Kitobni o'qish: «Предмет философии – качественные преобразования»

Name: Предмет философии – качественные преобразования
Author: Юрий Христофорович Григорян
ISBN: 978-5-7777-0741-3

Юрий Христофорович Григорян

Shrift:

Введение

Несмотря на то что философия постоянно стремится оказаться на вершине познания, она очень зависима от развития естественных наук. Хотя верно и то, что эта зависимость до поры до времени была очень выгодной. Недостаточное развитие наук поддерживало превосходство философии. Пока знания о природе были малозначимы и слабо обоснованы, что вполне понятно для древних времен, философия могла выступить на передний план и предстать «наукой наук».

Возможность рассуждать о малоизвестных, а то и неизвестных явлениях возникает благодаря определенному своеобразию мышления человека, которому присуща, так сказать, генерализация возникших мыслей. Чем меньше мы знаем, иначе говоря, чем меньше сведений, корректирующих наши представления, действуют на конечные выводы, тем больше простор для обобщений. В определенной степени подобная способность присуща и животным, только в области ощущений, восприятий и их поведения. Первоначально животные исполняют условный рефлекс под воздействием всего спектра сигналов. Лишь когда ряд звуков оказываются неэффективными, реакции на них не подкрепляются, происходит дифференциация, которая устанавливает узкий диапазон сигналов, объективно свидетельствующих о полезной цели. Но до вынужденного ограничения эффективных реакций они активируются при широком спектре. Также насекомые порой осуществляют привычные действия даже в гибельных условиях.

Эта физиологическая способность генерализации уводила мышление в сферы, недоступные или пока что неизвестные научному познанию.

В человеке данная субъективность усиливается вследствие его созидательной деятельности. Он создает инструментарии воздействия на мир, в том числе и познавательный инструментарий. Хотя ценность собственных привнесений, тем более абстракций выявляется только в практике или через соответствие иным обоснованным опять-таки в практике знаниям, созидательная способность придавала людям иллюзию бесспорной значимости своих обобщений.

Желая понять многообразную природу, мысль древних мудрецов выдвигала известные вещества и явления на роль всеобщего материала для всех видимых объектов. «Фалес – родоначальник этой философии – говорит, что это вода (поэтому и земля из воды появилась)» (1, 268). Фалес (ок. 624–547 гг. до н. э.). «[Анаксимен] все причины вещей свел к беспредельному воздуху» (1, 273). Анаксимен (ок. 588–525 гг. до н. э.). Гераклит (ок. 520 – ок. гг. 460 до н. э.): «Этот космос, тот же самый для всех, не создал никто ни из богов, ни из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами возгорающимся и мерами погасающим» (1, 275).

Было высказано и более углубленное представление об исходном материале всего сущего, о мельчайших, неделимых, твердых частицах, первичных элементах – атомах. «Демокрит же и Левкипп говорят, что [все] прочее состоит из неделимых тел, последние же бесконечны числом и бесконечно разнообразны по формам…» (1, 325 – 6). «Начало Вселенной – атомы и пустота… Последние (огонь, вода, воздух, земля) суть соединения некоторых атомов. Атомы же не поддаются никакому воз действию и неизменяемы вследствие твердости» (1, 326 – 7). Демокрит (ок. 460 – ок. 370 гг. до н. э.), Левкипп (V в. до н. э.).

Особый интерес представляет логический вывод Парменида и последователей этой школы элеатов. «Он сказал, что философий две: одна – сообразно истине, другая – сообразно мнению… Критерием же [истины] он признавал разум. И ощущения не точны [по его мнению]» (1, 293). Парменид (VI в. до н. э.): «Цельное все, без конца, не движется и однородно. Не было в прошлом оно, не будет, но все – в настоящем… И неделимо оно, ведь оно сплошь однородно. Так неподвижно лежит в пределах оков величайших… Все бытие отовсюду замкнуто, массе равно вполне совершенного шара…» (1, 295 – 6).

Ничто «единое» не может породить множественное, для этого непременно потребуется «иное». Логическая мысль подводила к представлению о целом, неделимом мире, вечном и неизменном. А видимое многообразие при таком понимании должно было признаваться лишь как иллюзия (мнение). Зенон Элейский (ок. 490 – ок. 430 г. до н. э.) подтверждал эту мысль, показывая иллюзорность наших представлений о движении, времени, скорости. Он в нескольких примерах, парадоксах показывал, как искажались известные соотношения конечных скоростей и расстояний при логическом внедрении их в рамки бесконечного деления.

Исходя из знаний нашего времени многое из этих взглядов кажется крайне упрощенным обобщением. Но проблема первоначала остается сложнейшей проблемой. Ею всерьез стала заниматься физика и астрономия. И хотя опять-таки приходилось пользоваться обобщением к тому времени познанных в микромире (атомная, ядерная физика) и мегамире (астрономия) закономерностей, философия сегодня держится в стороне от решения этих проблем.

Все то, что касалось мироздания, вполне понятно перешло в руки естествоиспытателей. Атомистика Левкиппа, Демокрита углубилась в физике в поиск элементарных частиц. Но даже множество уже известных электронов, протонов, нейтронов, нейтрино и др. не удовлетворяют все более сложным проблемам, возникающим при познании мира. Идет поиск каких-то самых первичных составляющих, то ли это какие-то кварки или «бозоны». При всем том формирование тел объяснялось древними атомистиками все же ошибочно. Твердые неизменные атомы, как и любые иные частицы, не способны входить во взаимосвязь. Идея противоположностей, которая звучала у Гераклита, необходимо должна была привлекаться для этой цели.

Интересно, что многие загадки, на которые наталкивались мудрецы в древности, вновь обозначились как парадоксы, необъяснимые известными знаниями. Своеобразной задачей стала мысль Парменида о «едином». Как понять содержание того, что при первичном взрыве начала Вселенной породило весь этот мир? Если ничто «единое» не может породить множественное, то какое различие должно было существовать в самом начале образования Вселенной, чтобы произошел взрыв и возникло последующее разнообразие веществ? Сегодня мы знаем об огромном множестве объектов и неживых и живых. Так, каков тот начальный материал, который запустил процесс формирования этих существ и почему и каким образом это многообразие множилось?

Когда же возникал вопрос о грозных явлениях природы, то в древности проще было отнести их причину к неким всемогущим богам, которые, конечно, имели образ и подобие самих людей, но творили, что им вздумается. В древнегреческой мифологии Зевс ведал молниями и громами, Посейдон – морскими стихиями. Первоначальные заботы древних мудрецов более всего касались мироздания, но, судя по работам Парменида, Зенона и всей школы элеатов, невольно затрагивали и нашу способность познавать многообразие мира. Эта тема мышления человека и его познавательной способности позже становится одной из важнейших проблем философии. В греческой философии она предстала более определенно после учений Сократа и Платона, которые обратились к человеческой духовной жизни и ее отношению к мирозданию. Поскольку не было ни физиологии, ни психологии, да и другие науки не обрели достаточных знаний, то выводами этих учений стали предельные абстракции добра, прекрасного, идей, существующих изначально в человеческой душе и лишь вызволяемых благодаря памяти. «А раз душа бессмертна, часто рождается и видела все и здесь, и в Аиде, то нет ничего такого, чего бы она не познала; поэтому ничего удивительного нет в том, что и насчет добродетели, и насчет всего прочего она способна вспомнить то, что прежде ей было известно» (1, 385).

Позже Аристотель преодолел абсолютизации Платона и разработал наиболее значительную философскую теорию, в которой определил немало близких к материализму понятий. «…(душа) есть отвлеченная сущность естественного определенного тела…»; «Душа неотделима от тела…» (1, 454 – 5). Он представил всеобщие понятия, категории, которые в последующие тысячелетия неизменно ставились в основу философских доктрин.

Но поиск исходной причины известного многообразия уводил к некоей непостижимой сущности. Наглядно известны и неживые тела, и растения, и живые существа, самым разумным из которых является человек. Но, что же движет природу? Поскольку мы, люди, конечные существа, непосредственно сталкиваемся со столь же конечными окружающими нас телами, наши первичные объяснения также опираются на привычные для нас отношения.

«Ради чего-нибудь происходит все то, что производится размышлением и что производится природой» (1, 444). Было естественно распространить на природу в качестве причины внутреннюю цель, «то, ради чего», как и причину размышления и деятельности человека. Поэтому даже падение предметов на землю гениальнейший философ Аристотель объяснял как стремление всех вещей к своему естественному месту, которое к тому же ускоряется от приближения к желаемой цели, к Земле. Но поиск исходной причины известного многообразия уводил к некой непостижимой сущности. Что же изначально движет природу? «…Есть нечто, что движет, не находясь в движении, – нечто вечное и являющее собой сущность и реальную активность. Но движет так предмет желания и предмет мысли: они движут [сами], не находясь в движении» (1, 420).

«…Жизнь и существование непрерывное и вечное есть достояние его [бога]» (1, 443).

Если первая причина вела к абстракции формы, души, энтелехии, то изучение форм мышления привело к логическим трактатам. Для философии сфера познания почти во все времена была одной из важнейших проблем. Но у Аристотеля она от общей задачи соотношения мысленного содержания и познаваемых предметных объектов перешла к конкретным формам мышления. Его «Органон» задал начало разработке формальной логики, которая в некоторой степени, как и естественные науки, приобрела в наше время самостоятельность.

На протяжении долгого времени, особенно в Средневековье, когда свою непререкаемую власть над мировоззрением осуществляла религия, самым простым объяснением всех физических и ментальных проблем стало обращение к богу. Бог – это предельная абстракция всего и вся. Для мышления, зацикленного на вере в бога, есть очень удобное безоговорочное основание всех явлений. При этом тело и душа разделяются, так что душу можно перевести в вечность, чего не сделать с телом, так как последнее наглядно может разлагаться. Но вот что такое душа, до тех пор пока физиология не разобралась с ощущениями, восприятиями, представлениями, эмоциями и прочими ментальными проявлениями, никто не мог конкретно объяснить. Оставалось только удовлетвориться субъективным представлением чего-то общего, но не телесного. Такая аморфная абстракция души была удобна для религии. Некоторые центры философских наук даже в наше время, не разобравшись, что является предметом философии, включают в него религиозное представление о мире. Они мало чем отличаются от теологии и с той же предельной абстракцией ставят в основу своих учений само по себе существующее духовное, как и божественное.

В Европе в период Возрождения начался подъем научного познания. Развитие естественных наук входило в противоречие с догмами религиозных доктрин. Борьбу между предельными абстракциями в мировоззрении и научными знаниями, обосновываемыми и утверждаемыми в практических действиях, в экспериментах и в реальном применении, все в большей степени выигрывала наука. Френсис Бэкон (1561–1626), приверженец опытного познания, считал неразумным разделять материю и абстрактную форму, которая будто придает то или иное качество материи. «Следует больше изучать материю, ее внутреннее состояние и изменение состояния, чистое действие и закон действия или движения, ибо формы суть выдумки человеческой души, если толь ко не называть формами эти законы действия…» (2, 199). «Сама же практика должна цениться больше как залог истины…» (2, 214).

Бэкон противопоставляет религиозным абстракциям опыт и практику. Многие проблемы, будоражившие умы древних мудрецов, должны познаваться естественными науками. Даже в наше время начало Вселенной или исходный взрыв пытаются понять физики и астрономы, и, возможно, будут продолжать заниматься этим еще длительное время, если не нескончаемо долго. Что же касается вполне земной проблемы – как объяснить действительное многообразие объектов природы, каким образом происходит структурное усложнение существ на Земле, – то эта проблема хотя, казалось бы и является предметом естественных наук, но обязательно требует привлечения философии, о чем будет сказано в последующем изложении.

Вторая важная философская тема, поставленная еще в древности – сущность процесса познания природы человеком, – позже предстала как основная тема философии, ее предмет. Эпистемология (теория познания) долгие годы трактовалась философами в самых крайних, противоречивых друг другу учениях. Они даже разделились на два лагеря. Материалисты – английские, Джон Локк (1632–1704), Томас Гоббс (1588–1679) и др., французские Дени Дидро (1713–1784), Клод Адриан Гельвеций (1715–1771) и др. духовные явления всецело обусловливали телесными и природными влияниями.

Локк утверждал в «Опыте о человеческом разумении» (1690): «Соединяя в определенную форму с определенным движением крупные частицы материи, вы можете рассчитывать на полу чение чувства, мысли и познания на таком же основании, как при соединении самых мелких частиц, какие только где-либо существуют» (15, 101). Эта мысль в определенной интерпретации соответствует идеи теории отражения, она, по существу, обусловливает основу отражения при интеграции элементов.

Идеалисты, напротив, предпочтение отдавали самому познающему субъекту. Если у Сократа и Платона идеи существовали в человеке от рождения, то позже все, что познавалось, всецело обусловливалось воспринимающим субъектом. В своем крайнем представлении внешний мир оказывался зависимым от человека (субъективный идеализм). Джордж Беркли (1685–1753) полагал:

«Существование чувственно воображаемой вещи ничем не отличается от чувственного воображения или вос приятия (perсeption)…» (4, 47).

Факт, что качества тел воспринимаются нами как, положим, цвет, звук, форма, ставил в заблуждение мыслителей. Эти качества представлялись как сугубо наши ощущения, но вот что представляют эти тела сами по себе – вопрос, который разрешался полярным образом. Иммануил Кант (1724–1804) разграничил эти сферы. «Объект для себя» – как мы его воспринимаем, но «объект в себе» – то, что он есть сам по себе, но чего нам не дано знать. Своеобразное единение того и другого предстало в философии Георга Вильгельма Гегеля (1770–1831). Базовым понятием в ней была всеобъемлющая «абсолютная идея», для которой вся природа была лишь ее отчуждением, инобытием, следовательно, явление было именно явлением сущности. «Что разумно, то действительно, и что действительно, то разумно» (3, 286). Несмотря на этот объективный идеализм, его теория привнесла самую значимую для философии направленность изучения – процесс развития. При этом очень важным был единый подход к ранее различающимся областям познания, эволюции на Земле, историческим преобразованиям и процессу мышления. Поскольку же история – это становление «абсолютной идеи», то «в философии именно мышление является своеобразной формой ее деятельности…» (3,285).

«…Содержание человеческого сознания выступает вначале не в форме мысли, а в форме чувства, созерцания, представления – в формах, которые до́лжно отличать от мышления как формы» (3, 285).

Стремление философов к обобщениям было вынужденным полетом мысли из-за отсутствия конкретных знаний. Достижения наук корректировали привычное абстрагирование, и все более наполняли философию ценностью действительных закономерностей. С одной стороны, становление «абсолютной идеи» и исторический процесс восхождения идеи через самопознание ее инобытия было абсолютным (объективным) идеализмом, который к тому же решал проблему эпистемологии. Но, с другой стороны, этот, казалось бы, заумный подход опирался на вполне реальный, известный в те времена процесс воспроизводства живых существ из семени, из эмбрионов. «…Зародыш живого существа и субъективная цель вообще суть… такие начала; оба поэтому сами суть влечения» (3, 302). Фактически «абсолютная идея» была подобна зародышу, содержащему в себе все основные качества будущего зрелого организма. Это как бы свернутое в исходном начале конечное содержание. Ее развертывание проходит последовательные ступени становления, отчего каждый переход возможного в действительное есть шаг в осуществлении этой идеи и момент последующего восхождения.

Хотя биогенетический закон утверждающий, что онтогенез повторяет (рекапитулирует) филогенез, был выдвинут в середине XIX века, суть воспроизводства особи из зародыша была известна много ранее. Поэтому в работе «Философия природы» Гегель тщательно анализирует родовые процессы. Соответствие становления абсолютной идеи развитию зародыша отмечает и А.П. Огурцов в послесловии к «Философии природы» (9, 613). Следует все же подчеркнуть, что хотя этот процесс также является развитием, но развитие здесь выступает как воспроизводство ранее сформированной сущности. Во времена Гегеля развитие как новообразование, как качественное преобразование не было исследовано. Это достижение лишь прошлого века.

В том причина и многократно отмеченной слабости концепции Гегеля. Так же как становление организма из зародыша завершается его зрелой стадией, развертывание абсолютной идеи, а с тем и история становления завершаются в высшей его стадии – учении Гегеля. Другим неприемлемым выводом теории был диалектический детерминизм. Для воспроизводства организма случайность была столь малозначимой, что доминировала изначально присущая зародышу линия необходимости преобразований.

Все же наибольшим достижением теории Гегеля была разработанная им диалектика. Для понимания развития распространенная в естественных науках того времени формальная логика была неприемлема. Физика первоначально рассматривала изучаемые предметы как неизменные тела (материальные точки), подвергаемые внешним, механическим или гравитационным, воздействиям. Когда же наука начала познавать процессы развития, то выявилась беспомощность привычного формализованного мышления. Основной для нее принцип тождества никак не согласовывался с явлениями качественных изменений. Передовые философы первыми подвергли критике формальную логику. Прежде всего Кант, предложивший космогоническую теорию о возникновении солнца и всех планет из вращающейся рассеянной массы материи, представил антиномии (равноправные доказательства противоположных суждений) и дал критику общей (формальной) логики. Она не может выступать ни в качестве «органона» (орудия, инструмента) действительного познания, ни в качестве «канона» его – в качестве критерия проверки готового знания. Единственное, что она умеет, – «это подводить под правила, т. е. различать, подчинено ли нечто данному правилу… или нет» (10, 217– 8).

Но определить ту форму мышления, которая была бы плодотворна для познания развития, Кант не сумел. Поэтому старался обойти проблему с помощью практического разума.

Огромная заслуга Гегеля заключалась не только в понимании логических противоречий как действительных, а не мнимых противоречий в суждениях, но более всего в разработке законов диалектики, той логики, которая была бы способна познавать изменяемую, развивающуюся сторону действительности. Но подчеркну, что при всем том диалектика Гегеля наилучшим образом соответствовала именно воспроизводству, процессу становления организма.

К сожалению, этот прогрессивный поворот к теме развития в последующих философских учениях не стал разрабатываться, хотя наука начала предоставлять более глубокие знания о процессах качественных преобразований. Марксизм, который как бы поставил теорию Гегеля «с головы на ноги», придал ей материалистический вид, по существу, новых идей развития не привнес. К тому же в советское время марксизм-ленинизм был превращен в религию и закоснел в упрощенных догмах диалектики. Что же касается философии западных стран, то когда физика, изучая микромир, испытала кризис прежних представлений о мире, позитивизм постарался возвысить формальную логику и выдвинуть ее в качестве критерия научности. Позже «критический рационализм», поняв ограниченность принципа верификации позитивизма, а именно проверку теории на осуществимость ее следствий, выдвинул принцип фальсификации, т. е. проверку теории на неосуществимость следствий, полагая его строго доказуемым. Но и этот принцип оказался неприемлемым для оц енки теорий. Формальная логика принципиально не могла быть критерием научности, поскольку процесс познания является процессом развития.

Естественные науки и философия

К сожалению, в наше время многие философские учения отдалились от научных достижений современности. Постструктурализм, постмодернизм и схожие теории предпочли копаться в объектах созидания людей, в частности в литературных реализациях авторов, субъектов, полагая, что таким путем они разберутся в сущности общественной жизни. Об объективных закономерностях эволюции они не знают и не желают знать. Многие философы и социологи, далекие от знаний современной науки, предпочитают придумывать теории, зацикленные на творческих возможностях человека, по существу, вновь склоняясь к субъективному идеализму.

Физика, химия, биология наших дней многое постигли в изучении качественных преобразований, так что философия может вместо чрезмерных обобщений представить вполне научное решение проблем, занимавших издревле умы мудрецов. К тому же применение выявленных закономерностей развития к эволюционному пути человечества позволит лучше понять прошлую историю и тенденцию будущего его движения.

Естественные науки имеют, как правило, прочную основу. В течение многих веков разрабатывался математический аппарат, бесчисленное количество раз утверждая свою правомерность в многообразной практике человека. Эксперименты и опыты, поддержанные адекватными уравнениями, создали классическую теорию физики, которая до сих пор является вполне надежной при решении земных и околоземных космических задач. Тот факт, что она оказалась неспособной объяснить явления микро- и макромира, отнюдь не отбросил ее как ошибочную и бесполезную науку. Теория относительности, как и квантовая механика, формировалась, пользуясь ранее разработанными достижениями, а прежняя классическая теория взаимодействия объектов со скоростями малыми по сравнению со скоростью света и массами земного порядка предстала частным случаем общей теории.

Хотя, с одной стороны, абсолютная уверенность в ньютоновской физике была серьезно поколеблена, с другой стороны, утвердилось доверие к ней и другим прошлым достижениям в сфере таких условий, в которых они были познаны и прошли многократную практику. Каждый предшествующий уровень знаний становился базой для продвижения к новым теориям, обладающим более широкой общностью. Неправомерной была лишь их абсолютизация, стремление распространять познанные в определенной области законы на все явления мира.

Так что в естественных науках мы обладаем знанием законов, которые столь многократно подтверждались на практике, что воспринимаются как истинные, во всяком случае, в условиях нашего существования. К тому же на базе прежних знаний формируются новые, отчего наше представление о природе все более расширяется и упрочняется.

Ничего подобного, к сожалению, о гуманитарных науках пока что нельзя сказать. В них так и не утвердились какие-либо базовые знания, чтобы на их основе делать дальнейшие шаги познания жизни человечества. Новые теории социологов либо учитывали какие-либо положения иных учений, либо начисто отрицали их и выдвигали свои совершенно иные обобщения. Каждое утверждение имело не менее, но и не более обоснованные посылки, чем прямо противоположное суждение.

Гуманитариям лучше всего удавалось описывать реальные события, частную жизнь индивидов, а то и разного типа общностей, семейств, групп, объединений. Когда же интерес направлялся к выяснению причин, то высказывались столь разнородные основания, что каждый автор мог с равным правом критиковать прочие суждения и отстаивать собственный взгляд. Эта странная ситуация возникла оттого, что отсутствовала научно обоснованная концепция эволюции, так что предлагаемые теории выдвигали в качестве собственной базы какое-либо явление или качество сложившейся общественной жизни. Поэтому содержание основания теории зависело от предпочтений автора, от тех критериев, которые лично он считал наиболее ценными, хотя другие могли иметь противоположное мнение.

Многие философы, социологи, видя эффективное формирование естественных наук, пытались гуманитарные науки уподобить им. Материалисты XVII–XVIII вв. стремились применить физические законы к общественной жизни, что приводило лишь к грубым примитивным аналогиям типа общества Гоббса, работающего по принципу часов. В те времена наиболее развитой была механика, а ее законы, конечно же, никак не могли соответствовать сложным социальным явлениям. Марксистская теория исторического развития общества была значительным достижением своего времени. Но диалектика воспроизводства Гегеля даже в материалистической интерпретации была недостаточной основой для понимания реального процесса эволюции человечества в целом. Слабости и ограниченность этой философии оказали соответствующее влияние и на марксизм.

Лишь в середине прошлого века начала разрабатываться теория качественных преобразований, прежде всего в молекулярной физике. В определенной степени подобные исследования были необычны и для прежней механики, поскольку имели дело не с одним или несколькими устойчивыми объектами, а с совокупностью многих тел с неопределенным для каждого в отдельности состоянием. Таковы были, к примеру, газы, состоящие из множества невзаимосвязанных хаотически движущихся молекул, или жидкости, молекулы которых были далеки от той жесткой взаимосвязи, которая присуща твердым телам.

Для оценки стационарного состояния подобных объектов наиболее подходящими оказались вероятностные методы расчетов. Можно было вычислить среднее значение энергии этого множества молекул, чему соответствовал параметр температуры. Объем и давление были также необходимыми параметрами оценки состояния данной системы. Разработка вероятностной математики, а с ней и методов математической статистики, оказалась впоследствии очень полезной и для социологии. Но вот истории с присущей ей динамикой изменений статистика была менее полезна. Требовались иные методы.

Они появились, когда физики всерьез занялись изучением так называемых фазовых переходов, а именно превращения пара в жидкость или жидкости в твердое тело и обратно. Своеобразие этих явлений заключалось в том, что фазовые переходы, по существу, представляли собой качественные преобразования. Газ превращался в жидкость с совершенно новыми, несвойственными газам свойствами, также жидкость после кристаллизации становилась телом, обладающим твердостью, упругостью и прочими новыми свойствами. Фактически шло исследование процесса развития хотя бы в области физических веществ. Теория определила, что в первоначальной совокупности относительно независимых элементов возникали взаимосвязи, а конечное интегрированное состояние представляло собой качественно новое вещество. Подобные процессы изучаются и химией и биологией. Выявленные общие закономерности и стадии переходов должны быть применимы и для системы человечества. Попытки распространить полученные в физике и химии знания об этих преобразованиях на общественные явления были предприняты Г. Хакеном, И. Пригожиным и их последователями. При этом, однако, возникли и некоторые проблемы этих теорий, которые не могли объяснить образование целостных тел и были неспособны хоть как-то приблизиться к пониманию познавательных способностей людей.

Фазовый переход первого рода является физическим актом качественного преобразования

Большинство примеров «самоорганизации», предложенные этими учеными и их последователями, оставляют сомнения в том, что действительно имеет место образование нового качества. При «накачке» лазера наступает момент, когда большинство атомов излучают однотипные фотоны. Такое когерентное «поведение» Хакен определяет как самоорганизацию. Схожее мнение и у Пригожина. За самоорганизацию он также принимает согласованное движение ансамбля молекул при конвекции (неустойчивость Бенара), когда миллионы молекул образуют конвективные ячейки в форме правильных шестиугольников. Аналогичное явление имеет место в реакции Белоусова – Жаботинского и в «брюсселяторе» с периодическим изменением состояния вещества при переходе то к одному, то к другому состоянию. «Химические часы» действуют с определенным интервалом времени, и это обстоятельство также свидетельствует о когерентности процесса. Возможны временные и пространственные волны концентраций, к которым некоторые ученые применяют понятие «структура».

Сомнение вызывает именно этот подход. Правомерно ли называть самоорганизацией переход к согласованным потокам или согласованным колебаниям, определять равномерные колебательные процессы как новое качество и видеть в состоянии когерентности некую структуру? Пригожин находит в однотипном потоке связь между молекулами, чем объясняет согласованность их поведения и эффект дальнодействия только лишь потому, что отдаленные молекулы ведут себя одинаковым образом. Однотипность поведения еще не означает связи.

Приведенные примеры характерны для процессов генерации, когда положительная обратная связь вовлекает все элементы в единый однонаправленный поток, или для колебательных процессов, когда к тому же действуют два разных по природе влияния, как это происходит, например, в колебательных электрических контурах.

В частности, если сравнить переход к когерентному состоянию элементов с кристаллизацией, то легко выявить существенную разницу в преобразовании систем. При кристаллизации возникает такое взаимодействие между элементами, которое приводит их к определенному взаимосвязанному состоянию. А когерентность, к примеру, может также возникнуть под влиянием некоторого общего для системы внешнего влияния, отчего каждый элемент, оказавшись подверженным равнозначному воздействию, приобретает равнозначные параметры состояния. В примерах «самоорганизации» однотипная активация проявлялась в системе в условиях сильной неравновесности при наличии общей положительной обратной связи. Так, в лазере индукционное излучение отдельного атома возникает под влиянием световой волны, испускаемой возбужденными атомами. Зеркала создают условие положительной обратной связи. Они возвращают волну в лазер, способствуя ее усилению при воздействии на другие возбужденные атомы. Возникает лавинообразный эффект, охватывающий множество атомов лазера. Излучение каждого из них по параметрам определяется единым влиянием доминирующей волны, но отнюдь не взаимодействием между атомами, тем более отдаленными в потоке.

Есть немало примеров подобного поведения особей в популяциях животного мира. В частности, так ведут себя в стаях, стадах, даже если в них отсутствуют вожаки. При возникновении опасности, когда все члены табуна встревожены, бег нескольких особей может увлечь за собой остальных. У мчащегося потока животных нет внутренней организации, его можно характеризовать лишь как проявление однотипной активности. Мы являемся свидетелями аналогичного поведения и толпы в современном обществе, когда люди, охваченные общим недовольством, легко поддаются случайной или намеренной «накачке» со стороны, с лавинообразным вовлечением большинства участников.

То что в системах с когерентным состоянием элементов отсутствует внутренняя взаимосвязанность, можно было бы утверждать, основываясь хотя бы на их тождественности. Взаимодействие возможно только между элементами противоположного состояния. В потоках же между однотипными частицами связей не может быть. Тем более нет и дальнодействующих сил, способных охватить всю систему. Не уверен, что используемое в литературе понятие «отрицательное взаимодействие» удачно, хотя для описания того, что Хакен называет борьбой между случайными тенденциями, итогом которой становится доминантный поток, вполне подойдет. Но следует иметь в виду, что «отрицательное взаимодействие» должно было бы привести к отталкиванию частиц, распаду системы, если бы не существовала иная взаимосвязь, связь по основанию, отличному от основания активности элементов. Это, к примеру, для лазеров связь по кристаллу рубина.

Между целостной системой, пронизанной дальними и ближними взаимосвязями, и системой с однотипно активированными элементами различие кажется совершенно очевидным. Тем не менее в работах естественников почти на равных исследуются преобразования с тем и другим конечным вариантом. Допустимость такого подхода объясняется общими для них явлениями: неравновесное состояние системы, случайность флуктуации или внешнего воздействия, запускающего переход к результирующему состоянию. Имея в виду различие возникших систем, можно было бы предположить, что рассматриваемая в первом случае система однотипно активированных элементов может стать стадией в переходе к интегративной системе. Стадией, которая остается предельной для одних систем, но от которой возможен переход к целостному состоянию для других.

Различие между ними заключено уже в форме активации. В одном случае извне идет подпитка элементов, переводящая их в возбужденное, активированное состояние. Этот тип активности после прекращения внешней «накачки» разрешится выбросом излишней энергии и возвратом в нейтральное состояние. Ничего большего в данном варианте ожидать не приходится. В другом случае, например когда имеется «недостаток» питательных средств у амеб, кораллов, возврат в прежнее равновесное состояние становится возможным лишь при присоединении «своего иного» из благоприятной среды. Иначе система остается в неустойчивом состоянии, и одним из возможных результатов обретения покоя становится взаимосвязанное единство.

Можно, однако, утверждать, что из всех явлений, предполагаемых как аналоги развития, только фазовый переход первого рода является наиболее характерным для качественного преобразования процессом, исследованным в физике.

Система

Прежде чем выявить основные закономерности фазовых переходов, постараемся оценить необходимую для будущей интеграции исходную совокупность элементов и более определенно представить такой агломерат элементов, который мог бы в последующем превратиться в самостоятельное целостное тело.

Понятие «система» употреблялось с давних времен и довольно часто, но без определенного содержания. Системой можно было назвать все, что угодно, – некое объединение элементов, порой как-то взаимодействующих, а то и нет. Будучи биологом и имея дело с живыми существами, где клетки и органы, из которых они состоят, существуют нераздельно друг от друга и в этой тесной взаимосвязи представляют единый организм, Л. фон Берталанфи придал «системе» прежде всего качество целостности. «Система есть комплекс элементов, находящихся во взаимодействии». К системе применимы «основные понятия и принципы – целостность, централизация, дифференциация, ведущая часть системы, закрытая и открытая системы, рост во времени, конкуренция» (5, с. 34).

Его работы дали толчок самым разнородным теориям систем, где для обоснования принципов построения ОТС (общей теории систем) стали доминировать математические методы. Но вторжение формальных методов оказало действие прямо противоположное первоначальной идее. Формализация подрывала основной фактор организмической теории, фактор целостности. С одной стороны, есть необходимость построения системной теории с определяющим качеством целостности, но с другой – возникло стремление подвести ее под известные математические методы, базирующиеся на хорошо разработанной теории множества. «ОТС или по крайней мере ее математический аспект можно рассматривать как попытку объединить механистический и организмический подходы, с тем чтобы воспользоваться преимуществами каждого из них. Система – это не просто совокупность (totality) единиц (частиц, индивидов), когда каждая единица управляется законами причинной связи, действующей на нее, а совокупность отношений между этими единицами» (20, с. 88). Но троянский конь математизации разрушает принцип целостности. Когда дело касается формализации, то почти во всех «строгих» определениях единая взаимосвязь элементов вынужденно уступает место суммации «отношений» между ними, «композиций» и т. п.

Вызванная и собственная активности

Вообще говоря, воздействие одного тела на другое может иметь самые разные эффекты; отнюдь не любое взаимодействие приводит к новому качеству.

Отмечу фактор, очень важный при рассмотрении систем, но который почти не учитывался в определениях. Воздействие до определенной величины (порога) не вызывает в телах такие изменения, которые не были бы скомпенсированы равной величиной противодействия. В этих пределах действует второй закон Ньютона, для деформаций – закон Гука, а в более общей форме этот принцип представлен Ле Шателье: в стабильной системе внешнее действие, выводящее систему из равновесия, вызывает в ней процессы, направленные на уменьшение результатов этого действия. Подпороговые воздействия не нарушают целостности элемента (также системы); их влияние вызывает противоположную активность, по параметрам количественно и качественно равную внешнему действию. Ее можно называть «вызванной активностью». Фактически все тела постоянно подвергаются бесконечному количеству воздействий со стороны всего сущего в природе, хотя бы через гравитационные или электромагнитные влияния.

Например, в статистической системе, приведенной в статье Холла и Фейджина (22), – подвешенная пружина и прикрепленный к ней груз, – можно отметить «взаимодействие», определить «отношение» между телами, но является ли такая система «целостной»? Неважно, груз подвешен к пружине или находится где-то подле нее, лишь количественно отличается воздействие в том и другом случае (по меньшей мере есть ничтожное тяготение между массами), в пределах же подпороговости они качественно равнозначимы. В этом варианте, как только прекращается или ослабевает воздействие, соответственно прекращается или уменьшается противодействие. Элемент возвращается в исходное нейтральное состояние. Он остается неизменным по своей сути, по структуре и по своему качеству. И пружина и груз, будучи выведенными из взаимодействия, становятся теми же самостоятельными телами, что и до него. Классическая физика наилучшим образом описывала состояния именно таких систем. Называть подвеску целостной системой едва ли уместно. Организм со своими элементами находится в совершенно иных связях; их принято неявно определять как «тесные», «неразрывные», «внутренние».

Но и в организмах структурные связи внутри систем и элементов (клеток, органов) могут устойчиво сохраняться, если внешнее влияние не превосходит пороговую величину. К примеру, пока синаптические воздействия одного нейрона на другой не превышают критического уровня, мембранный потенциал подверженного воздействию нейрона изменяется в соответствии с поступлением (почти линейно), а его потенциал действия, передаваемый в нейронную сеть, не возникает.

Совершенно иные эффекты проявляются при воздействиях, превышающих критический уровень устойчивости. При чрезмерном грузе пружина либо будет разорвана, либо деформирована настолько, что перестанет быть прежней пружиной, хотя бы по собственным параметрам упругости. Нечто схожее произойдет и с нейроном. При приближении клеточного потенциала к пороговой величине нарушается соответствие изменений и воздействия, а при превышении порога происходит частичное разрушение структуры нейрона, в результате чего нейрон разряжается потенциалом действия, энергетически превосходящим воздействие. Следует, однако, отметить разницу между механической связью и организмической: в организме из-за взаимосвязи всех уровней системы нарушение состояния каждого действующего элемента активирует его среду, то есть прочие элементы целого, что способствует возвращению клетки в исходное состояние. Пружина этого, конечно же, лишена.

Теперь обратим внимание на совершенно иной результат воздействия на целостные системы. Превышение порога до определенной критической величины хотя и обрывает отдельные связи внутри системы, но не приводит к необратимому разрушению. Основные структурные компоненты сохраняются, но потеря той или иной, хотя бы не самой существенной части создает в системе «недостаток», который она стремится восполнить. Высвобождается активность одной из сторон противоположностей, которая прежде уравнивалась утерянной. Поскольку параметры связи присущи системе, то и проявляемая активность по величине и качеству определяется параметрами самой системы. Такую активность предпочтительно называть «собственной активностью».

Например, если энергия ионизирующего излучения, воздействующего на атом, оказалась выше энергии связи электрона, то возбужденный электрон покинет атом. Возникший ион из-за нескомпенсированного положительного заряда ядра будет оказывать влияние на окружающую среду сугубо как единичный заряд, определяемый собственными параметрами.

Сплошь и рядом такая активность имеет место в организме. На многих уровнях ее организации, всеми устоявшимися элементами на любое превышающее порог воздействие выдается «ответ» по типу «все или ничего», обусловленное сугубо внутренними характеристиками. Каким бы то ни было надпороговое воздействие на нейрон, будь то действие высвобожденного из синапсов медиатора или электрическое раздражение, потенциал действия нейрона будет иметь почти тот же одноликий вид с теми же энергетическими характеристиками.

Гомеостаз осуществляется разными способами. В том случае, если воздействие незначительно, то либо автоматически вовлекаются противоположные силы, непосредственно стабилизирующие состояние, либо такие действия производят с использованием внутренних регуляторных посредников по типу термостата. В случае же, когда нарушение создает недостаток в элементах целого, при сохраненной структурной базе «собственная активность» системы может обеспечить возврат в равновесность посредством специфического воздействия на внешнюю среду. Но в таком случае успех зависит не только от возможностей системы, но и от окружения. Время восстановления обусловлено удачей приобретения.

Ионизированный атом при наличии в среде электронов с желаемым спином может, присоединив его, обрести нейтральность. Для внутриорганизменных элементов и подсистем подобное нарушение также требует внешних услуг, но поскольку для них внешняя среда – это внутреннее содержание организма в целом, а он несет в себе достаточно требуемых для их восстановления средств, то «недостаток» восполняется без задержек. Нейрон благодаря натрий-калиевому насосу приходит к своему нормальному состоянию с концентрациями ионов, многократно отличными от их концентраций во внеклеточной среде. Время его восстановления почти неизменно и называется «рефрактерным периодом».

Сложнее обстоят дела для организма в целом, когда он испытывает недостаток. Его «собственная активность» оказывается обращенной вовне, в общем-то, в чуждую ему область. Если она окажется благоприятной, то независимость будет обретена, если нет, то проблема «недостатка» усилится. Так или иначе, но и такую форму активности и соответственных действий следует полагать гомеостатическими, поскольку целью и желаемым результатом является поддержание ранее сформировавшегося системного состояния. Другое дело, что в одних случаях достаточны только внутренние средства, а в иных – нужна и внешняя удача.

Понятие «собственная активность» помогает различать естественные целостные объекты от искусственно организованных машин. Эшби находил удобным исследовать организмы по типу «черных ящиков», воздействие на «вход» которых приводит к некоторым выходным изменениям, доступным для последующего анализа, что обусловливает возможность делать выводы о функциональном содержимом неизвестной системы, «ящика». Прием «черного ящика» вполне подходит для машин, но он неприемлем для живых организмов, поскольку имеется множество неучитываемых факторов, которые тем не менее оказывают существенное влияние на внутреннее состояние организма (собственную активность). Были проведены эксперименты, в которых на один и тот же стимул в той же обстановке (вход) животные реагировали противоположным поведением (выходом), обусловленным различной по модальности депривацией. Один поведенческий акт осуществлялся при голоде, совершенно другой – при жажде.

Собственная активность проявляется у всех естественных объектов. Но никакая искусственная система, будь то даже кибермашина, не обладает таким состоянием. Как будет подробнее отмечено в последующем изложении, каждый уровень активации живого существа формировался вследствие неразрешенной активации предшествующих уровней, поэтому для активации каждого уровня должна быть задействована вся нижележащая иерархия интеграций. Именно это состояние организма, когда все его части оказываются подвержены общей собственной активации, определяет избирательность отношения к внешним воздействиям.

Суммативная и целостная системы

А. Холл А. и Р. Фейджин выделяют подходящее описание систем, отличных от целостных: «Противоположным случаем является поведение объекта, состоящего из совокупности частей, совершенно не связанных между собой: здесь изменение в каждой части зависит от самой этой части. Изменение в такой совокупности является физической суммой изменений в ее отдельных частях. Такое поведение называется обособленным, или физически суммативным» (22, с. 262–263).

При изучении процесса развития удобно иметь в виду два различных типа систем. Первый, удачно определенный Холлом и Фейджином как суммативный тип, «суммативная система», образуется совокупностью однородных объектов, которые можно принять как тождественные и тем удовлетворить основное требование формалистики. Такие системы изучают с правомерным употреблением понятия множества и использованием уравнений количественных изменений, зависимых от времени при тех или иных способствующих росту или препятствующих ему обстоятельствах.

Для такого рода систем полезно выделить основание суммации, чтобы не иметь дела с бессмысленным набором предметов. В природе накопление однородных объектов бывает обусловлено какими-либо естественными причинами. Ими могут быть космические или геологические процессы, благоприятные условия для размножения данного вида растений или животных, направленные изменения климата и т. п. Выделив основание системности, а это выделение само свидетельствует о том, что мы постигли неслучайные явления в природе, которые обеспечили суммацию объектов, мы тем самым исключаем произвольность анализа. Искусственные системы, если не иметь в виду всевозможные выдумки, используются чаще всего для воспроизводства естественных ситуаций. В экспериментах создают условия существования совокупности объектов, формируя таким образом суммативную систему.

Множество явлений, послуживших примерами для разработок теории качественных переходов в физике, химии и биологии, представлены в своем начальном состоянии именно такими системами. Например, в лазерах атомы в нормальном состоянии спонтанно излучают фотоны, разные по частоте, фазе и направлению. Они в этом качестве не упорядочены, а тот факт, что они объединены в кристалле, делает совокупность таких атомов суммативной системой по основанию кристалла. То же самое можно сказать о состоянии пара в камере Вильсона. Он содержится в ней, оставаясь в хаотичном несвязанном виде. При изучении образования колоний у коллективных амеб (Dictyostelium discoideum) первоначальная популяция состоит из независимо распределенных одноклеточных организмов, которые самостоятельно способны поддерживать гомеостаз при наличии достаточного количества бактерий. Основанием служит благоприятная область их существования. При этом каждый элемент суммации сам по себе может рассматриваться как собственно целостная система.

Когда же происходит преобразование системы и в ней формируется устойчивая внутренняя взаимосвязь, закономерность взаимодействия выражается понятием структура, а система предстает как целостная система. Для суммативной системы нужно определить основание суммации, без чего, кажется, не имеет смысла приписывать агрегации всевозможных объектов понятие «система». Для целостной системы выявлять внешнее основание ни к чему: система обладает внутренним единством и выступает как отдельное самостоятельное качество. Параметры, характеризующие начальное состояние и совершенный итог преобразований настолько различны, что едва ли уместно обозначать их одним понятием. Разумнее сохранять неоднозначность в понятиях и представлять процесс развития как преобразование суммативной системы в целостную.

Имея в виду параметры воздействия, отметим, что при подпороговой величине по внешним проявлениям нет возможности различить целостность (связанность элементов) и суммативность (их обособленность). Воздействие минимальной величины получает соответственный, как правило, равный ему ответ. Порог может быть своего рода характеристикой целостности. В системе пружина-груз порог определен не их связью, а только пружиной – она целостна, а система суммативна.

Естественно задать вопрос: чем вызвано наличие порога, что определяет его значение? Хорошо известно, что у атомов химически активными (валентными) являются те электроны, которые не имеют парных по спину электронов, иначе говоря, атомы «не насыщены по спину». Добавочная (сверх кулоновской) энергия взаимодействия, то есть обменная энергия, положительна при параллельных спинах, что приводит к отталкиванию. В случае же электронов с противоположными спинами обменная энергия отрицательна, отчего энергетически выгодно объединение атомов и образование молекулы. При сближении таких атомов их электронные оболочки перекрываются, электроны образуют единую оболочку, которая окружает оба ядра. Аналогичное явление имеет место и при многих других видах связи атомов в молекулы. Для всех них характерно расположение атомов на расстоянии, отвечающем равновесному взаимному положению ядер в молекуле с минимумом потенциальной энергией. «Глубина потенциальной ямы» характеризует значение энергии связи, которую надо затратить для разъединения атомов. Это и есть критическая величина (порог) воздействия, которая служит как бы энергетическим параметром целостности молекулы.

В этом виде взаимодействия можно выделить следующие факторы. В нем участвуют гомогенные по структуре элементы – атомы, молекулы, – но находящиеся в противоположных состояниях. Связь возникает либо если спины электронов + ½ и – ½, либо из-за положительных и отрицательных зарядов, либо от разнонаправленной поляризации и т. п. При этом противоположные стороны как бы «проникают друг в друга», возникает некоторая общность (часто общая часть), которая обеспечивает уменьшение совместного энергетического состояния по сравнению с суммой раздельных. Вследствие этого каждая из них получает определенность состояния внутри системы через «свою» противоположность, а обе стороны несут на себе влияние целого, результата их взаимосвязи. Диалектик назвал бы все вместе как противоречие, единство противоположностей, имея в виду эту особенность состояния. Такого рода взаимосвязь обусловливает существование целостной системы.

Но именно в ней и заключается основная проблема формализации. Элемент в такой взаимосвязи теряет самостоятельность и не может быть введен в некоторое множество тождественных элементов, поскольку внутри целого элементы обязаны обладать противоположностью состояний, а благодаря связи быть подчиненными их единству. Целостная система при подобных математических исследованиях должна рассматриваться как единый объект.

Рассмотренный пример связи двух атомов удобен как базовый для понимания более широких систем. При последующем присоединении атомов и образовании таким путем, например, металла лития, атом которого имеет один электрон на внешней оболочке, валентные электроны сливаются в одну электронную оболочку, охватывающую все цепочки атомов, или соединение цепочек в единую трехмерную решетку. Благодаря этому любой кусок такого металла можно рассматривать как одну гигантскую молекулу. Энергия связи атома увеличивается за счет взаимодействия уже не с одним, а несколькими соседними атомами. Аналогичные взаимосвязи действуют и во многих макромолекулах с объединяющими их общими электронными оболочками, что можно представить как дальнодействующие связи, придающие устойчивость и функциональное единство всей системе. Вполне возможны и цепочечные соединения последовательностей попарных взаимосвязей, как в соединениях мономеров в полимеры; в частности, таким путем строятся нуклеиновые кислоты из нуклеотидов. Но для единства организма нужно иметь в виду влияния, охватывающие всю систему.

В организме действуют подсистемы противоположных функций на всех уровнях иерархической структуры. Таковы парасимпатическая и симпатическая подсистемы вегетативной нервной системы; ядра внутри отделов ЦНС, регулирующие работу всех важнейших функций жизнедеятельности организма: насыщение – голод, вдох – выдох, систолия – диастолия и т. п. Но для целостности организма даже этих взаимосвязей недостаточно. Они к тому же охвачены едиными для всего организма системами, прежде всего кровеносной, лимфатической и нервной, что обеспечивает целостное функционирование всей иерархии клеток, органов, подсистем организма.

Эшби оценивал самоорганизующуюся систему по переходу «от плохой организации к хорошей» (26, с. 328). В переходном процессе этот момент, скорее всего, проявляется в промежуточных стадиях развития, когда возникающие локальные взаимосвязи пока еще не охватывают всю систему и потому выглядят как «плохая организация». Эшби придавал иной смысл этому определению.

«…Организация (будь то кошка, автопилот или нефтеочистительный завод) считается “хорошей” тогда и только тогда, когда она действует так, чтобы удерживать определенное множество переменных – “существенные” переменные – в определенных границах. Таковы все механизмы гомеостаза, как в первоначальном смысле Кэннона, так и в обобщенном смысле…Организация хороша, если она делает систему устойчивой относительно некоторого состояния равновесия» (26, с. 323–324).

Но если иметь в виду различные внешние воздействия, способные вывести систему из равновесия, то понятия «хорошая организация» и «плохая» окажутся зависимыми от параметров среды. Тогда оценка степени организованности машины касалась бы престижа создателя рассматриваемой искусственной организации для работы в данной среде и только.

Когда же речь идет о естественном процессе развития, то будет едва ли уместно выдвигать подобный критерий организованности природного объекта. То, что ребенок сначала тянется к огню, так как такова организация его мозга, а затем при новой организации избегает огня, говорит не о плохой или хорошей имевшейся организации, а о развитии и формировании иной, более сложной системы. Понятие «плохая» в контексте Эшби может быть отнесено ко всем животным, поскольку они не достигли человеческих возможностей, да и к нам, живущим сегодня, полагая более высокий интеллект людей будущего. К сформировавшимся системам (неискусственным) применение такой оценки потребует критерия организации, которая непременно окажется зависимой от уровня сложности организации самого судьи.

Другое дело, когда говорится о стадиях формирования целостной системы. К промежуточному ее состоянию не подходит всецело ни характеристика суммативности, ни целостности или, напротив, присутствует определенная степень и того и другого. Ее структура еще не сформировалась, система не функционирует как единое целое, и можно определять ее как пока что недостаточно организованную систему. Когда в камере Вильсона вторгнувшаяся частица образует трек конденсированного пара, то возникшие капли жидкости свидетельствуют о фазовом переходе пара в жидкость, но отнюдь не во всем объеме камеры. Лишь конечный результат можно было бы охарактеризовать как завершенный акт преобразования. Промежуточное состояние характеризуется тем, что жидкостная организация образовалась лишь частично. Процесс не завершен. Можно, конечно, посетовать на плохую структурированность системы.

Хочу подчеркнуть различие в употреблении понятий «организация» и «структура». «Организацию» разумнее применять к искусственным созданиям людей, будь то машины или произведения искусства, а также государственные, общественные, производственные и прочие их объединения. Но целостные системы характеризуются структурой внутренней взаимосвязи.

Развитию подлежат суммативные, но не целостные системы

Подобное утверждение столкнется с проблемой развития отдельного индивида. Конечно, никто не станет отрицать, что человек способен к развитию. Процесс обучения, познания сам по себе есть именно такой процесс. Даже высшие животные от рождения и до их конечного становления как взрослых особей многому научаются, а значит, и они развиваются. Все это верно. И все же есть основание утверждать: развитию подлежат суммативные, но не целостные системы.

Приведем такие обобщенные рассуждения. Если вследствие энтропийных процессов происходит нарушение равновесного состояния системы, то она стремится непосредственно или опосредованно восстановить свою целостность. Гомеостаз вполне понятен. Все его механизмы работают на поддержание структурного единства. Развитие же предполагает формирование новой структуры. Для этого системе необходимо преодолеть собственные гомеостатические возможности, их автоматически возникающую активность и преобразоваться в иную систему, в которой гомеостатика, присущая прежней системе, не должна доминировать. Иначе говоря, системе следует саморазрушиться, чтобы возродиться в виде другой системы с совершенно новой структурой – совершить своего рода сансару.

Помимо общих рассуждений, можно привести и факты, свидетельствующие в пользу этого утверждения. Известно, что живые существа, очень хорошо адаптированные к среде их обитания, плохо приспосабливаются к измененным условиям жизни. Чем более устойчив, совершенен организм, тем хуже он подвержен изменениям, даже полезным. Этот момент очень часто сказывается при выработке условных рефлексов. Образование рефлекса легче протекает у молодых, чем у взрослых, упрочненных в своем бытии особей. Большие сложности возникают, когда ранее сформировавшаяся реакция оказывается столь прочной, что, несмотря на наказания, вновь и вновь воспроизводятся ошибочные, даже вредные действия. Если в новообразованных рефлексах сказывается немало случайных факторов, то действия целостных систем первичных уровней организма, которые возникли миллионы, миллиарды лет тому назад и которые благодаря воспроизводству и отбору очистились от многих ненужных элементов, развертываются по строго закрепленному типу, по типу «все или ничего». Развитие обеспечивается не ими, а новыми системами, формирующимися на базе прежних, участвующих уже в качестве элементов систем более высокого уровня.

Мое представление о неизменности структуры целостной системы, по существу, согласуется с утверждением Эшби – «никакая машина не может быть самоорганизующейся в этом смысле» (26, с. 329). Он приходит к выводу: «…Так как выражение “самоорганизующаяся” ведет к укоренению весьма путаного и противоречивого представления о данной проблеме, это выражение, вероятно, вообще не следовало бы употреблять» (Там же).

Берталанфи базовую причину расхождений с Эшби видит в неправомерном уподоблении организмов «машинам». «Живой организм (как и другие бихевиоральные и социальные системы) не является “машиной” в смысле Эшби, поскольку он развивается в направлении увеличения дифференциации и негомогенности и может корректировать “шум” в более высокой степени, чем это имеет место в коммуникационных каналах в неживых системах» (2, с. 38). Организмы же возможны «только как открытые системы, то есть системы, в которых вещество, содержащее свободную энергию, входит в количестве большем, чем необходимо для роста энтропии, обусловленного необратимыми процессами внутри системы (“внесение отрицательной энтропии”). Дифференциация происходит по внутренним законам их организации, а вход делает это возможным только энергетически» (5, с. 37).

Я также категорически против уравнивания «машины» с живым организмом, но не из-за того, что последний является открытой системой, а машина – система закрытая. Можно создать и механизмы, работающие в определенном диапазоне функций по типу открытых систем. Робот действует, потребляя энергию и информацию. В определенной степени возможно и увеличение «дифференциации и негомогенности» при поступлении новой информации. Можно искусственно придать кибермашине почти все, что считаем особенностью организма. Ввести внутреннюю химическую лабораторию, преобразующую внешнюю энергию и вещество в рабочий компонент, то есть обеспечить процесс, подобный анаболизму; создать программный переход из любых состояний к данной конечной функции – вариант эквифинальности; задать алгоритм, по которому на основе обобщения данных формируется новая функция, то есть повышается порядок подсистемы. Однако помимо отсутствия «собственной активности», имея в виду восходящую от биологической потребности организма всю иерархию целесообразной активности, есть еще один недосягаемый процесс для «машин»: ни одна машина не способна подняться выше порядка, приданной ей организации, или уровня общей программы. Она не способна развиваться. Можно внедрить в машину все, что формализуемо нами, но самоорганизоваться сверх этого машине принципиально не дано. Наше творение не способно превзойти нас качественно. В определении Берталанфи: «…Живые системы можно определить как иерархически организованные открытые системы, сохраняющие себя или развивающиеся в направлении достижения состояния подвижного равновесия» (5, с. 42), только понятие «развивающиеся» невозможно осуществить в кибермашинах. Фраза Берталанфи («обратная связь» и «открытая система» – это две модели биологических и, возможно, бихевиоральных явлений вообще) (5, с. 43), не стыкуется с его же формализованными моделями открытых систем с обратной связью. Принципиальное различие между живыми и искусственными объектами станет более очевидным, когда мы постигнем основные факторы развития.

Что же касается «систем» организма, а они также некоторым образом несут на себе влияние искусственности выделения, то самые открытые целостные системы развиваться не могут. Такое утверждение можно сделать, если изначально мы уточним применение понятия «система». Есть два подхода, вызывающих опасность обесценения «системы». В одном случае сказывается максимальная субъективность его использования, когда системами называют все, что угодно. Слишком широкое, а потому неопределенное толкование едва ли полезно для использования этого понятия в науке. При другой крайности понятие наделяют объективностью настолько, что системами называют реальные объекты.

Понятие «система» следует употреблять в познавательных целях, выделяя из всего конкретного многообразия лишь некоторую общность компонентов (элементов) по изучаемому основанию. При таком рассмотрении мы отстраняемся от множества своеобразных единичных свойств и признаков, присущих любому конкретному объекту. При этом исходим из знания каких-то объективных оснований системности. При формальном подходе непросто определить критерий выборки. В этом случае, склоняясь к методу проб и ошибок, заявляют о произвольности и всецелой зависимости выборки переменных и элементов системы от наблюдателя, что упоминалось и у Эшби, и у Холла и Фейджина. Несомненно, наблюдателю не запретишь делать самые нелепые выборки, а произвольный набор элементов называть системой. Но вопрос не в своеволии, а в методе изучения реальности.

Для системного подхода в общем-то не столь важно, что определило интерес исследователя. Но точно так же как, имея дело с физическими объектами, мы стремимся познать те закономерности, которые объективно присущи им, так и при познании системных отношений нет места произвольным выдумкам.

Когда исследуем суммативную систему, к примеру, совокупность молекул газа, то исходим из основания суммации, то есть заданных естественных или искусственных условий, и оцениваем общие параметры такой системы. Когда же обращаемся к целостной системе, то основанием становятся определенные ее качества – функциональные, структурные, которые возникли благодаря внутренним взаимосвязям и проявились при взаимодействии с окружающей средой. При этом мы абстрагируемся и от элементов низшего порядка, из которых состоят компоненты, подсистемы (по сути, также элементы, но ближайшего к общей системе порядка), если их влиянием можно пренебречь (подпороговое воздействие), и от факторов, которые не причастны к основанию, определяющему данную систему. Выбор существенных и несущественных переменных обусловлен рассматриваемой системой, нашим интересом (сторона субъектности), но и теми объективными факторами, которые являются ее основанием и общими свойствами. Критерии могут получить определенность и для суммативных, и для целостных систем. Если мы различаем объект как реальное явление и систему как выделяемую в процессе анализа совокупность независимых или взаимосвязанных элементов, то будет несложно представить развитие индивида при системном подходе.

Поскольку существует немало относительно самостоятельных рефлексов, так сказать, горизонтального плана, то они становятся своего рода элементами для образования новых рефлексов более высокого порядка. В чем, собственно, и заключается развитие организма. Как на корневой системе древа формируются восходящие системы ствола, ветвей, листьев с все большим разнообразием, так и на единой основе – питательной, оборонительной, дыхательной и прочих первичных структур – возникают и множатся все более дифференцированные системы и подсистемы каждого уровня организма. Их взаимосвязь уходит в корни, а на своем уровне они многообразны, отчего становится возможной та или иная горизонтальная взаимосвязь и взаимосвязь элементов нижележащих уровней, формирующая целостную систему нового уровня. Тот факт, что они исходят из единых основ, придает им при депривации первичных систем однотипную общую направленность активации, но тот факт, что им присуще своеобразие системной связи высшего порядка, придает более специфическую форму собственной активности. Совокупность таких систем как элементов может рассматриваться в качестве суммативной системы иного порядка, которой при благоприятных обстоятельствах предстоит пройти путь преобразования в целостную систему.

Например, при выработке инструментального рефлекса таковыми предстают все системы и подсистемы, участвующие в качестве составных элементов успешного поведения: сенсорные подсистемы, воспринимающие обстановочные и запускающие сигналы; двигательные с издревле закрепленным автоматизмом позных и локомоторых реакций; наконец, ранее упрочненные рефлексы данной мотивации, которые, несмотря на то что в рассматриваемом случае не приносят желаемого результата, активируются и могут стать частью нового поведения. На начальном этапе эти и другие элементы организма не находятся в единой взаимосвязи по основанию будущего рефлекса. Их совокупное участие обеспечено генерализованной активностью всего организма, но в качестве целостной системы данного рефлекса они предстанут лишь в конце удачного эксперимента. Точно так же при познании возникает единство тех известных или вновь обнаруженных в иных связях факторов, которые в сети взаимоотношений друг с другом, оцененных на основании новообразуемой взаимозависимости, ранее существовали как самостоятельные единицы.

Так что обучение, познание, развитие отдельного индивида не отрицает представления о развитии как преобразовании суммативной системы в целостную.

Интеграционный процесс – существенный этап развития

Две основные проблемы – формирование многообразных сущностей и познание, занимавшие мудрецов с древних времен до наших дней, – сводились к единому процессу развития. Именно поэтому они слились у Гегеля в становление «абсолютной идеи». Соответственно мышление предстало основным предметом философии. Такая направленность философии была воспринята Энгельсом, а позже и всей советской философией.

Но за прошедшие полтора – два века мышление в общем проявлении стало успешно исследоваться физикой, биофизикой, биохимией, биологией. Что именно становится предметом изучения естественных наук и почему в мышлении многие процессы являются действиями менее сложно структурированной материи вплоть до уровня физических явлений, будет более подробно представлено при оценке деятельности многоуровневых систем, таких как нервная система и ее главный орган, мозг.

Но эффективность этих дисциплин при изучении мышления вновь актуализирует проблему предмета философии: есть ли такая сторона мышления, которая недоступна естественным наукам и должна изучаться сугубо философией. В противном случае она, как наука, попросту беспредметна, а значит и бессмысленна.

Формы отражения, присущие животным и человеку, должны иметь соответствующие предпосылки в явлениях менее сложно структурированных объектов природы. Эта идея высказывалась почти всеми материалистами, в частности в приведенной во Введении цитате Локка. Все природные объекты, в том числе живые существа, состоят из атомов, молекул. Следовательно, их специфические качества обязаны особой взаимосвязи этих элементов, которая также должна быть обусловлена всеобщими законами интеграций элементов.

Если же учесть, что, к примеру, познание обеспечивает повышение возможности человека во взаимодействии с природой, фактически его развитие, то именно во всеобщих закономерностях развития природных объектов следует искать эти самые предпосылки познавательной способности. Хотя Гегель исключал в определении мышления формы отражения, присущие даже высокоразвитым животным, никакие высшие формы не могут избежать своей базовой основы. В столь многоуровневом явлении, как мышление, имеют место все предшествующие формы взаимосвязей элементов, поэтому предмет философии было бы разумнее определять в том его качестве, которое обусловливает возникновение именно той или иной формы отражения. По существу, базовые проблемы философии древности, проблема формирования все более сложных сущностей, но и проблема познания, сводятся к единой проблеме развития.

При этом перед философами встает серьезная задача. Чтобы в этом процессе выявить предмет философии, отличный от предмета естествознания, нужно будет показать, что на каждом уровне усложненной структуры материи происходят особые явления, предпосылки отражения, которые соответствующие научные дисциплины своими методами принципиально не способны изучать. Для познания этих явлений необходима философия, именно они представляют собственный предмет философии. А в качестве частной задачи, встает необходимость показать, что существуют такие физические явления, в познании которых физика при своих колоссальных средствах исследования вынуждена признать собственную несостоятельность.

Такие явления действительно имеются, как ни странно, сплошь и рядом. Конденсация пара, замерзание воды, кристаллизация несчетное число раз осуществляются на наших глазах. И тем не менее именно эти процессы было труднее всего объяснить, опираясь на хорошо разработанные теории физики. Фазовые переходы относятся к процессам качественных преобразований, когда, к примеру, невзаимосвязанная совокупность частиц превращается во взаимозависимую целостную систему. Переход динамичен, следовательно, равновесное состояние должно смениться неравновесным, а далее такой внутренней взаимосвязью, которая характеризуется новым качеством, несводимым к качествам элементов. Теории хорошо описывали равновесное состояние систем, им удавалось с достаточным приближением описать слабо неравновесное состояние, но сильно неравновесный процесс, особенно в стадии скачкообразного перехода к целостности, оценить было крайне сложно. И уж в принципе невозможно было в одних и тех же уравнениях сочетать разные параметры элементов начальной системы и конечного целого.

Выход, как обычно, находился в отвлечении от качественного разнообразия и оценки лишь таких параметров, которые были присущи обеим фазам. Ими оставались привычные энергетические параметры, порой давление и температура. Поскольку считалось, что фазовый переход происходит при неизменной температуре, то можно было указать на ту ее величину, при которой имело место тепловое равновесие между двумя фазами, ниже и выше которой устойчиво сохранялась та или иная фаза. Так, в наших обычных условиях при температуре ниже 0 °C существует лед, выше 0 °C – вода. Было также определено соотношение температуры и давления в точках равновесия не только двух, но и трех фаз. Такая тройная точка одновременного существования льда, жидкой воды и пара возможна при давлении 4,62 мм рт. ст. и температуре +0,01 °C.

Однако чрезвычайно важным обстоятельством является тот факт, что одного лишь изменения критической температуры при критическом давлении недостаточно для фазового перехода. Теория физики никак не может объяснить скачок перехода в другую фазу. Вода может оставаться в жидком состоянии даже при минусовых температурах. Например, дистиллированную воду в лабораторных условиях выдерживали в жидком состоянии даже при –33 °C. Переохлажденная вода, как и пересыщенный пар, может существовать длительное время, хотя параметры теоретически соответствуют уже иной фазе. Это состояние называют метастабильным состоянием – фактор, имеющий особое значение для понимания процессов качественного преобразования.

Исходя из сугубо абстрактных рассуждений также можно было бы прийти к утверждению о метастабильности. Как уже было сказано, для взаимосвязи тела́ должны находиться в противоположных состояниях. Либо они по-разному заряжены: плюс и минус; либо спины электронов имеют обратные знаки: —½ и +½; либо вещества поляризованы в противоположных направлениях и т. д. Взаимосвязь абсолютно однотипных элементов невозможна. Рассматривая однородную систему в совершенно однородной среде при одинаковой температуре и одинаковом давлении, мы обязаны считать и изменения всех элементов также однообразными. Гомогенные элементы в тождественных состояниях могут отталкиваться, но отнюдь не входить во взаимосвязь. Следовательно, такая система не способна образовать новую целостность, новое качество. Чтобы вещество, будучи в метастабильном состоянии, могло перейти в иную фазу, требуется внешнее воздействие, но не из тех, которые равномерно распространяются на всю систему, а специфически изменяющее состояние отдельных элементов. Точечное воздействие создает различие в элементах, противоположность в их взаимоотношениях и тем способствует взаимодействию и взаимосвязи. Достаточно в переохлажденную жидкость опустить крупицу постороннего вещества, как почти мгновенно она вся затвердеет. Для обнаружения треков заряженных частиц Вильсон создал камеру, внутри которой пересыщенный пар очищался по возможности от примесей и ионов. Проходящая через камеру, элементарная частица формировала на своем пути центры конденсации пара, по которым выявлялась траектория движения. В точках пути она воздействовала на элементы пара, изменяя их заряд или поляризуя их, что вносило различие между этими и соседними молекулами и способствовало их объединению в капельки воды. Таким образом, для преобразования веществ требуется противоположность состояния их гомогенных элементов, что достигается благодаря воздействию со стороны окружающей систему среды. Физика не способна оценить все многообразие окружающего мира и вычислить, когда и какое именно воздействие с внешней стороны выведет систему из метастабильности.

Наблюдаемое нами обычное замерзание воды, переход жидкости в лед обязано не только минусовым температурам, но и тому обстоятельству, что в любом водоеме имеются всевозможные примесные частицы. Они обеспечивают измененные состояния отдельных молекул и способствуют формированию их взаимосвязей в новое кристаллическое состояние. Возникает множество центров кристаллизации, центров нуклеации, вокруг которых образуются все более расширяющиеся кристаллы, в конечном итоге охватывающие всю охлажденную поверхность водоема.

В теориях часто указывают на флуктуацию. При этом остаются в силе изучаемые общие параметры системы, но с учетом их отклонений от средних значений. Опять-таки элементы сами по себе не принимаются во внимание. Оценивается влияние флуктуации макропараметров. Хотя центры нуклеации признаются как необходимый момент формирования зародыша кристаллизации, их возникновение остается вне системного исследования. Но и при учете флуктуаций столь же важным остается анализ причин этих отклонений. Приходится вновь обратиться к отдельным частным воздействиям со стороны окружающей среды. Таковыми нужно отметить примеси, влияние стенок сосудов, в которых находится жидкость, и всевозможные неучтенные и неучитываемые воздействия, оказываемые на элементы системы внешним миром в прошлом и в настоящем. Просто вместо обращения к их точечным изменениям рассматривается некий суммарный эффект этих изменений, чтобы удовлетворить основное требование математический уравнений – однотипность оцениваемых параметров до и после качественных преобразований.

Очевидно, что своеобразное состояние отдельных элементов, обусловленное внесистемным точечным воздействием, не может быть учтено обобщенными параметрами. В лучшем случае физика фазовых переходов первого рода останавливается перед скачком в уравнении перехода, разрывом производных первой степени, так как в описании системных зависимостей в целом нет места единичным изменениям отдельных элементов. В то же время без таких изменений качественное преобразование невозможно. Физики вынуждены признать свою беспомощность в теоретическом охвате этого момента, скачка в переходе к новому качеству.

Благоприятное внешнее воздействие. Образование структуры зародыша

Философы после предыдущих рассуждений могли бы удовлетвориться принципиальной неспособностью физики объяснять скачки при фазовых переходах. Но следует еще понять образование форм отражения и тем более познания. Известен тот факт, что при метастабильном состоянии необходимо точечное внешнее воздействие, которое обусловит взаимосвязи между элементами системы. Но очень важно выяснить, является ли это воздействие преходящим, как некий катализатор, запускающий преобразование, но сам не вовлекающийся в конечное вещество, или воздействие сохраняет свое влияние и в структуре новой интеграции?

Когда речь шла о переходе пара в воду, образование центра нуклеации оставалось как бы лишь моментом, способствующим фазовому переходу. Рассмотрение его влияния на том и ограничивалось. Однако более детальное изучение кристаллизации жидкостей выявляет неисчезаемый эффект того, что можно назвать точечным воздействием на субстрат данной жидкости, создающее микроразличие в состоянии молекул жидкости. Даже гомогенное (без примесей) зарождение кристаллов, что возможно при очень сильном переохлаждении жидкости, обусловлено, хотя и трудно учитываемыми, флуктуациями состояний молекул из-за трудно оцениваемых частных влияний извне. В реальных условиях зарождение кристаллов происходит гетерогенным образом. Кристаллы часто формируют на поверхности постороннего твердого тела, примеси, присутствующей в жидкости.

Необходимо подробнее рассмотреть этот процесс, так как в нем проявляется фактор, чрезвычайно важный для понимания более сложных явлений действительности.

Особое значение приобретает акт зарождения кристаллов, иначе говоря, акт образования в жидкости мельчайших частиц твердой фазы (они играют роль так называемой «подложки»), зародышей, центров нуклеации, центров кристаллизации. На этой базе формируется упорядоченность частиц, которая повторяется в трех измерениях во всем объеме. Закономерное расположение частиц поддерживается на миллионах межатомных связей на всех направлениях роста кристаллов. Поэтому принято говорить о наличии в таких твердых телах «дальнего порядка».

Отметим, что далеко не любой внешний фактор и не при любых условиях может стать той базой, на которой сформируется зародыш кристалла. Очень важна, например, смачиваемость поверхности твердой фазы жидкостью. Она зависит от близости структур кристаллических решеток примеси и твердой фазы, от межатомных расстояний в них. Для получения металлов в жидкую фазу чаще всего вводят намеренно специальные вещества, которые являются лучшими ядрами для зарождения кристаллов.

Естественно предположить, что для преобразования более сложных тел потребуется более специфическое воздействие, а результатом различных влияний окажутся более многообразные новые качества.

Очень важно обратить внимание на тот факт, что внешние факторы, обеспечив создание зародыша кристалла, тем самым формируют определенную структуру кристалла, развивающегося на основе этого зародыша. В частности, при так называемом дендритном росте каждый дендрит растет из одного центра кристаллизации, все его ветви одинаково ориентированы, так что он представляет собой, по существу, монокристалл. Обычно в жидкости имеется множество примесных частиц, каждая из которых способна стать центром нуклеации, кристаллизации. При затвердении рост даже наиболее эффективного кристалла не бывает столь скорым и значительным, чтобы охватить всю жидкость. Множество центров создает упирающиеся друг в друга монокристаллы, в совокупности образующие твердое поликристаллическое тело. Металлургам наиболее желательно именно равномерное распределение таких центров, поскольку в итоге они приводят к однородному кристаллическому состоянию металла. Но для нашей темы очень важен тот факт, что ориентированные зародыши приводят к ориентированным кристаллам. В общем случае структура и форма зародыша, возникшая под влиянием примеси, может проявиться во всем объеме сформировавшегося монокристалла. Внутренние взаимосвязи и кристаллическая решетка, в основном определяемые атомным и молекулярным составом жидкости, инициируются внешним воздействием или примесной частицей. Монокристаллы древовидной формы растут, наслаиваясь на первичную форму зародыша, ориентируясь также под влиянием градиента температуры. Рост кристалла будет происходить по типу наследования первично сформировавшейся структуры.

Схожие процессы происходят и при полимеризации. Опять-таки сказывается зависимость от подложки, чаще всего даже более значимая, чем при кристаллизации. Повторение формы и структуры, чем-то обусловленной зародышем, распространяется на всю многомерную цепочку полимерных кластеров. Своеобразный интерес представляет выявленное Эйгеном и его сотрудниками условие устойчивости полимерной цепи относительно сбоев при воспроизводстве. Система должна состоять из двух кросс-каталитически связанных молекул, так чтобы каждая из них, воспроизводясь, действовала как катализатор на синтез противоположной полимерной молекулы. При такой взаимосвязи они обеспечивают друг другу устойчивую редупликацию, защищаясь от возможных внедрений структурно иных полимерных цепей. Нечто подобное происходит в живой материи, в частности между взаимодействием нуклеиновых кислот и протеинов.

Кристаллизация позволяет сделать важные для нашей темы следующие выводы.

1. Обязательным условием кристаллизации является переохлажденная (метастабильная) жидкость, при которой минимизируется кинетическая энергия и превалирует потенциальная энергия, обеспечивающая взаимосвязи молекул и атомов. Утверждается, что в общем представлении исходным состоянием суммативной системы является совокупность независимых элементов в ограниченном пространстве, в которой происходит количественный рост активированных элементов. Возникает сильно неравновесное состояние, метастабильность.

2. Одно лишь охлаждение жидкости недостаточно для кристаллизации. Необходимым моментом перехода жидкости в твердое тело является неоднородность состояния элементов системы. Неоднородность обеспечивается либо изначальным различием, обусловленным прошлым разнообразием воздействий среды (обобщенно учитываемым параметром флуктуации), либо случайными по отношению к системе воздействиями извне. Благоприятное внешнее воздействие способствует образованию структуры зародыша. Образуются локальные интеграции, которые со временем охватывают всю систему, формируя в конечном итоге целостную систему.

3. Далеко не всякое «иное» может способствовать формированию новой фазы, нового качества. С одной стороны, оно должно согласовываться с тем конечным результатом, который является благоприятным для разрешения проблемы неравновесности (метастабильности), с другой – внести то необходимое изменение, без которого прежнее состояние не способно преобразоваться само по себе. Тем самым образовавшаяся система будет состоять из прежнего вещества, но в такой взаимосвязи, которая содержит в себе воздействие внешней среды. Можно в новых качествах обобщенно отметить как содержание исходной системы (субъективная сторона), так и внешнее формо- и структурообразующее воздействие (объективная сторона). Внешнее воздействие не просто вызывает одно однозначное изменение, которое могло бы впоследствии и исчезнуть, но оказывается фактором структурирования целостной системы, которая тем самым «усваивает» и далее содержит в себе ставшие необходимыми для интеграции признаки ее среды. Случайное внедряется в структуру и становится необходимым свойством новой системы. Система «интернализирует» внешнее, делает «своим» то, что прежде было «чужим». Внешняя противоположность системы и среды предстает в образовавшейся структуре как внутреннее противоречие.

4. Возникшее твердое тело по форме и структуре становится зародышем или матрицей для последующего преобразования жидкой фазы при наличии соответствующих внешних условий. Происходит распространение (редупликация) подобных тел, повторяющих структуру, порой и форму первичного зародыша. Центр нуклеации, обросший равнозначными связями, оказывается в прочном равновесном нейтральном состоянии. Активируются в большей степени внешние поверхностные стороны кристалла, что по форме активации обусловлено общей структурой. Поэтому активность разрешается при присоединении недостающих или новых элементов того типа и в той последовательности, которая задается возникшей структурой.

Bepul matn qismi tugad.