Kitobni o'qish: «Моя Латинская Америка. Заметки бывшего торгпреда»

Name: Моя Латинская Америка. Заметки бывшего торгпреда
Author: Юрий Шемелин
ISBN: 978-5-00187-369-3

Shrift:

Предисловие

Насущное отходит вдаль, а давность,
Приблизившись, приобретает явность.

Гёте

Мне кажется, я писал всегда. Это были сначала прописи первоклассника, выводимые пером № 86 с помощью персональных чернильниц, потом заметки в стенгазету, письма, дневник, школьные сочинения, студенческие рефераты, конспекты, потом, статьи в специальных журналах, переводы-рефераты, тексты с грифом «секретно» и без, шифротелеграммы, деловые и другие письма, проекты контрактов и договоров, бухгалтерские отчеты, и вдруг уже на склоне лет – стихи, песни, стихотворные переводы и даже сценарий спектакля-сказки для кукольного спектакля с участием моих внучек и внука…

Со школьных лет я мечтал быть дипломатом или хотя бы журналистом. Наша учительница литературы в старших классах читала иногда мои сочинения вслух в классе моим одноклассникам, всячески направляла меня на литературную стезю. Легко давался мне в школе и в вузах английский, потом в Академии внешней торговли СССР и испанский… Моя государственная служба состояла в том числе и в написании таких ответственных документов, как записки «в Политбюро ЦК КПСС». Мой любимый, как теперь говорят, чиновник, заместитель председателя ГКЭС СССР, моряк-фронтовик, замечательный человек, к которому слово «чиновник» ну никак не приклеивалось, Петр Яковлевич Кошелев, прочитав как-то мой черновик одной такой записки «Об оказании СССР помощи в строительстве и оснащении партийной школы в Браззавиле (Конго)», сказал: «Тебя, Юра, тут держать – это как часами гвозди забивать… прошибаешь…» Вскоре мы поехали на работу в Перу. В выбранных мной публикациях, как я думаю, будет видно мое мировоззрение, характер, всегдашний поиск компромисса с реальностью – в общем, добрый взгляд на людей и надежда на них, стремление доказать важность обретения человеком какой-то, пусть и на время ошибочной, но позиции. Есть в них и следы романтизма на грани с наивностью и той самой моей показавшейся кое-кому опасной «доброжелательности до неразборчивости», о которой (и совершенно правильно!) как-то написал в моей характеристике один из кадровиков спецслужб.

Эта моя книга хотя и похожа на мой «жизненный отчет», все же в основном о работе в Латинской Америке, о некоторых чисто профессиональных темах, связанных с этой моей деятельностью, и об эмоциональной стороне этого моего жизненного опыта. Конечно, не вся жизнь уместилась в эти странички… И пока она продолжается, она ежедневно приносит новые реальности, эмоции, а «счастье… оно ведь всегда за углом», как считали мои любимые латиноамериканцы Габриэль Гарсия Маркес и Марио Бенедетти.

По ночам, когда не спится, многое вспоминается и просится в компьютер, но часто утром те самые правильные, пролетающие мимо, как жужжащие осы, слова, что вдруг пришли ночью, исчезают… Писание, литература – это большой труд, поиск выражения себя через тысячи понятий и отражений бытия. Не каждому это под силу, и не всегда есть для этого быстротекущее время. В этой же моей книжке – главное, как мне кажется, из того, что я видел, понял и записал на эту тему, и хотел бы поделиться этим с моими коллегами латиноамериканистами, родными, моими друзьями и товарищами, читателями вообще…

И про первую в жизни мою заграницу – работу и жизнь в Перу, про неожиданное путешествие в еще пиночетовскую Чили, когда я впервые увидел бесконечную аргентинскую пампу и вздыбленные в темно-синее небо черно-белые Анды, про так называемую глобализацию, о которой я говорил в 2005 году на Конгрессе латиноамериканистов в Риме и был награжден на диспуте поддержкой мексиканского профессора-марксиста, про беглого власовца, боровшегося за русскость в среде бессовестных панамских и прочих буржуев, про сбывшуюся мечту латинского Робин Гуда – панамского генерала Омара Торрихоса, добившегося ценой своей жизни передачи от США своей стране Панамского канала, про Уго Чавеса, наследника Симона Боливара и современного Христа, честно взошедшего на свою Голгофу, про китайское отмщение Америке за рабские унижения в прошлом, про местечкового еврея и патриота России Льва Иосифовича Родина, заработавшего миллионы долларов для себя, а заодно и для СССР на наших «Ладах», про уругвайского поэта и писателя Марио Бенедетти и про его так похожий на мой чувственный мир.

Но предлагать сегодня читателю что-либо публицистическое, связанное с общественной жизнью, даже если речь идет о прошлом, нельзя, не выразив свое отношение к самому важному, что происходит в мире сейчас. Поэтому несколько слов – об этом.

Речь идет о разразившемся на наших с вами глазах мировом кризисе в форме силового передела сфер влияния на историческом этапе 4-й промышленной революции, о намерении англо-саксонского глобального империализма, до сих пор главенствующего в мире, силой сохранить свое положение в мире путем захвата новых рынков и природных ресурсов, о попытке сохранить в обличье так называемого инклюзивного саму капиталистическую систему с ее классовым разделением ценой массового унижения человеческого достоинства и, наконец, о российско-украинском вооруженном конфликте, во многом решающем судьбу и пути развития человечества. Конечно, коротко высказаться об этом трудно.

Но уже само перечисление всего этого в значительной мере показывает читателю мое отношение к происходящему в мире и мою в этом позицию. Думаю также, что стоит здесь публично согласиться с выраженным учеными, политологами и политиками-марксистами, а также компартиями России, Греции, Мексики, Украины, Вьетнама и других мнением, что нынешняя российско-украинская война носит диаматически сложный, двойственный, со своими историческими особенностями и корнями характер.

Эта двойственность отразилась и в ее начальном определении как специальной военной операции на территории Украины без территориальных новообразований в РФ, и в фактическом затем отказе от этой ограниченной задачи, в характере ее первой фазы – глубоким проникновением ВС РФ вплоть до Киева, а затем переговорами в Белоруссии и Стамбуле, отходом назад и зерновой сделкой и отказом от нее, а самое главное – противоречивого сочетания в ней консервативного чисто геополитического интереса капиталистической России и ее правящего класса заставить англосаксонский империализм считаться с его интересами и влиянием в мире с прогрессивным справедливым стремлением всего народа России предотвратить новую попытку неоколониального порабощения нашей страны с использованием в этих целях марионеточного националистического украинского режима.

Эта двойственность пронизывает всю нашу жизнь и отражается на всем: от внутренних экономических противоречий, где сталкиваются усилия промышленников-государственников и силовиков с тормозящими дело позициями либералов в финансово-экономическом блоке правительства, государственной бюрократии и общественных народных организаций, движений вплоть до фронта, где частная военная организация «Вагнер» даже вступила в конфликт с государством в лице Министерства обороны, и так далее, где отнюдь не самое последнее место занимает противоречие между апатией и безразличием части общества к этой войне с проявлениями яркой пассионарности «совестливых оборонцев» (по довольно циничному, на мой взгляд, выражению В.И. Ленина в его статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться»).

От себя хочу добавить, что, в отличие от двойственного характера участия России в Первой мировой войне, к оценке особенностей которой относится именование вождем революции тогдашних русских патриотов, наши нынешние бойцы и командиры, которым выпала тяжелая доля защищать Россию от ее врагов, в отличие от тех неграмотных крестьян – солдат царской армии, несут в себе еще непогасший, не вытравленный гадостями их врагов: лжецов, хулитилей и безграмотных политиков, след от той, советской эпохи, советских образования и воспитания душ, переданных им предыдущим поколением. Хочу и я внести свой скромный вклад в этот заряд из прошлого во имя нашей новой Победы, хотя бы в форме моих воспоминаний и мыслей об в этой книге о «Моей Латинской Америке». Я хочу, чтобы здесь, в моих воспоминаниях, статьях, стихах, были бы видны читателю факты, мысли, и сравнения, которые, как я надеюсь, помогут нам лучше понять происходящее и увидеть путь к нашей Победе в этом многослойном противостоянии Добра и Зла.

Я добавил к воспоминаниям несколько моих стихотворений и песен на панамскую тему, переводы стихов с испанского, где в основним представлены переводы стихотворений моего любимого уругвайского поэта и писателя Марио Бенедетти, созвучных моему чувственному ощущению мира. Желание поделиться с читателями всем этим скромным моим багажом на склоне лет в форме этой книги перевесило боязнь разочарований, неприятия и отрицательных реакций другого рода. А теперь обо всем по порядку и без.

О Латинской Америке и не только…

Мы летели с Галей, моей женой и помощницей, в Боготу из Панамы, где тогда работали супружеской парой: я – торговым советником посольства, она – моим секретарем и бухгалтером. Везли в столицу Колумбии, куда регулярно залетали мидовские дипкурьеры, нашу, панамскую диппочту. Под крылом самолета тянулась зеленая горная колумбийская сельва и коричневая от всегдашних дождей змейка реки Магдалены. После раннего самолетного завтрака слегка подремывалось, когда в динамиках салона нашего А320 послышалось хриплое: «Nos aterrizamos en el aeropuerto de Medellin». Посадка в Медельине маршрутом не была предусмотрена, в Боготе нас ждали в одиннадцать (все-таки диппочта). Я забеспокоился и спросил нашу изумрудно зеленоглазую стюардессу: «А надолго ли и почему эта посадка и когда мы полетим дальше?»

Видели бы вы, с каким неподдельным изумлением она ответила: «Senor, y eso que importa? Lo importante es aterrizarse… Y si nos paren seran otros vuelos…» («Сеньор, и это Вам важно? Главное сейчас – приземлиться нормально!.. А если нельзя будет лететь дальше, будут другие рейсы…») Мы рассмеялись, а она, видимо не понимая почему, слегка смутившись, добавила: «Si el Dios lo quere…» («Как Бог даст…») И мы почему-то успокоились, хотя надо было бы, наоборот, занервничать. И я подумал: а ведь в том, как и что она нам сказала, было столько латиноамериканского. Какого-то их понимания сути бытия, спокойной подчиненности человека судьбе и воле Всевышнего и даже какого-то облегченного, нетрагичного отношения к возможному уходу из этого мира в любой момент… Si el Dios lo quiere. Как Бог захочет, и нет другого выхода, и все тут… А у самолета была какая-то проблема с двигателем… Мы приземлились и вышли в зал прилета. Через час нам заменили самолет, и мы полетели дальше…

С того дня прошло много лет. Закончилась моя загранработа на пылающем континенте, жизнь и работа в России захватила новыми проблемами и заботами, стали взрослыми дети, выросли и уже вступают в жизнь наши внуки. Шесть лет после возвращения я работал в Институте Латинской Америки, потом «управдомом» в созданном мной ТСЖ, но когда пришло время, как говорят, «подводить итоги», то мне захотелось прежде всего поделиться своими мыслями и наблюдениями, опытом, знаниями и ощущениями, испытанными там, в Латинской Америке, рассказать людям об этом не так уж давно открытом для нас мире, его людях. Рассказать, что главное там, что отличает их от нас, что сближает, что может быть интересным сегодня читающим эти строки людям об этом континенте и его народах, о которых написано немало и исследований, и книг, и поэм, зачем вообще России эта Латинская Америка.

Ответы на эти и другие, может быть, более важные для нас сегодня вопросы скоро даст само наше тревожное время, время нового поворота в жизни русского народа и истории России в сторону от навяанного нам зависимого развития и жизни, отказа от навязанных нам ради чужих интересов и в чужеродной форме ценностей, поворота к развитию независимому, к близким нам национально-историческим формам коллективного мышления и действия, веры в коллективный разум и добро в людях, в социальную, а не в индивидуалистическую потребность самого существования человека. Уж слишком много не просто плохого, а какого-то невнятного, не окрашенного ясной и простой целью чужеродного дерьма налипло и продолжает налипать на нашу жизнь. «Во что они превратили мое Перу»? – спрашивал герой романа перуанского писателя Марио Варгаса Льосы, оглядывая после долгого отсутствия на родине огни рекламы на новоявленных высотках Лимы. Зачем эти потомки инков назвали этот желтый напиток «Инка-Кола»? Чужая, все еще набитая чужими словами, захваченная чужеземной рекламой, чужими ценностями, лоснящаяся чужим блеском Москва всякий раз напоминает мне эту фразу из романа знаменитого писателя «Город псов», автор которого на уход из жизни великого Фиделя Кастро вдруг сказал: «История его не оправдает…»

Я думаю, что история оправдает Фиделя, хотя кубинскому народу пришлось немало пережить и перетерпеть за годы своей подлинной независимости от кого бы то ни было. Но она уж точно не оправдает на этот раз русскую интеллигенцию, если мы не сможем сегодня найти, понять и затем убедить и побудить к действию нужную для нашего поворота к новому критическую массу людей, способную громко заявить о себе, объединиться и сбросить, наконец, эту безликую идейно невнятную, космополитическую и заточенную на индивидуализм неолиберальную братию, ведущую нас к поражению в разворачивающейся постепенно на наших глазах третьей мировой гибридной войне. Ведь конечной целью может стать воцарение в мире инклюзивного капитализма, образование вместо самобытных культур и народов некой Всемирной Швабрании со все понимающей и знающей элитой и сытыми, довольными собой и всем на свете, но интеллектуально и чувственно пустыми, управляемыми этой элитой полулюдьми-полуживотными.

В нашем поиске и борьбе с этим ужасом нам нелишне знать и понять, как ведут и вели себя в схожей с нашей ситуацией борьбы за национальное возрождение, и независимость, и достоинство народы Латинской Америки. Потому что если и живут эти многоликие народы кое-где и как-то очень по-своему сносно, то это ими завоевано и в трудах праведных, и в нелегких социальных битвах с колонизаторами и глобализаторами.

Я окунулся в уникальный латиноамериканский мир в эпоху холодной войны в конце 70-х годов, побывав сначала на Кубе в качестве стажера Академии внешней торговли СССР, потом в качестве сотрудника представительства ГКЭС СССР в Республике Перу, потом в качестве торгового представителя РФ в Коста-Рике и Панаме и еще по разным делам и поводам в некоторых других странах. И меня уже давно и сразу очаровал, захватил какой-то общностью душевных струн и настроений, отношения к жизни этот пахнущий чем-то солоновато-сладким теплый тропический воздух, расцвеченные яркими и нежными красками морские и горные дали, то убеленные снегом, то черные, будто недавно вздыбившиеся из чрева земли, а порой мягкие и зеленые Кордильеры, загадочные потухшие и все еще тлеющие дыры вулканов, бескрайние поля сахарных, банановых и похожих на капустные ананасовых плантаций, апельсиновые рощи, кофейные склоны гор, многовековые секвойи и прочие реликтовые деревья-гиганты, возвышающиеся над океаном непроходимой сельвы, лунные пейзажи прибрежных пустынь, скачущие по камням горные и невероятные по ширине и объемам вод равнинные реки, огромные города, сверкающие кострами огней под крыльями ночных самолетов, и все это соединенное, как бы прошитое по всему тихоокеанскому побережью то прямой и стремительной, а то извилистой и трудной ленточкой Панамериканского шоссе, протянувшегося на 28 тысяч километров от североамериканской Аляски и Сан-Франциско до чилийского Вальпараисо и мыса Горн на берегу Магелланова пролива. Это гигантское и самое длинное в мире шоссе прерывается только на 87-километровом пространстве сельвы между Панамой и Колумбией.

С годами работы там, сначала, конечно, по-студенчески изучив, а потом и научившись говорить на их испанском, познав пусть и немногие лоскутки этого многоцветного латиноамериканского цивилизационного одеяла – их музыку, ритмы, стихи, песни, литературу, обычаи, а самое главное, узнав десятки самих латиноамериканцев, – мне, кажется, удалось понять и почувствовать особое латиноамериканское ощущение мира и человека в нем, воспринимать и прощать многое из того, что, как правило, кажется странным и непростительным для нас, например то самое знаменитое «hora Latina», которое может очень сильно отличаться от нашего понимания «прийти вовремя», когда сильно обижаться на опоздание даже на деловую встречу является дурным тоном.

Так пришло ко мне то, что называется «полюбить Латинскую Америку», ее людей, этот коктейль трех культур: западноевропейской испанской, местной индейской и еще одной – африканской. С их мягкой доверчивостью и стойкой обидчивостью на грубость, с готовностью поделиться всем, что есть, и помочь и лежащим на поверхности плутовством в мелочах да и по-крупному, демонстративным гостеприимством и часто закрытостью в глубоко личном, уважением к авторитетам, склонностью к подчинению им и внешним фанфаронством, фатализмом и жертвенностью, трактуемой как неизбежность, и вспыльчивостью, легко переходящей в ярость, склонностью к романтизму и вере, и все это в форме «кабальеризма» или грубоватого

«мачизма» мужчин и изменчивости и непостоянства женских привязанностей с их невероятной готовностью уступить, но и изменить и отомстить за измену. В них как будто сплавлена в единое целое смягченная ласковым тропическим муссоном испанская жесткость и определенность со странной и радостной беспечностью бездумных, безнадежно бедных и непонятно почему счастливых обитателей этих райских Карибов и Полинезий.

Разумеется, все они, люди этой Америки, разные, но и в герое, и в негодяе, в обыкновенном человеке и в каждой выдающейся личности вы найдете некие особые латиноамериканские черты.

«Любить латиноамериканцев» вовсе не означает любить каждого из них, речь идет о цивилизационном отблеске, как бы лежащем на каждом из них, придающем каждому из них, как той стюардессе, летевшей с нами из Панамы в Боготу, свой латиноамериканский, симпатичный мне рисунок души. Конечно, социальная, классовая доминанта в этой латиноамериканской цивилизации имеет тоже большое, часто ведущее значение, но и в бедняке, и в миллионере вы сможете прочесть этот особый латиноамериканский цивилизационный код.

Меня всегда искренне трогало завершение католического рождественского моления и пения в латиноамериканских католических церквях протягиванием руки рядом стоящему или стоящей слева и справа, образуя так единение людей с невольными обменами взглядов, которые уж никак не могут быть злыми, недобрыми. Скажете, католическое лицемерие… Может быть и так, но мне всегда вспоминалось в этих случаях и «возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке», хотя пелось это у нас совсем по другому поводу… В теплые там рождественские латинские ночи двери многих домов в этой Америке стоят открытыми настежь и для соседей, и для друзей. И в них может войти даже оставивший когда-то свою жену и детей неверный отец, чтобы принести в эту ночь под елку своим детям подарки, и тут уж никак не принято устраивать скандалы или сводить счеты… Все смягчается и становится другим, всепрощающим и внимательным к друг другу в эти рождественские латинские ночи…

Но пылающий континент известен, разумеется, и совсем другими, далеко не романтическими картинами жестокой классовой борьбы между властью и стремившимся к другой жизни угнетаемыми ею трудящимися. Следы этой эксплуатации и уничтожения человека человеком в этой борьбе до сих пор потрясают. В перуанском городе Кахамарка туристам показывают комнату объемом в два десятка кубометров, которую конкистадор Писарро приказал наполнить золотом и серебром в обмен на жизнь сидевшего в этой комнате последнего вождя индейцев и императора всей империи инков Атауальпы. Как только комната была доверху наполнена сокровищами перуанских Анд, Атауальпа был убит. В 1989 году я со своим коллегой из министерства в Сантьяго-де-Чили забрались на склон возвышавшегося над городом мемориального парка-кладбища, где один из чилийцев полушепотом и с оглядкой рассказывал нам, как люди из немецкой колонии Дигнидад, являющейся поселком закрытого типа, до сих пор выкапывают тут захоронения чилийских патриотов, погружают останки в грузовики и выбрасывают их потом с вертолетов в море. Широко известны в мире и жестокие расправы с коммунистами и левыми патриотами в Аргентине периода военной диктатуры Хорхе Видела в начале 80-х годов, периода военных диктаторов в 1964–1980 гг. в Бразилии, Уругвае, Колумбии, Сальвадоре, Гватемале, Никарагуа. Нищета и голод, с которой в последние годы здесь довольно успешно боролись левые и левоцентристские правительства Аргентины, Бразилии, Венесуэлы все еще остаются фактом в фавелах Рио-де-Жанейро, Лимы, Манагуа и других столиц, а еще сильнее – в отдаленных поселениях индейцев. Ойден Ортега, бывший помощник панамского генерала-патриота Омара Торрихоса, рассказывал мне, как в конце 70-х годов генерал привез из своей поездки в провинцию Дариен прямо на заседание кабинета министров 4-летнего мальчугана с отъеденной им самим от непомерного голода частью своей руки и с какими словами Омар обрушился на притихших от ужаса и страха от этих слов министров и председателя Национального банка, в кабинет которого он приказал повесить «на вечные времена» фотографию этого мальчугана. Что говорить, и Фиделю Кастро, и Че Геваре, и Фарабундо Марти, и Сальвадору Альенде, и тысячам других подлинных патриотов своей Родины было за что бороться и умирать в огнях латиноамериканских революций и восстаний.

Латиноамериканскую цивилизационную модель интересно и довольно точно, будто предвидев сегодняшнюю ситуацию в мире, оценил изучавший этот континент и его народы американский политик Дж. Кеннан, работавший в конце 50-х годов послом США в СССР. Суммируя свои впечатления от длительной поездки по континенту, он написал так: «Их (латиноамериканцев) лень и необязательность, небрежное отношение ко времени, излишние мечтательность и эмоциональность и талант потопить любое дело в разговорах порождают в конечном итоге слабость их экономик и политических институтов, коррупцию, непотизм и т. п., это правда… Но все же надо признать, что это единственный в мире континент, где человек остается человеческим существом, где нет ядерного оружия и никто не думает о его разработке, где сохраняется огромный запас заповедей, познаний и обычаев, выпестованных в христианском мире и направленных на единение человека с Богом и создание цивилизованных условий существования. Этот континент окажется однажды последним хранилищем и депозитарием человеческих христианских ценностей, которые на европейской прародине и в Северной Америке в результате пресыщения, заорганизованности и ослепления страхом и амбициями оказались выброшенными на свалку».

И в этом молодом (всего-то пять веков) мире возникла и расцвела совершенно особая глыба латиноамериканской культуры с ее поэтами, писателями, художниками, артистами и музыкантами, культура, не поддающаяся слому, несмотря на глобальный натиск массовой псевдокультуры со стороны наследников ее колонизаторов, отрицающих почти мистическую, сказочную и романтическую атмосферу бытия этих новых народов. Эта культура, ставшая частью мировой цивилизации, особенно ярко продолжает держаться на фольклорном уровне, где последним и невозможным для взятия редутом является уникальный музыкальный фон всего латиноамериканского бытия. В Буэнос-Айресе на большинстве радиочастот, в барах и ресторанах царит танго, десятки радиостанций Лимы, Сантьяго-де-Чили, Боготы, Сан-Хосе де Коста-Рика и так далее заполнены самбами, меренге и прочими национальными и классическими испанскими и латиноамериканскими мелодиями и песнями. Совершенно особые непобедимые ритмы и мелодии, песни на мягком португальском повсюду звучат в Бразилии. Вот бы и нам научиться так же защищать в этой траншее битвы за русскую культуру и русский язык свою идентичность, окрашенную к тому же уникальным музыкальным и песенным богатством советского времени.

История наложила на цивилизационный портрет этой Америки и еще одно особое качество – умение и навык, я бы сказал, изящно объединяться по самым разным социальным поводам начиная от карнавалов, похорон и праздничных демонстраций до массовых и грозных социальных протестов и вооруженной борьбы. Мне нечасто приходилось видеть это вживую, но то малое, что мне довелось увидеть, сделало меня убежденным сторонником эффективности массового объединенного протеста. Впервые – в Перу, когда я стал свидетелем разгона полицией митингующих против массовых увольнений муниципальных госслужащих и где потом неоднократно слышал их знаменитое, пришедшее из Чили вместе с песнями Виктора Хара «El pueblo unido jamas sera vencido» («Объединенный народ не победить» – исп.), исполняемое тысячами голосов, как гул из чрева земли, предшествующий страшному сейсмическому удару…

Когда случалось, то я и сам с удовольствием присоединялся к этому ритмичному грозному лозунгу, в котором каждое слово было правдой, как и сам лозунг или речовка, как это называют сейчас. Весной 89-го я оказался в Чили, в дни, предшествующие референдуму о возможности участия Пиночета в президентских выборах, и в одну из пятниц вечером вместе с моим коллегой по поездке с удовольствием участвовал в многотысячном хоре, шествовавшем по центральной авениде Сантьяго – Аламеде, повторяя припев из известной там песни об уходящем от невесты непутевом женихе: «Que se va, que se va» – т. е. пусть уходит, пусть уходит… И он-таки потом ушел, этот генерал-палач, когда официальный референдум подтвердил ему через несколько недель этот всенародный приговор-речовку, к которой присоединился и мой случайный голос… С массовым протестом приходится считаться… и с ним считаются и приходящие к урнам для голосования колеблющиеся избиратели… И если иногда в латиноамериканских протестных акциях случаются столкновения и жестокости, то они все же очень редки. В их латиноамериканских протестных митингах и маршах не бьют стекла витрин и автомашин, не мечут камни и не жгут покрышки, и есть в них какая-то особая красота сплоченности разностей и даже тайного сговора толпы и полиции, окружающей ее и часто делающей эти акции похожими на праздники, чего никак не скажешь о часто попадающих сейчас на экран сценах из европейских, арабских и азиатских столиц, не говоря уже о «майданных» разборках…

Латиноамериканский массовый протест, а в последнее время и не только латиноамериканский, со всеми его цивилизационными, романтическими особенностями имеет в современном мире, на мой взгляд, во многом универсальную единую социологическую основу. Это протест самой массовой для современного мира социальной общности – мелких и средних частных собственников вместе с городской образованной частью общества – работниками образования, здравоохранения, служащими государственных структур, которые тоже являются мелкими собственниками (недвижимости, вкладов, земель и т. п.). Именно эта социальная общность была политической и движущей силой, которая в свое время привела к власти в Чили «Народное единство» во главе с Сальвадором Альенде, в начале нового века обеспечила второй приход к власти сандинистов в Никарагуа во главе с Даниэлем Ортега, привела и поддерживала в Аргентине перонистов – супругов Киршнеров, «Партию трудящихся» во главе с Игнасио де Лула и Дильмой Русефф в Бразилии, Эво Моралеса в Боливии, Энрике Корреа в Эквадоре. Попытки же более радикальных, как бы опережающих время революционных экономических и политических преобразований общества в интересах беднейших слоев населения – восстания в Перу «Сендеро Луминосо», партизан-марксистов в Колумбии, Сальвадоре, Гватемале – нынешняя правящая буржуазия научилась сначала информационно изолировать, а затем жестоко подавлять, приклеивая к этим политическим движениям ярлык так называемых радикалов, экстремистов, а порой даже объявляя их террористическими.

Вот и тогда, в Москве декабря 2011-го, находясь среди огромной массы обыкновенных москвичей, – среди людей наемного труда, служащих государственных и частных контор, не бедных, но и совсем не богатых людей, шагавших от Октябрьской площади по Якиманке и далее к Большому Каменному мосту и Болотной площади, возмущенных тем, что их протест и голос за перемены, отданный в кабинках избирательных участков на выборах в Госдуму, оказался выброшенным из счета фальсификациями прихлебателей у власти, – я почувствовал очень похожее на то латиноамериканское дыханье этого объединенного народа – интеллигенции, среднего образованного класса и мелких собственников, а в смелых лозунгах-речовках я будто услышал знакомое «Эль Пуэбло унидо… хамас сера венсидо» (русский вариант: «Когда мы едины – мы непобедимы»). Либеральная «болотная» накипь потом использовала этот народный протест в своих далеко не патриотически направленных целях, как это часто случалось в нашей истории…

Бывали в истории Латинской Америки второй половины прошлого века случаи прихода к власти левых национально-патриотических и правых военных руководителей. При этом национально-патриотические военные режимы, как правило, опирались опять-таки на ту самую наиболее устойчивую перед оказываемым на нее давлением широкую социальную базу – от средней и мелкой буржуазии и госаппарата создаваемого ими госсектора в экономике до беднейших слоев населения (Веласко Альварадо в Перу, Омар Торрихос в Панаме, Уго Чавес в Венесуэле), а правые военные режимы служили опорой крупным собственникам, тесно связанным с интересами иностранного капитала. Потеря левыми военными поддержки той самой широкой социальной базы приводила либо к добровольному их уходу из власти, либо, и чаще всего при поддержке внешних сил, к их насильственному отстранению.

И с каким бы уважением мы ни относились к ярко выраженному социалистическому выбору Кубы, к ее прошлому и нынешнему руководству, к боливарианской социальной революции Уго Чавеса и другим революциям, нам необходимо признать, что, хотя такие рывки вперед в развитии общества могут вдохновлять даже и после поражений, многообразие форм социальных преобразований в обществе с учетом исторических, экономических и геополитических факторов лишь обогащает поиски совершенствования и самого общества, и человека в нем, а признав это и отвергнув всяческие штампы и шаблоны, надо искать в самой жизни нужные для блага людей решения.

Народы этой Америки, быть может как никакие другие, в довольно короткий исторический срок достаточно много и памятно хлебнули из горькой чаши зависимого экономического развития. От испанского и португальского рабского и затем феодально-латифундистского порабощения до империалистического неоколониального, получившего в последнее двадцатилетие прошедшего века штамп так называемого глобального либерализма. И эти же народы в течение относительно короткого исторического периода как нигде массово явили миру разные формы сопротивления этой зависимости – борьбы за освобождение от колониального испанского владычества до героического антиимпериалистического, от парагвайского сопротивления 1864–1869 гг. до кубинской, никарагуанской, чилийской, боливийской и венесуэльской социальных революций, национально-патриотических форм военных диктатур в Перу, Панаме, крестьянских восстаний в Гватемале и Сальвадоре, партизанской войны марксистов в Колумбии, формирования своеобразных компромиссных экономических моделей развития хустиалистской Аргентины, выражено социально ориентированных Коста-Рики и Уругвая и с неожиданно массовым левым поворотом почти всего континента в начале XXI века. Зависимость и ее формы, формы подчинения и формы сопротивления этой зависимости – главный экономический и исторический фон, в котором живут и действуют народы этого континента, преломляя через себя, свое культурное наследие и эту зависимость, и завоеванные формы своей особой идентичности.

На мой взгляд, в наиболее общем виде охарактеризовал современную форму экономической зависимости стран континента, которая лишь видоизменилась в эпоху так называемой глобализации, бразильский экономист и политический деятель Ф. Кардозу. Это названная им как анклавная структура экономики, где наибольшее развитие и инвестиционную подпитку извне получает какой-либо один вид или отрасль производства, например добыча минеральных ресурсов (Венесуэла, Перу, Боливия, Чили) или с/х сырья (Аргентина), или экологически неблагоприятные производства и даже отрасли промышленности (цветная и черная металлургия, химические производства (Бразилия, Колумбия, Мексика)), или предоставление специфических услуг (транспорт, международный туризм (Панама, Доминиканская Республика, в свое время – Куба)).

Социологическим следствием анклавных экономик является неразвитость среднего и мелкого бизнеса, большая разница в доходах элит и большей части населения, а ее политическим следствием – формирование властной надстройки, связанной с производством и экспортом главных анклавных (не обязательно сырьевых) продуктов страны, надстройки, чуждой задачам отстаивания национальных интересов страны и создающей для удержания своей власти далекие от подлинной демократии институты и изощренный бюрократический аппарат.

Новой, еще более сложной формой экономической зависимости стран от технологически более передовых стали образованные в последние десятилетия мощными ТНК международные производственные комплексы (МПК) или пронизывающие экономики разных стран производственные цепочки для создания конечного продукта в одной из них или в самой метрополии.

Так получилось в зависимых в силу своей анклавности странах Латинской Америки. Так произошло, я думаю, и в России, где высокая доля в ВВП таких анклавных отраслей, как добыча нефти и газа и не работающая на внутренний рынок оборонка, создала такую неблагоприятную экономическую однобокость и зависимость от мирового рынка, которая острейшим образом поставила в наши дни задачу коренной модернизации и диверсификации экономики России как условие сохранения нашей национальной идентичности и политической независимости. Это жестко показывает нам нынешняя реальность в условиях тяжелого военного противостояния практически одинокой России коллективному Западу на полях начатой тем же Западом жестокой российско-украинской схватки.

Эта война ведется с использованием новых, ранее не применявшихся в войнах технологий и технических средств, соответствующих стремительно формируемому высокотехнологичному шестому укладу мировой экономики и промышленности. И все преодолеваемые сейчас с огромным трудом нашей оборонной промышленностью, инженерами и рабочими трудности и проблемы отчетливо показывают, какие опасности для суверенитета и национальной государственности принес России капитализм в его зависимой от внешних обстоятельств форме с анклавной структурой экономики, допущенное нами отставание от участия в развитии высокотехнологичных отраслей наравне с промышленно развитыми странами Европы, США, Юго-Восточной Азии, Китаем.

Развитие наших отношений со странами Латинской Америки всегда и естественно встречали разного рода сопротивление со стороны США, сформировавших еще на основе доктрины сенатора Монро разнообразные формы и инструменты своего обширного и традиционного влияния на принятие этими странами суверенных экономических и политических решений. Последним примером этого могут служить результаты их голосования в ООН при обсуждении 23 февраля на ГА ООН «агрессии» России на Украине, когда Генеральная Ассамблея ООН 141 голосом, в т. ч. Бразилия, Аргентина, Мексика, Чили, Колумбия и даже Венесуэла (!), далее все латинские страны, кроме трех воздержавшихся (Боливия, Куба и Сальвадор) и единственной из стран Латинской Америки, проголосовавшей против (Никарагуа), приняла резолюцию, призывающую Россию вывести войска с территории Украины.

Это голосование латиноамериканских и карибских стран явилось, пожалуй, одним из самых проамериканских за последние десятилетия, тогда как мир, и особенно дипломатический мир, уже давно отмечает, что уровень полной дипломатической поддержки ими в ООН американских резолюций составляет в среднем не более 25–30 %. Мы уже давно привыкли, например, к тому, что латиноамериканские страны дружно, почти 100 %-но голосуют за снятие США экономической блокады вокруг Кубы. А свежий пример отказа от приглашения украинского президента на недавний экономический саммит ЕС, Латинской и Карибской Америки в Брюсселе! Хотя и как бы тут же уравновешенный в пользу США со стороны Аргентины, отказавшей 17 июля с.г. в разгрузке российского сжиженного газа в своем порту с судна, прибывшего по контракту с «Газпромом» аргентинской государственной компанией ЕNARSA. Такие факты, вероятно, могут случаться и в будущем.

И все же, понимая, какой традиционно тяжелый груз своей зависимости от США несут все еще эти страны, наши отношения с ними на фоне тенденции формируемого сейчас нового многополярного мира могут и должны получить дальнейшее развитие. Для этого есть и свои причины, и уникальные особенности наших народов. Этому способствуют, на мой взгляд, и многие цивилизационные и культурные схожести. Россияне, а точнее все приверженные русской культуре люди с нашими православными моральными и нравственными принципами, близкими к строгому иезуитскому, без лицемерия варианту католицизма, но со схожим с латиноамериканским, мягко говоря, гибким и потому легким для жизни отношением к порядку и религиозным канонам, – близкие по духу к латиноамериканцам люди.

Отдельным, пока еще сохраняющимся и часто обращаемым в нашу пользу фактором остается и опыт отношений латиноамериканцев с нами в эпоху существования СССР. Корни прошлых советско-латиноамериканских отношений настолько глубоки, что большая часть трудящегося населения латиноамериканских стран, а также часть интеллигенции и предпринимателей да и государственных деятелей до сих пор воспринимают Россию как передовую в социальном отношении страну, прямую наследницу в этом смысле СССР.

Многие из них все еще верят, что наблюдающееся «возрождение идентичности» России в конфликте с Западом, в котором они в своем большинстве все же симпатизируют нам, сделает нас вновь альтернативной для них стороной, которую можно будет использовать для борьбы за свои права в их отношениях с США и другими западными странами.

Эти факторы из прошлого в последнее время все более размываются новыми реальностями и для новых поколений латиноамериканцев могут вообще перестать существовать, если в России не произойдут перемены в сторону внятной идеологии, ставящей своей целью еще точнее, шире и, главное, системнее, чем до сих пор, соблюдение провозглашенных конституцией социальных интересов трудящихся, развитие экономики усилиями большинства и для большинства при направляющей и активной роли государства в этом.

В моей работе в торгово-экономических отделах наших посольств в Латинской Америке, в аппарате министерств и ведомств, работавших на латиноамериканском направлении и в последние годы в Институте Латинской Америки РАН я всегда это помнил и понимал, а тема экономической и политической зависимости, форм преодоления этой зависимости ради своего самобытного латиноамериканского пути развития являлась для меня самой важной и интересовала меня более всего. Она же была и самым главным впечатлением из всего моего латиноамериканского опыта работы в Перу, Коста-Рике, Панаме и не только. Я увидел и, как говорят, пропустил через себя и позитивные, и негативные стороны почти полного ухода государства от функции контроля за внешнеэкономической деятельностью наших компаний и бизнесменов, о чем тоже хочу рассказать читателям. Но сначала…

Немного личного и как я стал торгпредом

Могучий Интернет на мой вопрос о моих однофамильцах (а фамилия редкая, сибирская) выдал мне только одного энциклопедически известного однофамильца – Федора Ивановича Шемелина. Правда, еще задолго до Интернета мой отец со ссылкой на своего отца, моего деда, не раз говорил мне, что «был и жил в Забайкалье какой-то наш дальний родственник, Федор Шемелин, написавший книжку о своих путешествиях в Америку».

И вот читаю на голубом экране компьютера, что Федор Иванович Шемелин был приказчиком у Григория Шелехова, сподвижника русского аристократа Николая Петровича Резанова, основателя Русской Америки в Калифорнии и Русско-Американской компании. В 1803–1806 гг. под началом Н.П. Резанова («Юнона и Авось»!) он участвовал в качестве коммерсанта-купца в первой русской кругосветной экспедиции вокруг света на парусниках «Надежда» и «Нева». В день отплытия из Кронштадта 26 июля 1803 года он написал первую страницу своей тетради под названием «Журнал первого путешествия россиян вокруг света».

По окончании экспедиции Рязанова – Крузенштерна в Японию, на Аляску и Западное побережье Америки мой гипотетический предок продолжал заниматься торговлей: мотался челноком из Кяхты, торгового центра на границе России с Китаем по маршруту Кяхта – Иркутск – Тобольск – Верхотурье – Москва – Петербург с грузами шкурок аляскинского бобра и других мехов. В китайской Кяхте часть бобровых мехов для «диверсификации» груза он менял на чай и другие колониальные товары. Видно, долго он был занят этими торговыми делами, поэтому «Журнал первого путешествия россиян вокруг света» был издан в Петербурге им (?) только в 1816 году и еще долго служил единственным источником первых впечатлений русского человека о Карибах и Латинской Америке, Японии и американской Калифорнии.

Я нашел экземпляр этого журнала-книги в Национальной библиотеке Республики Беларусь и, листая его и делая выписки, подумал: а может быть, сын Федора Ивановича, Иван, действительно стал отцом моего деда, Петра Ивановича, родившегося в Чите в 1872 году «в семье обер-офицера», о чем свидетельствует выписка, полученная мной из архива читинского загса? А тот, в свою очередь, будучи сначала учителем, уволенным из-за «привлечения к ответственности по политическому делу» в 1890 году, затем чиновником, а потом и казначеем Управления статистики Забайкальской железной дороги, женился в 1895 году после неожиданной кончины первой жены вторым браком на стройной блондинке Софье, дочери ссыльного польского шляхтича, боровшегося в составе польских повстанцев в период восстаний середины XIX века за независимость Польши от Российской империи. К моменту революции 1917 года мой дед был социалистом-революционером (эсером), так же как и его сын от первого брака Александр. С Софьей Павловной у него появилось еще трое сыновей, младшим из которых и был мой отец, который, едва окончив ч класса гимназии, а яблоко от яблони недалеко падает, стал одним из первых комсомольцев Забайкалья. И с мамой он познакомился, так скажем, на идеологической основе.

Мама же родилась в многодетной семье иркутского священника Николая Соколова самой последней, девятой. Ее мать уже в годы Первой мировой войны осталась одна из-за рано ушедшего из жизни мужа (причина его смерти доподлинно неизвестна) и в хаосе гражданской войны уехала из Иркутска в китайский Харбин с то ли с коммерсантом, то ли с белым офицером. Дети остались на попечении старшей сестры Марии. Трудно сказать, как бы сложилась ее и ее братьев и сестер жизнь, если бы не Советская власть, протянувшая руку прежде всего всем обездоленным.

В один из холодных и голодных дней 1920 года моя 14-летняя мама украла на иркутском базаре краюху хлеба и была поймана помчавшимся за ней красноармейцем. Тот, сорвав с нее буденовку, увидел не парня, а девчонку. Он пожалел ее, и она потом стала помогать мальчиком на побегушках в штабе красноармейцев на бронепоезде. Вот так и заронил тот солдат революции в ней чувство справедливости и правоты тех, кто несправедливо голоден, кто «был ничем», но «станет всем».

Конечно, это был только начальный эпизод, а потом было воспитание пионерией и комсомолом, партийная учеба на высших женских партийных курсах в Москве, а потом любовь к высокому красивому комсомольцу, моему отцу, тогда одному из первых вожаков комсомольцев Забайкалья. У них было трое детей, первенец умер малышом, в 1929-м родилась моя ушедшая в октябре 2014 г. сестра Галя. Жили мы тогда в г. Егорьевске Московской области, где мама работала сначала на курсах при техникуме на текстильной фабрике, где стала секретарем парторганизации, а потом горкома партии.

Отец работал в местной газете. На фронт он ушел после военного училища в 1941 году капитаном, вернулся майором. Помню, как он вернулся домой после войны вечером 31 декабря 1946 года с новогодней елкой и подарком маме – тяжеленным зеркалом в дубовой раме, что до сих пор я храню на стене спальни на даче. Я нашел в парке «Патриот» под Кубинкой запись о нем и его наградах, в том числе о награждении его орденом Красной Звезды за мужество в боях под Ельней. Отец был политруком и, хотя окончил лишь четыре класса гимназии, много читал и хорошо знал классиков русской литературы и поэзии. В его фронтовой записной книжке я нашел написанные его рукой стихи Пушкина, Есенина, Симонова, которые он читал бойцам. Там же я нашел копию документа: перевод письма немецкого офицера своему другу в Германию от февраля 1944 года, в котором тот пишет, что «мы бездарно проиграли битву за Крым, но мы сюда рано или поздно обязательно вернемся, и эта райская земля будет нашей». В год возвращения Крыма в Россию в марте 2014-го я направил этот документ в газету «Советская Россия», и он был там опубликован.

В Егорьевске мы жили почти всю войну, если не считать короткого периода времени в эвакуации в Ташкенте, куда маму командировали ответственным руководителем группы испанских детей, учившихся в ПТУ при Егорьевской текстильной фабрике. Старшая сестра мамы, тетя Маруся, была в Первую мировую сестрой милосердия в госпитале Иркутска, ее первый муж, офицер, умер от ран в 1915 году. Вторым ее мужем стал сосланный в Иркутск за подрывную работу в войсках большевик Федор Петров. В доме у Маруси жили и столовались девчонки-телеграфистки из колчаковского штаба. И Федору Петрову, который не случайно познакомился с Марией Николаевной и начал ухаживать за ней, с ее помощью не раз удавалось получать ценную для партии и партизан информацию. После победы над Колчаком Федор Петров входил короткое время в состав правительства Дальневосточной республики, а в начале 30-х они уже с двумя детьми переехали в Москву, где он был назначен одним из заместителей наркома НКПС Л.М. Кагановича. Вторая половина 30-х и война оказались для семьи Марии Николаевны трагическими: в 1936-м от странной, как она считала, болезни умер ее муж, в 1939-м застрелился связавшийся с криминальными кругами ее младший сын Сережа, а в 1941-м пропал без вести ушедший защищать Москву старший, Костя. Тетя Маруся до самых последних дней своей жизни была, пожалуй, единственным родственником нашей семьи, с которой я и моя семья поддерживали постоянные отношения. Перед нашим отъездом на работу в Перу в 1978-м мы съехались с ней по обмену, и она несколько лет жила с нашими дочерьми, как могла помогая им справляться с жизнью без нас. Она умерла в 1984 году.

Мама и ее партийная карьера определили географию и материальное положение нашей семьи на долгие годы. В Егорьевск в 1935 году переехала из Читы вся семья отца. Все мы, 9 человек – родители отца, он, его два брата и сестра Нина, мама, я и моя сестра Галя – жили в Егорьевске в двух комнатах в коммунальной квартире с печным отоплением, общей с соседкой кухней и удобствами на холодном первом этаже. Счастливое было у меня детство, если при таких тесноте и коммунальных трудностях я не помню ни одной ссоры или размолвки в семье. Хотя мне никто этого не говорил, но я думаю, что, возможно, одной из причин этого массового переезда семьи отца было бегство от возможных репрессий. Местные органы старались вовсю, чтобы удержаться у власти и показать это вождю. А мой не из бедных дед, бывший городской чиновник, и его старший сын состояли одно время в партии эсеров. И неважно, что после революции дед ушел со службы, а мой отец по его совету – из гимназии в знак молчаливого протеста против организации в Чите белого движения и что брат Александр организовал и возглавлял крестьянскую дружину для борьбы с семёновцами, японскими и американскими интервентами.

В 1944 году маму включили в состав группы советских общественных и партийных работников, врачей, юристов для расследования преступлений фашизма на Донбассе и в том числе в Краснодоне, где действовали и погибли молодогвардейцы. Возглавляла делегацию секретарь московского горкома партии по пропаганде и агитации Е.А. Фурцева. По просьбе мамы Екатерина Алексеевна рекомендовала ее на работу в быстро растущий подмосковный город Тушино, где тогда разворачивалось производство реактивных двигателей для самолетов. Что такое партийная работа, я хорошо знаю. Просто потому, что не помню почти ничего из моих детских воспоминаний в связи с мамой. Ее почти никогда не было дома. Зато хорошо помню пионерские смены в лагерях того самого тушинского завода, где я проводил все летние каникулы. Однажды кто-то привез к нам на новую квартиру из магазина дефицитнейший товар – пианино, и я помню, как мама буквально прилетела из горкома и заставила отгрузить пианино обратно в магазин.

Мамина партийная карьера нежданно оборвалась в 1954 году. В тот год ее мама, известная мне теперь только по фотографии моя бабушка Ольга, незадолго до своей смерти из далекого, еще не оттаявшего от суровых времен сталинской эпохи Харбина начала разыскивать в СССР своих детей. Откуда же ей было знать, что ее дети во всех анкетах писали, что у них «нет родственников за рубежом», т. е. «лгали партии»? «Валя, – сказала тогда маме Екатерина Алексеевна, – я ничего не могу для тебя сделать, придется с партработой проститься». Так и ушла мама, потом, правда, на партийную 130-рублевую пенсию, успев до того еще и поработать директором Московского текстильного техникума и даже срочно окончить для этого в 50-летнем возрасте заочный пединститут. Нельзя было тогда без высшего специального образования руководить образовательным учреждением… Мама любила меня очень, отец же, сам в прошлом избалованный в семье ребенок, относился ко мне сдержаннее, требовательнее, суше, отдавая себя эмоционально больше сестре моей, Гале, старше меня на девять лет. Он до войны успел, видно, ее понянчить, больше находился с ней рядом в детстве.

Мои родители были шестеренками созданной в СССР партийно-государственной машины, которую философ А. Зиновьев считал самой эффективной из когда-либо созданных систем управления человеческим обществом. Эта уникальная система управления сочетала в себе не только административно-управленческие, но и идеологические, воспитательные и даже нравственно-моральные (кодекс строителей коммунизма!) функции. Эта система создавалась при участии моих родителей в условиях борьбы за выживание неведомой ранее экономической и социальной формации, создавалась она с людьми, большинство которых одновременно нуждалось и в образовании, и в воспитании на принципах общественного поведения. Люди же в своем огромном большинстве были выходцами из прежнего общества, зараженного, как вновь сейчас, частными интересами и принципами. Эта титаническая задача, по моему мнению, не могла быть решена без насилия и, в основном и к сожалению, над еще патриархальным и неграмотным русским крестьянством, да еще в условиях внешнего давления и дефицита времени для нужных преобразований.

Сейчас, когда я, будучи одно время председателем ТСЖ, сталкивался с проблемой воспитания жителей в духе коллективизма и с задачей ликвидации их безграмотности в жилищной сфере да еще и в условиях отрицательного отношения власти к самоуправлению граждан и быстрого усвоения ими буржуазной мелкособственнической морали, я нет-нет да и срывался иногда на жесткие заявления в духе большевистского подхода к делу. Правда, чаще приходилось сдерживаться. Масштаб, конечно, не тот, но аналогия проглядывается…

Мама и отец уже более 40 лет лежат рядом своим прахом среди тысяч скромных захоронений московского Митинского кладбища, где всякий раз стыдно убирать от грязи и пыли так давно не убиравшуюся ржавую траву и жалкие остатки бывших цветов. Мама была в сознании после случившейся в 1984 году тяжелой, вероятно ненужной, полостной операции из-за нарушения проходимости кишечника. Мне сказала об этом санитарка, нарушившая все правила и открывшая передо мною отделявшую мамину постель от других простыню, чтобы я приблизился к ней. Отец же, заболевший в 1989 году воспалением легких, настойчиво просил меня немедленно увезти его домой из этой больницы «старых большевиков», где, как сказал ему сосед, «нас убивают», и успокоился только тогда, когда, попытавшись встать, не смог удержаться на ногах и получил от меня уверения, что завтра, 9 Мая, я вновь приеду к нему или за ним. Приехал же я на следующее утро после звонка из больницы уже только за его вещами, и старая медсестра стремглав бежала впереди меня по лестнице закрывать вход в его палату. Морг в праздники был закрыт, а отец умер через несколько минут после моего ухода и так и лежал бездыханный в своей неубранной одиночной палате, пока я не приехал на следующее утро.

Мои родители были коммунистами по убеждению, хорошо знали, часто цитировали и практически использовали основные законы диалектического и исторического материализма. Страницы 30-томного собрания сочинений В.И. Ленина теперь моей библиотеки испещрены карандашными пометками мамы. Среди моих родных от репрессий сталинского периода пострадал только старший брат отца Александр. Член партии эсеров, он партизанил в годы оккупации Дальнего Востока японцами, бежал из японского плена, потом отсидел (по навету: а бежал ли?) какой-то срок, а в 1947 году, работая учителем истории в школе, повесился публично на городском мосту в Уфе в знак протеста против начавшегося нового преследования. Что касается родителей, то я думаю, что если бы они были репрессированы, то восприняли бы это как ошибку и подлость конкретных людей, но не партии и ее руководителей. Так говорили они и многие друзья их комсомольской юности, которые, вернувшись из отдаленных мест в середине 60-х, бывали у нас дома, и чаще всего – на нашей даче в Татарово, в ставшем знаменитым в 2006 году сносами «незаконных» построек садового товарищества «Речник». Кстати, этот кооператив был создан в 1956–1957 гг. стараниями моего отца, секретаря партийной организации Управления канала им. Москвы (канала Москва – Волга).

Сергей Кара-Мурза, автор 2-томного исследования «Советская цивилизация», вышедшего в свет в 2001 году, считал обстановку постоянной войны, противостояния коллективной социалистической идеологии индивидуалистической идеологии западного либерализма главной характеристикой всей истории СССР, а также и одной из главных причин репрессий. Соглашаясь с ним, добавлю, что это противостояние, проходя через человеческий материал, могло приобретать самые разные формы в зависимости от конкретных условий: от пассивности и вредительства и прямых действий на производстве, в армии, в науке, да где угодно, до невинных по сути споров за столом среди близких и родных.

Исторически грандиозная цель, поставленная себе Иосифом Виссарионовичем Сталиным, – построение социализма в отдельно взятой стране, – объективно прогрессивная и уникальная для того времени, не могла не заразить честолюбием взявшегося за ее осуществление человека-лидера. Честолюбия, против которого, я думаю, он внутренне боролся, но не смог до конца искоренить. И, конечно, он боялся, что его политические противники могут вырвать из его рук эту жар-птицу истории, дарованную ему судьбой. Я думаю, что этот страх и почти божественная ответственность за историю человечества и судьбы миллионов людей и породили эту самую загадочную по генезису и самую прогрессивную по целеположению сталинскую жестокую политическую репрессию. Не признавать ее ужасов, а для меня – и участия в работе репрессивной машины хотя бы и не в прямой, а пассивной форме моих родителей, нельзя, но равным образом неправильно и отрицать ее эпохальный исторический результат: создание общества, в котором товарно-денежные отношения перестали быть главной ценностью и двигателем прогресса, где был достигнут объективно наивысший уровень социальной справедливости, обобществления производства материальных ценностей и их распределения.

Возвращаясь к моему генеалогическому древу и детству в Егорьевске, я помню, как моя бабушка Софья кормила меня жареной кровью с луком, которую моя мама по горкомовской разнарядке получала с егорьевской скотобойни, а родившийся в 1872 году дед, Петр Иванович, переставлял вместе со мной на карте СССР красные флажки, отражавшие положение на линии фронта. И еще я помню утро февраля 1943 года, когда он вдруг не проснулся… Конечно, если этот вираж в прошлое закончился бы подтверждением моего предположения, что моим прадедом мог быть обер-офицер Иван Федорович Шемелин, сын купца Федора Ивановича Шемелина, то это выглядело бы весьма симпатично на фоне моих ранних пристрастий к перу и журналистике, а в последние годы – к Латинской Америке, где я работал семнадцать лет в качестве торгово-дипломатического служаки. Подобно тому, как работал мой гипотетический прапрадед. А если нет, то все-таки я из той же фамилии. Пока же продолжаю свои попытки найти и построить ветви моего генеалогического древа.

А из Егорьевска мы переехали в Тушино, тогда это был город Московской области, где я окончил школу. Потом, после окончания МИИТа и до поступления в 1973 году во Всесоюзную академию внешней торговли (ВАВТ), я работал двенадцать лет в системе железнодорожного транспорта, в различных организациях МПС СССР, в том числе в завершение этого периода – преподавателем дисциплины «путь и путевое хозяйство» во ВЗИИТе, Всесоюзном заочном институте инженеров ж.д. транспорта. И только потом, после 3-летней учебы в Академии (ВАВТ СССР), мне довелось поработать в длительных зарубежных командировках в Перу, Коста-Рике и Панаме, а будучи сотрудником соответствующих отделов в ГКЭС и МВЭС СССР и России – и в поездках в Аргентину, Венесуэлу, Чили, Мексику, Кубу, Никарагуа, Сальвадор, Гватемалу.

ВАВТ, который открыл мне дорогу в Латинскую Америку, был и, надеюсь, останется уникальной школой подготовки внешнеторговых кадров. Основные принципы и черты этой школы были заложены еще до войны, когда министром торговли был А.И. Микоян. Главное в них было то, что в Академию принимали только уже имевших высшее техническое образование специалистов со стажем работы по специальности не менее семи лет. «Надо хорошо знать тот товар или услуги, которые ты будешь продавать или покупать», – так говорил Анастас Иванович, и это правило было раньше важнейшим критерием для приема в Академию. Я думаю, этот логичный принцип актуален и сейчас для назначения руководителей отраслей, министерств, государственных компаний, академических институтов, медицинских учреждений всех уровней. И к нему необходимо вернуться.

Не стану здесь приукрашивать социалистическую действительность: старые партийные связи моей мамы, бывшего секретаря Тушинского Горкома партии все равно понадобились для моего приема в ВАВТ, хотя я и выполнил все, как сейчас говорят, квалификационные и формальные требования. Был активным комсомольцем и в двадцать восемь лет, став членом КПСС, получил направление на участие во вступительных экзаменах в Академию от Ленинградского райкома г. Москвы и соответствующую характеристику. Все экзамены – по политэкономии, диамату истории партии и, самое главное, английскому языку – я сдал на отлично. Английский я знал и уже неплохо говорил на нем и даже понимал английскую речь, потому что незадолго до поступления в Академию окончил четыре курса вечернего факультета Московского иняза им. М. Тореза.

Но все это, включая и партийные связи моей мамы, могло быть задействовано только при том самом микояновском условии приема в ВАВТ специалистов-инженеров, определенных списком специальностей. Мне повезло: в 1973 году, году моего поступления в ВАВТ, в списке требовавшихся технических специальностей абитуриентов была и специальность «инженер-строитель железных дорог». К тому времени при содействии СССР на Кубе шла реконструкция железной дороги Гавана – Сантьяго-де-Куба. На очереди была, как казалось, и реконструкция чилийской ж.д. сети, чем потом без нас занялся пришедший к власти в стране Пиночет. Конкурс в Академии был три человека на место, не поступившим, но допущенным к экзаменам разрешалось поступать на следующий год, вторично, возрастной ценз абитуриента был тридцать пять лет. Я был «на флажке этого ценза. Повезло и с языком: в добавление к английскому как второму мне выпал в Академии из-за связки с требуемой специальностью в качестве нового изучаемого языка испанский.

Рис. 1. Моя мама, Соколова Валентина Николаевна, секретарь Тушинского горкома партии

Как тогда говорили, я оказался «достойным блата», учился хорошо, особенно по части языков. Тогда в Академии язык преподавали в группах по четыре человека по три часа (две пары, как сейчас говорят) ежедневно пять раз в неделю с обязательными домашними заданиями. До сих пор испытываю чувство огромной благодарности к нашим преподавателям испанского языка – Галине Генриховне Богорад, Терезе Диас, дочери бывшего генерального секретаря компартии Испании Хосе Диаса, Кончите Альварес, сделавшим наши уроки испанского буквально праздниками познания иберийской культуры и навыков свободного общения.

Изучение языка сопровождалось ежедневным чтением и изложением каждым из нас (по очереди) книги известного испанского писателя-аристократа, ставшего коммунистом, Игнасио Идальго Сиснероса «Cambio de rumbo» («Смена курса»). Книги о причинах, начале и исходе Гражданской войны в Испании 1936–1939 гг. Таким образом мы погружались в новый для нас мир и культуру – через идеологически выверенный программой обучения источник, к тому же наполненный неповторимым изяществом литературного стиля и высокой культуры испанского кабальеро, каким являлся ее автор, этот испанский патриот, аристократ-коммунист и воин-летчик, друг Антуана де Сент-Экзюпери.

Трехлетняя учеба в ВАВТ, со стипендией, равной последней зарплате, с обучением, разумеется, не только языку, но и многому другому, включая юридические дисциплины, международную экономику и право, гражданское право, маркетинг, бухгалтерское дело, а также географию мира, этикет, ораторское искусство и вождение автомобиля, – один из самых интересных периодов в моей жизни.

Жаль, что после окончания Академии мы не смогли организовать регулярные встречи выпускников: все мы потом в разное время находились в длительных загранкомандировках. Но со своими тремя товарищами по изучению испанского удавалось все-таки редко, но встречаться: с Геннадием Петровичем Косарецким, закончившим свою карьеру торгпредом в Бразилии, Володей Байбаковым (однофамилец руководителя Госплана!), бывшим старпомом одного из судов китобойной флотилии «Слава», работавшим в Анголе и потом торгпредом в Португалии, с другим Володей – Кузнецовым, работавшим представителем «Машиноэкспорта» на Кубе. В последние годы установились и поддерживаются нами до сих пор дружеские отношения с другими выпускниками Академии (по линии Минвнешторга): Борисом Орловым, бывшим торгпредом в соседней с Панамой Колумбии, и Олегом Павловичем Горским, с которым мы часто вспоминаем о Коста-Рике, стране, где он тоже работал до меня, а еще с Галиной Владимировной Кузнецовой, другой коллегой из стана бывшего Минвнешторга, последнего нашего торгпреда в Чили, ныне преподающей экономику в «Плехановке».

Учеба в Академии закончилась для меня преддипломной практикой в аппарате ГКЭС на Кубе, подготовкой и защитой дипломной работы на тему «Советско-кубинское экономическое и техническое сотрудничество в реконструкции железной дороги Гавана – Сантьяго-де-Куба».

Время последовавшей затем интереснейшей для меня работы и жизни в системе внешних экономических связей стало для меня временем реализации, пожалуй, главных моих способностей. Это время раскололось на два периода: пятнадцать лет при социализме и одиннадцать лет после его поражения.

В социалистический период существования монополии внешней торговли главным, пожалуй, было ощущение моей и моих коллег сопричастности к реализации огромного социального проекта переделки мира на новый общественный лад, сопричастности «к самому ходу истории человечества», как однажды сказал мне мой аргентинский коллега, предприниматель и доныне президент Ассоциации экспортеров Аргентины Даниэль Сольда. И при всех трудностях и порой и несуразностях того советского периода времени, прозванного почему-то застоем, казалось, что от моей настойчивости, чиновного честного трудолюбия и умелого пера зависит, как быстро начнут строительство партийной школы в Браззавиле (Конго)

для руководителей страны, вставшей на путь строительства социализма, или, наконец, когда пошлют наши рыболовные суда к берегам социалистической Анголы, когда начнут проходку тоннеля под Андами в Перу для переброски вод Амазонки к засушливому океанскому побережью и турбинам ГЭС, сделанным в СССР, и что оплатит, наконец, военно-патриотическое правительство Перу долг перед СССР поставками рыбной муки и хлопковой пряжи за поставки им наших танков и вертолетов, и так далее… Да так оно и было…

А главной чертой моей работы как торгпреда, представлявшего интересы другой, капиталистической России, стала, пожалуй, ее постепенная, вынужденная, вызывавшая у меня огромное внутреннее сопротивление деидеологизация и сужение ее целей. От эпохальных и имевших социально-историческое значение до всего лишь узкокоммерческих задач обеспечения благоприятных условий деятельности российских частных, реже государственных компаний. И такое произошло во всех сферах нашей общественной жизни. В наиболее общем виде в 2006 году об этом очень горько и точно сказал выдающийся русский философ и социолог Александр Александрович Зиновьев: «Утрата смысла социального бытия людей стало одним из главных, если не самым важным отрицательным следствием наступившей после поражения социализма эпохи».

Работа в Перу. «Ольмос» и монополия внешней торговли

В Перу я приехал на должность эксперта-экономиста в аппарат экономического советника, т. е. представительства ГКЭС СССР в этой стране, в ноябре 1978-го. Перу тогда руководили патриотически настроенные, социально-ориентированные военные, пришедшие к власти в стране в 1968 году под руководством генерала Веласко Альварадо. В 1975 году вместо заболевшего В. Альварадо новым руководителем страны стал генерал Моралес Бермудес, а затем Фернандо Белаунде Терри, взявший под давлением США курс на демократические преобразования в стране. Покончив в 1973 году с правительством Народного единства в Чили, США обеспокоились положением их дел и в соседнем с Чили Перу, где позиции американских компаний в горнорудной промышленности были не менее, если не более важными, чем в добыче чилийской меди. Тем более что генерал Аугусто Пиночет сразу после переворота 11 сентября 1973 года национализировал добычу и переработку медной руды в стране.

Конечно, я готовился и много читал об этой экзотической стране, прежде чем наш Ил-62 приземлился после своего тогда самого длинного рейса «Аэрофлота» в аэропорту Лимы Хорхе Чавес, названного так в честь перуанского летчика, первого латиноамериканца, перелетевшего Атлантический океан. Но личные впечатления есть личные впечатления… Сразу поразили тянувшиеся вдоль дороги из аэропорта бесстыже открытые всему миру кварталы жилищ бедняков из циновок, сотканных из камыша, без крыш, с земляными полами, дети, просящие деньги на светофорах, и так далее и так далее… «Лима – город контрастов» – этот наш журналистский штамп сразу обрел здесь реальные черты, привыкнуть к которым и смириться с которыми за все последующие месяцы и годы нашей с Галей работы в Перу было невозможно… Прошли десятилетия, но Перу продолжает оставаться страной с одним из самых высоких в мире уровней бедности: 22 % населения по данным на 2015 год, а то, что было в 1978 году, было вообще бесчеловечным и запредельным для понимания. Помнится, как проезжавший транзитом через Перу на работу в Венесуэлу мой однокашник по Академии Гена Косарецкий не смог сдержать слез, раздавая в самом центре Лимы на улице Абанкай, что возле министерства экономики и финансов этой страны, мелочь из карманов в дрожащие руки голодных малышей. Это было тогда шоком для нашего поколения, уже не знавшего ни голода, ни ужасов войны, ни разрухи.

С бедностью и ее проявлением – агрессивностью и склонностью к экспроприации, а проще – к грабежам, я и многие из моих коллег по работе в разных странах этой Америки сталкивались и сталкиваются, вероятно, и до сих пор. В столице Перу Лиме проезжавший за моим автомобилем мотоциклист мощным рывком сорвал часы с запястья моей левой руки, беспечно положенной мной на открытое окно дверцы машины, на светофоре. В Коста-Рике в аэропорту у меня ловко украли кейс с документами и деньгами (около 2 тыс. долл.), пока я укладывал другие вещи в автомашину (кстати, документы воры тут же подбросили близ стойки регистрации на рейсы, благодаря чему я быстро их получил). Ну и так далее… Самый же памятный, последний «грабеж» я испытал, когда мы с бухгалтером КамАЗа Н.А. Кондратьевым после работы в Никарагуа решили перед посадкой в самолет погулять чуть вглубь торговых рядов, среди лачуг бедняков, аэропорта Манагуа в Никарагуа. Там обступившие нас хмурые юноши лет семнадцати-восемнадцати заставили нас купить за десять долларов… изготовленные ими самодельные рогатки с рукояткой из вечного тропического дерева, с мощной резинкой. «Из такой можно птиц убивать и человека, например полицейского», – сказал один из хмурых «пролетариев», недвусмысленно вынув из кармана увесистый камушек. Мы переглянулись, я первый отдал этому юноше 20 долл. и попросил испробовать рогатку… Так и поладили. А это оружие никарагуанского «пролетариата» теперь всегда висит над моим письменным столом как своеобразное напоминание о классовой борьбе «униженных и оскорбленных» против своих угнетателей.

Природа и климат в Перу оказались неожиданно своеобразными и даже суровыми. Воды здесь много и мало одновременно. И солнца тоже. Помню, как, еще не испытавший все особенности перуанского климата, обрадованный по прибытию туда солнцем и теплом начинавшейся в Лиме весны, сказочно наступившей после промозглого московского ноября, стандартно сказал одному из моих коллег, давно работавшему в Лиме, хорошая, мол, сегодня, однако, погода, всегда она такая? На что тот несколько мрачновато ответил: «Тут третий год хорошая погода…»

Покорившие народы Южной Америки испанцы за небольшим исключением старались основывать столицы своих генерал-губернаторств, превратившихся потом в столицы суверенных государств, на горных плато, на высоте от 500 до 2000 метров, иногда и выше, там, где царят посезонно не слишком влажные муссоны или охлажденные высотой горячие пассаты. Такие зоны высотного климата создают ощущение вечной весны и, видимо, были похожи на родные испанцам Андалузию или Гренаду. Так расположены, например, Мехико, Гватемала, Сан-Хосе де Коста-Рика, Сан-Сальвадор, Тегусигальпа, Каракас, Кито, Сантьяго-де-Чили, Бразилиа и многие другие города континента. Но там, где диктовали исторические и экономические факторы, климат выбирать не приходилось.

Конкистадор Франсиско Писарро расположил столицу Перу на обезвоженном, почти сухом тихоокеанском побережье, подальше от долго сопротивлявшихся конкисте аборигенов – народностей инков и аймара и поближе к побережью и кораблям, отправляемым с ценным грузом по океанам в метрополию. Такие же историко-экономические обстоятельства сказались на выборе мест таких столиц, как Панама, расположенная в самой узкой, удобной для трансокеанского канала части перешейка, соединяющего Южную и Северную Америки в зоне невыносимой тропической влажности, жары и смертельных лихорадок, а еще для Манагуа и Гаваны – сахарных житниц метрополий.

На всем тихоокеанском побережье Перу, где сейчас 9-миллионная Лима и другие крупные города, никогда не бывает дождей. С октября по май эту сушь подогревают дующие со стороны гор пассаты, а с июня по сентябрь с тихоокеанских тропических широт сюда устремляются теплые и влажные муссоны, заливающие дождями и ураганами только верхнюю, северную и центральную часть американского континента. Южнее эквадорского порта Гуйякиль и вплоть до Огненной Земли эти дующие нашим летом муссоны охлаждаются над гигантским холодным антарктическим течением Гумбольдта, или Перуанским течением, превращаясь в мелкую водяную пыль, называемую здесь гаруа, и в плотные многодневные туманы.

Рис. 2. Схема комплекса «Ольмос»: орошение 5,5 тыс. га земель, 2 ГЭС по 300 МВт, переброска вод бассейна р. Амазонки – плотина высотой 43 м, трансандинский тоннель протяженностью 20,3 км и диаметром 4,8 м

В июле в Лиме при 10–15 градусах по Цельсию холодно и влажно, как в московском октябре, и в богатых домах жгут камины… Вода же в Тихом океане даже в февральскую и мартовскую жару не прогревается выше 10 градусов по Цельсию, и немногие перуанцы умеют плавать.

Но в Перу есть еще две климатических зоны: сьерра (высокогорная часть территории) и влажная тропическая сельва (бассейн р. Амазонки с притоком р. Укаяли). Переброска части вод этого бассейна сквозь Андские вершины на засушливое побережье была давней мечтой населявших эти земли народов, и патриотически и социально настроенный генерал Веласко Альварадо решил предложить реализацию этого проекта СССР.

Контракты на разработку гидроэнергетической и ирригационной части проекта, названного проект «Ольмос» по имени деревушки на склоне Анд, откуда предполагалось начать строительство, были подписаны в 1975 году, незадолго до смерти генерала. Защита готового проекта в министерствах энергетики и сельского хозяйства Перу, его утверждение правительством страны, оплата перуанцами в свободно конвертируемой валюте контрактной цены за его разработку (23,2 млн долл.) – все это сразу же после моего приезда стало частью моей работы, проходившей в контактах с представителями ВО «Технопромэкспорт» и «Сельхозпомэкспорт» и нашими инженерами-проектировщиками институтов «Гидропроект» и «Союзгипроводхоз». В своем конечном виде проект предусматривает переброску 19-километровым тоннелем под Андами части вод бассейна реки Амазонки на побережье с созданием ГЭС мощностью 600 МВт и орошением 112 тыс. га засушливых земель.

И сразу же после моего приезда в Перу аппаратом советника по экономическим вопросам посольства СССР в Перу (полное название нашей Mision Economica) по согласованию с руководством ГКЭС СССР параллельно процессу защиты и утверждения проекта в перуанских организациях нами были инициированы переговоры с возможными зарубежными фирмами-партнерами для совместного строительства объекта в составе международного консорциума.

Мне довелось работать над этим и вместе с представителями «Технопромэкспорта» и «Сельхозпромэкспорта» вести интереснейшие для меня переговоры с представителями зарубежных компаний в Перу: итальянской компанией – производителем энергетического оборудования «Джие Импреджило», шведской компанией – производителем строительного и проходческого оборудования и машин «Сканска», бразильской строительной компанией «Одебрехт», представительством в Лиме английского банка «Барклай». Работал и работал. Но то, что мне выпадет честь публичного подписания этого соглашения от советской стороны, я не ожидал и представить себе такого не мог. Как в тумане, помню, ехал я в президентский дворец, первый раз в жизни меня вез в «мерседесе» молчаливый водитель миссии в казавшейся огромной автомашине с флагом СССР на капоте, дальше часовые, встречавший в своем кабинете меня и представителей фирм, составивших консорциум, сам президент Перу Белаунде Терри. Всеми при этом ощущалось странное и даже тревожное отсутствие кого-либо, кроме меня, из посольства СССР и даже наших корреспондентов (а их в Лиме тогда было немало). Затем был сам акт подписания, перуанские журналисты, фото, торжественный обед и самое для меня неожиданное – необходимость и моего экспромт-выступления на обеде после подписания соглашения, которое я, подражая бразильцу и шведу, выступавшим передо мной, произнес (зачем-то!) на английском… Вот когда пригодилось мое пристрастие к языкам и прилежание в учебе! Справился…

Рис. 3. Перед вручением президенту Перу Фернандо Белаунде Терри 18 июня 1981 года соглашения и коммерческого предложения консорциума в составе ВО «Технопромэкспорт», шведской компании «Сканска» и бразильской «Одебрехт» на реализацию проекта гидроэнергетического и ирригационного комплекса «Ольмос»

Только потом стало понятно, почему я был удостоен такой чести. А когда я вернулся в миссию и хотел доложиться шефу, как полагается, и вручить ему текст подписанного соглашения о намерении создания консорциума его сторонами, он меня не принял, сказавшись на послеобеденный сон.

Только на следующий день все стало проясняться, и в итоге случилось так, что с подписанием соглашения о создании консорциума «Ольмос» оказались связанными и некоторые жесткие страницы внешнеторговой жизни, когда в условиях абсолютной монополии государства во внешней торговле и соблюдения жестких законов в интересах государства эта монополия иногда так проходила по судьбам людей, что зачастую и завершались нежданно-негаданно человеческие жизни. Вот так оборвалась тогда жизнь генерального директора ВО «Технопромэкспорт» Ю.В. Смелякова, зятя 1-го заместителя председателя ГКЭС СССР Виталия Георгиевича Морозова. За два дня до этого подписания мной по его поручению от имени ВО «Технопромэкспорт» того самого соглашения о создании консорциума и его передачи перуанцам для строительства «Ольмоса» он прилетел в Лиму из Турции или Ирана, где объединение работало по одному из гидроэнергетических объектов. Приехал с большим интересом, как я заметил, прежде всего к контактам именно с финансовым партнером в консорциуме – с английским банком «Барклай», с которым он работал и в Турции. Я был с Ю.В. Смеляковым на его переговорах с англичанами в качестве переводчика с испанского (представитель банка в Перу был перуанцем), потом успешно пробил ему в британском консульстве быструю визу для въезда в Великобританию. На переговорах же речь шла о счете ВО в лондонском отделении банка… Для этого Ю.В. Смелякову надо было срочно вылететь из Лимы в Лондон. Поэтому он и поручил миссии ГКЭС подписание соглашения. Однако в Лондон Ю.В. Смеляков вылететь не успел, его неожиданно вызвали (или направили «Аэрофлотом») вместо Лондона в Москву.

Приехавший в Лиму вскоре из отпуска представитель ВО «Технопромэкспорт» рассказал, что тут же, в аэропорту Шереметьево-2, он, а ранее и главный бухгалтер объединения «Технопромэкспорт» были арестованы, затем судимы Военной коллегией Верховного суда и расстреляны, а его тесть, выдающийся организатор советских внешнеэкономических связей с зарубежными странами В.Г. Морозов, ушел прямо домой со Старой площади после беседы с председателем Комиссии партийного контроля Я. Пельше пешком и без партийного билета в кармане…

Так что неслучайно я один, без сопровождения из посольства и даже вместо главы нашей «Мисьон Экономика» был отправлен в президентский дворец на подписание документа по консорциуму для «Ольмоса». В посольстве, вероятно, уже было что-то известно о неформальных связях руководителя одного из членов международного консорциума по «Ольмосу» с англичанами и был уже ясен намечаемый конец этой истории…

Переговоры с перуанцами о реализации проекта «Ольмос» консорциумом фирм четырех стран сначала зависли, а потом под предлогом осложнения переговоров Перу с МВФ по подписанию рамочного соглашения по новым кредитам и вовсе отложены. Но в ноябре 1982 года в Москве все же состоялись переговоры между перуанской делегацией во главе с министром экономики Перу Сильва Руэте и советской делегацией во главе с заместителем министра МВТ А.А. Манжуло. Эти переговоры, к организации которых мне, тогда уже в должности заместителя руководителя миссии ГКЭС в Перу, пришлось приложить много стараний, закончились подписанием межправительственного соглашения о поставках машин и оборудования, в том числе и для реализации энергетической части проекта «Ольмос» на условиях рассрочки платежей сроком до десять лет из расчета 8,5 % годовых. Это соглашение действует до сих пор, и, возможно, скоро придет день, когда оно будет основой для новых российско-перуанских переговоров и конкретных контрактов, потому что выполненный советскими специалистами технический проект комплекса «Ольмос» после многих лет ожидания и надежд все же был начат строительством и почти полностью реализовался.

В 2004 году за дело и самую сложную часть проекта – проходку многокилометрового тоннеля под километрами горных пород перуанских Анд – взялся один из участников того, «нашего» консорциума по «Ольмосу» – известная на континенте и в мире сооружениями сложных инженерных объектов бразильская строительная компания «Одебрехт». Бразильские инженеры-строители, которыми руководил инженер Джованни Паласиос, за десять лет проделали почти невероятное – прошли в скальных породах перуанских Анд на глубинах до 1828 метров в самой высокой точке хребта тоннель диаметром 4,5 метра и длиной 20,3 км. На пути проходки тоннеля проходческим щитом «Робинс» (США) из-за частых в этом районе мини-землетрясений то и дело встречались завалы и даже обвалы породы. Температура в тоннеле достигала 54 °C, и проходческий щит пришлось оснастить дополнительной системой вентиляции и кондиционирования. Инженера Паласиоса вряд ли можно заподозрить в преувеличении, когда в ноябре 2014 года он заявил, что «прокладка трансандинского тоннеля проекта “Ольмос” отличалась высочайшим уровнем риска и была, возможно, самым сложным тоннельным строительством в мире». Строительство комплекса и сейчас еще продолжается. В программе строительства еще 15 км отводных каналов, водохранилище Лимон и плотина для сбора амазонских вод, 50 км трубопроводов для каналов орошения, 85 км ЛЭП, 150 км подъездных дорог. Возможно, и сооружение еще одной ГЭС. Так что тема для российско-перуанского сотрудничества в этой области, возможно, еще имеется…

Первая зарубежная страна, как первая любовь, незабываема своими открытиями. Многое еще в памяти. Помню, как счастливо мы просыпались с Галей от утреннего курлыканья голубей, с утра искавших что-то на газонах дворика нашей «Мисьон Экономика». Помню, как отогревались вечерами у нашего камина, спасаясь от всепроникающего гаруа. Как бесшабашно, и только потом понимая, как рискованно, мы с Галей и с приехавшей к нам на полтора года 12-летней дочкой Анечкой крутили на старой легкой «тойоте» серпантин за серпантином между Кордильерой Бланка и Кордильерой Негра в стремлении узнать, «что там, за поворотом»… Как прямо по стеклам номера гостиницы, будто водопадом, лил в Икитосе тропический ливень, и как мягкий баритон гостиничного менеджера вдруг звал меня: «Господин Юрий, Вас вызывает к телефону министр экономики Перу»… И «господин Юрий» прямо из бассейна, подплыв к барной стойке, разговаривал с министром… Что там говорить, у меня получалось. Казалось, вот-вот начнется строительство «Ольмоса», миссия ГКЭС в Перу расширялась, продолжались и при новом демократически избранном президенте Белаунде Терри начатые еще при военном правительстве Веласко Альварадо поставки в Перу наших танков и вертолетов, и даже тогда, когда в католическое Рождество 79-го началась наша афганская война, атмосфера и отношение к нам со стороны перуанцев существенно не менялись…

СССР был и оставался надеждой, отношения с нами активно использовались властями развивающихся стран для торга с МВФ и МБРР за кредиты и послабления, для собственных интересов, конечно, тоже, но все-таки прежде всего для хотя бы минимальных подачек, чтобы полуголодный и нищий народ выживал, продолжая оставаться обманутым и разобщенным. Недаром в Перу в 90-х практически бушевала гражданская война с партизанским движением «Сендеро Луминосо» («Светлый путь»), жестоко подавленным в апреле 1997 года президентом Перу японского происхождения Альберто Фухимори. Механизм же действия этих кредитов, в том числе и в Перу, подробно показан миру в публикациях и исследованиях уругвайского экономиста и ученого Эдуардо Галеано в книге «Исповедь экономического убийцы». Таким убийцей у него был американец, бывший сотрудник Всемирного банка Джон Перкинс. Главным приемом МВФ и связанных с ним банков является, как показал Д. Перкинс, значительное завышение стоимостей навязываемых для реализации на территориях зависимых стран инфраструктурных и других проектов, что приводит к росту их внешней задолженности перед странами-кредиторами и к расширению сферы и глубины их зависимости от метрополий и МВФ.

Посольство СССР в Лиме и ГКЭС СССР интересовали тексты таких соглашений, в том числе и в связи с «Ольмосом», и я с помощью одного сотрудника министерства экономики и финансов иногда доставал важные странички попадавших в его руки текстов проектов соглашений правительства Перу с МВФ и МБРР. Это помогало и нам вырабатывать наши подходы к разработке советско-перуанских документов о сотрудничестве в различных областях, но совершенно с других позиций.

Была в моей работе в Перу и еще одна сторона, поначалу мной даже как бы и неведомая. Не секрет, что в то время в этой стране было довольно много советских военных специалистов и просто военных, прибывших туда во времена военного правительства Веласко Альварадо для обслуживания и обучения перуанских военных пользованию нашими вертолетами МИ-8, а еще танками Т-62, разнообразным стрелковым оружием. Материалы о военной помощи СССР странам, которые я курировал в отделе (Ангола, Конго, Сан-Томе и Принсипе), в том числе и закрытые, я читал еще в ГКЭС, когда готовился к поездке, и поэтому, когда перед самым отъездом в Перу ко мне запросто в коридоре подошел перекурить недавно принятый к нам сотрудник нашего же отдела Володя Б. и вдруг, показав «корочку» ГРУ Минобороны, предложил мне «помочь в Перу нашим», я без колебаний также запросто выразил готовность и как бы в шутку щелкнул каблуками в стойке смирно.

Очень скоро я об этом забыл, но мало-помалу уже в Перу начал чувствовать внимание ко мне людей в штатском, на первый взгляд неприметных и скромных специалистов по военно-техническому сотрудничеству. Когда подошло время годового отчета и годового обзора экономики Перу и я его подготовил, один из них, уже хорошо мне знакомый, попросил у меня копии этих документов… Вскоре мне из Министерства пришло указание расширить работу в области обработки источников информации о добыче и переработке природных ископаемых в Перу, потом о наркотрафике… Я это делал. Мне это было, как говорят, не «в подляк», и интересные источники я покупал иногда в открытом киоске минфина Перу, офисе госкомпании «Минероперу», реже в книжных магазинах, но более всего в газетах. Интернета тогда ведь не было… Пригодилось знание английского. По собственной инициативе я готовил короткие выжимки новостей, которые мне казались важными для каждой диппочты. На информационных пятницах в посольстве иногда делился прочитанным с сотрудниками посольства и их женами. Только потом я узнал, куда шли копии этих моих рефератов – документов, ежемесячных выжимок из газет и журнала «Economica Andina». В общем, грамотно работали тогда наши военные… Включались все возможности, в том числе имеющиеся и у открытых наших диппредставительств и их сотрудников.

С некоторыми командированными в Перу военными я потом познакомился поближе. Один из них, украинец, его звали Иван Стадник, однажды так закорешился, что, когда поехал в отпуск, попросил меня разрешить ему переночевать в Москве в нашей квартире. Его тогда принимала вернувшаяся уже из Перу наша дочь Анна. С Иваном Стадником связан долго ходивший тогда в Перу анекдот. Как-то на приеме в посольстве в честь очередной годовщины Великого Октября он вдруг попросил слова. Тут надо добавить, что тем ноябрем всегдашняя напряженность вокруг спорной территории на границе Перу с Эквадором разразилась нешуточной очередной войной, на границу с Эквадором были направлены авиационные вертолетные и танковые подразделения перуанцев, командирована часть наших военных. Так вот Иван попросил вдруг на приеме после выступления посла Л.Ф. Кузьмина слово и провозгласил тост за здоровье нашего Чрезвычайного и Полномочного, за наших военных, которые там сейчас сражаются, и закончил его громким призывом: «Уперед, за нашу рiдну Эквадорщину!..» Зал хохотал долго.

Есть еще одна страница в перуанском периоде моей работы, связанная с, так скажем, не служебными обязанностями, а желанием помочь справедливому делу, которому там, в Перу, посвятил себя заместитель руководителя представителя Минрыбхоза Эдуард Михайлович Смехов. В перуанской совзагранколонии, как тогда называли сообщество советских людей, попавших за рубеж в командировку, все всех знали, часто встречались на разных мероприятиях в посольстве. А Эдуард Михайлович, когда прослышал о новом замсоветника в миссии ГКЭС, приехал сам ко мне познакомиться и своим обаянием, знаниями, чувством юмора и интересными рассказами из жизни военного моряка, а потом гражданского, помощника капитана рыболовного траулера Балтийского флота внушил нам с Галей и уважение и доверие. Он и его жена Жанна быстро стали одними из наших близких друзей, что за рубежом особенно важно и памятно.

У представительства «Соврыбфлота» в Перу было много работ и задач. В тот период нашими рыбаками после обнаружения также нашими учеными института ВНИИРО огромных запасов анчоуса в юго-восточной части Тихого океана и за пределами экономических зон побережья Перу и Чили, велась промышленная добыча этой рыбы, а заодно и других видов, и в огромных масштабах.

В отдельные годы между 1975 и 1991 г., когда эти уловы были прекращены, количество наших средне- и крупнотоннажных судов, включая рыбозаводы для производства рыбной муки, работавших там, доходило до 90 единиц. Для обеспечения снабжения судов продовольствием и водой, проведения финансовых расчетов с поставщиками, организации сменной работы экипажей в Лиме и какое-то время в Сантьяго-де-Чили были открыты представительства Минрыбхоза СССР, в Панаме, поближе к долларам, работало специально созданное для этого советско-панамское совместное предприятие с финансовыми задачами, число рейсов «Аэрофлота» на маршруте Москва – Шэннон – Гавана – Лима, Москва – Рабат – Гавана – Лима – Сантьяго-де-Чили доходило до трех в неделю.

На побережье Перу в порту Кальяо постоянно стояли, швартовались и отшвартовывались наши рыболовные суда. Они заправлялись там продовольствием, водой, получали переведенную из Панамы валюту. Понятно, какого уровня достиг здесь соблазн у местных фирм – поставщиков продовольствия как можно теснее «дружить» с представителями Минрыбхоза, аналогично для представителей Минрыбхоза был шанс использовать ситуацию для личного обогащения.

Эдуард Михайлович приехал в Перу на работу, недавно сменив тут другого товарища, отработавшего свой срок. Быстро вошел в курс дела, вполне справлялся со своими обязанностями и очень скоро, как говорят, напал на след допускаемых шефом и бухгалтером представительства нарушений. Не буду здесь рассказывать всех нюансов и фактов, рассказанных мне Э.М. Смеховым тогда и потом, уже на Родине, всех перипетий его борьбы и моей человеческой и партийной (так скажем) поддержки его. И поскольку цель моего изложения здесь касается вопроса контроля государством внешнеэкономической деятельности, то скажу основное: воровство было явным, доказать ему это на месте, в Перу, никому не удалось. И он вынужденно прервал свою командировку после инфаркта, который Гале рискованно, но все же удалось как-то компенсировать лечением на дому. Эдуард Михайлович продолжил свою борьбу в Москве. Я помню, как мы встретились с ним после его попытки добиться приема в Международном отделе ЦК КПСС для того, чтобы представить все явные и косвенные доказательства огромных хищений валюты у государства его нечистоплотным шефом. Бесполезно. И уже очень потом он рассказывал, как даже генеральный секретарь компартии Перу Хорхе дель Прадо безуспешно приезжал в Москву с целью разоблачения грязных сделок представительства Минрыбхоза в Лиме на самом высоком уровне. Представитель был неприкасаем. Так начинала уже тогда и с головы гнить уже подернутая плесенью стремления к личной наживе Главная Рыба страны – КПСС.

Рис. 4. Э.М. Смехов и Галя

Много хороших часов и минут провели мы с Эдуардом Михайловичем и его семьей в Перу, встречались и потом, приезжали к нему на нашем «жигуленке»-21011 в Ригу, где он жил. Даже совершили с Галей летом 1986 года при его содействии незабываемое 2-дневное путешествие на байдарке по реке Гауя с ночевкой в палатке на реке. Позднее, когда я работал в Институте Латинской Америки, я, зная, что он на досуге занимается изготовлением на продажу моделей знаменитых своей историей парусных судов, предложил ему проект размещения у него заказов на такие модели от крупных российских компаний и банков, с которыми Институт имел деловые контакты. Но однажды серым мартовским днем 2005 года мне позвонила из Риги Жанна и сказала, что он скоропостижно скончался во время коронарографии, которую ему делали в одной из рижских поликлиник… Хоронили Эдуарда Михайловича с воинскими почестями и гимном бывшего СССР.

Оглядываясь теперь на свой первый опыт длительной работы за рубежом, хочу отметить, что строки из стихотворения «Родина» Евгения Евтушенко «Когда ты за границею, когда ты под обстрелом взглядов и вопросов, то за тобой уральская гряда и спасский звон и отблеск волжских плесов» я все же и несмотря ни на что тогда действительно воспринимал как важнейшее партийное задание… Между прочим, это предполагало, и я это понимал буквально, что и зарплату тебе за рубежом платят высокую (моя была 840 долл.) для того, чтобы ты соответствовал уровню возможностей, которые могут позволить себе граждане страны пребывания, с которыми ты встречаешься по делам и по другим поводам. А дел и поводов для таких контактов у тебя должно быть достаточно для достижения поставленных перед тобой задач. Хорошо, что Галя тоже так считала… «Не суди других и сам судим не будешь», – говорит библейская пословица. Не сужу, всякое у людей бывает, многие и тогда рассматривали работу за границей исключительно для накопления как можно больше валюты, но у нас получалось иначе. Денег на «жигуленок» за четыре года все-таки собрать удалось благодаря тому, что советская власть платила только половину зарплаты в местной валюте (в пересчете с долларовой), а вторую половину вручала в форме сертификатов, потратить которые можно было только на Родине в валютных магазинах «Березка».

Неправда, что все сотрудники в наших посольствах не выпускались погулять, что КГБ на все якобы выдавал разрешения… Разумеется, уведомительный порядок и журнальные записи были. Руководство миссии ГКЭС нам доверяло, и мы с Галей познавали Перу и перуанцев не только на сувенирных базарах, в командировках по стране и на официальных приемах. Галя упорно учила испанский, на это выделялись деньги: еженедельно к ней приходил перуанец-коммунист Видаль Виллануэва, у которого однажды мы были в гостях, в его довольно скромном, если не сказать бедном домике на окраине Лимы. Он тогда специально приготовил для нас традиционный перуанский обед с жареной перуанской то ли морской свинкой, то ли крысой – куем, главным источником мясного белка для индейцев перуанских Анд. По вкусу мясо куя напоминает кроличье, и если бы не вызывающе торчащие коготки на лапках… Мы понимали ситуацию и мужественно съели почти всего куя, запивая это пивом. Хозяин был доволен.

В Перу мы впервые в жизни увидели корриду – поединки торрерос с быком. Зрелище это в Перу привозное – из Испании. Когда там уже поздняя осень, а в Южной Америке начинается весна, то начинаются гастроли испанских тореро по Южной Америке и в Мексике. Мы были на корриде дважды. Тех, кому не нравится это зрелище, которым жалко быка, спрошу: а артиста, тореро, который спокойно и смело, не подавая виду, что страшно, играет с ним до того последнего удара шпагой точно под мозжечок, его вам не жалко? А вы знаете, что в школу тореро идут учиться люди из самых бедных слоев общества? Что, пока он станет тореро, он много раз будет рисковать своей жизнью? Почитайте роман Бласко Ибаньеса «Кровь и песок». Несмотря на то что роман этот мы прочитали, первое наше посещение этого зрелища было все же в значительной мере ознакомительным. Я то и дело, не стесняясь, обращался к сидящим с нами рядом, выше и ниже на скамьях арены перуанцам и перуанкам с вопросами. Они охотно отвечали. Когда все кончилось и мы уходили, оказалось, что эти вопросы-ответы не прошли бесследно: наши соседи сказали, что есть обычай – запомнить ряд и номер места, где мы сидели, и заранее попросить в кассе при покупке входных билетов на следующую корриду те же места, чтобы «опять нам встретиться», сказали они… Не знаю, так ли это в Испании, но в Перу было так.

И мы так и сделали. И не пожалели. Смотрели корриду коллективом. А эта наша следующая коррида была с участием знаменитого тореро Паломо Линареса… И на ней мы вместе с большинством зрителей простили быка. Да, да! Мы все. После того как Линарес блестяще отработал с быком, который в отличие от предыдущих был гораздо изобретательнее, умнее, где-то и опаснее, он, спокойно повернувшись к быку спиной поклонился главной трибуне, где сидели представители высшего перуанского общества и жестом спросил: «Ну что, будем его убивать или нет?» И вдруг, не кто-то из этих высоких гостей-зрителей, а зрители из других рядов опередили перуанскую знать – начали вынимать из карманов белые платки, то тут, то там, и поднимать их вверх над головами. На трибунах все больше белело… И когда вслед этим знакам из «королевской» ложи на барьер был положен белоснежный, довольно большой платок, весь стадион взревел, и белых платков (откуда они взялись?) умножилось невероятно… За неимением платка я махал белым листиком программы корриды. А стадион ревел и радовался. Бык выиграл схватку со смертью. Это был его последний выход на арену. Он доживет свой век спокойно. Перуанцы уходили со стадиона радостные, удовлетворенные, довольные собой. А мы вспомнили древнеримское: «Хлеба и зрелищ»…

Мы покупали и туры по стране (так узнали Куско и Мачу-Пикчу, Амазонку и ее знаменитый порт Икитос), тратились на билеты в театры и членство в загородном клубе в горах «Эль-Боске», а еще встречали, возили, делились своими впечатлениями о стране и угощали перуанским знаменитым себиче¹ и виноградной водкой писко многочисленных командировочных. Не с пустыми руками ходили в гости к партнерам и друзьям перуанцам. Тем более что к себе домой (а жили мы в помещении миссии) мы их позвать не могли… Детей возраста старше десяти лет за рубеж с родителями отпускали неохотно и очень редко, но нам все же разрешили выехать в Перу с дочерью Аней на полтора года. Она быстро начала понимать испанский, после двух месяцев упорных занятий в частной школе неплохо освоила гитару и научилась хорошо плавать в другой, находившейся неподалеку от миссии частной школе плавания. Там она познакомилась со своей сверстницей перуанкой, оказавшейся дочерью того самого моего источника – сотрудника министерства экономики и финансов и его русской жены, ставших потом надолго нашими добрыми друзьями.

А вернувшись на Родину, она успешно закончила школу с изучением испанского языка, а потом, окончив переводческий факультет Института иностранных языков им. Мориса Тореза, стала переводчицей, работала в Институте, «Интуристе», на одной из иностранных фирм, да и теперь продолжает преподавать испанский, несмотря на тяжелую почечную болезнь, неожиданно атаковавшую ее десять лет назад.

В Перу среди много другого мне запомнилось одно мое публичное выступление перед перуанской аудиторией, состоявшей из предпринимателей, объединенных в ассоциацию мелкого и среднего бизнеса, на тему о повышении эффективности социалистического планового хозяйства путем внедрения рыночных механизмов в отношениях между субъектами хозяйственной деятельности в рамках так называемой косыгинской реформы народного хозяйства. Вот когда я оказался действительно под обстрелом взглядов и вопросов, с которыми справлялся с трудом. Видимо, чуяли перуанские мелкие и средние предприниматели, уже нахлебавшиеся «свободного рынка» и диктата местных и иностранных олигархов, что-то неладное в этой затевавшейся еще тогда реформе нашего планового хозяйства. Летом 1981-го, после того знакового для меня подписания соглашения о консорциуме, я был назначен заместителем главы миссии ГКЭС вместо ранее недолго поработавшего здесь на этой должности Л.И. Архипова, сына первого заместителя председателя правительства СССР И.В. Архипова. Леонид в Перу в основном изучал испанский язык, что пригодилось ему, однако, только тогда, когда уже в новой России он поехал уже главой нашего торгового представительства в Боливию. Вслед моему назначению заместителем главы миссии ГКЭС последовал неожиданный приезд в командировку в Перу начальника отдела Африки и Латинской Америки Комитета Р.Г. Томберга. Мы с Галей близко познакомились с Ромуальдом Гугоновичем и его супругой еще до начала нашей загранкомандировки. Я тогда работал в руководимом им отделе ГКЭС, он, как руководитель, требовательный на службе, но демократичный и простой в общении вне ее, часто общался по-домашнему со всеми сотрудниками отдела, во всяком случае с многими из нас. Бывали и мы у него дома или за городом, на природе. Как говорят, дружили домами. Радушно мы встретили его и в Лиме. Однако этот его приезд и наш с ним памятный обед в местечке Чанкай с великолепным перуанским себиче в ресторане, зависшем на песчаном мысе над Тихим океаном, оказался необычным. Я и сейчас не помню официальной цели его тогдашнего приезда к нам, но который неожиданно оказался для меня судьбоносным.

Забегая назад, скажу, что шеф нашей экономической миссии в Перу, бывший достойный и даже заслуженный строитель московских Черёмушек, в общем-то добрый человек, оказался, к сожалению, алкоголиком, которые, как правило, таковыми себя не считают и тщательно скрывают это от посторонних. Он и поселил нас рядом с собой, прямо в миссии, чтобы использовать в случае необходимости Галю как врача, содействовал ее оформлению врачом медпункта посольства. Но шила в мешке не утаишь. Очень скоро всем вокруг в аппарате миссии стала известна «болезнь» шефа и наше недвусмысленное положение при нем, да еще теперь в качестве его заместителя. И не я, а Галя страдала от этого больше всего… Ей, уважаемому в Москве врачу 4-го управления Минздрава (в просторечии «Кремлёвки»), приходилось не раз вытаскивать шефа из запоя, выслушивать его пьяные фантазии, закрывать на многое глаза и, самое главное, прятать от других факт деградации руководителя одной из ответственных загранслужб страны… Она и так, в сущности, из-за моей карьеры пожертвовала своей, стала как бы моим необходимым приложением. И в этом ресторане над морем, на простые, хотя, возможно, и провокационные слова нашего шнфа «А хорошо же вам как тут, ребята» – Галя вдруг ответила, глядя ему, как она умеет, прямо в глаза: «А чего же тут хорошего? С алкоголиком-шефом?!» Ну и подробности… Правда и ничего, кроме правды… Мне, разумеется, оставалось только подтвердить эту правду. Но это признание имело для меня потом неприятные последствия.

Поздней осенью 1981 года, после моего назначения, отмеченного «ольмосовским взлетом», в моей работе начались трудности. Подписанное мной по поручению ВО «Проммашэкспорт» в отсутствие в Лиме его представителя незначительное по объему (около 0,5 млн долл.) дополнение к контракту на поставку запчастей и оборудования для рыбопромышленного комплекса в г. Пайта вдруг подверглось тщательному изучению в юридической службе ГКЭС. Там нашли факты несогласования некоторых ценовых позиций с внутренними ценами, и мне был объявлен выговор «за недостаточную проработку конкурентных материалов при согласовании контрактных цен с перуанцами».

Дальше выплыли вдруг мои якобы несогласованные контакты в министерстве экономики (тот самый наш друг), невинный анекдот про Брежнева, рассказанный мной в слишком широком кругу: «Вчера Леонид Ильич в Кремле принял французского посла за японского», выговор по «профсоюзной» (читай партийной) линии, ну и пошло-поехало… Я оказался в молчаливой изоляции от руководства и большинства других работников миссии.

Галя всего этого не выдерживала, и мы решили, что ей лучше уехать, тем более в этом остро нуждались уже тогда вернувшаяся в Москву для учебы Аня и вышедшая замуж старшая дочь Катя.

Оставленный вместо шефа, уехавшего в отпуск, руководителем миссии заместитель по линии ГИУ (военных поставок) полковник А.В. мог бы, наверное, и отправить меня досрочно, если бы не были нужны мои профессиональные навыки и накопленные материалы для написания годовых отчетов, в том числе нужных разделов в отчет посольства и кое-каких других ведомств. Да и потом, было еще неизвестно, чья возьмет: могучий покровитель заслуженного строителя московских Черёмушек заместитель министра по кадрам или логика руководителя отдела. Первое перевесило. Шеф вернулся из отпуска, и я окончательно был изолирован от коллектива самой формой его отношения ко мне и десятками других деталей и приемов, которые за рубежом в таких случаях действуют больнее, чем где-либо. Хорошо, что у меня были все-таки еще и дела, были книги, музыка… Фильмы… И еще: среди тех, кто жил и работал тогда в Перу, были мои друзья – корреспондент ТАСС Виктор Глоба и его жена Алла, Гарри Ерофицкий, работавший в Перу по линии ЮНИДО, заместитель представителя, не предавшие меня дипломаты из посольства Юра Королев и Николай Беспалов, специалисты, работавшие по «Ольмосу», – Александр Николаевич Марков и Анатолий Маркович Сойфер и некоторые другие, которые уважали меня и поддержали меня просто тем, что я мог встречаться с ними свободно, как и прежде. Да и был еще и тот самый перуанский друг Карлос Р., связи с которым меня подвели, его жена Роза и дети, его друзья-перуанцы и их в основном русские жены.

В марте же 1983-го после соответствующей подготовки меня окончательно проработали на заседании объединенного «профкома» в посольстве, поставили «черную метку» невыездного в закрытой для меня характеристике и в сопровождении одного весьма «ближнего друга» внимательно сопроводили и посадили в самолет «Аэрофлота» прямого рейса Лима – Москва.

Помню, как тепло беседовал со мной вечером перед моим вылетом из Лимы наш посол в Перу Леонид Филиппович Кузьмин. Он благодарил меня и за мои результаты в работе, и за прекрасные лекции об экономике и жизни Перу на посольских информационных пятницах перед показом фильмов в кинозале посольства. Выражал уверенность, что мои способности обязательно оценят в Министерстве, не забыл упомянуть и о прекрасной моей супруге, замечательном человеке и специалисте-враче, и о способной дочери, овладевшей здесь испанским. Одним словом, великолепно выполнил свои дипломатические обязанности – приободрить меня после жесткого партийного наказания, чтобы не допустить, «не дай бог, по головке за это не погладят», моего «шага не в ту сторону» в одном из транзитных аэропортов на маршруте в Шереметьево безотказного Ил-62. А ведь именно он, а не кто другой, подписал подготовленную другим серьезным человеком из конторы мою закрытую кадровую характеристику по итогам работы в Перу, где среди прочих была и такая запись: «Доброжелательный до неразборчивости».

Как бы то ни было, но я летел домой действительно приободренный этой прощальной беседой с послом. А при первой же посадке в аэропорту Гандер в Канаде после долгого ожидания дозаправки авиационным керосином нашего транжирящего горючку Ил-62, и после громкого объявления дикторшей с украинским акцентом: «Объявляется посадка на самолет “Аэрофлота”, следующего рейсом в Москву. Пройдите к ихнему (так и сказала) самолету» – я бодро пошел именно к трапу самолета, а не куда-либо налево… На следующий день после моего приезда мама выбежала мне навстречу на лестничную площадку их с отцом квартирки, маленькая, худая после онкологической операции, сквозь слезы хлопала меня по спине и говорила: «Ну, ничего, без работы у нас ведь не останешься, таксистом, например, будешь…» Оптимистка. Меня взяли все же на работу в ГКЭС, с понижением в должности, но взяли…

* * *

А в 1985-м началась перестройка с известными нам всем потом последствиями, создававшими новые возможности и оценки. И вскоре благодаря моей инициативе, помощи моего студенческого товарища Серëжи Матвеева, занимавшего не самую незаметную должность в МПС СССР, а еще и, самое важное пожалуй, решающей поддержке одного из пациентов Гали, работавшей снова в «Кремлёвке», в конце 1987-го меня выпустили-таки на Кубу в составе советской делегации на 27-й Панамериканский конгресс железных дорог. Так что, хоть и шла тогда уже вовсю перестройка, вырваться из черного списка невыездных в эту командировку мне, «доброжелательному до неразборчивости», все равно было непросто. И опять пригодилось и мое первое «железнодорожное» образование, и тема диплома в Академии, и студенческий друг в МПС, и не только…

В связи с этой командировкой на Кубу хочу еще раз затронуть тему склонности к алкоголю многих наших соотечественников, в том числе и высокопоставленных, за рубежом и в зарубежных поездках. Не раз был свидетелем того, как это пагубно сказывалось на наших отношениях с латиноамериканскими партнерами по бизнесу, культура которых в этом отношении, как правило, выше. В Латинской Америке вообще, так же как в США, и курят значительно меньше, чем у нас и в Европе. В связи с этим вспоминаю случай, когда доктора Анатолия Марковича Сойфера, нашего крупного специалиста-гидрогеолога, хорошо владеющего испанским языком, не взяли на работу в университет Коста-Рики на должность профессора, только за то, что он позволил себе вдруг закурить по привычке на пробной лекции прямо перед студентами в аудитории. Впрочем, может быть, нашли, к чему придраться. Как знать?.. А вот тот случай, произошедший со мной в моей первой после «черной метки» зарубежной поездке, в той самой упомянутой выше командировке на Кубу.

Главой нашей делегации на латиноамериканский железнодорожный Конгресс был тогда назначен один из заместителей министра МПС, занимавшийся внешними связями. Как только наш Ил-62 взмыл в воздух из аэропорта Шереметьево и пассажирам бизнес-класса было предложено пить и есть, мой шеф, очень дружелюбно и уважительно настроенный ко мне человек, с которым я хорошо познакомился при нашей с ним подготовке в МПС к Конгрессу, начал возлияния за успех нашего предприятия. Закусывал он, однако, меньше меня… На стоянке в Шэнноне горячий ирландский кофе с виски шел у него уже без закуски. И хотя мне не удалось совсем избежать этого коварного напитка, я в отличие от него обильно заедал его пирожными. Весь полет до Гаваны это наше соревнование с питьем и закусками продолжалось, я держался до последнего, но для моего шефа оно закончилось его буквальным падением в объятия встречавшего делегацию нашего советника-посланника в Республике Куба. Это падение было замечено кубинцами, что было с ним потом, я не знаю, помню только, что меня, на всякий случай видимо, хорошо поддержали… и встречавший меня мой товарищ по Академии Гена Косарецкий, работавший тогда в нашем торгпредстве на Кубе – будущий торгпред РФ в Бразилии в 1998–2004 гг., и моя дочь Аня, тогда студентка МГПИИЯ им М. Тореза, проходившая (так совпало!) тогда на Кубе свою преддипломную языковую практику. И я незаметно проскользнул вместе с Геной и Аней в торгпредский «жигуленок».

На следующее утро в гостиницу ко мне пришли люди из посольства, сообщили, что мой шеф по телеграмме из Москвы отстранен от работы на Конгрессе и что мне придется заменить его. Мол, текст доклада написан вами, вы включены в состав делегации в качестве эксперта, и посему выступать на Конгрессе придется вам… Что я и выполнил. Мое имя попало в кубинские газеты, в телеграмму-отчет посольства о Конгрессе и участии в нем МПС и ГКЭС СССР. И мне, ставшему вдруг формальным главой советской делегации, даже представился случай коснуться своим бокалом шампанского с бокалом в руке Фиделя… Помню, как я был расстроен при этом тем, что Фидель не сказал мне ни слова и тут же отошел от меня. «Не его уровень», – тогда подумал я. А сейчас понимаю, что на дворе уже шел 1987 год, он наверняка уже сознавал, к чему приведет наша перестройка в области советско-кубинских отношений, и был я для него не только мелкой сошкой, но и одним из жалких и мелких предателей дела социализма… И вряд ли ему было по душе участие советских в Панамериканском конгрессе, ведь модернизированная железная дорога была кубинская, и сами кубинцы могли бы с гордостью сами рассказать об этой модернизации коллегам-латиноамериканцам. Зачем мы были там?

Жаль, что мне не довелось присутствовать при открытии в Москве в начале декабря 2022 года памятника Фиделю Кастро, установленному неподалеку от ул. Куусинена, где я живу сейчас. Пока единственного в мире. Фидель, правда, в завещании запретил ставить себе памятники на территории Кубы, где бы то ни было. Похоронен он в Сантьяго-де-Куба рядом с могилой его матери.

Я благодарен судьбе, что на Кубе, или, как правильнее, в Республике Куба, мне довелось бывать не раз: на преддипломной практике, транзитом в командировках в страны региона и потом в период работы в Панаме. Всякий раз поражало, и с годами все больше, это удивительное сочетание бедности и достоинства народа этой страны. Основой выработки такого чувства достоинства кубинцев и кубинок, конечно, является их воспитание в системе государственного образования, качество этого образования и довольно грамотной пропаганды в СМИ.

Постепенный и пока управляемый там компартией транзит к многоукладной экономике, призванной улучшить за счет разрешения частной предпринимательской деятельности материальное обеспечение всех слоев населения, в значительной мере обязан своей постепенностью и взвешенным подходом не только руководству компартии, но и расчету на терпение народа, получающего образование и медпомощь абсолютно бесплатно, включая учебники, для поддержания этого долготерпения и, самое главное, ощущения своей уникальности уже почти 70-летнего существования как единственного социалистического государства в Латинской Америке. Отсюда и это терпение, и уважение к власти, которую иначе как диктаторской или авторитарной все же назвать трудно, но которая, тут надо согласиться, унижая народ материально, с другой стороны не развратила его безудержным потреблением и продолжает свою воспитательную и образовательную работу, настойчиво навязывая кубинцам другие не материальные, но духовные и интеллектуальные ценности.

Рис. 5. Памятник Фиделю Кастро на площади его имени в районе Песчаных улиц в Москве

Это терпение неунывающих кубинцев на бытовом уровне проявляется в самых разных формах. Я помню, как в период практики, когда Советский Союз включил Кубу в систему рублевых расчетов и покупал кубинский сахар-сырец практически в обмен на нефть, нефтепродукты и потоки продовольственных, готовых к употреблению товаров и когда на улицах Гаваны можно было увидеть выброшенные батоны белого хлеба, один из кубинцев в министерстве транспорта говорил мне, что «такое вредно для народа», что, «видимо, Фидель еще не прочитал ленинские труды о НЭПе, говорят, он только 14-й том сочинений читает, но ничего, скоро прочтет…»

В Республике Куба с незапамятных времен работало представительство когда-то государственной внешнеторговой организации «Внешпосылторг». Оно и сейчас продолжает там работать как филиал этой компании под кубинской юрисдикцией, как иностранная компания. С руководителями этой компанией Лидией Бутриной и ее мужем Тарасом я установил, работая потом в Панаме, и деловые, и дружеские отношения. С ними и с крупным панамским предпринимателем, «цыплячьим королем» Артуро Дональдо Мело мы вели переговоры о поставках на Кубу из Панамы мороженых кур бройлеров с возможностью расширения номенклатуры продовольственных товаров для нуждающейся в этом Кубы. Причем поставки, если бы они начались, поступали бы из свободной зоны Колон Панамы на склад российского представительства «Внешпосылторга» в аналогичной беспошлинной торговой зоне в Гаване. Не тут-то было! Переговоры неожиданно были прерваны панамцами. Не знаю, как, но г-н Мело в откровенном разговоре со мной через много лет, когда он приезжал в Россию в 2006 году по приглашению «ИЛА Консалтинг» и при содействии посла Панамы в России д-ра Аугусто Фабрега, сказал, что это ему запретили делать американцы, ссылаясь на поправки к очередному пакету санкций против Кубы. Думаю, г-н Мело получил отказ после того, как сам решил спросить в американском посольстве в Панаме о возможности такого экспорта из одной свободной торговой зоны в другую.

Благодаря контактам с Лидией и Тарасом мы с Галей узнавали Кубу и как туристический рай с ее знаменитым отелем «Варадеро», расположенном на берегу Карибского архипелага Атлантики, где как бы в продолжение этого курорта в сторону Гаваны есть и не менее знаменитый, открытый всегда и для всех пляж Санта-Мария. Принимали мы их и в Панаме, где содействовали открытию магазина, а точнее киоска кубинских товаров в одной из панамских гостиниц. Всякий раз, когда я прилетал в Гавану и для этого было время, я пользовался гостеприимством Лидии Петровны и Тараса, бывал на пляже Санта-Мария, где у них была своя кабанья – домик для гостей, бегал для своих тренировок по чуть кусачему крупнозернистому песку пляжа Санта-Мария. Однажды встретился там и поговорил с персоналом работавшего там реабилитационного пансионата для детей из Украины и Белоруссии, пострадавших от катастрофы на Чернобыльской АЭС. А пляж Санта-Мария знаменит еще и тем, что именно по нему несколько лет любил гулять со своей собакой колли обитавший неподалеку от пляжа в последние годы на Кубе и похороненный потом на Гаванском военном кладбище агент КГБ, Герой Советского Союза, убивший ледорубом Льва Троцкого испанец Рамон Меркадер.

Считаю, что восстановление и развитие российско-кубинских торгово-экономических связей и сотрудничества должно и все-таки в скором времени получить новый импульс и развитие на основе многих заложенных там в советскую эпоху и построенных или почти построенных инвестиционных объектов. И в первую очередь путем завершения Росатомом строительства в провинции Камагуэй атомной АЭС. Создание этого объекта позволило бы существенно уменьшить энергетическую зависимость Кубы от импорта природного сжиженного газа и нефтепродуктов, на которые уходит до 30 % всей валютной выручки страны от довольно скудного по объемам экспорта товаров. Без наличия доступной и дешевой энергии развивать экспортные производства и увеличить объемы экспорта с нынешнего уровня всего 1 миллиарда долл. в год хотя бы до 2–3 млрд в условиях постоянно действующих антикубинских экономических санкций со стороны США кубинцам практически невозможно.

Важным решением в области российско-кубинских торгово-экономических связей для их развития стало недавнее подписание на полях Петербургского экономического форума договоренности об использовании во внешних расчетах рублей и кубинских песо. Однако самым главным для существенного развития и укрепления позиций России на Кубе да и на всем латиноамериканском и карибском пространстве, на мой взгляд, стало бы сближение идеологического характера: изменение социально-экономического курса в России в сторону укрепления в нашей стране позиций государства в экономике и социальной сфере в интересах всего общества и в первую очередь трудящихся, мелкого и среднего, контролируемого обществом предпринимательства. Так, как это сейчас делается в Республике Куба под руководством нового лидера страны Мигеля Диас-Канеля. Это, пожалуй, самое важное для развития наших всесторонних отношений с Республикой Куба да с и другими латиноамериканскими странами.

Железнодорожная тема меня вновь захватила, и я тогда впервые появился в Институте Латинской Америки РАН. Стал соискателем ученой степени кандидата экономических наук, под руководством д.э.н. Л.Л. Клочковского начал работать над диссертацией на тему о развитии железных дорог Латинской Америки, но так и не защитился. Работы было много. А тут еще в ГКЭС СССР меня назначили главным экспертом по США и Канаде в отдел по сотрудничеству с капиталистическими странами во главе с Р.Г. Томбергом, а после слияния ГКЭС и МВТ в Минвнешторг – ответственным секретарем советско-перуанской межправительственной комиссии.

В 1987 году на должности главного эксперта отдела США и Канады мне довелось присутствовать на беседе тогда еще молодого Дональда Трампа с первым заместителем председателя ГКЭС А.И. Качановым по вопросу о поставках в СССР оснащения продуктовых супермаркетов и организации их работы, а также строительства американцем гостиницы с модернизацией гостиницы «Националь». Рыжеволосый и веселый Дональд Трамп настаивал, чтобы взамен на поставки оборудования для супермаркетов советская сторона обязалась покупать в США 50 % всех продаваемых в этих супермаркетах товаров, Александр Иванович в ответ мрачновато и твердо озвучивал уже состоявшееся по этому вопросу решение Политбюро ЦК КПСС: максимум 25 %. А вместо реконструкции «Националя» для строительства его гостиницы Д. Трампу предлагались площадки под строительство на проспекте Мира. Но и тут он не соглашался…

Вот такой была тогда позиция нашей страны в части программ импортозамещения и иностранных инвестиций. Думаю, правильной.

Пожалуй, рановато приезжал тогда к нам со своими идеями Д. Трамп… Чуть бы задержался, и дело бы у него, пожалуй, пошло так, как ему тогда хотелось. Впрочем, потом его место быстро заняли другие… Набиравшая свои обороты перестройка быстро меняла приоритеты в стране, покатившейся назад, в капитализм. Скоро этой, теперь уже совсем другой стране потребовались другие цели и другие кадры в госаппарате, в том числе и в МВЭС, образованном на базе МВТ и ГКЭС, и меня, как и многих других моих коллег – членов КПСС (а я к тому же был секретарем партбюро отдела), пачками отправляли за рубеж, на освобождавшиеся в торгпредствах и посольствах должности. И в 1990-м с благословения последнего советского министра внешнеэкономических связей К.Ф. Катушева я и Галя отправились на работу в Центральную Америку. Сначала в Коста-Рику, а потом, в 1994-м, не без моих усилий и инициатив – в Панаму.

Эта «панамская» инициатива была неслучайной. Я понимал, что назначение в Коста-Рику, в небольшую, далекую от тогдашних приоритетов СССР страну с мизерным тогда товарооборотом 1,2 млн долл. в год, – это вероятная поездка в никуда с грядущим закрытием этой точки и моим возвращением в новую неизвестность. Рядом же лежащая Панама, длительное время закрытая для СССР стратегическая вотчина США с их Панамским каналом на ее территории, свободной торговой зоной Колон, но с начавшимся экспортом туда наших автомобилей «Лада» и других товаров, выглядела гораздо перспективнее. И, получив назначение в Коста-Рику, я добился включения себе в задание на долгосрочную командировку (был тогда такой документ под грифом «секретно») поручения «добиваться открытия в Панаме торгового представительства СССР с целью дальнейшего развития советского экспорта в Панаму и свободную торговую зону Колон». Задание было согласовано и с МИД. Нетрудно догадаться, что автором текста задания был я.

Моя первая поездка в Панаму, только что оправившуюся после наглого американского вторжения в декабре 1989 года для отстранения от власти и ареста фактического руководителя страны генерала Мануэля Норьеги с целью «установления там демократии», состоялась в сентябре 1990 года. А уже 29 марта 1991 года между СССР и Панамой были установлены дипломатические отношения, и я первым из советских дипломатов получил из рук президента Панамы Гильермо Эндары аккредитацию торгового представителя СССР в Республике Панама и дипломатические «корочки». Тогда же после немалых усилий с моей стороны в марте 1991 года семь (!) советских внешнеторговых организаций впервые приняли участие в очередной панамской Международной выставке-ярмарке «ЭКСПОКОМЕР».

Тщательно сохраняемая длительные годы США дипломатическая изоляция стратегически важной для них Панамы от СССР была прорвана. В Панаму мы потом окончательно переехали в сентябре 1994 года, когда там открылось наше Генеральное консульство во главе с опытным дипломатом Алексеем Александровичем Ермаковым. Но вначале была Коста-Рика.

Идеологический гигант: Коста-Рика

«Юрий Николаевич, да тут социализм, который мы не успели построить!» – воскликнул назначенный в 1994 году Чрезвычайным и Полномочным послом России в Коста-Рике Николай Михайлович Елизаров, прочитав мою справку об экономике и внешнеэкономических связях Коста-Рики, И было от чего так воскликнуть. Корни необычной даже для богатой разными невероятными сюрпризами Латинской Америки социально-экономической картинки этой страны восходят к историческим особенностям ее образования в середине XIX века и в известной мере иллюстрируют известные строчки В. Маяковского: «Социализм – свободный труд свободно собравшихся людей».

Христофор Колумб открыл эту страну на берегу Атлантики во время своего четвертого и последнего путешествия в поисках Вест-Индий. Ходят легенды, что бежавшие с юга Испании от преследований правоверных католиков евреи-сафардиты даже оплатили это путешествие Колумбу. Видимо, желая понравиться заказчикам, Колумб заранее назвал этот край «богатым берегом». Но на самом деле месторождений золота и других драгоценных металлов переселенцам из Испании тут найти не удалось. Местные, жившие на берегу Атлантики индейцы чоротеги вели себя довольно агрессивно, и тогда еще немногочисленным переселенцам пришлось искать другие источники существования на ниве тяжелого сельскохозяйственного совместного труда. Им удалось найти в 100 км от побережья обширную долину в междугорье вулканов, где они начали упорно трудиться: заниматься земледелием, скотоводством, строить себе дома и дороги, выращивать кукурузу, потом кофе и бананы, создавать местную промышленность, выходить на внешние рынки сбыта колониальных товаров, среди которых настоящим триггером для развития стал знаменитый в Европе коста-риканский кофе. Постепенно созданные в этой долине деревни объединялись в нынешний 1,5-миллионный город Сан-Хосе, ставший столицей одного из наиболее стабильных и в социальном, и в экономическом плане государств региона.

Рис. 6. Столица Коста-Рики Сан-Хосе из окна нашей торгпредской квартиры: скромная малоэтажная застройка, вдали когда-то грозный, ныне пока относительно тихий вулкан Ирасу

Так основой этой постепенно сложившейся экономической и социальной структуры этой страны, социальной стабильности и относительного благоденствия стал, на мой взгляд, тот самый свободный труд оставшихся наедине с природой свободных людей. Случай уникальный и, пожалуй, единственный для Латинской Америки эффект зарождения, развития и становления среднего класса собственников, создающих свои богатства преимущественно своим же трудом. Значительные и весьма глубокие экономические и позитивные социальные реформы произошли в этой стране и после мирового экономического кризиса 1929–1930 гг., и после гражданской войны 1948 года, и в период 1970–1978 гг. при правительствах президентов Хосе Фигереса Ферреро и Даниэля Одубера Кироса. В отличие от других стран региона и соседних Никарагуа и Панамы крупное латифундистское земледелие не стало в Коста-Рике основным элементом хозяйствования. И до сих пор преобладающей формой землевладения и собственности являются здесь мелкие и средние хозяйства, национальные компании и фирмы. Процесс развития общества на основе укрепления и защиты интересов класса мелких и средних собственников и привел к развитию здесь уникальных по своей социальной ориентации форм буржуазной демократии, соотношению государственных и частных форм собственности, роли иностранного капитала в экономике, доле социальных затрат в госбюджете, созданию страны, где нет армии, а учителей и врачей больше, чем полицейских. Где благодаря развитию промышленности экспорт довольно диверсифицирован, а не сведен к трем-четырем основным товарам, где прогрессивное налогообложение касается только тех, кто зарабатывает более 50 тыс. долл. в год, где существует государственная монополия на производство алкоголя, а цены на субботних с/х рынках устанавливаются государством, где государство обязано выкупать у производителей все излишне произведенные ими товары традиционного коста-риканского экспорта – кофе, сахара и риса, и где предназначенной на экспорт продукции производится на душу населения больше, чем в любой другой стране Латинской Америки – 6,3 тыс. долл. (в 2014 г.).

В Коста-Рике грамотность почти поголовна – 95 %, средняя продолжительность жизни костариканцев – 79 лет, существует государственная, закрепленная строкой в госбюджете система социального страхования, бесплатная, наряду с частной, система детских садов, школ, университетов. Из 5 млн костариканцев 90 % сегодня пользуются мобильными телефонами, а 88 % сетью Интернет, по дорогам страны с почти 5-миллионным населением колесят 2,2 млн частных легковых автомобилей.

Обобщенно все это выражается коэффициентом GINI – показателем равномерности распределения потребления национального продукта и услуг, равным в Коста-Рике 0,46 – один из самых благоприятных показателей в регионе. В случае Коста-Рики коэффициент GINI таков, что 68 % населения страны потребляют 82 % предоставляемого здесь для внутреннего потребления продуктов и услуг, что на долю местных олигархов (22 %) остается около 16 %, а коста-риканским беднякам (12 % населения, живущим на 4 долл. в день) приходится довольствоваться оставшимися 2 %. Минимальная заработная плата по данным на 2015 год составляла 285 долл. США, квалифицированная рабочая сила оплачивается на уровне 1050 долл./мес., а экономически активное занятое население составляет около 2 млн чел. Правда, относительно высок индекс безработицы – 12,5 %. Так что хотя и не все в Коста-Рике живут одинаково, но большинству живется по нашим меркам совсем неплохо. И эмоции посла Н.М. Елизарова, тогда только что приехавшего на работу в эту страну из зоны «дикого российского капитализма» середины 90-х годов, понять можно, хотя, конечно, социализма в его классическом марксистском понимании в Коста-Рике не существует.

Мы приехали на работу в Коста-Рику в последний год работы там в должности советского посла в этой стране Вадима Леонтьевича Розанова. Почти сразу после нашего приезда в Коста-Рику Галя неожиданно встретила свою однокашницу по Первому Московскому медицинскому институту – советскую кореянку Римму Тэн Пак, пришедшую в торгпредство для подписки на советские газеты. Римма еще в Москве во время учебы вышла замуж за костариканца, учившегося у нас на геолога. Надо же было так случиться, что кореянка Римма, дочь военного атташе СССР в КНДР в 50-е годы прошлого века, училась в нашей школе при посольстве в Пхеньяне, где ее преподавателем русского языка и литературы была Светлана Розанова, жена молодого атташе советского посольства В.Л. Розанова… Тесен мир, а мир дипломатов – еще теснее. Римма, почти тут же разведенная с мужем, обеспечивавшая высшее образование своим двум дочерям, после сорока лет работы врачом терапевтом в государственной системе здравоохранения Коста-Рики, уже давно на пенсии (1200 долл./мес.) и имеет свой собственный приличный дом в престижном районе Сан-Хосе.

И климат вечной весны (с температурой в течение года от +17 до +32), и бытовые условия для работы в Коста-Рике оказались прекрасными. Бывшее наше торгпредство в этой стране представляло собой трехэтажный дом с выделенными на первом этаже офисными помещениями и небольшим патио с местом для автомашин. Расположенное в 1 км от центра города, «100 метров на север и 50 метров на запад от церкви Святой Терезы района Эскаланте» – таким был теперь наш в принятый всюду в странах Центральной Америки, кроме Панамы, манере адрес. И двухкомнатная квартира на третьем этаже этого здания с видом на вулкан Ирасу, потухший, но иногда вдруг вспоминающий, что он не просто гора, а вулкан, и изрыгающий немалые груды пепла на головы и крыши домов костариканцев. Хорошие условия для жизни и работы имели для нас значение еще и потому, что по семейным обстоятельствам приехали мы сюда на работу с нашей первой 6-летней внучкой Машей, для которой в неподалеку от дома в районе Эскаланте нашлись частные и детский сад, и школа, в которой она училась и читать, и писать и по-испански, и по-английски, а с нами дома, само собой, – по-русски. Хорошо, что и русская подружка для учебы нашлась: Оля Кузнецова, дочка завканцелярией посольства Людмилы Кузнецовой. Маша и Оля потом даже учились в одном вузе и дружат до сих пор… Спасибо Вадиму Леонтьевичу Розанову, тогда послу СССР в Коста-Рике, за разрешение на учебу в иностранном учебном заведении… не все дипломаты на это решались без санкции Центра.

Рис. 7. Врачи: моя жена со своей однокашницей по Первому Московскому мединституту костариканкой Риммой Тэн Пак

Так что у перестройки, конечно, были и позитивы в сравнении с жесткими условиями прошлого в этой сфере… Это начальное образование в Коста-Рике (хорошо, что в Коста-Рике тогда не было еще системы ЕГЭ, да и вряд ли сейчас есть) сказалось потом позитивно на всем Машином образовании и карьере. Она потом много и успешно работала в России в автобизнесе, получила внешнеэкономическое образование, а сейчас представляет в Индии одну из дочерних компаний «Ростеха». Тоже занимается внешней торговлей…

В МВЭС наши «лихие 90-е» начались с того, что тогдашнему руководству Министерства в условиях нараставших валютных ограничений пришлось вводить «рыночные» принципы не только в уже похороненной к их началу системе расчетов со странами СЭВ в переводных рублях, но и в финансировании своих загранпредставительств. Грозные поручения «зарабатывайте сами валюту на свое обеспечение», «докладывайте о мерах по привлечению российских предпринимательских структур к бизнесу в стране пребывания» и тому подобное, полностью противоречащие принципам монополии внешней торговли и даже Венской дипломатической конвенции 1961 года, я начал получать сразу по приезду вместе с задержками в переводах валюты на счет представительства. Задержки были настолько серьезными, что вскоре пришлось продать «на пропитание» роскошный, купленный моим предшественником Юрием Александровичем Вислоусовым «мерседес-280», заменив его на тесную, хотя и юркую БМВ-318.

Итак, надо было начинать с бизнеса. А, как вы понимаете, нашему российскому бизнесу тогда было не до Коста-Рики, и я обрадовался первой же возможности, которая появилась не совсем вдруг, но все же неожиданно успешно на первых порах… И своим первым в жизни «бизнесом» я начал заниматься там, со знакомым мне еще по работе в Перу над проектом «Ольмос» Анатолием Марковичем Сойфером, специалистом, ученым института «Союзгипроводхоз». Институт развалился вместе с СССР, и Анатолий, недолго думая и опираясь на свой опыт и метод разведки подземных водных ресурсов, сумел скупить из последних денег, заработанных в последней командировке на Кубу, несколько буровых установок на базе белорусских МАЗов. Потом нашел меня среди российских торгпредов в горячо любимой им Латинской Америке и позвонил мне. И попросил не больше и не меньше, а срочно найти коста-риканского партнера, готового оплатить перевозку этих буровых установок, а заодно и доставку нескольких десятков тонн буровых труб и запчастей для создания совместного предприятия по бурению на воду в Коста-Рике.

Тут надо сказать, что выбор им Коста-Рики был связан, конечно, не только с тем, что тут начал работать я, его давний знакомец, но и потому, что он как ученый знал, что проблема водоснабжения в долине, где расположена столица страны Сан-Хосе, существовала давно, и бурить на воду здесь всегда было равно трудным и прибыльным делом. К тому же у него был в Институте молодой аспирант-костариканец Э.М., обещавший ему свое участие, в том числе и материальное, в реализации этого проекта. Этот костариканец, как многие, бедноватые, но производящие впечатление солидных партнеров латины, оказался на поверку, конечно, несостоятельным и отказался вкладывать свою долю в дело. А ведь Анатолий просил для начала лишь всего 10 тыс. долл. на оплату фрахта – перевозки трех автомашин МАЗ с буровым оборудованием и трубами из санкт-петербургского порта в коста-риканский порт Лимон.

Автомашины с буровыми станками и трубы под его честное слово были уже давно отправлены в Санкт-Петербург, каждый день их хранения в порту вылетал в копеечку, и… мой телефон в Сан-Хосе каждое утро накалялся от жарких разговоров с Москвой и от поисков мной в Сан-Хосе надежного и щедрого партнера, готового выложить за межокеанский фрахт гипотетически ценного оборудования и для начала совместной работы с незнакомым московским евреем около 50 тыс. долларов… Упорство в поиске такого бедового местного бизнесмена я, конечно, как всегда, проявил, но не везло, не получалось. И тут, как иногда везет «тем, кто везет», помог случай и… все еще тогда стоявший за моей спиной, как тень отца Гамлета, могучий и надежный Советский Союз…

В воскресенье слегка подвыпивший шофер посла задел бампером стоявший во дворе посольства тогда еще мой «мерседес» торгпредства, и, чтобы не доводить дело до страховых разборок и докладов в Москву, мне было предложено обратиться к знакомому этого шофера костариканцу, хозяину автосервиса и неплохо относящемуся к русским. Последнее обстоятельство за рубежом всегда ценится наособицу. Уже в понедельник я пригнал «мерседес» в компанию «ЕВРОКАР» к этому «костариканцу», молодому, лет двадцати восьми, человеку, представившемуся хозяином заведения Анхелем Кастильо. Тот быстро разрулил проблему ремонта небольшой вмятины дверцы авто, и, поскольку я был представлен как торговый советник посольства, последовала беседа со специфическим уклоном в бизнес и желанием что-то заработать на чем-то советском, а теперь, «к сожалению, российском…» За словечком «к сожалению» последовали оценки пагубности перестройки, затеянной Горбачëвым, потери противовеса в лице СССР в мировой политике и т. д. В завершение молодой человек начал неплохо показывать свои знания русского языка, а в конце уже представился коммунистом-гватемальцем, принимавшим участие в партизанской войне против диктаторского режима в этой стране и скрывающимся теперь в Коста-Рике… Кажется, повезло, подумал я, но решил сначала поговорить с Анатолием.

На следующее утро Анатолий Маркович не заставил долго ждать его телефонного звонка, и я быстро получил его согласие на предложение бизнесмену, да еще коммунисту-гватемальцу, на создание совместного предприятия по бурению на воду в Коста-Рике. Гватемалец потребовал в обмен на свое согласие работать с Анатолием, чтобы регистрация компании в Коста-Рике под выбранным им именем «Еврогидроминера» состоялась немедленно и чтобы ее учредителями стали, пока Анатолий не приедет, он и я с супругой. Иначе он денег на фрахт не переведет. Что тут было делать? Мы рискнули.

На регистрации фигурировали наши с Галей дипломатические паспорта, что потом нам кое-кто по-недоброму вспомнит. Но об этом ниже. Фрахт был оплачен, пришли первые четыре буровые установки, бурильные трубы, прилетел А.М. Сойфер со специалистами, и через два месяца были подписаны первые контракты на разведку и бурение на подземные воды, и мне можно было рапортовать в МВЭС о создании первого в Коста-Рике совместного предприятия с российским капиталом. Ура! Поручение Министерства успешно выполнено! Правда, финансирование нашего представительства от этой компании мы не получали. Российско-коста-риканская компания «Еврогидроминера» просуществовала три года. Бурилось в Коста-Рике трудно, твердые гнейсовые породы часто мертвой хваткой захватывали буровые трубы с шарошкой, да так, что приходилось забрасывать скважину и начинать новую.

Ноу-хау Анатолия Сойфера заключалось в магии геомагнитного поиска горизонта расположения подземных вод, в нее, в эту магию, поверил Анхель Кастильо и со скандалом разочаровывался всякий раз, когда магия не срабатывала или вновь заклинивало трубы. И, как часто случается, когда бизнес не оправдывает ожидания, этот «коста-риканский гватемалец» в полном противоречии со своим ангельским именем быстро сориентировался, нашел сообщника в банке, где у «Еврогидроминеры» был счет, оформил кредит под буровое оборудование и другие свои активы и… исчез. С миллионом долларов в кейсе. К тому же он оказался и вовсе не гватемальцем, а убежавшим из титовской тюрьмы хорватом из Черногории по фамилии Азановский… В коста-риканских газетах смачно подается эта история, к которой оказалось причастно российское посольство и прежде всего его торговый советник…

Рис. 8. С Анатолием Марковичем Сойфером, создавшим в Коста-Рике компании «Еврогидроминера» и «Номадас де Центроамерика» для разведки и использования подземных вод

Тяжко пришлось Анатолию разгребать такое… Досталось и мне. Нашелся в нашем посольстве не последний по рангу дипломат, написавший в отсутствие посла, тогда уже это была Валерия Николаевна Калмык, шифровку в Центр о моих связях с преступным миром. Хорошо, что к тому времени я был уже переведен в Панаму и за меня все-таки заступился наш первый российский посол там Сергей Сергеевич Гуров. В январские дни 1996 года ему пришла шифровка о моем откомандировании в Москву за «нарушение дипломатического статуса и участие в коммерческих операциях в Коста-Рике». Я показал ему направленные только что мной министру МВЭС документы, показывающие мою причастность к «Еврогидроминере» только на стадии ее создания и о передаче наших с Галей акций в этой компании Анатолию Сойферу и его партнеру еще в 1994 году. На этой основе попросил его ответить в МВЭС предложением отсрочить мое откомандирование «до окончания рассмотрения этих документов в Министерстве и до завершения моей работы по организации участия российских фирм в предстоящей в Панаме в марте очередной Международной выставке-ярмарке «ЭКСПОКОМЕР». Сергей Сергеевич согласился и отправил такую телеграмму. Этим все и закончилось, хотя потом все оставшиеся до нашего отъезда в Москву шесть лет мы с Галей прожили, как птицы на жердочке, всегда готовые взлететь и улететь по приказу. И все эти шесть лет и приказа не было, и в отпуск нас не пускали… мол, не положено в последний год работы.

Часто потом мы вспоминали с Сергеем Сергеевичем (он и его жена Наташа были нашими соседями в знаменитом скандальными сносами домов по указанию Ю.М. Лужкова в 2008 году дачном поселке Речник) эту историю. А Анатолий Маркович Сойфер все же смог с честью выйти из этой ситуации (помогал я ему, конечно, как мог). Он работал потом в Колумбии, обеспечил с нуля водопроводом небольшой, но и не маленький, с 40 тыс. жителей, колумбийский городок Тузла, пришлось ему (и весьма своеобразно) пообщаться с колумбийскими партизанами-марксистами, освободившими его от 5 %-ного налога на прибыль при условии, что он будет снабжать их старой советской пропагандистской литературой на испанском языке, затем перебрался в Панаму, где смог выиграть торги на создание гидрографической карты-схемы территории Панамы, да так и остался там, порвав пока все свои связи с Родиной. Стал сначала панамцем, а потом получил и коста-риканский паспорт и переехал в Коста-Рику. Последний раз мы тепло повидались с ним там, в Сан-Хосе, в 2007 году.

Ну а мне все те двенадцать лет довелось, как я сам того и добивался, работать сначала (до 1994 года) официальным торговым представителем России в Коста-Рике и по совместительству в Панаме, а потом (до 2002 года) торговым представителем России в Панаме и по совместительству в Коста-Рике. И каждые три месяца мы с Галей на автомобиле по горам и долинам немного опустившихся к центру Америки с заоблачных высот и потому тропически зеленых и живописных Кордильер переезжали на две-три недели: сначала почти через 1000 км в Панаму из Коста-Рики, потом ту же 1000 км из Панамы в Коста-Рику. Отчитываться перед Министерством о работе приходилось по обеим странам в одинаковых объемах.

За двенадцать лет такой двойной работы товарооборот в российско-коста-риканской торговле, постепенно возрос от уровня 2–4 до 20–25 млн долл. в год. Произошло это, однако, вовсе не из-за моих усилий, а в основном благодаря свободному выходу на мировые рынки наших производителей минеральных удобрений и металлопроката (сопровождавшемуся, правда, сокращением поставок этой продукции на внутренний российский рынок). Так что моих заслуг в росте товарооборота тут нет, потому как все сделки с этими биржевыми товарами осуществлялись и осуществляются через биржевых брокеров по отлаженным каналам торговых сетей, принадлежащим западноевропейским торговым компаниям.

Моя работа в Коста-Рике сводилась в основном к обеспечению и устройствам деловых контактов российских и коста-риканских компаний и лиц, стремившихся к налаживанию прямых связей, заключениям контрактов без посредников, что в случае успехов по определению является гораздо более эффективным. Тут, кроме проекта «Еврогидроминеры», пробурившей-таки несколько довольно глубоких и эффективно работающих до сих пор скважин для водоснабжения, например, фабрики «Кока-Кола» и других, более мелких фирм, были и другие заботы и дела, в том числе попытки расширения продаж тракторов «Беларусь», буквально затаскивания на коста-риканский рынок, минуя Панаму, наших автомобилей (и 44 автомашины нового модельного ряда завода «АвтоВАЗ» были туда поставлены), попытка реализовать давний троллейбусный проект, связывающий центр Сан-Хосе с аэропортом, и другие.

С периодичностью раз в два года МВТ Коста-Рики организовывало в Сан-Хосе международные ярмарки-встречи с потенциальными покупателями коста-риканских товаров и иностранными инвесторами. Вместе с посольством мы не раз инициировали приглашения на это мероприятие – «Rueda de Negocios». На фотографии внизу посещение этого мероприятия президентом Коста-Рики Мигелем Анхелем Родригесом, на котором был представлен наш Ижевский автомобильный завод.

Одним из итогов этого контакта с заводом была поставка тех самых 44 автомашин «Лада», которые тогда собирались в Ижевске, о чем я написал выше.

Рис. 9. Директор ВТФ «ИжАвто» В.П. Андрианов (на фото слева) на «Rueda de Negocios» в Сан-Хосе, Коста-Рика, 1995 г.

Среди этих других реализованных проектов был, например, такой, как поставка и монтаж одной из московских компаний в детском парке Сан-Хосе оборудования для аттракционов, причем наиболее габаритное оборудование было доставлено в аэропорт Сан-Хосе самолетом Ан-124 российской компании «Волга-Днепр». Совместными усилиями с нашим посольством, тогда с послом Валерией Николаевной Калмык нам удалось открыть в Сан-Хосе в 1993 году офис «Аэрофлота», который просуществовал там вплоть до октября 1996 года, когда были прекращены полеты нашего Ил-62 по маршруту Москва – Шэннон – Гандер – Гавана – Панама – Сантьяго-де-Чили, одного из самых протяженных в мире.

Забегая вперед, скажу, что время использования «Аэрофлотом» этого маршрута было значительно короче (около года), чем длительность нашей совместно с посольствами в Панаме и Коста-Рике и представителем компании в Панаме Романом Борисовым работы по согласованию, в основном с панамцами, такой возможности. С костариканцами посадку в аэропорту Сан-Хосе согласовать не удалось, и я думаю, что это было одной из важных причин не очень активного пассажиропотока этого рейса. Первые полеты по маршруту начались в конце 1995 года, а последний рейс по этому маршруту состоялся с вылетом из Шереметьево-2 6 октября 1996 года. Я очень хорошо помню этот рейс, потому что летел им в Москву из Панамы и обратно по изящно подаренному мне «Аэрофлотом» авиабилету. В знак признательности за мою долю работы в этом деле. Почему изящно? Потому что его как бы антикоррупционно разыграл наш Роман Борисов на проходившем незадолго до этого мероприятии для панамского дипломатического корпуса «Кухни разных народов»… путем продаж на нем лотерейных билетиков по 1 долл. Вот такая приятная для меня «кухня» получилась… Спасибо, «Аэрофлот»! Слетал домой на недельку за 1 доллар! Вряд ли такое было бы возможно в строгое советское время…

Рис. 10. Президент Коста-Рики Мигель Анхель Родригес (слева) подходит к нашему столику на «Rueda de Negocios» в г. Сан-Хосе в 1997 году

Что касается внешней торговли с Коста-Рикой, то по импорту в основном безуспешно прорабатывались по просьбе коста-риканских фирм прямые закупки российскими компаниями свежих бананов, кофе и ананасов, декоративных растений. Импорт этих товаров из Коста-Рики финансируется и потому осуществляется крупными европейскими торговыми домами и сетями, проникшими на наш внутренний рынок. Наши же доморощенные импортеры, как правило, сами нуждаются, а сейчас как никогда раньше, в средствах и отсрочках платежей. К тому же все три построенные к концу 80-х годов в ГДР для советских компаний-импортеров суда-банановозы, были приписаны к прибалтийским портам и достались Латвии.

В год моего завершения работы за рубежом (2002 г.) российско-коста-риканский товарооборот во взаимной торговле достиг 28 млн долл., в том числе наш экспорт 9,6 млн долл. (удобрения, металлопрокат и автомобили «Лада»), а наш импорт состоял из сахара-сырца и фруктов, причем 64 тыс. т сахара составили 45 % всего коста-риканского экспорта этой продукции. Сейчас российско-коста-риканский товарооборот достигает в отдельные годы уже 90 млн долл. и более, но его основой являются те же наши мочевина и коста-риканские бананы и ананасы. По экспорту на коста-риканский рынок нас уже тогда теснили товары из Украины: металлопрокат, мочевина, окись титана.

Объемы коста-риканского экспорта на внешние рынки постоянно росли и далее. Весь это рост объясняется исключительно и в целом хорошо организованной государством системой стимулирования производства товаров, направляемых на экспорт. Не стану приводить здесь много цифр, но несколько из них стоит, пожалуй, привести. С начала нового века объемы мировой торговли возрастали на 5 % в год, Коста-Рики – на 7,6 % в среднем ежегодно, в 2002 году из Коста-Рики вывозилось на экспорт 88 видов промышленной и с/х продукции, в 2014-м – 156 видов, торговыми партнерами Коста-Рики в 2002 году было 65 стран мира, в 2014 году – 168. И так далее. Откройте страницы сайта государственной организации содействия развитию производства и экспорта товаров из Коста-Рики PROCOMER, деятельность которой, в том числе международная, обеспечивается за счет отчислений от суммы каждой экспортной сделки, и вы почувствуете длань государства, направляющего эту работу. У Коста-Рики есть чему поучиться создаваемым только сейчас в России структурам содействия развитию производства и диверсификации структуры нашего экспорта.

Теперь немного об этом, т. е. о своеобразной государственной политике, проводимой в этой стране в том числе в отношении внешней торговли, с которой я там познакомился. После вступления в 1990 году в ВТО, одной из последних среди стран региона, в Коста-Рике очень тонко и упорно начали защищать своего производителя сельскохозяйственной и другой пищевой продукции от импорта производимых внутри страны аналогичных товаров, используя и фитосанитарные ограничения, и жесткий контроль качества, включая контроль качества и их внутреннего производства, и постепенно таким образом обеспечили и поддерживают самый высокий в Латинской Америке показатель продовольственной безопасности страны – 85 %, что означает зависимость страны от импорта только для 15 % товаров, связанных с производством и потреблением продуктов питания.

При почти полном отсутствии и разработок месторождений нефти именно государством, через государственную энергетическую компанию ICE (Instituto Costarricence de Electricidad) обеспечена и ее энергетическая безопасность: 96 % вырабатываемой в стране электроэнергии производится за счет возобновляемых ресурсов, в том числе на ГЭС – 78 %, посредством ветровых электростанций и геотермальных источников энергии еще 18 %.

Государственный сектор экономики страны представляют, кроме энергетической компании ICE, компания радио-, теле- и мобильной связи RACSA, топливопроизводящая и коммерческая компания со своей сетью бензозаправок RECOPE, государственными являются порты, железнодорожная и автодорожная сети страны.

В структуре ВВП на реальный сектор экономики приходится 47 %, в том числе на промышленность 21,7 %, сельское хозяйство – 18 %. Около трети костариканцев заняты производительным трудом, 40 % работают в сфере услуг, остальные – сотрудники сферы управления в органах власти, работники системы здравоохранения и образования. Сохранение позиций реального сектора как основы занятости – это, безусловно, результат проводимой правительствами страны в течение ряда десятилетий политики привлечения иностранных инвестиций, прежде всего в создание промышленных предприятий с высокой долей добавленной стоимости в производимой на них продукции, а также использование элементов протекционизма и гибких форм поддержки сельскохозяйственных производителей. Промышленный сектор экономики страны состоит из трех групп предприятий: к первой относятся предприятия, созданные иностранными, работающими в режиме свободных промышленных зон (СПЗ), ко второй – национальные предприятия, работающие как на внутренний, так и на внешние рынки (ядро коста-риканского крупного и среднего бизнеса), к третьей группе – предприятия с участием как национального, так и иностранного капитала, производящие товары традиционного коста-риканского экспорта: бананы, кофе, сахар-сырец.

Сделав в эпоху глобализации мировых хозяйственных связей выбор в пользу развития экспорта за счет постоянной диверсификации промышленного производства, а не на специализации страны на каких-либо конкурентоспособных товарах, авторы внешнеторговой стратегии Коста-Рики отказались таким образом от экономического развития анклавного типа и связали воедино эту задачу с обеспечением развития внутреннего рынка, модернизацией производства, сохранением социальных гарантий трудящимся, повышением необходимого для освоения новых технологий профессионального уровня как менеджеров, так и рабочей силы.

1.Себиче готовят из сырой рыбы, заливаемой соком лайма.

Bepul matn qismi tugad.