного соответствия социально-утопической модели и стадии развития человечества. Как будет показано, отдельные модели могут совмещать черты двух или даже трёх стадий развития социума, однако одна из них будет доминировать. Тем более известно, что метод типологизации изначально предполагает отвлечение от малозначимых аспектов типологизируемых объектов, сосредотачивая внимание исследователя на их сущностных характеристиках. Подчеркнём, что наименования моделей в известной мере являются условными.

Более того, известно, что в «лабораторно-чистом» виде крайне сложно выделить эти стадии и, соответственно, социально-утопические модели. Во многих современных государствах сохраняются элементы предшествующих стадий развития социума. Например, в капиталистической Японии отношения внутри фирмы-корпорации во многом носят квазифеодальный характер. Развитие капитализма в западных странах в значительной мере было связано с эксплуатацией рабского труда не только в колониях, но и на территории метрополии, в частности, в США рабство было отменено только в середине ХIХ в.

Многие современные западные страны, уже давно находящиеся на информационной стадии развития, формально являются монархиями. Серьёзные элементы рабовладельческих отношений существовали в Советском Союзе, в частности в форме ГУЛАГа. Феодальные отношения, например, в сельском хозяйстве сохранялись в нашей стране до конца восьмидесятых годов. Собственно, в большинстве современных стран сохраняются квазирабовладельческие отношения в тюремной системе, армии, мафиозных структурах, сектах и т.п. В ряде латиноамериканских или африканских государств, например Эквадоре или Колумбии, Эфиопии или Уганде, наряду с официальным капитализмом сосуществуют феодальные, рабовладельческие и родоплеменные уклады.

Представление о том, на какой стадии своей эволюции в середине 2000-х гг. находился такой важный для России регион, как Красноярский край, можно проиллюстрировать с помощью данных, полученных нами в результате исследований среди взрослого населения края в 2004 и 2005 гг. по репрезентативной выборке методом формализованного интервью (каждый раз были опрошены 1000 респондентов (рис. 4.1).

По результатам исследования, в зависимости от уровня неудовлетворённых потребностей, выделяются пять типов респондентов:

1. Нуждаются в удовлетворении элементарных физиологических потребностей – 24 % (2004 г. – 27 %).

2. Нуждаются в социальной защите – 45 % (2004 г. – 50 %).

3. Нереализованы потребности в общении – 7 % (2004 г. – 6 %).