Kitobni o'qish: «Распря великая. Московско-галичские войны второй четверти XV века»

Рецензенты:

Перевезенцев С. В., доктор исторических наук, профессор МГУ имени М. В. Ломоносова;

Фомин В. В., доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой отечественной истории Липецкого государственного педагогического университета им. П. П. Семенова-Тян-Шанского.

© Волков В. А., 2024

© Издательство «Прометей», 2024

Введение

«Лета 6940. Начал[а]ся распря великая на земле русской»

Вычегодско-Вымская летопись

«XIV век создал Московскую Русь. Первая половина XV столетия проверила эту конструкцию на излом»

Дмитрий Балашов

«Государи Московские»

«…ничем так Отечество не разоряется, как междоусобной и внутренней бранью»

Тихон Задонский

«Сокровище духовное от мира собираемое»

Выдвижение сравнительно небольшого Московского княжества на ключевую роль в Северо-Восточной Руси в XIV–XV веках объясняется рядом причин. Помимо выгодного географического положения на пересечении торговых дорог, на стремительное развитие этого малого удела повлияли также мощная поддержка церковных иерархов (митрополитов Петра, Алексия, Феогноста), благосклонность ордынских ханов, а также сплоченность местной княжеской династии. Долгое время в роду потомков Данилы Александровича, получившего от отца и братьев городок на Боровицком холме, серьезных конфликтов не происходило¹. Это, в сочетании с успешной антиордынской борьбой, позволило московским князьям закрепить за собой Великое княжение Владимирское как вотчину. Впрочем, на достигнутом они не останавливались и, как точно отмечала Ирина Борисовна Михайлова: «энергично и усердно собирали земли, наращивали людские и материальные ресурсы, создавали единый аппарат власти, добивались согласованности и эффективности его действий, формировали боеспособные вооруженные силы, отвечавшие требованиям времени»². Отдельные конфликты случались, как «споры о селах и волостях», но они «всегда отходили на задний план, когда нужно было плечом к плечу воевать за московские интересы»³.

Пришло время, когда и Московское княжество настигла эта, похоже, уже системная для русских княжеств беда – распря за право властвовать и всем государством, и другими родичами. Первой внутримосковской усобицей стала серия войн Даниловичей (Калитичей), потомков московского князя Данилы (Даниила) и самого успешного из его сыновей – Ивана Даниловича Калиты. Распря эта была хотя и первой, но долгой и кровавой. Она продолжалась с 1425 по 1453 год. Через много лет Иван III, заставший окончание усобицы, назвал ее «нестроеньем». Так князь писал в послании к дочери Алене, вышедшей замуж за великого князя литовского Александра Казимировича. Причем сравнивал «нестроенье, при моем отце» (Василии II) с происходившим тогда же «нестроением в Литовской земле, коли было государей много»⁴.

Причины случившегося многолетнего конфликта («нестроенья») связаны с борьбой потомков Дмитрия Донского за верховную власть в главном политическом центре Великороссии. Поводом к началу междоусобицы стало нарушение Василием I одного из важнейших пунктов завещания Дмитрия Донского – о переходе высшей власти в Московском государстве от Василия (в случае кончины) к старшему после него в княжеском роду – Юрию Дмитриевичу Звенигородскому (Галицкому или Галичскому). Василий I отверг это условие и завещал великое княжение малолетнему сыну Василию II (озвучив свою волю в трех докончаниях, что весьма показательно), а тестя – литовского князя Витовта (Витаускаса) – назначил его опекуном. Решение логичное и, видимо, ожидаемое, но никак не устраивающее Юрия, а также союзников и окружение звенигородского и галичского князя. Спустя несколько лет этот юридический казус, меняющий практику наследования, и привел к открытому противостоянию, в перипетиях которого необходимо досконально разобраться.

Исследователи предложили несколько обозначений конфликта Москвы и Галича. Иногда противостояние прямых потомков Дмитрия Донского называют «Смутой второй четверти XV века»⁵, также – «Династической или Междоусобной войной»⁶ или «Междоусобицей»⁷. Иногда – «большим московским междоусобием»⁸. Известно и уже устаревшее, но порой и сейчас употребляющееся название – «Феодальная война»⁹. И даже – «Внутренняя (гражданская) война»¹⁰. Встречаются и образные обозначения. Например, «война из-за золотого пояса» у В. В. Пенского¹¹. Мы же используем нейтральное, но, с нашей точки зрения, более точное обозначение конфликта: московско-галичские войны. При этом следует отметить – в источниках (летописях, договорах), в исторической литературе часто встречается обозначение княжества и титулов правивших князей не только «Галичское/галичские», что более правильно, но и «Галицкое/галицкие». Последнее – весьма часто (в том числе и в моих прежних статьях и книгах¹²). Учитывая возможную путаницу с Прикарпатской Галицкой землей и возникшим там еще в 1124 году Галицким княжеством, в данной книге используем более точное определение «Галичское/галичские», как более устоявшееся в Северной Руси и использующееся и поныне. Укажем в качестве примера топонимы: Галичское озеро (на берегу которого находился город Галич-Мерьский, современный Галич), Галичская земля, а в настоящее время – Галичский муниципальный район Костромской области.

Говоря о спорах историков, пытающихся определить характер и суть московско-галичского противостояния второй четверти XV века, отметим позицию Л. В. Черепнина, отразившую классическое представление советских исследователей о событиях второй четверти XV века. Лев Владимирович полагал, что предпосылки «длительной войны между различными группами класса феодалов» проявились: «/) в политической консолидации отдельных княжеств Северо-Восточной Руси, без решающей битвы между которыми не могло сложиться централизованное государство; 2) в сопротивлении удельных князей надвигающейся ломке удельной системы; 3) в усилении противоречий внутри господствующего класса (и его высшего слоя – боярства), отдельные группы которого по-разному понимали пути политического объединения Руси и государственной централизации»¹³. Черепнин утверждал: «Крепнувшей великокняжеской власти, опиравшейся на служилое боярство, формирующееся дворянство, поддерживаемой горожанами, удалось подавить сопротивление удельно-княжеской и боярской оппозиции, шедшей из феодальных центров, которые отстаивали свою независимость». Он также полагал, что «на ход феодальной войны оказывала влияние классовая борьба. Борющиеся стороны старались использовать каждая в своих интересах классовые противоречия. А обострение последних явилось существенным фактором, заставившим феодалов прекратить внутренние распри и сплотить свои силы перед лицом всех их в одинаковой мере беспокоившей классовой опасности. Так подъем антифеодального движения явился существенным звеном в цепи тех причин, которые определили путь политического развития феодального общества в направлении государственной централизации¹⁴. Народ же поддержал галич – ских князей, боровшихся за свои феодальные привилегии, протестуя против углубления «крепостнических отношений» (?) и распространения их на окраины ¹⁵. Некоторые утверждения Черепнина голословны. Самым вопиющим является изложение программы Шемяки, якобы задумавшего расчленение государственной территории, «находившейся под властью московских князей, на отдельные княжества»¹⁶. Отметим: галичские князья, претендуя на великое княжение, не были сепаратистами, а народ не просто не знал о крепостном праве – до его введения оставалось целых два столетия.

А. А. Зимин рассматривал конфронтацию в роду Калитичей под другим углом, изменив оценку позиции галичских князей с негативной на положительную. Юрий и его сыновья, по утверждению историка, вынуждены были противостоять «крепостнической (?), крестьянской и монашествующей» Москве, возглавляя альянс вольных северных городов, крупных промысловых и торговых центров, предшественников капиталистических поселений. Верх остался за «грабителями из Государева двора», что ознаменовало «гибель свободы Галича» — а это предвещало «кровавое зарево опричнины» и последующее закрепощение крестьянства¹⁷. В трактовке Зимина Юрий Дмитриевич Звенигородский – князь, попытавшийся «сделать более решительный шаг по пути утверждения единодержавия, чем Василий II»¹⁸. Подход интересный и по-своему новаторский, но излишне категоричный, использующий некорректные в ту эпоху и неприменимые к сложившейся ситуации утверждения о крепостничестве, предбуржуазном пути развития, капитализме, кровавой опричнине и тому подобном. Отметим и излишнюю патетику, например, в рассказе о свободе, утраченной из-за одного лишь росчерка пера (?), о «странерабов, стране господ»¹⁹.

Иначе смотрят на подоплеку московско-галичского противостояния питерские университетские профессора А. Ю. Дворниченко и Ю. В. Кривошеев. В своей статье, посвященной войнам Москвы и Галича, они обратили внимание не на конфликт из-за великого княжения двух близкородственных семейств, а на устремления и чаяния их сторонников и единомышленников, которые являлись «не аморфной массой», а активными участниками происходящих событий. Войну Москвы и Галича «нельзя рассматривать как феодальную борьбу. Это один из всплесков древнерусской демократии»²⁰. Приверженцами такой политики являлись сторонники Юрия Звенигородского и Галичского. Лагерь его победивших противников, сожалея, Дворниченко и Кривошеев именуют «имперским», полагая, что, если бы верх остался за Галичем, новые порядки оказались демократичнее режима, установленного Василием II и его наследниками. С нашей точки зрения, попытка объяснить московско-галичскую междоусобицу борьбой приверженцев демократической и имперской традиций ошибочна. С демократией на Руси было плохо (даже в Новгороде, Пскове и Вятке), а имперские устремления правящих кругов Москвы еще не сформировались.

Задолго до публикации Дворниченко и Кривошеева о том, что династическая составляющая конфликта Москвы и Галича – лишь одна из причин усобицы, сказал А. Г. Кузьмин. Он отмечал, что к войне привела, прежде всего, про-литовская политика Василия I и Василия II, при которых сложилось «фактически безраздельное господство Витовта в Москве». Выступая против этого, «различные города и различные социальные слои» оказали поддержку Юрию Галицкому, благодаря чему «его имя все чаще увязывалось с воспоминаниями о Дмитрии Донском, одного имени которого в прошлом боялась всеми помыкающая “литва”»²¹. Наблюдение А. Г. Кузьмина нуждается лишь в одном уточнении. Союзников в ВКЛ имел и Юрий Дмитриевич (Свидригайло Ольгердович и др.), но те, как и он, были враждебны Витовту и его окружению.

Наконец, невозможно обойти вниманием размышления о Московско-Галичском противостоянии И. Б. Михайовой, пришедшей к весьма поразительным «открытиям» и странным выводам. Все это проистекало из настойчивого желания Ирины Борисовны представить конфликт потомков Дмитрия Донского «кровавой Смутой, потрясшей Русь во второй четверти XV в.»²². Но чтобы подтвердить такое утверждение, ей следовало бы доказать наличие политических сил и социальных слоев, самостоятельно участвовавших в катаклизме столь высокого уровня, по сути – гражданской войне. В сохранившихся источниках свидетельств тому нет. Попытка объявить о существовании «единого в своих устремлениях русского “служилого общества”»²³ (не московского, тверского, рязанского и прочих, а именно русского) – неубедительна. В другой своей работе Михайлова писала о создании единой служилой социальной страты, «представители которой происходили из бояр, дворян, дьяков, крестьян даже холопов». По утверждению автора, «их сплачивала служба во имя интересов Московской Руси, поэтому они поддерживали того из Калитичей, которые на практике воплощали грандиозный план создания единого государства»²⁴ Но это уже не страта, а мощное политическое движение, объединенное идейно и организационно. Но кто в таком случае противостоял этой силе? Видимо, галичские князья и их союзники? Картина достаточно фантастическая хотя бы потому, что единства не наблюдалось даже в боярских родах. В самых знатных фамилиях одни родичи служили Василию II, другие – его врагам²⁵. В то же время доля истины в рассуждениях Михайловой есть. Ожесточенная борьба с Шемякой вынудила Василия II и его помощников приступить к реформированию дворового войска, но этот процесс по созданию конного ополчения служилых людей только еще разворачивался. Его продолжат преемники князя, особенно Иван III, начавший испомещивать своих дворян и детей боярских землями, конфискованными у новгородских бояр и монастырей.

Как видим, споры о причинах и характере московской усобицы второй четверти XV века не прекращаются. Тем интереснее будет разобраться в происходивших тогда событиях и решить актуальную историческую проблему.

Владимир Волков

Глава 1
Москва и Галич накануне схватки. Интриги, замыслы, собирание сил

 
Я слышу гул жестокой сечи:
Защита крепостных валов;
Призывный клич татарской речи
И наших предков мощный зов.
 
 
Запас преданий здесь огромный.
Кочевье мерячей. Орда.
Князь-бунтовщик. Василий Тёмный.
Закон Шемякина суда.
 
 
Междоусобицы нередки —
Борьба в защиту чьих-то прав…
Здесь жили галичане-предки,
Блюдя свой непреклонный нрав…
 

А. Н. Соловьев-Нелюдим «Галич»

Исследование Большой московской междоусобицы – сложной и запутанной проблемы – предусматривает внимательное изучение не только обстоятельств вражды близких родственных семейств сыновей и внуков Дмитрия Донского, но и предыстории – многолетней конфронтации Москвы и Галича. Знаменитый отец и дед будущих врагов скончался 18 мая 1389 года. Он был совсем не стар. На момент смерти великому князю Дмитрию Ивановичу не исполнилось и 39 лет. Видимо, его здоровье основательно подкосили контузии, полученные во время Куликовской битвы, и треволнения, сопровождавшие шестого московского правителя на протяжении почти всей жизни. Наверное, следует напомнить, что князем Дмитрий стал в 9 лет, вынужденно приняв власть от рано умершего отца Ивана Ивановича Красного. Путь его был непростым, но и слава досталась великая и вполне заслуженная. Перед кончиной, по известной летописной записи, московский государь призвал к себе «сына своего старейшаго князя Василия, и даде ему великое княжение свое по себе, отчину свою… землю Русскую; и раздавал семи сыновом своим городы своея отчины по частем, на чем им есть княжити и земли им раздели по жеребьем…»²⁶ Так, согласно воле Дмитрия Ивановича, второй его сын, 14-летний Юрий, получил Звенигород «со всеми волостми», Галичскую землю, Рузу и Вышгород (Вышгород-на-Яхроме). Другого отпрыска – 6-летнего Андрея Дмитриевича – «благословил» Можайском, Калугой, Вереей²⁷, Медынью и «куплей» (приобретением) деда Ивана Калиты – далеким Белоозером. 3-летнего Петра, еще одного наследника, сущего младенца, Дмитрий Донской наделил Дмитровом и другой «куплею же своего деда, Углечим полем»²⁸. Относительно владений, выделенных последнему сыну, Константину, духовная грамота никаких сведений не содержит – он родился уже после того, как завещание было составлено. Однако его крестным отцом стал не кто иной, как будущий великий князь, должный, по разумению покойного государя, не обидеть самого младшего брата.

Рис. 1.Духовная грамота (завещание) московского князя Дмитрия Ивановича Донского.

РГАДА. Ф. 135. Отд. I. Рубр. III. № 7. Л. 1–2.

Таким образом, в мае 1389 года по завещанию умершего Дмитрия Ивановича великим князем владимирским и московским стал его старший сын, 17-летний Василий Дмитриевич (Василий I). Других претендентов не было, так как младший брат почившего государя Иван Иванович Малый (1354–1364) к тому времени давно уже умер, причем по причине малого возраста бездетным. Василий оказался старшим в роду, и его права на великокняжеский стол никем не оспаривались. Тем не менее упомянутая духовная грамота Дмитрия Ивановича содержала запись, явившуюся причиной будущего раздора. В случае смерти старшего сына Василия новым великим князем должен был стать его младший брат, Юрий Дмитриевич (как следующий «под тем сын мой»). Пока же в удел ему, как уже сказано выше, выделили города Звенигород (с 1421 года перешел к старшему сыну Юрия, Василию, впоследствии получившему говорящее прозвище «Косой» – видимо, из-за его ослепления, но, возможно, и из-за природного физического недостатка), Галич²⁹, Руза и Вышгород. Постоянной резиденцией Юрия Дмитриевича являлся Звенигород, но ресурсной базой и крепким тылом – «великий город» Галич³⁰. Процветание его связано с нахождением на торговых путях по рекам Сухоне и Вычегде³¹. Неслучайно, когда после кончины Василия I митрополит Фотий позвал князя в Москву, тот, опасаясь ареста и расправы, спешно покинул Звенигород, отправившись в свои северные владения. По словам летописца, «не ида на Москву, иде к Галичу»³².

Обращаясь к духовной (завещательной) грамоте Дмитрия Донского, необходимо отметить двусмысленность многих положений этого документа, которые по-разному истолковывались не только наследниками, но и историками. Бесспорно, самым важным было объявление главой московского великокняжеского Дома старшего в роду – Василия Дмитриевича. Не менее важной стала статья «духовной», согласно которой впервые великое княжение Владимирское автоматически передавалось «в отчину» московскому государю. Но дальше приказывалось: «А по грехом, отъимет бог сына моего, князя Василья, а хто будет под тем сын мои, ино тому сыну моему княжъ Васильев удел, а того уделом поделит их моя княгиня»³³. Как видим, имя Юрия Дмитриевича как второго по очереди наследника впрямую не называлось (из-за его возможной ранней кончины), хотя, конечно, подразумевалось. Тем не менее теоретически освободившийся престол могли и должны были унаследовать другие дети Дмитрия Ивановича и Евдокии Дмитриевны – Андрей, Петр, Константин. Но не сыновья старшего сына Василия. Которых, впрочем, тогда еще не было.

Арбитром в возможных спорах и конфликтах сыновей становилась мать, вдова Дмитрия Донского Евдокия Дмитриевна. В уделах сыновей ей отписывались города (Канев, Песочна, Соль Галичская, Верея, Числов), многие волости, слободы, села в тех местах. Отдельно вдовая княгиня получила «примыслы» город Кропивну (современное село Крапивна), окрестные слободы и села, бортные угодья. Возможно, принадлежали ей и волость Канев, и одноименный городок (на реке Каширке), с которых следовало платить ордынскую дань в случае взимания. Распоряжаться этими владениями Евдокия Дмитриевна могла самостоятельно (хотя пожалованные земли из уделов сыновей после смерти матери должны были вернуться к ним)³⁴. Отдавалась вдовствующей великой княгине и часть доходов с Москвы. Но главное – Евдокия Дмитриевна должна была контролировать поведение сыновей, вплоть до лишения провинившихся их владений³⁵. Обращаясь к этому завещательному повелению Дмитрия Донского, историк Д. М. Володихин приходит к выводу, что перед кончиной великий князь сделал все, чтобы жена стала «крупным политическим деятелем» и даже поставил Евдокию Дмитриевну «выше его наследника – Василия I»³⁶.

Вернемся, однако, к другому, пожалуй, самому известному распоряжению в завещании московского государя – передаче престола в случае смерти старшего сына-наследника (Василия) не его отпрыску, а следующему по старшинству потомку. Объясняется такое решение не только тем, что в год смерти отца 18-летний Василий Дмитриевич еще даже не был женат (свадьба его состоялась лишь в 1391 году) и детей не имел, но и частичным сохранением старинного лествичного порядка наследования. Нельзя недооценивать этой древней, исторически сложившейся традиции, согласно которой власть передавалась по старшинству, от князя к младшему брату (братьям), и только потом старшему племяннику и уже его братьям. Главное преимущество лествичного права – престол занимали только взрослые мужчины, которые могли самостоятельно и ответственно, а потому эффективно править своим государством³⁷. Еще одно достоинство лествичного порядка наследования – возможность сохранения власти династии за счет боковых ветвей. На это обстоятельство обратила внимание Чери Вудворт, американская исследовательница из Йельского университета в Нью-Хэйвене, отметившая: «в течение столетия после того, как московские князья начали практиковать первородство, династия умерла»³⁸. При том, что князья Рюриковичи оставались и остаются и по настоящее время.

Рис. 2. Юрий Дмитриевич Звенигородский. Фрагмент фрески Архангельского собора Московского Кремля. XVII в.

Как бы то ни было, в 1389 году законным наследником Дмитрия Ивановича стал его старший сын Василий. «Запасным» кандидатом на роль государя был Юрий Дмитриевич Галичский. Парадокс заключался в том, что именно этот сын покойного Дмитрия Донского являлся, несомненно, самым выдающимся из его отпрысков. Князь прославился не только полководческим искусством и воинской удачливостью, но и административными талантами и хозяйственной распорядительностью. При нем расцвел Галичский край (не говоря уже о подмосковном Звенигороде, где Юрия Дмитриевича чтут и поныне). Сказалась хорошая подготовка еще в детстве и отрочестве, о качестве которой написал в своем очерке об этом правителе Д. М. Володихин: «второго княжича целенаправленно обучали искусству управлять людьми, вести дела судебные, выводить полки в поле»³⁹.

Как талантливый и удачливый военачальник князь Юрий прославился многими успешными действиями в интересах Москвы. Уже в феврале 1393 года старший брат – великий князь Василий Дмитриевич – отправил его вместе с дядей Владимиром Андреевичем Храбрым во главе московского войска, чтобы наказать Великий Новгород и разорить новгородские волости. Причиной похода стал отказ новгородцев платить дань татарам и Москве (так называемый черный бор) и признавать судебную власть над местной церковью митрополита Киприана⁴⁰. Противник был непрост и дерзок. Новгородские отряды смогли взять неприступный городок Кличень, находившийся на острове на озере Селигер (напротив современного города Осташкова), на севере – Устюжну и Устюг⁴¹. Но московские войска под началом Владимира Храброго и Юрия Дмитриевича нанесли ответный удар, овладев городами Торжок, Волоком-Ламским и Вологдой.

Отличился Юрий Дмитриевич и в войне против волжских татар. Особенно эффектным и запоминающимся стал поход 1395/1396 годов⁴². Войскам русского князя удалось разорить ордынские города на реках Каме и Волге: Булгар, Жукотин⁴³, Казань и Кременчук⁴⁴. Победный поход Юрия Звенигородского, ставший отмщением за татарское нападение на Нижний Новгород⁴⁵, продолжался 3 месяца, после чего русские полки вернулись в родные места «со многою корыстью». Примечательна восторженная оценка этой кампании летописцами: «… николеж(е) не помнит (с)тол(ь) далече воевала Рус(ь) Татарскую землю»⁴⁶.

Рис. 3. Поход Юрия Дмитриевича на волжские татарские города. Миниатюра из «Истории о Казанском царстве».

ОРРГБ.Ф. 173. № 98. Л. 13.

Враги тоже надолго запомнили тот поход, так рассказывая о нем в своих сказаниях и опасливо называя Юрия Дмитриевича «князь-урус, рыжий, как лис»:

 
«…Там, где травы были густы,
Растоптал Токтамыш цветы,
Вторгся в страну, ему вослед,
Князь-урус, рыжий, как лис,
С бородою обросшим ртом.
Разорил он, разграбил наш дом,
Наш священный город Булгар,
И ему подчиненный Сивар,
И высоковратный Казан,
Джуке-Тау над гладью речной
И Сабы в глубине лесной,
И земель Ашлы закрома, —
Он спалил, сломал все дома,
Загребал лопатами хан
Множество монет золотых.
Разгромил во владеньях моих
Он четырнадцать городов,
Превратил их в пепел и дым…»
 

Татарская эпическая поэма «Едигей». 12 песнь⁴⁷.

В 1411 году звенигородский князь возглавил поход московской рати на Нижний Новгород, после нападения Едигея временно захваченный двумя представителями старой местной династии Данилой и Иваном Борисовичами. Братья быстро ушли за реку Суру, а Юрий Дмитриевич без боя занял город, «не сътвори зла» никому⁴⁸. Нижегородцы это запомнили и впоследствии охотно поддерживали и принимали князя.

В 1417 году по просьбе старшего брата, рассорившегося с Великим Новгородом, Юрий Дмитриевич отправился завоевывать Двинскую землю. И, действуя быстро и решительно, покорил ее⁴⁹. Примечательно, что во всех договорах того времени имя звенигородского князя неизменно ставилось вместе с именем Василия I, отдельно от «младшей братьи» — Петра, Андрея и Константина Дмитриевичей⁵⁰.

Оценивая деятельность Юрия Дмитриевича в своем уделе на рубеже XIV–XV веков, И. Б. Греков пришел к интересному выводу: она «выходила за рамки обычной “карьеры” русского удельною князя той поры и по сути дела представляла собой хорошо продуманную и умело организованную подготовку к политическим акциям весьма широкого (отнюдь не “удельного”) масштаба. В частности, это была подготовка к тому “скачку”, который попытался совершить князь в 1425 г. и который он совершил в начале 30-х годов XV в., став реальным обладателем Великого Владимирского княжения, а вместе с тем и одним из активнейших участников политической борьбы, развернувшейся тогда в Восточной Европе»⁵¹. Юрий Дмитриевич все долгое княжение брата ждал своего часа, «скачка» к власти, выражаясь словами Грекова, и готовился возглавить Московское государство.

Помимо Юрия Дмитриевича военными талантами обладал еще один сын Дмитрия Донского, самый младший – Константин. В 1407 году, будучи наместником в Пскове, он совершил поход на запад, захватив ливонский город Явизну⁵². Считается, что со времен князя Довмонта русские рати не прорывались столь глубоко в немецкие земли. Это отметил псковский летописец, подчеркнувший, что Константин был тогда еще юн годами, но умом совершенен⁵³.

Рис. 4. Памятник Юрию Дмитриевичу и Савве Сторожевскому в Звенигороде. Скульптор: А.Н. Ковальчук. 2005

Рис. 5. Константин Дмитриевич с псковичами захватывает город Явизну. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

А вот Василий Дмитриевич, старший из сыновей Дмитрия Донского (выживших) и его наследник, родившийся 30 декабря 1371 года, не имел ярко выраженных достоинств. Новый московский государь оказался в тени очень сильной натуры – своей супруги Софьи Витовтовны, на которой женился «по обещанию» в 1391 году. Похоже, именно литовка и стала если не правительницей великокняжеского домена, то первым (главным) советником мужа… Этим неизменно пользовался ее отец, великий князь литовский Витовт, укреплявший свое влияние в русских землях⁵⁴. Возможно, поэтому Василий I, по словам своего биографа, «незаметный в жизни…, не оставил яркого следа» в истории⁵⁵.

Единственным успехом Василия I стало получение в Орде в 1392 году ярлыка на Нижний Новгород, Городец, Муром, Тарусу и Мещеру: впрочем, он их просто купил⁵⁶. Причем инициатива продажи этих волостей исходила от самого хана Тохтамыша, отчаянно нуждавшегося в средствах для войны с Тимуром, в то время самым опасным для него врагом.

Рис. 6. Изображение Василия I и Софьи Витовтовны на большом саккосе митрополита Фотия (нач. XVв).

В дошедших до нас летописных сводах сообщается, что 1 6 июля 1392 года Василий Дмитриевич отправился к хану Тохтамышу. Там он удостоился впечатляющих знаков внимания: «многу честь от царя прием и дары… Толику же честь прият от царя, якоже ни един от прежних великых князей не прият тако ни у которого царя». Обласканный властителем Орды, 25 октября 1392 года он вернулся в Москву с ярлыком на Нижний Новгород, Муром, Городец, Мещеру, Тарусу. Менять власть в новых владениях отправились прибывший от Тохтамыша татарский посол и московские бояре, как полагает Д. А. Селиверстов, из числа тех, кто был с Василием в Орде⁵⁷. Вскоре после этого великий князь выехал в Нижний Новгород (6 ноября 1392 года), на тот момент – самый восточный город Руси. Там московский государь пробыл «до Рождества Христова» (25 декабря 1392 год), принимая под свою руку новые владения. «Урядив» все дела, Василий I вернулся в Москву. Его нижегородским наместником стал боярин Дмитрий Александрович Всеволож (Всеволожский), происходивший из рода смоленских князей⁵⁸.

Подробнее о приобретении Москвой Нижнего Новгорода сообщают летописи, связанные с тверской летописной традицией. Видимо, потому что эти своды известны критичным отношением к деяниям московских князей. И оттого более информативны. Так, в Симеоновской и Тверской летописях, а также в Рогожском летописце упоминаются огромные подношения, выплаченные Василием I ордынскому владыке за ярлык на Нижегородское княжение. Как было сказано выше, хан Тохтамыш готовился тогда к большой войне с Тимуром и, соответственно, нуждался в средствах для комплектования войска. Воспользовавшись его затруднительным финансовым положением, московский государь поспешил приобрести земли (возможно, впрочем, их ему навязали⁵⁹), как следует опустошив свою казну. Стоит признать, сведения тверских летописей – уникальная и, по-видимому, точная информация. Если принимать ее как достоверную, становится понятным происходившее тогда взыскание «черного бора» (чрезвычайного налога) с Великого Новгорода и, очевидно, других городов. «Злато и серебро» за выгодное для московского князя решение вопроса об округлении его владений собирала вся Русь. В Твери, похоже, с опаской следили за случившимся в Нижнем Новгороде, оценивая как действия людей московского князя и прибывших с ними татар Тохтамыша, так и поведение местных бояр и горожан, видимо, примеряя эту ситуацию и к своему княжеству. Оптимизма она не внушала. В решительную минуту нижегородского князя Бориса Константиновича покинули все, даже самые доверенные советники во главе со старейшим нижегородским боярином Василием Румянцем. Именно на него обрушивают гневные обвинения тверские книжники, называя и «ненавистником Божиим» и другом дьявола, достойным многих казней, сравнивая боярина с легендарным воеводой Блудом, предавшим князя Ярополка Святославича (в 978 году). Между тем, все прегрешение Василия Румянца состояло лишь в прямом ответе князю Борису, потребовавшему защитить его от москвичей и татар: «Княже, не надеяся на нас. несть есмы с тобою, но на тя есмы»⁶⁰. В. Н. Татищев, правда, пишет о коварных замыслах нижегородского боярина, который «льстя господина своего, и ссылашеся с великим князем Васильем, хотяще господина своего выдати ему»⁶¹. Но это сообщение Василия Никитича, в сочинении которого есть и очень точная информация (например, указано, что сам Василий I в Нижний Новгород не поехал, отправив туда ханского посла и своих бояр), все же сомнительно и излишне оценочно.

Впрочем, и в наше время некоторые историки разделяют эту точку зрения. Так, В. А. Кучкин высказал предположение о реальном существовании в Нижнем Новгороде промосковского заговора, возглавленного Василием Румянцем⁶². Но подобное утверждение все же сомнительно. Нижегородские бояре стали заложниками ситуации, так как присоединение к Москве оказалось не только санкционировано ханом, но и поддержано на вече. В этой ситуации признание решения Тохтамыша, пусть и оплаченного московским златом и серебром, стало единственным выходом для нижегородцев – хотя, конечно, и не совсем красивым из-за прежнего крестоцелования Борису Константиновичу. Но оснований утверждать о заговорщицкой деятельности Василия Румянца и других нижегородских бояр нет никаких.

Ошибочным следует признать и тезис Л. В. Черепнина, утверждавшего, что хотя присоединение «Нижнего Новгорода и других упомянутых выше русских городов было подготовлено дипломатически (во время визита в Орду, совершенного Василием I во второй половине 1392 г.)», в конце того же года состоялся поход московских войск во главе с великим князем и «старейшими боярами» на Нижний Новгород. Таким образом дипломатическая победа, по Черепнину, была подкреплена военным путем⁶³. С вполне обоснованным возражением против такого утверждения выступил упомянутый выше В. А. Кучкин⁶⁴. Большой поход великокняжеской рати на Нижний Новгород в тот год не зафиксирован ни в Московском летописном своде, ни в сочинениях очень внимательных к действиям московских князей тверских книжников. Более того, в то время, когда бояре, сопровождаемые татарским послом, брали власть в Нижнем Новгороде в свои руки, Василий I находился в Москве⁶⁵.

Однако с другим наблюдением Черепнина – что одной из причин выдачи ярлыка на Нижний Новгород, Городец, Мещеру и Тарусу (помимо намерений ордынского хана пополнить свою казну) стало желание Тохтамыша обезопасить свои владения от нападений новгородских и устюжских ушкуйников⁶⁶, пожалуй, следует согласиться. За год до произошедших событий эта удалая вольница «выидоша в насадех и ушкеех (ушкуях. – В. В.) рекою Вяткою на Низ и взяша Жукотин⁶⁷ и Казань и, вышедше на Волгу [и] пограбивше гостей, възвратишася»⁶⁸. В результате не только в Москве, но и в Орде, и, вполне вероятно, в самом Нижнем Новгороде и других городах этого края торгово-посадское население было кровно заинтересовано в прекращении нападений ушкуйников и установлении твердого порядка в Среднем Поволжье. Что и произошло быстро и достаточно безболезненно осенью-зимой 1392 года. В дальнейшем, однако, на свой утраченный надел будут с переменным успехом нападать князья из старой суздальско-нижегородской династии. Как правило, с помощью татар, безжалостно разоряя и грабя и город, и округу. Первое нападение случилось в октябре 1394 года. Привел войско «царевича» Ентяка князь Семен Дмитриевич⁶⁹. 25 октября татары захватили город (благодаря ложному обещанию пощадить жителей) и опустошили. Впрочем, Семен Дмитриевич смог продержаться в Нижнем Новгороде всего 2 недели и бежал оттуда вместе с татарами Ентяка, узнав о выступлении против него московской рати⁷⁰. Ответом на этот набег и стал знаменитый поход Юрия Звенигородского, о котором рассказано выше. В 1401 году воеводам Василия I удалось захватить жену и детей Семена Дмитриевича. После чего тот покорился и был отправлен с семьей в Вятку, а по пути туда в том же году умер⁷¹. Но на Нижний Новгород еще долго претендовали другие его родичи.

Присоединение нижегородских, муромских и мещерских земель заметно усилило Московское княжество, но решиться на большее и вступить в открытое противоборство со старыми врагами (Ордой), подобно великому отцу, князь Василий не собирался. По этому поводу известен горький упрек в его адрес Н. М. Карамзина: «Дмитрий (Донской. – В. В.) оставил Россию готовую снова противоборствовать насилию ханов; юный сын его, Василий, отложил до времени мысль о независимости и был возведен на престол во Владимире послом царским Шахматном»⁷². Видимо, сказались не только старые страхи. Василий Дмитриевич хорошо помнил и о бегстве от татар Тохтамыша в 1382 году (в ту пору ему еще не исполнилось и 11 лет)⁷³ и о четырехлетием пребывании в заложниках в Орде у того же Тохтамыша. Но и понимал, что московские и в целом русские силы слишком слабы для противоборства с Востоком.

В 1408 году татарское войско «окаянного» эмира Едигея, фактически правившего тогда Ордой⁷⁴, совершило не набег, а настоящее вторжение в московскую землю. Утверждение об этом бесспорно, так как неприятель пришел тогда на Русь «в полной силе». С Едигеем под Москву явились 4 «царевича» и 9 князей ордынских⁷⁵. Как полагали И. Б. Греков и Б. Р. Рахимзянов, ссылаясь на авторов восточных хроник, нападение было совершено с целью захватить сыновей Тохтамыша, укрывавшихся тогда в Москве⁷⁶. Рахимзянов отмечает, что в русских источниках нет никаких упоминаний об их пребывании у великого князя, но полагает, что это держалось в строжайшей тайне⁷⁷. Видимо, не в такой уж и строжайшей, если в Орде смогли об этом узнать. Греков же считал, что скрывавшихся тогда на Руси «царевичей» летописцы не указали, потому что один из них – Джелал ад-Дин (Зелени-Салан) – позже стал «злым недругом Москвы», что исключало прямое упоминание о нем, как о «политическом партнере»⁷⁸. А. А. Горский объяснял начало войны другим обстоятельством: Василий I задолжал Орде «выход» (дань) за 13 лет. Эта сумма составила 91 000 рублей⁷⁹. Ю. В. Селезнев обратил внимание еще на одно обстоятельство – пытаясь использовать ордынскую помощь для давления на Литву, московский князь и его советники не признавали ханов-марионеток, от имени которых Едигей правил Улусом Джучи⁸⁰.

Рис 7. Татарин-доброхот сообщает Василию Дмитриевичу о намерении Едигея напасть на Москву. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Василий I был застигнут врасплох. Едигею удалось его обмануть, заверив, что собранное им большое войско пойдет войной на Литву, что возглавит эту армию номинально правивший Ордой хан-чингизид Булат-Салтан, что тоже оказалось ложью⁸¹. Когда обман вскрылся, великий князь предпочел действовать от обороны, надеясь на крепкие стены своей столицы. Все окрестные города и волости он оставил на разорение врагу. Были захвачены и разграблены Коломна, Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Нижний Новгород, Городец и Курмыш⁸². В Софийской летописи упоминаются еще 2 разоренных татарами города – Юрьев и Верея⁸³. И. Б. Греков полагает, что татарские «загоны» овладели Можайском и Звенигородом, а также Рязанью – столицей союзного тогда Москве княжества⁸⁴. Разорение государства было страшным. Чтобы пополнить оскудевшую тогда казну, Василий I в следующем 1409 году вынужденно пошел на снижение веса чеканившихся монет⁸⁵. О бедствии, постигшем Московское княжество, свидетельствуют признания летописца: «зла много оучинися всему християнству грех ради наших, вся бо земля пленена бысть, и не избысть месть нигде же, иде же не бысть татарове, и оубыток велик бысть тогда везде, иде же не бысть, но все мегцугце бегаху…»⁸⁶. Земли были разорены до тверского рубежа⁸⁷. Но Москву ордынцы взять не смогли и после трехнедельной безрезультатной осады ушли, получив от городских властей выкуп в 3 тысячи рублей. Надо отметить, что сам Василий Дмитриевич в Москве не остался, уехав в Кострому. Обороной столицы руководил его дядя, Владимир Андреевич Храбрый. Но помешать разграблению и опустошению московских городов и волостей, он, естественно, не мог. Равно как и попытке татар изловить Василия I – когда Едигей узнал о его бегстве, то немедленно отправил в погоню свою избранную тысячу воинов. Но настичь быстро удалявшегося на север великого князя те так и не смогли.

Рис. 8. Нашествие Едигея на Москву.

Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Ситуация становилась все более тревожной и могла привести к установлению литовского протектората над ослабевшим Московским княжеством. По счастью, Витовту было не до проблем зятя – он оказался втянут в войну с Тевтонским орденом⁸⁸. До Грюнвальдского триумфа Польши и Литвы оставалось еще долгих полтора года. Да и после поражения Ордена Витовту мешали европейские дела, особенно начатый чехами мятеж против императора Сигизмунда Люксембурга⁸⁹.

Тем не менее обстановку на литовско-русских рубежах нельзя считать спокойной. Пользуясь уступчивостью Москвы, великий князь литовский Витовт в 1404 году окончательно подчинил себе Смоленск. Та же участь постигла и так называемые верховские княжества: небольшие владения, расположенные в верхнем течении реки Оки. Это были княжества Новосильское, Белёвское, Воротынское, Одоевское, Перемышльское и Мезецкое. Именно в то время владения Витовта достигли на юге Черного моря. В фарватере литовской политики следовали Тверь, а позднее и Рязань.

В числе примечательных событий того времени отметим еще и последний набег на владения поволжских татар (булгарские земли) новгородских ушкуйников. Возглавил поход боярин Анфал, командовавший флотилией из 100 насадов. Новгородцы захватили и разграбили Жукотин, перебив там «много бесермен». Видимо, ушкуйники планировали действовать и дальше, ожидая прибытия подкрепления – 150 кораблей, но татары, объединившись, смогли разгромить флотилию Анфала. Самого боярина, взятого в плен, отправили в Сарай. Там он, по одним сведениям, был казнен, а по другим, спустя некоторое время отпущен. Как полагает А. Г. Бахтин, за выкуп⁹⁰.

Возвращаясь к долгой и непростой истории присоединения к Москве Нижнего Новгорода, отметим, что удержать эти территории Василию I оказалось совсем непросто. Землями при первой возможности то и дело овладевали потомки прежних государей. Так, воспользовавшись походом Едигея, в Нижнем засели Данила Борисович и его брат Иван Тугой Лук, сыновья нижегородского и городецкого князя Бориса Константиновича. По образному замечанию Л. В. Черепнина, вели они себя «совсем по-разбойничьи»⁹¹. По отношению и к «собственному» Нижегородскому уделу, основательно разоренному⁹², и к другим русским городам. Особенно в этом плане отличился Данила Борисович, вместе с татарами организовавший набег на Владимир и разоривший его. Как полагал И. Б. Греков, главной целью нападения был захват митрополита Фотия, находившегося тогда в городе⁹³. Возможно, чинимые ими бесчинства связаны с неудачей этого замысла. Фотий уже покинул Владимир, а нагнать его также не удалось.

По словам автора Симеоновской летописи, в набеге участвовал в общем-то небольшой отряд налетчиков (150 русских дружинников и 150 татар «царевича» Талыша), которым командовал боярин Семен Карамышев. Он «приидоша…лесом безвестно» и смог беспрепятственно разграбить древний город. Сказались не только внезапность нападения, но и плачевное состояние укреплений Владимира и отсутствие наместника Юрия Васильевича Щеки. Нападавшие ударили в полдень, когда большинство горожан по старорусскому обычаю спали. Сначала они захватили городское стадо, пасшееся за Клязьмой, а потом ворвались во Владимир. Были ограблены все церкви, в том числе и Успенский собор и «град весь и люди поплениша, иных изсекоша, огнем град запалиша и много множество богатства, злата и сребра вземше, отъидоша… а денги мерками делиша межи собою»⁹⁴.

Как всегда, в годину бед находилось место и подвигу. И не только ратному. В летописи рассказано о геройском поступке ключаря соборной церкви Святой Богородицы (Успенского собора) попа Патрикея. Узнав о нападении, тот успел собрать все храмовые сокровища и ценности и спрятать – «вознесе на церковь» (вероятно, в тайники, устроенные на стропилах или под кровлей). Туда храбрый священник поднялся по приставным лестницам, которые были убраны, когда он спустился обратно. Поп Патрикей также успел показать ищущим в соборе убежища горожанам тайники, где те смогли укрыться. Когда враги ворвались в собор, «высекоша двери церковным», то первым делом стали расспрашивать ключаря, где ценности. Тот наотрез отказался говорить со святотатцами, с оружием в руках пришедшими в храм. Патрикея жестоко умертвили – запытали до смерти, но он не выдал ценности и спрятанных людей⁹⁵. С тех пор во Владимире Патрикей почитался как святой мученик, хотя поначалу и не был канонизирован. Только позже он оказался прославлен в чине священномученика с определением местной памяти 3 июля (день его подвига и кончины). Расправившись со священником, разозленные неудачей захватчики сорвали оклады и ризы с икон, в том числе и с чудотворного образа Пречистой Богоматери⁹⁶.

В 1411 году в Орде произошел переворот. Власть захватил сын Тохтамыша Джелал-ад-Дин (Зелени-салтан). Едигей, начавший войну с Тимуром, ушел в Среднюю Азию (в Хорезм). Несмотря на это его ставленникам Даниле и Ивану Борисовичам в 1412 году удалось получить в Орде ярлык на владения предков уже у нового хана. Впрочем, выдавший им грамоту на Нижний Новгород Джелал-ад-Дин в том же году умер, и его пожалование потеряло силу. Но братья Борисовичи Нижний Новгород не покинули и покидать не собирались. Чтобы изгнать их оттуда, Василию I пришлось прибегнуть к военным дарованиям брата Юрия. Во время зимнего похода 1414/1415 годов суздальские князья были выбиты из Нижнего Новгорода и бежали за Суру, но и в дальнейшем неоднократно пытались вернуть владения. Хотя время от времени мирились с Василием I. В результате они, как метко отметил К. В. Базилевич, «остались сидеть на обломках своих вотчин, потеряв всякую самостоятельность⁹⁷. Потомки суздальско-нижегородских князей получат знаменитую в царский период фамилию Шуйские.

Настало время поговорить о семейных делах московского государя. Счастлив ли был Василий Дмитриевич в браке? Наверное, да. Его жена Софья Витовтовна родила мужу 9 детей. У них было четыре дочери. Старшая, Анна, стала первой женой византийского императора Иоанна VIII Палеолога, но умерла, не подарив мужу детей (впрочем, как и две другие его жены, что вызывает сомнение в репродуктивной возможности самого василевса). Вторая дочь Василия и Софьи Анастасия в 1417 году была выдана замуж за киевского князя Олелька (Александра) Владимировича. Третья, Василиса, в 1418 году обвенчалась с суздальским князем Александром Ивановичем⁹⁸. Наконец, Мария, предположительно, была женой князя Юрия Патрикеевича.

Сыновей у великокняжеской четы было пять! Но четверо из них – Юрий, Иван, Данила (Даниил), Семен – отца не пережили. Старший сын Юрий умер в возрасте пяти лет. Его брат Иван прожил 21 год и даже успел жениться, получив в удел Нижний Новгород, но 20 июля 1417 года скончался, не оставив детей. Д. А. Селиверстов высказал предположение, что Витовт, не имевший наследника мужского пола, возможно, собирался (во всяком случае, обещал Василию Дмитриевичу) оставить Литву именно этому своему внуку⁹⁹. Еще два сына Василия и Софьи – Данила и Семен – умерли в младенчестве. При этом у младшего брата московского государя Юрия Дмитриевича рождались и крепли многочисленные сыновья, которых ни частые моровые поветрия, ни детские хвори не забирали… Было о чем задуматься и горевать в Москве и Василию, и жене его Софье. Ей – особенно, так как в случае смерти мужа участь вдовствующей княгини при новом правителе была бы, как той наверняка представлялось, незавидной. К их счастью, Бог или расчёт Софьи Витовтовны дал им еще одного сына – Василия, который родился 10 марта 1415 года. Его появление на свет породило слухи, порочащие честное имя великой княгини. Их зафиксировал в своем сочинении австрийский посол Сигизмунд фон Герберштейн. Процитируем тот любопытный текст: «Этот Василий Димитриевич оставил единственного сына Василия, но \не любил его, так как\ подозревал в прелюбодеянии свою жену Анастасию¹⁰⁰¹⁰¹ от которой тот родился; поэтому, умирая, он оставил великое княжение Московское не сыну, а брату своему Георгию. Но большинство бояр примкнуло все же к его сыну, как к законному наследнику и преемнику»^. Версия сомнительная, учитывая усилия Василия I, которые тот приложил, чтобы именно этому, якобы нелюбимому, сыну обеспечить преемство в правлении Московским государством. Чего стоят 2 (!) написанных завещания в его пользу¹⁰². Так что если прелюбодеяние Софьи и случилось (доказательств чему, кроме слов австрийского дипломата, нет), то с полного согласия мужа, пытавшегося хоть так получить крепкого здоровьем наследника. Интересно, что другая информация о событиях рубежа XIV–XV веков, приведенная Герберштейном, достоверна. О документальном подтверждении воли Василия I оставить государство единственному из оставшихся сыновей немецкий дипломат, скорее всего, не знал – вряд ли его допустили в Казну, где тогда хранились докончальные (завещательные) грамоты. А между тем еще в 141 7 году, сразу после кончины сына Ивана, Василий I написал новое завещание (второе из трех), назначая наследником двухлетнего Василия. При этом, справедливо опасаясь реакции Юрия Дмитриевича, великий князь в случае своей смерти «приказывал» (поручал опеку) над сыном и женой «брату и тистю» Витовту¹⁰³.