Kitobni o'qish: «Русская литература в Германии. Восприятие русской литературы в художественном творчестве и литературной критике немецкоязычных писателей с XVIII века до настоящего времени»

Русская литература в Германии

Предисловие к русскому изданию

Книга «Русская литература в Германии», над которой я работал с 2009 по 2015 год, представляет собой первый в научной литературе систематический обзор более чем двухвековой истории восприятия русской литературы в творчестве немецких поэтов и писателей, философов и критиков. Свою задачу я видел в научном обосновании того факта, что произведения русских авторов имели для развития литературы стран немецкого языка не меньшее значение, чем опыт других национальных литератур – английской или французской, итальянской или испанской. Наряду с новыми главами в книгу включены и мои прежние научные работы на тему литературной рецепции, создававшиеся на протяжении нескольких десятилетий. Вышедшая в 2015 году в издательстве Мецлера в Штутгарте, книга была благосклонно воспринята читателями и высоко оценена критикой – резонанс, который позволил мне согласиться на русское издание. Я благодарен прежде всего Гёте-Институту в Москве, щедрая финансовая поддержка которого дала возможность перевести и издать книгу. То же касается и московского издательства «Языки славянской культуры», включившего книгу в свою программу. Я также благодарен Дирку Кемперу за помощь и организационную поддержку. Но прежде всего я благодарю своих друзей Наталию Бакши и Алексея Жеребина, за то что они взяли на себя сложную и долгую работу по переводу книги. Читая русский текст, я был поражен и счастлив тем, что они смогли перевести мою книгу с большим знанием дела и чуткостью, компетентно и в то же время стилистически элегантно.

Юрген Леман

1. Введение

«Я чувствую, что русские вещи – это лучшие имена и образы для моих чувств и откровений. И что с их помощью – когда я пойму их лучше, основательнее – я смогу выразить все то, что рвется во мне к ясности и звучанию». Рильке написал эти слова в письме Елене Ворониной 28 мая 1899 года, находясь под впечатлением от своей первой поездки в Россию. Перед нами одно из многочисленных свидетельств почти пожизненного интереса Рильке к русскому искусству и литературе, свидетельство духовного родства, связавшего его с «русскими вещами» и наложившего печать на его творчество, в особенности раннее. Наряду с этим приведенные слова Рильке – одно из множества аналогичных высказываний немецких поэтов, критиков и философов – показывают, насколько интенсивными, глубокими и многосторонними отношениями были связаны между собой культуры России и Германии. Они выразительно подтверждают тот факт, что восприятие русской поэзии имело для развития немецкой литературы не меньшее значение, чем творческая рецепция античности или произведений английских, французских, итальянских и испанских писателей.

Этот союз, для обеих литератур столь плодотворный и результативный, зарождается – если отвлечься от первых контактов, зафиксированных путешественниками, из которых многие представляли себе Россию как страну варваров и необразованных крестьян, – в начале XVIII века с появлением переводов и литературной критики, укрепляется в первой трети века XIX благодаря многочисленным и разнообразным формам творческой рецепции и сохраняет свое значение до сегодняшнего дня. Во многих случаях соответствующие тексты дают примеры поразительно тесного родства и глубокого взаимного интереса, свидетельствуя о стремлении и способности их авторов к конструктивному диалогу в области литературной критики и эссеистики. Историко-литературное значение этого диалога подтверждается активным участием в нем выдающихся писателей обеих стран, таких как Василий Жуковский, Иван Тургенев, Борис Пастернак, Андрей Белый, Сергей Третьяков с русской стороны, и таких, как Райнер Мария Рильке, Томас Манн, Бертольд Брехт, Стефан Цвейг, Генрих Бёлль, Пауль Целан и Хайнер Мюллер с немецкой стороны. С особой выразительностью свидетельствуют об этом случаи личных контактов между русскими и немецкими писателями: встречи Тургенева с представителями немецкого «поэтического реализма», переписка Рильке с Мариной Цветаевой, сотрудничество Бертольда Брехта с Сергеем Третьяковым, беседы Михаила Шолохова с писателями из ГДР, такими как Анна Зегерс или Эрих Нейч.

Особое значение этих контактов проявляется в том, что творческое усвоение произведений русской литературы нередко стимулировало смену художественных парадигм в истории литературы Германии. Это наблюдается и на уровне литературных эпох, и на уровне истории жанров, и по отношению к творчеству отдельных авторов. Так, невозможно представить себе становление реалистической и позднереалистической прозы в литературе стран немецкого языка, не принимая во внимание воздействия русского реализма. Такие разные авторы, как Теодор Фонтане, Мария фон Эбнер-Эшенбах и Леопольд фон Захер-Мазох, учатся у Ивана Тургенева, Герхарт Гауптман и молодой Томас Манн – у Льва Толстого и Федора Достоевского. На рубеже XIX–XX веков Толстой и Достоевский способствуют эпохальному сдвигу в истории литературы и культуры: именно благодаря им социокультурная проблематика, выдвинутая французским и немецким натурализмом, приобретает религиозно-философскую глубину и находит себе художественное оправдание. Так же и переход немецкоязычных авторов (Петер Альтенберг, Герман Бар, Артур Шницлер, Альфред Дёблин и др.) от натурализма к импрессионизму и экспрессионизму совершается в контексте русской литературы, под впечатлением от произведений Толстого и Достоевского, Всеволода Гаршина, Антона Чехова. Когда немецкие писатели, от Томаса Манна и Германа Гессе до Анны Зегерс и Кристы Вольф, решают для себя проблему личности как субъекта художественного творчества, когда они размышляют о границах авторской субъективности, ключевым автором, к которому они обращаются в своих исканиях, является Достоевский. Русская литература нередко входит в круг внимания немецких писателей именно в переломные моменты их творческой биографии: для Рильке русская поэзия и живопись становится на рубеже ХХ века ключом к новому пониманию поэтического образа; Томас Манн ищет у Достоевского ответы на мировоззренческие вопросы, мучавшие его в годы Первой мировой войны («Размышления аполитичного»); Бертольд Брехт создает концепцию «эпического театра» на основе длительного изучения театральных экспериментов Сергея Третьякова и теоретических трудов Константина Станиславского; Пауль Целан, мучительно переживший скандальное «дело Голля», открывает новые пути развития лирической поэзии, опираясь на опыт Осипа Мандельштама, почти отождествляя себя с его поэтической личностью; молодые поэты из ГДР – Райнер и Сара Кирш, Карл Микель, Эльке Эрб и другие представители «Саксонской школы» – находят свой поэтический голос в процессе интенсивного освоения традиции русского символизма, акмеизма и футуризма, в том числе благодаря переводческой практике; драматурги Фолькер Браун и Хайнер Мюллер раскрывают тему кризиса и крушения «реального социализма» с опорой на произведения Чехова, Федора Гладкова и Александра Блока.

В высшей степени плодотворным явилось обращение к русской литературе в жанре эссе. Целый ряд значительных произведений этого жанра, созданных такими немецкими писателями, как Томас Манн, Стефан Цвейг, Георг Лукач, Вальтер Беньямин, а позднее Генрих Бёлль и Кристоф Мекель, посвящены русским. Доминируют две тенденции: с одной стороны, идеологическая и культурно-политическая апроприация, перекодировка (Томас Манн, Георг Лукач), с другой – тяга к фикционализации, к созданию литературных биографий, включающих элемент художественного вымысла (Стефан Цвейг, Генрих Бёлль, Кристоф Мекель). Эти примеры с особой очевидностью показывают, что творческая рецепция включает в себя не только усвоение новых тем, мотивов и художественных приемов, но и теоретическую переоценку личности и творчества русских писателей, вследствие которой возникают новые эстетические концепции, воплощенные в литературных текстах. Такой результат дает, например, соотнесенность в творчестве Германа Гессе его статей, посвященных Достоевскому, и романа «Степной волк», в творчестве Кристы Вольф – связь между ее интерпретацией Достоевского в книге «Чтение и письмо. Вера в земную жизнь» и ее концепции «субъективной аутентичности» в романе «Раздумья о Кристе Т.».

Следует отметить, наконец, и большое культурно-историческое значение эссеистики на русские темы, поскольку рецепция русских писателей входит нередко в контекст мировоззренческих концепций, подвергаясь, с одной стороны, их влиянию, а с другой – трансформируя и развивая сами эти идейные концепции. Первый пример рецепции такого рода относится к середине XIX века, к переводческой деятельности Вильгельма Вольфсона, в чьих переводах явственно дает о себе знать «дух эпохи Гёте»; продолжением этой практики становится эстетизация славянофильства у Рильке, Томаса Манна и ряда других авторов; доминировать подобный подход начинает в период чрезвычайно интенсивного и разнообразного идеологического осмысления творчества Толстого и Достоевского, то есть в конце XIX и в первой трети ХХ века, а кульминации он достигает в процессе многопланового и противоречивого восприятия русской литературы в контексте диалектического и исторического материализма в ХХ веке – у общественных деятелей (Роза Люксембург) и философов (Георг Лукач), но также и у поэтов (Бертольд Брехт, Анна Зегерс, Сара Кирш и др.).

Рецепция такого рода особенно показательна, когда речь идет о некоторых вариантах трансформации литературных текстов, обеспечивающих их социополитическую актуальность в культуре переходных эпох, – тема, вызывающая подчеркнутое внимание современной культурологии (см. напр., работы Яна и Алейды Асман). Вопреки традиции XIX века с ее пониманием истории литературы как формы создания культурной идентичности народа и нации, история рецепции призвана маркировать прежде всего разрывы и переломные моменты в гомогенном и последовательном на первый взгляд развитии национальной культуры. Ее задача – высветить связь между степенью интенсивности и характером восприятия иностранной литературы и фазами кризисов и эстетической дезориентации в литературе принимающей. Рост влияния русских писателей, прежде всего Толстого и Достоевского, наблюдается именно в те кризисные периоды немецкой истории, когда возникала потребность в новых ценностях, когда рождались новые религиозные и философские дискурсы. Страстная заинтересованность, с которой воспринималась русская литература в 1900-е годы, воодушевление, с которым не только писатели, но и философы, социологи, теологи, психологи набрасывались на сочинения Достоевского, выявляют степень той духовной опустошенности и интеллектуального застоя, который испытывала Германия эпохи Вильгельма II. Вместе с тем именно в такие периоды подлинно диалогические и творчески продуктивные формы рецепции чаще всего подменяются безоглядным присвоением и инструментализацией иностранных текстов, невыносимо огрубленными, неуважительными, равнодушными к их эстетическим достоинствам интерпретациями. В особенности это относится к немецкой рецепции Достоевского в первой трети ХХ века. Стремление поставить чужой опыт на службу собственным интересам, обрести новые духовные ориентиры с опорой на русскую литературу, наблюдается в самых различных областях социальной жизни, проявляется в самых различных идеологических формах. Таковы, например, известные попытки критики культуры с крайне консервативных позиций (Меллер ван ден Брук, Освальд Шпенглер, Томас Манн) в «конце века» и после проигранной Первой мировой войны; таковы усилия заново создать идеологическую платформу для строительства социалистических общественных отношений после Второй мировой войны в ГДР (о том, что поиски такой платформы велись и в западногерманской философии, свидетельствует биография Достоевского, написанная в те годы Рейнгардом Лаутсом). Аналогичные попытки предпринимались и в области естествознания; так, психоанализ приобрел свои характерные черты благодаря размышлениям Фрейда над Достоевским.

Связи и отношения, возникающие из этой рецепции, отличаются большой сложностью, пути установления контактов запутаны и труднообозримы. История русско-германских отношений знает примеры громадного взаимного обогащения, но также и множество тяжелых недоразумений, глубокое взаимное непонимание. Нередко именно случаи наиболее интенсивной рецепции были обусловлены предрассудками и искажениями фактов и смыслов, отмечены острым противоречием между увлеченностью и страхом, воображаемой близостью и реальной чуждостью. Желанное преодоление дистанции между литературами России и Германии оборачивалось тогда ее невольным возрастанием, а любовь к «другому» – горьким сознанием ее неосуществимости. Особенно наглядным примером может служить в этом отношении рецепция русской литературы у Томаса Манна. Встречаются ситуации, когда контакты устанавливаются при посредстве других литератур, например французской, как свидетельствует об этом история восприятия Тургенева, Толстого, Достоевского. Имеют место случаи, когда увлечение русской литературой приводит к диалогу между самими немецкоязычными авторами; так, благодаря обращению к Достоевскому вступают в контакт между собой Бёлль и Зегерс, а общий интерес к русскому акмеизму способствует встрече Ингеборг Бахман и Пауля Целана.

Средства и формы рецепции характеризуются большим разнообразием: это и переводы, филологически точные, как и вольные, поэтические, близкие к подражанию, это и структурообразующие интертекстуальные отношения (например, в новеллистике Марии фон Эбнер-Эшенбах или в «Волоколамском шоссе I–V» Хайнера Мюллера), и лирические тексты с посвящениями (напр., многочисленные стихотворения поэтов из ГДР посвящены Есенину или Маяковскому), и разнообразные варианты использования тем и мотивов, ведущих свое происхождение из русской литературы (напр., в романе Франца Кафки «Процесс» или в драме Томаса Бернхарда «Охотничье общество»). Как мы могли убедиться, чрезвычайно важной формой рецепции являются литературно-критические эссе и статьи. Многие из них, как, например, работа Вальтера Беньямина о Лескове, имеют большое теоретическое значение, другие, как например, очерки Стефана Цвейга и Германа Гессе о Достоевском, обнаруживают как высокое эстетическое качество, так и глубину историко-философского содержания.

При всем тематическом и интенциональном многообразии русско-немецких литературных отношений в них различимы определенные константы, главные линии восприятия. В центре внимания находится ограниченный круг авторов: Федор Михайлович Достоевский (1821–1881), Лев Николаевич Толстой (1828–1910), Николай Васильевич Гоголь (1809–1852), Александр Сергеевич Пушкин (1799– 1837), Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841), Иван Александрович Гончаров (1812–1891), Иван Сергеевич Тургенев (1818–1983), Антон Павлович Чехов (1860–1904), Максим Горький (1868–1936), Борис Пастернак (1890–1960), Осип Мандельштам (1891–1938), Александр Солженицын (1918–2008). Нередко личность автора вызывает больший интерес, чем его произведения. Во все периоды рецепции наблюдается склонность к восприятию русской литературы в первую очередь как источника сведений социально-политического и культурно-исторического характера при недостаточном внимании к художественной стороне воспринимаемых произведений. При этом на первый план выходит порой тенденция к подтверждению или обоснованию уже существующих, сложившихся в немецкой культуре образов России и русских (литература как отражение «русской души», «азиатского анимализма» и т. п.), к использованию таких «образов чужого» в качестве аргументов, способствующих созданию тех или иных мифологических и идеологических конструкций. В первую очередь это относится к творчеству Достоевского. Инструментализаций такого рода не избегают и большие писатели, иногда использующие один и тот же материал в прямо противоположных целях. Так, в памфлете «Размышления аполитичного», написанном в годы Первой мировой войны, Т. Манн обращается к произведениям Достоевского для того, чтобы легитимировать свою идею «консервативной революции», а десятилетием позже он же в эссе «Гёте и Толстой» эту идею пересматривает и вновь использует для этого тексты Толстого.

Но элемент идеологизации присутствует и в тех случаях, когда художественная специфика русских произведений не выносится за скобки, а, напротив, привлекает к себе подчеркнутое внимание писателей. Так, именно интерес к проблеме взаимоотношения этического аспекта с эстетическим обусловливает обращение таких авторов, как Герман Гессе, Генрих Бёлль, Пауль Целан, Готфрид Бенн, Сара Кирш и Хорст Бинек, к творчеству тех русских писателей, которые представляют т. н. «лазаристскую традицию», то есть раскрывают тему страдания, унижения, изгнания и преследования. В этом ключе рассматривались произведения Достоевского, Толстого, Чехова, Мандельштама, Ахматовой, Солженицына. Кроме того, немецкие писатели все снова и снова обращаются к творчеству забытых, недооцененных на родине или подвергшихся гонениям русских поэтов. Брехт отдает дань памяти своему другу и учителю Сергею Третьякову, Целан вводит в немецкую поэзию стихи Мандельштама, своего «брата Осипа», Кристоф Мекель напоминает о значении несправедливо забытого Евгения Баратынского.

Каждый, кто обращается к истории русской литературы в Германии, Швейцарии или Австрии, вступает, таким образом, на обширную территорию, где еще немало белых пятен и многое нуждается в осмыслении и переоценке.

Отдельные эпизоды этой истории хорошо знакомы знатокам, но неизвестны широкому читателю. Задача настоящей работы заключается в том, чтобы хотя бы отчасти изменить эту ситуацию, представив панораму немецко-русских контактов во всей ее широте, во всем разнообразии ее содержания. Тем не менее избранная нами область исследования настолько обширна, что попытка осветить весь материал с исчерпывающей полнотой была бы ложной претензией; необходим был тщательный отбор наиболее показательных явлений. Даже создание истории одной национальной литературы – предприятие весьма сомнительное, требующее ясного понимания того, что как предмет, так и методы историографического описания неизбежно дают повод для множества критических замечаний. Это касается и отбора авторов, и оценки их произведений, и степени влияния культурно-исторического контекста, и проблемы периодизации, связанной с хронологическим распределением литературного материала. Еще больше вопросов такого рода вызывает история литературной рецепции, предполагающая, что в поле зрения оказываются одновременно две национальные литературы и отношения между ними. Соблюдение исторической последовательности в изложении историко-литературных фактов представляет в этом случае отнюдь не единственную трудность. Наряду с этим возникает необходимость принимать во внимание еще несколько аспектов анализа: диалогический, т. е. предполагающий изучение рецепции русской литературы как процесса ее творческого переосмысления; имагологический, т. е. раскрывающий обусловленность рецепции господствующим в ту или иную эпоху образом России; альтеративный, т. е. осмысляющий рецепцию как опыт усвоения и присвоения «другого» или «чуждого». Именно два последних аспекта в их взаимосвязи – опыт встречи с другой, чуждой культурой и экзотический образа «русского», одновременно привлекательный и отпугивающий, – с самого начала играют большую роль в процессе восприятия и оценки текстов русской литературы. Понятия, артикулирующие аспект чуждости, такие как «скифство» или «азиатчина», постоянно встречаются не только в записках путешественников XVI–XVII веков, но и в литературных текстах ХХ века, от Томаса Манна и Германа Гессе до Хайнера Мюллера. Нередко восприятие русской поэзии формируется под влиянием топических образов русской культуры и общества; выразительные примеры этого дает рецепция творчества Тургенева в конце XIX века и отдельные фазы рецепции Толстого в ХХ веке. Вместе с тем заметной чертой немецкой рецепции всегда остается внимание к тем особенностям русской литературы, на которые в самой России внимания не обращали. Это касается, в частности, Достоевского, об этом же свидетельствуют работы Стефана Цвейга или Георга Лукача, в которых ставится вопрос о мировом значении русской литературы в свете восходящей к Гёте концепции «всемирной литературы» в связи с понятием «духовного товарообмена» между нациями и культурами.

Внимания заслуживают, далее, разнообразные формы трансфера: переводы, статьи, рецензии, письма, описания путешествий, а также лица и учреждения, осуществлявшие посредническую деятельность, – переводчики, критики, журналы, издательства и т. п. Особенно важны переводы, поскольку тексты русской литературы – в отличие от произведений на английском, французском, итальянском языках – не были доступны для большинства немецких авторов в оригинале, а исключения, такие как Рильке, Бергенгрюн, Целан, лишь подтверждают это правило; это меняется лишь в эпоху ГДР. Зависимость от переводов является одной из причин того факта, что русская литература воспринималась преимущественно на уровне содержания, внеэстетически, о чем свидетельствует, например, западная рецепция творчества Пастернака, которого знали почти исключительно как автора романа «Доктор Живаго», не имея представления о его гениальной лирике. В отдельных случаях переводы приобретали значение канона, десятилетиями предопределявшего интерпретацию того или иного произведения, того или иного автора, как это показывает, например, перевод романов Достоевского Разиным, вышедший в начале ХХ века в издательстве Пипера. Долгое время этот перевод оказывал влияние на представления немцев о языке и стиле русского писателя, закрывая доступ к пониманию таких его качеств, как диалогизм и полифония. Все эти аспекты мы стремились включить в нашу книгу, хотя не все могли быть освещены детально.

Наряду с переводчиками значительное место занимают в настоящей работе известные литературные критики и публицисты, решающим образом способствовавшие усвоению русской литературы в Германии. Так, молодой Фонтане познакомился с русской литературой – с творчеством Пушкина, Лермонтова, Гоголя и других – благодаря своему наставнику Вильгельму Вольфсону. Так, Гуго фон Гофмансталь и Томас Манн воспринимали творчество Толстого и Достоевского сквозь призму взглядов Дмитрия Мережковского, а Генрих Бёлль знакомится с разнообразными явлениями советской литературы 1960–1970-х годов с помощью своего друга Льва Копелева.

Данная работа задумана и написана как история рецепции, иными словами, речь идет о восприятии и творческом осмыслении русской литературы писателями, критиками и философами, о восприятии литературных текстов. Лишь в этом контексте привлекаются и проблемы культурно-исторического характера. Аспекты имагологии занимают сравнительно небольшое место, в частности потому, что эта область хорошо освещена в изданиях, выходивших в рамках проекта «Западно-восточные отражения» («West-östliche Spiegelungen») под руководством Льва Копелева, Мехтильд Келлер и Герда Коэнена, а затем продолженных Карлом Аймермахером и Астрид Вольперт.

В некоторых случаях, когда отчетливые соответствия между текстами невозможно было подтвердить фактами взаимных контактов, мы прибегали к методу типологических аналогий. Таковы, например, очевидные, но не имеющие генетического подтверждения аналогии между новеллой Артура Шницлера «Смерть» и рассказом Толстого «Смерть Ивана Ильича», между новеллой Шницлера «Лейтенант Густль» и повестью Достоевского «Кроткая», между новеллой Томаса Манна «Паяц» и «Записками из подполья» Достоевского.

Что касается историографического подхода, то мы, не придерживаясь ни каузального, ни телеологического методов, сознательно ограничиваем себя дескриптивным изложением событий, составивших двухсотлетнюю историю рецепции русской литературы в странах немецкого языка – восприятия этой литературы, сближения с нею и ее усвоения. Этими тремя понятиями – восприятие, сближение, усвоение – охватываются как формы, так и фазы контактов с иностранной культурой. Литературные эпохи, такие как романтизм, реализм, модернизм, не могли служить нам принципом организации материала потому, что в России и в Германии они не вполне совпадали и трактовались по-разному (особенно ясно это видно на примере романтизма). Общепринятые историко-литературные понятия – «реализм», «натурализм» и т. д. – использовались нами лишь в разделе 3.3. и в главе 4, где они обозначают литературные группировки, способствуя большей четкости изложения. По большим главам материал распределен в соответствии с фазами восприятия и сближения (главы 2 и 3), а также в соответствии с периодами, обнаруживающими наибольшую интенсивность усвоения, такими как рубеж веков, 1920-е годы, период между 1945 и 1989 годами в зоне советской оккупации, затем в ГДР и в немецкоязычных странах, находившихся западнее железного занавеса. Поскольку в ГДР история рецепции русской литературы отличалась особой широтой, при ее описании использовался, наряду с историческим, и жанровый подход.

Книга объединяет в себе главы обзорного характера с разделами, содержащими детальный анализ отдельных фактов творческого усвоения на примере значительных авторов и произведений. Тем самым мы стремились дать представление как о широте и многообразии, так и об интенсивности рецепции. Каждая из глав включает в себя краткое описание исторического контекста и способов трансфера фактов, поскольку они имеют большое значение для понимания того, как зарождалась и трансформировалась культура рецепции под влиянием прессы, издательств, переводчиков. С другой стороны, и сама культура рецепции определяла, в свою очередь, формы трансфера и способы восприятия; например, процесс формирования канона под знаком концептов «русской души» и «русской сущности» нередко находил отражение в отборе переводимых текстов и авторов при составлении и издании антологий. Показательным примером релевантности социокультурных контекстов служит рецепция русской литературы в ГДР. Вот почему мы считали необходимым намечать в начале глав исторические горизонты ожиданий, включающие краткую характеристику социальных, культурных и историко-литературных условий восприятия. Они призваны способствовать лучшему пониманию количественных и качественных критериев, определявших процесс рецепции. Кроме того, эта вводная информация позволяет точнее показать место и функцию усвоения как особой формы рецепции в той или иной литературной системе. В частности, она дает возможность выявить характер и объем творческой трансформации произведений русской литературы в текстах немецких писателей, искавших в них не подтверждения готовых образов России, а новых средств художественной выразительности и образного воплощения реальности. Культурно-исторические обзоры важны к тому же и как попытка прочертить сквозные линии рецепции. Фрагменты, описывающие факты трансфера, роль отдельных лиц и институтов, не включают, однако, анализа литературоведческих публикаций и не претендуют на создание исчерпывающей полноты картины. Они лишь намечают различные пути рецепции (через издательства, переводческую практику и т. д.); более подробную информацию читатель найдет в заключающей книгу библиографии, а прежде всего в весьма основательной работе Фридриха Хюбнера, вышедшей в свет в 2012 году.

Центральную часть монографии образуют главы, посвященные тем авторам, чье творчество в наибольшей степени отмечено влиянием русской литературы (Райнер Мария Рильке, Томас Манн, Бертольд Брехт, Анна Зегерс, Криста Вольф, Пауль Целан, Генрих Бёлль, Иоганнес Бобровски, Томас Бернхард, Хайнер Мюллер, Кристоф Меркель, Инго Шульце и др.). Именно они, каждый по своему, дают наилучшее представление об объеме, характере, формах и функциях рецепции русской литературы в немецкоязычной поэзии и публицистике.

Различные процессы рецепции изучаются с опорой на такие понятия, как восприятие, сближение, перевод, обработка, усвоение, диалог, творческая рецепция, литературно-критическое осмысление. Эта терминология, используемая прежде всего в области рецептивной эстетики, в области исследования концептов «своего» и «чужого» и в теории интертекстуальности, далеко неоднозначна и может в разных контекстах приобретать едва ли не противоположные смыслы. От методологического ее обоснования мы в рамках настоящей работы сознательно отказываемся.

Предметом данного исследования являются лишь письменные тексты, относящиеся к художественной литературе, эссеистике и литературной критике. Нами не рассматривались ни русские радиопьесы, ни кинофильмы (напр., экранизации «Анны Карениной» Толстого, «Доктора Живаго» Пастернака) и телефильмы (например, «Любовь Обломова» по роману Гончарова «Обломов»). Что касается примеров обратного воздействия немецкой литературы на русскую, то они приводились лишь в отдельных случаях. Это относится, например, к исторически первому примеру двойной рецепции – отклику Белинского на рецензию Карла Августа Фарнхагена фон Энзе, посвященную сочинениям Пушкина. Нечто подобное происходит и в тех чрезвычайно интересных случаях, когда те или иные смысловые аспекты в произведениях русского автора сначала привлекают внимание немецкой критики, а затем, лишь через ее рецепцию, осознаются и в самой России. Примеры такого рода встречаются в истории освоения творчества Достоевского, которая в обеих странах отличалась большой сложностью и изобиловала противоречиями.

Настоящая работа представляет собой итог многолетних занятий ее автора историей немецко-русских литературных связей. Его интерес к этой теме пробудился в школьные годы, проведенные им в ГДР, окреп в годы учебы во Фрейбургском университете под руководством Вильгельма Леттенбауэра и в Москве под руководством Василия Кулешова, проявился в первых научных работах, написанных во время творческих командировок в Советский Союз и под влиянием многочисленных встреч с русскими друзьями и коллегами, среди которых были Лев Копелев, Илья Фрадкин, Александр Михайлов и многие другие. Как и всякая обобщающая работа историко-литературного характера, наша монография была бы немыслима без опоры на обширную научно-исследовательскую литературу по избранной теме, которая представлена в библиографии. Это и теоретические работы (Рейснер 1962; 1988; Вегнер 1968; Алексеев 1974; Раммельмейер 1978; 1979), и культурно-исторические (Шлегель 1991), и исследования, посвященные отдельным историческим периодам или авторам (Кале 1950; Рейснер 1970; Грасхоф 1973; Гартман / Эггелинг 1998; Герик 2000; Шюнеман 2005; Шульт 2012). То же относится к составленному Вольфгангом Казаком обзору немецких переводов из русской литературы ХХ века, опубликованных в период с 1945 по 1990 год, к обзорным статьям Карлхайнца Каспера в журнале «Восточная Европа», посвященным литературе 1990-х годов, к уже упоминавшейся библиографии немецких переводов, составленной Фридрихом Хюбнером. Но прежде всего это относится к изданиям, вышедшим в рамках проекта «Русско-немецкие отражения», инициированного Львом Копелевым и продолженного Карлом Аймермахером и Астрид Вольперт. Разумеется, мы обращались также к многочисленным научным статьям и монографиям, посвященным изучению отдельных авторов, текстов или периодов рецепции. Многие из этих статей и монографий принадлежат немецким ученым, в особенности славистам из ГДР, таким, например, как Эберхард Рейснер, Хельмут Грасхоф, Ульф Леман, Герхард Цигенгейст и в первую очередь Франц Мирау, принимавший деятельное участие в создании этой книги как писатель и собеседник. Библиографический аппарат включает не все, а лишь основные источники, указания на которые даются в основном тексте книги в скобках (имя автора, год издания, страница). Отражая, как мы надеемся, современное состояние вопроса, библиография не претендует тем не менее на исчерпывающую полноту.

Слова благодарности

Такую объемную и сложную работу, как данная книга, невозможно было бы осуществить без всесторонней поддержки. Я признателен Кристофу Мекелю, Инго Шульце, Кате Петровской и Аннет Грёшнер за плодотворные беседы и важную письменную информацию. За конструктивные советы и критику я благодарен российским и немецким коллегам, в особенности Фрицу и Зиглинде Мирау, Наталье Бакши, Александру Белобратову, Хендрику Бирусу, Элизабет Шоре, Эрике Гребер, Дирку Кемперу, Алексею Круглову, Фреду Лёнкеру, Ларисе Полубояриновой и Алексею Жеребину. Действенную помощь мне оказало отделение германистики и компаративистики университета города Эрланген-Нюрнберг. В первую очередь хочу поблагодарить Изабелле Урбан за неутомимую работу по набору текста, а также Дирка Крецшмара, Кристину Любколь и Дирка Нифангера за содействие в получении финансовых средств для оплаты нелегкой работы моих увлеченных и находчивых помощников Изанне Дикенхерр, Даниэля Хугманна и Йенса Фойринга, «добывавших» для меня книги. Йенсу Финку я выражаю благодарность за тщательное редактирование текста.

Огромное спасибо д-ру Оливеру Шютце из издательства Metzler-Verlag за терпение, заинтересованность и конструктивные советы в процессе издания книги, а также обществу VG Wort¹ за щедрую субсидию на типографские расходы. И в завершение хочу поблагодарить мою супругу за ее критические и вдохновляющие замечания и моего сына Мануэля за помощь в оформлении текста.

Предварительные замечания

При первом упоминании немецкого произведения, как правило, сначала приводится его название, переведенное на русский язык, а затем в скобках – оригинальное название.

Русские имена приводятся без отчеств, при многократном упоминании – в первую очередь это относится к Ф. М. Достоевскому и Л. Н. Толстому – как правило, называется только фамилия. Если фамилия Толстой не сопровождается именем и отчеством или инициалами, то всегда имеется в виду Лев Николаевич Толстой. Если речь идет об Алексее Николаевиче Толстом и Алексее Константиновиче Толстом, то указываются имя и отчество.

В конце книги помещена выборочная библиография, которая наряду с обзорными историческими и литературно-историческими трудами и библиографическими указателями содержит 775 наименований работ, посвященных рецепции русской литературы в немецкоязычном ареале. Сначала приведены работы более общей направленности, а затем сочинения, посвященные творчеству отдельных русских авторов, попавших в фокус рецепции.

В отличие от большинства литературно-исторических работ в настоящей книге в ссылках указываются только фамилия автора и год издания. Более подробная информация в ссылках не приводится, чтобы облегчить чтение текста.

2. Рецепция и сближение до 1800 года

2.1. Первые контакты. От Киевской Руси до XVIII века

Первые политические и экономические контакты между немцами и русскими устанавливаются не позднее чем во времена Средневековья, письменно они зафиксированы в хрониках, например в Хронике Дитмара или в Лифляндской рифмованной хронике, в путевых заметках, а также в ранних литературных памятниках на русском языке. Так, в самом значительном произведении древнерусской литературы – «Слове о полку Игореве» – упоминаются немцы в Киеве, которые вместе с русичами и другими народами восхваляют великого князя Киевского Святослава и оплакивают военное поражение, которое в 1185 году потерпел от половцев Новгород-Северский князь Игорь. Крупные южно-немецкие ремесленные и торговые центры, такие как Нюрнберг и Аугсбург, уже в Средние века завязывают с Россией торговые отношения. Северорусские города – Новгород, Смоленск и Псков – поддерживают со времени позднего Средневековья иногда напряженные, но тем не менее успешные экономические отношения с Германской империей, а немецкие ганзейские города, например Любек, – с Русским государством, вопреки различным препятствиям и конфликтам, которые были обусловлены в том числе миссионерскими и колонизаторскими устремлениями Германского Ордена. Уже в Средние века Россию объезжали уполномоченные германского кайзера, и первые серьезные сведения о Русском государстве сообщали купцы или дипломаты, например Сигизмунд фон Герберштейн (1485–1566), посетивший Россию дважды, в 1516–1518 и в 1526–1527 годах. В своих «Записках о Московии» («Rerum Moscoviticarum Commentarii»), которые увидели свет в 1549 году и благодаря переводам на английский, французский и итальянский языки стали известными по всей Европе, Герберштейн подробно описывает не только географические, социальные, религиозные и административные особенности России, но и русский язык, а также литературные памятники, такие как летописи, церковные тексты и т. п. Кроме того, «Записки» содержат в общем и целом верную карту России и план Москвы. Этот документ, который вплоть до XVIII века был объектом пристального внимания в Европе, пережил большое количество переизданий. Многочисленные тексты о России, которые появились в раннее Новое время, основывались на труде Герберштейна (Poljakov 1999: 25 ff.).

С начала XVI века, после двухсот лет татаро-монгольского ига, становятся все более интенсивными контакты в экономической и военно-технической сферах. На службе у Русского государства состоит большое число ремесленников и военных экспертов, приглашенных в Россию Иваном Грозным (1533–1584), который одержал одну из своих важнейших побед – взятие Казани в 1552 году, в том числе благодаря немецким взрывотехникам. Не позднее чем в XVII веке немецкие университеты Ростока, Грайвсвальда, Йены, Франкфута-на-Одере и Виттенберга становятся центрами исследований русской культуры, теологии и языка, о чем свидетельствует, например, изданный в 1665 году труд Иоганна Шваба «Cirkov Moskovskij», в котором наряду с теологическими аспектами освещаются и филологические (Zeil 1994:17). Немного позднее предпринимаются и первые серьезные попытки сделать русский язык доступным для изучения в немецкоязычном регионе (грамматика русского языка «Grammatica Russica» Генриха Вильгельма Лудольфа, 1696). С XVI века появляются многочисленные путевые заметки и листовки, например во время Лифляндской войны (1558–1583); только во второй половине XVII века в Восточной и Северной Европе было напечатано более семидесяти таких сочинений. Даже если в них рисовался не всегда объективный, часто отрицательный образ России (Kappler 1985), знакомство с ними очень важно, т. к. они подготовили почву для интенсивного и глубокого интеллектуального обмена между Восточной Европой, с одной стороны, и Центральной, Западной и Северной Европой – с другой.

Выдающимся образцом этого жанра с точки зрения полноты сведений, литературного достоинства и силы воздействия является «Описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию» Адама Олеария («Offt begehrte Beschreibung der Newen Orientalischen Reise», 1647), особенно второе, дополненное издание («Vermehrte Newe Beschreibung Der Muscowitischen und Persischen Reyse», 1656). В 1633–1636 годах Олеарий участвовал в путешествии через Россию и Персию в качестве секретаря посольства герцога Гольштейн-Готторпского. С 1633 по 1643 год он трижды побывал в России. Олеарий был первым немецким литератором (он состоял в «Плодоносном обществе»), который много писал о России. Из шести книг его «Описания» прежде всего третья содержит подробные сведения о России и жизни русских людей (об истории, государственном устройстве, населении, уровне образования, религии, климате, топографии и т. п.), дополненные многочисленными иллюстрациями и детальной картой России, которая – в особенности карта Поволжья от Новгорода до Астрахани – до XVIII века считалась самым надежным картографическим документом данного региона. Правда, необычайно полный и подробный отчет Олеария все же не всегда достоверен, так как Олеарий не владел в достаточной мере русским языком. Кроме того, «Описание» не лишено предрассудков, в частности в нем встречаются отрицательные клишированные образы: русский человек как необразованный варвар, пьяница и т. п. (Liszowski 1985). С другой стороны, «Описание» благодаря своим литературным достоинствам и стихам о России барочного поэта Пауля Флеминга может считаться первым значительным произведением литературы, посвященным России.

Многократно переизданное (Fechner 2012, S. 201 f.) и вскоре переведенное на голландский, французский, английский и итальянский языки «Описание» Олеария представляет особый интерес еще и потому, что оно послужило отправной точкой и основой для целого ряда литературных описаний России. Так, очевидно, что главы «Симплициссимусa» («Der abentheuerliche Simplicissimus Teutsch», 1668) Г. Я. Гриммельсгаузена, действие которых происходит в России, базируются на тексте Олеария, Гёте и Шиллер также обращались к «Описанию», собирая сведения о России (например, Шиллер для пьесы «Деметриус»).

Тема России появляется в литературе периода барокко не только благодаря Гриммельсгаузену. При этом речь идет не об интересе к русской литературе, которая в тот момент лишь зарождается, а о том двойственном представлении, которое формируется о стране и ее жителях: с одной стороны, встречается восходящий к античной идиллии образ мирных сельских жителей, с другой стороны, русские предстают в образе варваров, скифов – Россия отождествляется со Скифией, а ее жители воспринимаются как воплощение чужого, незнакомого и опасного начала, например в стихах Иоганна Клая или Симона Даха.

Первый литературный образ России, заслуживающий внимания, появился в творчестве барочного поэта Пауля Флеминга (1609–1640). Ученик Опица, он участвовал вместе со своим другом Олеарием в упомянутом путешествии по России, а полученные впечатления послужили основой для более чем пятидесяти стихотворений о России.

Наряду с панегириками у него присутствуют описания ландшафтов, людей и их деятельности, посредством которых он создает новый образ России в надежде «обнаружить в варварах что-нибудь неварварское». В первом большом стихотворении Флеминга о Новгороде («In Groß-Neugart der Reußen», M. DC XXXIV) русские представлены как мирные, живущие в гармонии с окружающим миром крестьяне и колонизаторы. При этом поэт конкретизирует топический пейзаж, обогащая его живыми наблюдениями, и создает такую форму поэзии на тему сельской жизни, которая, оставаясь абсолютно созвучной жанру идиллии (например, в плане стилизации природы как внеисторического, бесконфликтного пространства), в то же время опирается на личный положительный опыт соприкосновения с чужой культурой, представляет собой попытку его художественного осмысления.

2.2. Немецкоязычный ареал и Россия в XVIII веке

Исторический контекст и пути культурного обмена

Интерес к России усиливается в эпоху Просвещения. Петр I (правил с 1682 / 1689 по 1725) и его преемники, в первую очередь происходившая из немецкого княжеского рода Екатерина II (годы правления: с 1762 по 1796), посредством множества реформ открыли для России «окно» в Западную и Центральную Европу, что подчеркивалось основанием новой блестящей столицы – Санкт-Петербурга. Эти реформы сопровождались культурными акциями, которые ограничивали влияние православной церкви и способствовали быстрому развитию науки и искусства в творческом диалоге с западноевропейскими образцами. Ярким примером тому служит основание Российской академии наук (1725) и многочисленных высших учебных заведений, целенаправленная поддержка книгопечатания и реформа русского письменного и литературного языка. Все эти меры способствовали становлению в России художественной литературы, ключевыми фигурами которой стали автор сатирических произведений Антиох Кантемир (1709– 1744), ученый и поэт Михаил Ломоносов (1711–1765), переводчик и реформатор стихосложения Василий Тредиаковский (1703–1769), поэт-классицист Александр Сумароков (1718–1777) и обладавший многогранным талантом Гаврила Державин (1743–1816), автор знаменитой оды «Бог» и стихотворения «Водопад». Внешнеполитически обезопасить открытую для Европы Россию должна была политика династических браков, в результате которой было установлено большое количество связей с немецкими княжескими домами, например с Прусским, Саксен-Веймарским и Вюртенбергским. Таким образом, Россия оказывала влияние на политические решения немецких княжеских домов вплоть до середины XIX века. Кроме того, Россия стала влиятельным игроком на центрально-европейской политической арене благодаря своему участию в различных военных коалициях, в частности в «Священном союзе» с Пруссией и Австрией. После военной кампании против Османской империи, удачно окончившейся для России взятием крепости Азов (1696), и победоносно завершенной Северной войны (1700–1721), которая наконец дала выход к Балтийскому морю, Российское государство в начале XVIII века сменило Швецию и Польшу, которые до тех пор были самыми влиятельными державами в Северной Европе. В результате разделов Речи Посполитой Россия расширяет свою территорию на Западе и превращается в непосредственного соседа Австрии и Пруссии. Одновременно с этим Российская империя в результате победы в Семилетней войне усиливает свое влияние в немецкоязычном ареале, как военное, так и дипломатическое: российские войска продвигаются до Берлина, а российское правительство берет на себя роль посредника между Пруссией и Австрией (например, при заключении Тешенского договора в 1779 году). В этой роли оно не раз будет выступать и в XIX веке.

Реформы и в особенности усиление политического влияния России во время правления Екатерины II имели многочисленные последствия для культурных связей между обеими странами. Отношение к России меняется, оно отмечено любопытством и жаждой как можно больше узнать про нее, с одной стороны, и страхом перед мало предсказуемым огромным соседом – с другой. Соблазнившись заманчивыми предложениями, в Россию из стран немецкоязычного ареала устремляется огромное количество специалистов, часть из которых со временем займет влиятельные посты в сфере военного дела, управления, экономики, промышленности и образования. Показательна в этом смысле биография Эрнста Иоганна Бирона, фаворита Анны Иоанновны (1730–1740), который фактически управлял Россией. В Российской академии наук в первые десятилетия ее существования наблюдалось преобладание немецких ученых, среди первых 107 членов Академии было 48 немцев.

Одновременно российское правительство предпринимает целенаправленные действия, с тем чтобы расположить общественное мнение Европы в пользу России. При помощи состоявшего на службе у Петра I Генриха Гюйсена к пропаганде взглядов российского правительства за границей привлекаются немецкие представители культуры, науки и журналистики. Начиная с эпохи Петровских реформ Россия становится объектом деятельного интереса ключевых фигур немецкого искусства, науки и теологии, например таких немецких пиетистов-гернгутеров, как Герман Франке и Эрнст Глюк.

Из немецких ученых и философов необходимо упомянуть в первую очередь Готфрида Вильгельма Лейбница (1646–1716). С 1668 года он изучал славянские языки и историю славянских народов и первым среди немецких мыслителей серьезно задумался об отношениях между Европой и Россией. Последней он отводил роль главного посредника между Европой и Азией. В период между 1711 и 1716 годами Лейбниц четыре раза встречался с Петром I и, кроме того, направил ему огромное количество писем и докладных записок, побуждавших царя к продолжению политических и общественных реформ. Порывая с предшествующей традицией, Лейбниц представляет Россию не как страну варваров, а как способный к культурному развитию социальный организм. В соответствии с этим Лейбниц предлагает Петру I планы по реорганизации государственного аппарата и учреждению Академии наук. Позицию Лейбница разделяли многие немецкие просветители, которые с любопытством и интересом смотрели на огромную неизведанную державу на Востоке, а после реформ Петра I и Екатерины II считали, что эта страна имеет колоссальный потенциал развития и у нее большое будущее. Такое отношение к России можно снова наблюдать полтора века спустя, несмотря на то что идеологические предпосылки к тому времени меняются, переходя практически в свою противоположность.

Россия и русская литература в немецкоязычных публикациях эпохи Просвещения

В соответствии с повышенным интересом к России, информация о стране и людях, которая появляется в начале XVIII века в немецкоязычной публицистике, например в журналах «Acta eruditorum», «Europäische Fama», «Curieusen Bücher-Cabinet», становится все более подробной, разносторонней и точной, а ее оценки более дифференцированными. Во второй половине XVIII века просветительскую функцию перенимают «Гёттингенские ученые ведомости» («Göttingische Anzeigen von gelehrten Sachen»), «Еженедельные новости» Антона Фридриха Бюшинга («Wöchentliche Nachrichten»), «Немецкая библиотека» («Bibliothèque Germanique») и «Новая немецкая библиотека» («Nouvelle Bibliothèque Germanique»), «Всеобщая немецкая библиотека» Фридриха Николаи («Allgemeine deutsche Bibliothek»), «Немецкий Меркурий» Кристофа Мартина Виланда, «Немецкая хроника» Кристиана Фридриха Даниэля Шубарта («Deutsche Chronik») и «Всеобщая литературная газета» («Allgemeine Literaturzeitung»). Также необходимо упомянуть исторический журнал под редакцией Герхарда Фридриха Миллера «Собрание российских историй» («Sammlung Rußischer Geschichte»), девять томов которого вышли в период с 1732 по 1764 год.

В области документальной литературы тема России нашла свое отражение в дневниках, биографиях и путевых заметках, авторы которых под впечатлением от Петровских реформ и изданных в России жизнеописаний Петра I писали о российском самодержце и его стране. Эту тенденцию хорошо иллюстрируют «Донесение о современном состоянии Московского царства» Кристиана Штифа («Relation von dem gegenwärtigen zustande des Moscovitischen Reichs», 1706) и, конечно же, записки Фридриха Кристиана Вебера «Преображенная Россия» («Das veränderte Rußland»), первый том которых вышел в 1721 году в Ганновере. Вебер, проживший в Санкт-Петербурге с 1714 по 1719 год, был решительным сторонником Петровских реформ. В форме дневниковых записей, дополненных различными документами, он доносит до читателей детальную и точную картину страны и происходящих в ней стремительных преобразований. Записки Вебера оказали серьезнейшее влияние на немецкую публицистику о России в первой половине XVIII века (Matthes 1987: 109 ff.). Компетентным пропагандистом русского языка и культуры был также Генрих Вильгельм Лудольф (1655–1712), уже упомянутый ранее в связи с русской грамматикой («Grammatica russica», 1696). Лудольф, в частности, помог Лейбницу и пиетисту Герману Франке установить связи с Россией. Из работ, опубликованных в конце XVIII века, следует упомянуть изданное в 1798 году двухтомное сочинение Кристофа Майнера «Сравнение старой и новой России» («Vergleichung des ältern, und neuern Rußlandes»), в котором затрагиваются вопросы культуры и общественной жизни.

Благодаря публицистике в Германии стали известны и блестящие достижения молодой русской литературы, сформировавшейся лишь в XVIII веке. Важную роль в этом сыграл просветитель Иоганн Кристоф Готтшед (1700–1766), который проявлял большой интерес к развитию культуры и литературы в России и поддерживал многочисленные связи с русскими людьми и живущими в России немцами. Благодаря ему Лейпциг становится в XVIII веке одним из центров российско-немецкого культурного обмена, таким же как Галле, Йена и Рига. Из журналов, издаваемых Готтшедом, упоминания заслуживает прежде всего «Новое из области приятной учености» («Das Neueste aus der anmuthigen Gelehrsamkeit», 1751–1762), содержавший первый в Германии серьезный литературный разбор русской поэзии (U. Lehmann 1966). В этом журнале публикуются первые сочинения русских авторов, в частности переведенная Готтшедом сатира Кантемира – одного из крупнейших представителей этого жанра в русской литературе, а также, после смерти Кантемира в 1744 году, эссе о жизни и творчестве этого поэта, рано ушедшего из жизни. На протяжении двенадцати лет было опубликовано в общей сложности тридцать две статьи и анонса о культурной жизни России, новых литературных произведениях (например, Сумарокова и Ломоносова) и новинках русской публицистики. Кроме того, в журнале помещались материалы о научной жизни в России, в частности об университетах.

Еще одной приметой большого интереса к России является необычайно полная информация о ней в «Универсальном лексиконе» Цедлера («Universal-Lexicon», 1732–1750). В этой энциклопедии на 66 ½ полосах (для сравнения: Англии отведены 26 ½ полосы, Франции – 10 ½, Италии – 4 ½) описываются географические особенности, население, государственное устройство, религия и история и – особенно подробно – современное состояние России.

Наряду с кругом Готшеда к России проявляют активный интерес и другие немецкие поэты, такие как Альбрехт фон Галлер, Карл Вильгельм Рамлер или Иоганн Петер Уц. Их литературные тексты, по большей части стихотворные, посвящены в первую очередь политическим событиям (например, Северной и Семилетней войнам) и правителям, таким как Петр I и Екатерина II. Преобладают хвалебные оды: Готшед пишет оду «Императору Петру Великому. Песнь» («Auf Kaiser Petern den Großen. Ein Gesang», 1761), «Хвалебную и поминальную оду» на смерть Петра I («Lob- und Klage-Ode», 1725); Иоганн Готфрид Гердер посвящает Екатерине II «Хвалебную песнь в праздник Нового года» («Lobgesang am Neujahrsfeste», 1765); Иоганн Генрих Фосс адресует императору Александру I «Торжественную песнь немецких россиян» («Festlied der Deutschrussen», 1801). С начала 1760-х годов все большее внимание привлекают к себе и российские авторы. В 1768 году журнал «Новая библиотека изящных наук и свободных искусств» («Neue Bibliothek der schönen Wissenschaften und der freyen Künste»), издаваемый просветителем Кристианом Феликсом Вейсе, представил биографии более сорока писателей под заголовком «Новости о некоторых русских писателях, а также краткое сообщение о российском театре» («Nachricht von einigen russischen Schriftstellern, nebst einem kurzen Berichte vom russischen Theater»). В период между 1772 и 1789 годами историк, лингвист и переводчик Хартвиг Людвиг Кристиан Бакмейстер (1730–1806) публиковал в журнале «Русская библиотека для познания современного состояния литературы в России» («Die Russische Bibliothek, zur Kenntniß des gegenwärtigen Zustandes der Literatur in Rußland») детальные сведения о научных и поэтических сочинениях, изданных в России после 1770 года, например о трудах Ломоносова, Сумарокова, Фонвизина. Бакмейстер, крупнейший посредник между немецкой и русской литературой в XVIII веке, дружил с историком Августом Вильгельмом Шлёцером, который также жил и работал в России, и помог Клопштоку издать в России поэму «Мессиада». Своего рода продолжением «Русской библиотеки» стал выходивший между 1793 и 1796 годами «Журнал о России» («Journal von Rußland»), издателем которого был Иоганн Генрих фон Буссе (1763–1835).

Во второй половине XVIII века в немецкоязычном ареале появляется много переводов и рецензий на произведения Тредиаковского, Ломоносова, Кантемира, Сумарокова и др., причем авторами этих переводов и рецензий нередко выступают видные писатели. О серьезном интересе к России и зарождающейся современной русской литературе свидетельствуют, например, некоторые сочинения Иоганна Готтфрида Зейме (1763–1810) и Августа фон Коцебу (1761–1819). Очевидно, что интерес именно к названным авторам диктуется жанровыми канонами эпохи Просвещения. Не соответствующие этим канонам очень популярные в России сочинения драматурга-сатирика Ивана Баркова или автора «срамных од» Александра Аблесимова не заинтересовали немецких переводчиков и рецензентов. Коцебу, который в начале XIX века снискал в Германии славу как автор комедий, а позднее подозревался в шпионаже в пользу России, не только многократно с восторгом отзывался о России в своих путевых очерках («Доcтопамятный год моей жизни» / «Das merkwürdigste Jahr meines Lebens», 1801; «Воспоминания о путешествии из Лифляндии в Рим и Неаполь» / «Erinnerungen von einer Reise aus Liefland nach Rom und Neapel», 1805), но и перевел в 1793 году стихи Державина на немецкий язык. Зейме, некоторое время состоявший на русской службе, первым из немецких писателей попытался выявить специфические особенности русской литературы в сопоставлении ее с немецкой. Так, в хвалебном сочинении «О жизни и характере российской императрицы Екатерины II» («Über das Leben und den Karakter der Kaiserin von Russland Katharina II», 1797) он со знанием дела характеризует творчество таких русских авторов, как Херасков, Василий Петров, Сумароков, Карамзин и Державин. В социально-критическом путевом очерке «Мое лето 1805 года» («Mein Sommer 1805», 1806) Зейме не только обстоятельно описывает свое путешествие через Польшу и Балтию в Санкт-Петербург и Москву, но и оценивает потрясшие его социальные противоречия, высказывая свои мысли по поводу сложных отношений между властью и народом (Oellers 1987).

2.3. Основоположники историографии и философии истории: Шлёцер и Гердер

Шлёцер и Гердер, несомненно, были важнейшими и известнейшими пропагандистами русской культуры в XVIII веке. Их значение обусловлено, с одной стороны, интенсивностью и масштабом интереса к русской истории и литературе, а с другой стороны тем, что результаты их научно-исторической и культурно-философской деятельности повлияли на Россию и развитие ее культуры.

Август Людвиг Шлёцер

Август Людвиг Шлёцер (1735–1809) и сегодня считается одним из лучших в XVIII веке знатоков российской и восточноевропейской истории, русского языка и древнерусской литературы (Winter 1961; Donnert 1985). Он был первым немцем, который попытался дать своим соотечественникам всеобъемлющее, разностороннее и в то же время систематически упорядоченное и научно обоснованное представление о России. Шлёцер, которого высоко ценил Гёте, но резко критиковали его коллеги-историки, начал изучать иностранные языки, учась в Виттенбергском и Геттингенском университетах, и в возрасте 27 лет владел более чем дюжиной языков. В Геттингене он изучал прежде всего восточные, в том числе и славянские языки. Впервые приехав в Россию в 1761 году, он стал членом Петербургской академии наук в качестве историка, но уже вскоре начал активно заниматься исследованиями в области славянских языков. Итогом его научной деятельности явилось издание одного из первых немецко-русских словарей. Уже в 1770 году, т. е. в возрасте 35 лет, Шлёцер был признан одним из лучших знатоков Восточной Европы. Однако написанная им в 1764 году «Русская грамматика» вызывала из-за допущенных в ней ошибок разногласия с русскими и немецкими учеными, например с Герхардом Фридрихом Мюллером и Михаилом Ломоносовым, и не получила широкой известности, ее изданию постоянно что-то препятствовало. На полвека раньше такая же судьба постигла и спорные сочинения по истории русского языка берлинского педагога Иоганна Леонарда Фриша. Что касается Шлёцера, то, попытавшись рассмотреть русский язык в составе большой группы славянских языков, он ставил перед собой задачу не практического (способствовать овладению русским языком), а историко-филологического характера. То же относится и к его занятиям древнерусскими летописями, которые интересовали Шлёцера как историка и как специалиста по истории языка. В трактате «Размышления о способе трактовать русскую историю» («Gedanken über die Art, die russische Historie zu traktieren», 1764) он видит свою задачу в том, чтобы включить историю России в общеевропейский контекст. Он содействует всестороннему изучению древних летописей, и первым привлекает внимание немцев к «Слову о полку Игореве». Между 1802 и 1809 годами Шлёцер издает пятитомный перевод «Повести временных лет» («Übersetzungen des russischen Chronisten Nestor bis zum Jahre 980») – труд, имевший эпохальное значение. Труды Шлёцера свидетельствуют о серьезном исследовании немецким ученым древнерусской литературы. В 1768 году выходит в свет «Опыт изучения русских летописей» («Proben russischer Annalen»), в котором Шлёцер излагает принципы изучения неопубликованных рукописей. Размышления о древнерусском языке и литературе, в частности в контексте классификации славянских народов, содержатся и в книге Шлёцера «Всеобщая история Севера» («Allgemeine Nordische Geschichte», 1771), где к «Северу» он относит не только Скандинавию, но и всю северо-восточную Европу, в том числе Россию, которая вплоть до середины XIX века считалась не восточно-европейской, а североевропейской страной.

В одном из своих последних трудов, «Истории Российской империи от ее основания до смерти Екатерины II» («HandBuch der Geschichte des Kaisertums Rußland vom Anfange des Stats, bis zum Tode Katharina der II», 1802), Шлёцер продолжает превозносить возможности русского языка и молодой русской литературы, предсказывая, что они займут достойное место среди великих европейских языков и национальных литератур. Кроме того, Шлёцер внес большой вклад в распространение сведений о России в немецкоязычном ареале не только как исследователь и издатель древнерусских летописей, но и как преподаватель Гёттингенского университета, а также как рецензент «Гёттингенских ученых ведомостей» («Göttingische Anzeigen von gelehrten Sachen»).

Иоганн Готтфрид Гердер

Еще большее значение для отношений между Россией и Германией имела деятельность Иоганна Готтфрида Гердера (1744–1803), в особенности благодаря его трудам по истории и философии культуры и сформулированной в них концепции «народного духа» и своеобразия каждого народа. Рассматривая исторический процесс, Гердер выходит за рамки Просвещения и пропагандирует идею особенной «физиономии» каждого народа.

Уже во второй половине 1760-х годов молодой Гердер задумывается о пробуждении культурного и исторического самосознания России. Свидетельством его раннего интереса к России являются и его стихотворения, посвященные Петру I и Екатерине II (например, «Хвалебная песнь в праздник Нового года» / «Lobgesang am Neujahrsfeste», 1764/1765), а также посвященные России фрагменты в «Журнале моего путешествия в 1769 г.» («Journal meiner Reise im Jahre 1769», издан в 1846). Изложенные в «Журнале» размышления о социальных и культурных особенностях России и об ее отношениях с Лифляндией представляют собой наброски к задуманному, но не осуществленному Гердером трактату под названием «Об истинной культуре народа, в особенности России» («Über die wahre Kultur eines Volkes und insonderheit Rußlands») (Keller 1987: 370 ff.). Аналогичные мысли встречаются позднее в статье о Петре I, опубликованной в 1802 году в журнале «Adrastea», но значительного места в творчества Гердера эти работы все же не заняли.

Более значимым для пробуждения славянского, в том числе русского, самосознания стал вышедший в период с 1784 по 1791 год главный философско-исторический труд Гердера «Идеи к философии истории человечества» («Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit»). Интерес представляет прежде всего IV глава 16-й книги (1791), где в широком контексте излагается история славянских народов от их возникновения до Средних веков. Изложение истории сопровождается характеристикой славянских народов, которая основывается на сравнении их с немцами или германцами. Выдвигая «голубиную теорию», Гердер подчеркивает миролюбивый характер славян. В противоположность германцам они не искали приключений и войн, выступая прежде всего в качестве колонизаторов, а чужую страну и территорию занимали только в том случае, если она была незаселенной и пустовала. Подобный взгляд на вещи напоминает образ России в стихах Флеминга, но у Гердера он обусловлен здесь не традицией, а влиянием Руссо. Характеристика славянских народов, данная Гердером, оказала в дальнейшем влияние, с одной стороны, на славянофильские взгляды XIX века (например, идея почвенничества Аполлона Григорьева и Достоевского, согласно которой славяне определяются как миролюбивый тип, а германцы – как кровожадный), а другой стороны, на некоторых немецких писателей XX века, увлекавшихся сравнением народов. Развертывая свою философию истории, Гердер намечает будущую роль славян в Европе и в мире. По его мнению, эта группа народов может достичь такого уровня развития, что будет играть ведущую роль в мировой культуре. Примечательно, что главную роль Гердер отводит Украине, поскольку она расположена на юге и может стать новой Грецией. Украинцы достигнут высшего уровня культурного развития благодаря прекрасному небу над головой, своему веселому нраву и музыкальности, а также плодородной земле, на которой они живут. Из множества мелких диких народов, какими когда-то были и греки, возникнет цивилизованная нация. На фоне культа античности в Германии XVIII века (самое позднее со времени распространения идей Винкельмана) сравнение с античной Грецией – знак чрезвычайно высокой оценки славянства.

Возвышению славян способствует и отводимая им у Гердера роль посредников между Азией и Европой. Согласно утопической идее Гердера, благодаря такому посредничеству должно произойти обновление Европы и ее культуры, все человечество поднимется на более высокую ступень образования и гуманности. Несколько десятилетий спустя эта идея будет занимать важное место в философско-исторической концепции русских славянофилов, а на рубеже XIX–XX столетий войдет в мировоззрение Ницше, Рильке и некоторых представителей «консервативной революции».

Характеристика, которую Гердер дает славянским народам в так называемой «Славянской главе», а также его внимание к уникальной индивидуальности каждого из этих народов имели далеко идущие последствия. Разработанный Гердером исторический подход, учитывающий специфические особенности отдельных народов, имел существенное значение для формирования национального самосознания славян. Сочинения Гердера, посвященные народной поэзии и философии истории, быстро переводились на русский, польский и чешский языки, и вплоть до XX века к ним снова и снова обращались, в том числе западные и южные славяне, для того чтобы подчеркнуть свою национальную идентичность.

Тем самым Гердер стал не только одним из самых выдающихся и влиятельных мыслителей в истории Германии, но и сыграл очень важную роль в распространении славянской литературы. Издавая сборники народных песен, он впервые познакомил широкую немецкую публику со славянской и балтийской народной поэзией. В сочинении «Отрывок из переписки об Оссиане и песнях древних народов» («Auszug aus einem Briefwechsel über Oßian und die Lieder alter Völker», 1773) Гердер призывает собирать народные песни, и его призыв находит отклик не только у Гёте, но и у русских писателей 20-х и 30-х годов XIX века. Философско-историческая система Гердера, изложенная им в «Славянской главе», нашла свое отражение и в идеологии народничества, которая стала важным элементом многих эстетических и литературно-теоретических концепций не только в царской, но и в советской России.

3. Осторожное сближение в области литературной критики и поэзии между 1800 и 1885 годами

3.1. Исторический контекст

В начале XIX века начинается новый этап в отношениях между немецкоязычными странами и Россией. Сближение происходит как на политическом и общественном уровнях, так и в культурной сфере. Обусловлено оно было совместной борьбой против Наполеона, которую возглавила Россия, снискав себе на несколько лет славу и престиж «освободительницы Европы». Одно из подтверждений этому – щедрые восхваления России немецкими поэтами (например, «Сонеты в доспехах» / «Geharnischte Sonette» Фридриха Рюккерта, 1813). С этого времени в Германию приезжает большое количество молодых людей из России, интересующихся немецкой культурой и желающих получить образование в немецких университетах.

После Наполеоновских войн было заключено несколько важных договоров. Уже в ноябре 1813 года в коалицию с Россией вступают южно-немецкие государства Рейнского союза, а благодаря достигнутым во время Венского конгресса (1814–1815) соглашениям Россия приобретает еще более сильное влияние в Центральной Европе. Парижские мирные договоры 1814 и 1815 годов, условия которых были выгодными для Франции и мало утешительными для разобщенных немецких государств, вызвали волну недовольства, прежде всего в националистически настроенных кругах немецкой общественности. Вопреки ожиданиям немцев, Россия выступила не как проводник немецких интересов, а как грозный политический соперник, что вызвало к ней недоверие и антипатию. Российская гегемония выражалась в том, что отошедшие к России после Венского конгресса польские области, несмотря на либеральные заявления, все больше и больше превращались в провинцию Российской империи. Изменить сложившееся положение не смогли даже восстания поляков в 1830 и 1863 годах, которые были жестоко подавлены. Спустя шестьдесят лет ситуация повторилась, но в зеркальном отражении: после победоносной войны с турками Россия посчитала себя незаслуженно обделенной на Берлинском конгрессе в 1878 году и возложила ответственность за это на Бисмарка, под председательством которого велись все переговоры.

Сильное влияние Россия приобретает и в связи с созданием «Священного союза», заключенного в 1815 году между Россией, Францией, Пруссией и Австрией с целью подавления либеральных настроений. После Тропаусского (1820) и Веронского (1822) конгрессов, а еще больше в эпоху правления Николая I (1825–1855) Россия стремится влиять на внутриполитические процессы в Пруссии, Австрии и других немецких государствах. Это вмешательство, которое вновь было санкционировано подписанным в 1833 году Берлинским договором, достигло своего пика во время участия российских войск в подавлении революционного движения в Венгрии в 1848–1849 годах. С ролью «жандарма Европы» перекликается и целый ряд внутриполитических ограничений в самой России. В 1825 году терпит крах восстание декабристов, организованное либерально мыслящими российскими офицерами, после чего начинается период, ознаменованный усилением цензуры, государственного контроля, репрессиями, деятельностью созданной в 1826 году тайной полиции («Третьего отделения») и идейно подкрепленный официальной «теорией народности» (самодержавие, православие и народность), которую провозгласил министр народного просвещения граф Сергей Уваров, известный также как почитатель творчества Гёте. Период сумерек культуры длится в России до середины XIX столетия.

Династические связи России с немецкими княжескими дворами в последующие десятилетия сохраняются и даже расширяются, прежде всего с Прусским, Саксен-Веймарским, Вюртембергским и Баденским. Николай I был женат на прусской принцессе, а в результате других брачных союзов на юго-западе Германии в течение XIX столетия возникли небольшие центры русской культуры, например в Штуттгарте, Карлсруэ, Баден-Бадене (где останавливались Тургенев, Достоевский и многие другие русские). С точки зрения истории литературы особое значение имел заключенный в 1804 году брак Карла Фридриха, наследного великого герцога Саксен-Веймар-Айзенахского, и великой княжны Марии Павловны, которая не только стремилась к диалогу с представителями литературных кругов Веймара, но и привезла с собой богатую библиотеку, составленную из сочинений русских писателей и ученых (U. Lehmann 1968: 434 ff.).

Российское правительство не раз пыталось воспользоваться этими многообразными связями, чтобы повлиять на общественное мнение о России в немецких государствах. Так, например, в Германии и Австрии печатались в переводе на немецкий язык статьи приближенных к российскому правительству журналистов. В этих статьях Россия представала в образе друга, помощника и гаранта стабильности монархического строя. Кроме того, издавалась художественная проза и литературные критические статьи таких забытых сегодня авторов-консерваторов, как Фаддей Булгарин, Николай Греч и Осип Сенковский (псевдоним – Барон Брамбеус). В 20-е и 30-е годы XIX столетия их сочинения пользовались популярностью не только в России, но и в странах немецкого языка, в частности благодаря их публикации в «Журнале иностранной литературы» («Magazin für die Literatur des Auslandes»). Именно этих авторов, а не Пушкина или Лермонтова долгое время считали главными представителями современной русской литературы влиятельные немецкие критики вне зависимости от своих идеологических и политических настроений, например Вольфганг Менцель и Карл Гуцков. Популяризации в Германии названных писателей способствовал и журнал «Архив научных вестей о России» («Archiv für die wissenschaftliche Kunde von Russland», 1841–1867), а также Август фон Коцебу, который был не только известным драматургом, но и агентом российского правительства. Создавая свои многочисленные сочинения и выпуская газеты, например «Литературный еженедельник» («Literarisches Wochenblatt»), Коцебу действовал в интересах России. Общественная деятельность в пользу царской России стала еще более необходимой после публикации путевых записок маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» («La Russie en 1839», 1843), в которых российское самодержавие было подвергнуто резкой критике и которые вызвали огромный резонанс в Европе.

Период реакционного правления и стагнации завершился для России с падением Севастополя и поражением в Крымской войне 1854–1855 годов, а также со смертью в 1855 году Николая I. Итоги этого периода были ужасающими: Россия потеряла свое влияние в Европе, стала восприниматься как «колосс на глиняных ногах», парализованный деятельностью некомпетентных, коррумпированных чиновников. Страну ослабляла отсталая экономика и возрастающее социальное напряжение, вызванное дебатами о крепостном праве. Его отмена в 1861 году лишь частично улучшила положение крестьян. То же самое можно сказать и о преобразованиях в сфере культуры и образования. После ослабления цензуры стала зарождаться свобода слова, но недовольство студентов и беспокойство среди интеллигенции и писателей не исчезли, а после неудавшегося покушения на Александра II в 1866 году короткий период либерализации закончился. Вопреки, а может быть, и вследствие нестабильной политической и общественной обстановки культурная жизнь в России стала более оживленной, и в ее эпицентре возникла социально ангажированная и талантливая литература, ключевые фигуры которой – Пушкин, Лермонтов и Гоголь – стремительно приобрели известность в Германии.

Отношения России с Пруссией и Австрией оставались нестабильными и во второй половине XIX века, в целом они стали более дистанцированными, и с конца 1850-х годов Россия начала сближение с Францией. Унизительные последствия Крымской войны, разочарование из-за недостаточной поддержки со стороны немецких государств и удар по имиджу страны, нанесенный в 1863 году после подавления восстания в Польше, – все это лишь усилило существовавшие в России предубеждения против заграницы, в том числе и в сфере культуры. Эти предубеждения способствовали обращению к ценностям славянства, усилили националистические умонастроения, идейно обоснованные воинствующими сторонниками славянофильства и панславизма (Иваном Аксаковым, Юрием Самариным, Николаем Данилевским и др.). В 1860–1870-х годах эту позицию разделяет, например, Достоевский, утверждающий ее в письмах (Аполлону Майкову) и эссеистике («Дневник писателя»). Не в последнюю очередь под влиянием своего друга и сотрудника Аполлона Григорьева (1822–1864) Достоевский отчетливо формулировал идеи почвенничества.

Со стороны Германии отношения с Россией также складывались по-разному. На политическом уровне, в том числе вследствие уже упомянутых династических браков, было заключено несколько союзов, особенно Пруссией, которая в 1830 году подписала с Россией договор о выдаче политических преступников. Правящие круги Пруссии и Австрии привлекали Россию для защиты существующего общественного и политического уклада, хотя защита эта была сопряжена с унизительным вмешательством России в их внутреннюю политику, например во время революции 1848–1849 годов или при заключении в 1850 году при посредничестве России Ольмюцкого соглашения между Пруссией и Австрией, которое противоречило интересам Пруссии. Но и после этого Россия осталась важным союзником Пруссии. Без молчаливого согласия русского правительства едва ли стало бы возможным основание в 1871 году Германской империи.

Сложные, но тесные политические отношения оказали несомненное влияние на образ России в прессе и литературе. Консервативное общественное мнение формировали, например, уже упомянутые Коцебу, Булгарин, которые пропагандировали взгляды российских властей. Но из-под пера консервативной интеллигенции выходили и независимые тексты, в которых предпринималась попытка дать объективную оценку русской действительности. В этой связи следует назвать сочинение Иоганна Фридриха Эрдмана «Заметки к познанию внутреннего мира России» («Beiträge zur Kenntnis des Innern von Rußland», 1822, 1825, 1826), заметки Густава Розе о путешествии Александра фон Гумбольдта по России в 1829 году «Минералогически-геогностическое путешествие на Урал, Алтай и на берега Каспийского моря» («Mineralogisch-geognostische Reise nach dem Ural, dem Altai und dem Kaspischen Meere», 1837–1842), а также трехтомный труд барона Августа Гакстгаузена «Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России» («Studien über die inneren Zustände, das Volksleben und insbesondere die ländlichen Einrichtungen Rußlands», 1847–1852). В своем исследовании барон Гакстгаузен, который приходился дядей знаменитой поэтессе Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф, детально анализирует социальную организацию «мира» – русской крестьянской общины (Kux 1992, Schmidt 1992).

Либеральная Германия, напротив, на протяжении первой половины XIX века весьма критически отзывалась о политических и социальных условиях в России. Жестокое подавление восстания в Польше в 1830–1831 годах и вторжение русских войск во время революции 1848–1849 годов вызвали у немецкой литературной общественности резко отрицательную реакцию, которая нашла отражение в текстах Георга Гервега, Августа фон Платена, Фридриха Августа фон Штегеманна, Августа Генриха Гоффмана фон Фаллерслебена и др. Нападки либерального лагеря усилились во время Крымской войны 1854– 1855 годов, которую некоторые авторы, возрождая старую традицию, представляли как борьбу цивилизованной Европы против жестокой, варварской, «азиатской» России. Кроме того, с 1840-х годов Россия открыто выступала против объединения Германии и потому вызывала к себе ненависть со стороны многих националистически настроенных немцев. Но откровенный страх перед могущественным и непредсказуемым соседом не мог сдержать постоянно растущий интерес к русской литературе, которая все чаще становится не только предметом критической дискуссии и эстетического анализа.

3.2. Русская поэзия в немецкоязычной художественной и критической литературе в первые две трети XIX столетия

3.2.1. Русские посредники

Несмотря на все старания, предпринятые в XVIII веке немецкими и российскими просветителями, в начале XIX века Россия по-прежнему остается для большинства западных европейцев, в частности немцев, terra incognita, особенно ее культурная жизнь и литература. Ситуация меняется после окончания Наполеоновских войн, когда появляется все больше и больше публикаций о России, ее жителях, общественных отношениях и культуре. Нередко авторами этих публикаций являются немцы, в том числе прибалтийские.

Важными распространителями сведений о России были многочисленные русские поэты и философы, которые приезжали в Германию на учебу или на службу, например шеллингианец Степан Шевырев (1806–1864), поэты-романтики Вильгельм Кюхельбекер (1797–1846) и Федор Тютчев (1803–1873), из которых последний долгое время служил дипломатом в Мюнхене и был дружен с Шеллингом, революционный писатель и публицист Александр Герцен (1812–1870), скрывавшийся от преследований царского правительства. Благодаря своим обширным связям в литературных кругах они способствовали распространению всеобъемлющих сведений о русской культуре и литературе. Особенно важную роль сыграли в этом отношении Николай Карамзин, Василий Жуковский и Иван Тургенев.

Николай Карамзин

Как уже упоминалось выше, путевые очерки являлись одной из главных форм международного культурного обмена. С конца XVIII до конца XX веков русские и немецкие литераторы публиковали свои, нередко обладавшие высокими художественными достоинствами, путевые отчеты о России и Германии. Своего пика литература путешествий достигла в 20-е годы XX века.

Одним из первых путешествующих писателей был крупнейший представитель русского сентиментализма, поэт и историк Николай Карамзин (1766–1826). Уже в годы студенчества он общался с немцами, в частности с Якобом Михаэлем Рейнхольдом Ленцем, который с 1781 года жил в Москве и занимался переводами русской литературы на немецкий язык (первых пяти песен эпоса Михаила Хераскова «Россияда»). Ленц познакомил юного Карамзина с творчеством Руссо и Шекспира, а также с современной немецкой литературой. По совету Ленца Карамзин отправился в путешествие по Европе (1789–1790), во время которого он посетил ведущих поэтов и философов Германии и обратил их внимание на зарождающуюся русскую литературу. Карамзин встречался с Карлом Вильгельмом Рамлером, Фридрихом Николаи, Кристианом Феликсом Вейсе, Иммануилом Кантом, Карлом Филиппом Морицем, Кристофом Мартином Виландом Иоганном Готтфридом Гердером. Свои встречи он описал в «Письмах русского путешественника», которые были опубликованы в 1791–1792 годах в «Московском журнале» и уже в 1799 году переведены на немецкий язык Иоганном Готтфридом Рихтером (1763–1829). «Письма» стали одним из самых выдающихся текстов европейской путевой прозы и уже в год своего выхода в свет получили положительный отзыв Виланда в «Новом немецком Меркурии». Не в последнюю очередь благодаря своим многочисленным знакомствам Карамзин стал первым русским литератором, которого заметили в Германии, и первым русским писателем, произведения которого неоднократно и относительно быстро переводились на немецкий язык.

Василий Жуковский

Еще более значимым посредником между немецкой и русской литературами был поэт и переводчик Василий Жуковский (1783– 1852). Один из родоначальников новой русской литературы, Жуковский придал поэтическому языку плавность и мелодичность. Без него невозможно помыслить себе развитие русской поэзии от романтизма к символизму. Во многом благодаря его переводам на русский язык в России утвердились такие поэтические жанры как элегия и баллада.

На протяжении всей своей жизни Жуковский активно интересовался немецкой литературой и литературной критикой. Уже в возрасте 22 лет он перевел на русский язык отдельные части «Очерков теории и литературы изящных искусств» («Entwurf einer Theorie und Literatur der schönen Wissenschaften», 1783) Иоганна Иоахима Эшенбурга, а впоследствии стал крупнейшим в XIX веке русским переводчиком немецкой поэзии (произведений Кристиана Генриха Шписа, Готтфрида Августа Бюргера, чью «Ленору» он трижды перерабатывал, Иоганна Петера Гебеля, Иоганна Вольфганга Гёте, Фридриха Шиллера, Людвига Уланда, Фридриха Рюкерта и др.). Кроме того, он переводил и поэтов эпохи бидермайера, таких как Франц Грильпарцер, Николаус Ленау, Анастасиус Грюн. Первые личные встречи Жуковского с немецкими писателями и художниками состоялись около 1800 года в Москве, затем контакты продолжились в период с 1815 по 1817 год в Дерпте, и, наконец, заключив брак с дочерью своего друга Вильгельма фон Ройтерна, Жуковский переехал сначала в Дюссельдорф (1841), а потом в Баден-Баден, где и жил до самой смерти. У Жуковского были обширнейшие связи в культурных и общественных кругах России и Германии, он дружил с такими выдающимися русскими поэтами, как Карамзин, Пушкин и Лермонтов, был знаком с Гёте и многими немецкими поэтами и художниками-романтиками, имел влияние при царском дворе, являясь воспитателем цесаревича. Особенно важную роль в популяризации русской литературы играли поездки Жуковского в Германию (в 1821, 1827, 1838, 1840 годах). В 1821 году он сопровождал наследника российского престола Николая Павловича (Жуковский был учителем русского языка у его супруги Фридерики Луизы Шарлотты Вильгельмины, которая была родом из Пруссии, и наставником будущего императора Александра II). В первой половине XIX века Жуковский был единственным русским, который был лично знаком с таким количеством величайших немецких деятелей культуры и науки и, по словам Гёте, обращенным к российскому государственному советнику Николаусу Борхардту в письме от 01.05.1828, познакомил их с достоинствами русской поэзии, ее «высокой эстетической культурой». Огромное впечатление Жуковский произвел не только на Гёте, но и на Людвига Тика, Сюльписа Буассере, Вильгельма фон Гумбольдта, Карла Густава Каруса, Юстиниуса Кернера и художника Каспара Давида Фридриха, о чем свидетельствуют их письма.

Иван Тургенев

Необычайно важная роль в истории литературного обмена между Германией и Россией принадлежит писателю, который по-прежнему пользуется широкой известностью, – Ивану Сергеевичу Тургеневу (1818–1883). Тургенев чувствовал настолько сильную близость к немецкой культуре, философии и литературе, что в предисловии к первому тому своих «Избранных сочинений» на немецком языке, вышедших в 1869 году, он назвал Германию своей второй родиной. С 1838 по 1841 год Тургенев учился в Берлинском университете, несколько лет прожил в Баден-Бадене, писал стихи («Немец») и вел переписку на немецком языке (с Беттиной фон Арним, Паулем Хейзе, Юлиусом Роденбергом и своим многолетним другом, художником и писателем Людвигом Пичем), был знаком с огромным количеством поэтов, переводчиков, литературных критиков и художников; кроме уже перечисленных в круг знакомых Тургенева входили Эдуард Мёрике, Теодор Шторм, Густав Фрейтаг, Бертольд Ауэрбах, Фридрих Боденштедт, Людвиг Фридлендер, Пауль и Рудольф Линдау, Адольф Менцель. Кроме того, в своих художественных и литературно-критических сочинениях, например в рассказе «Фауст», повести «Дворянское гнездо», стихотворениях в прозе «Senilia», опубликованной в 1845 году в «Современнике», в рецензии на «Фауста» Гёте Тургенев активно обращается к немецкой литературе и философии. Контакты Тургенева с его немецкими современниками осуществлялись в разных формах, среди которых и личные встречи (с Теодором Штормом, Эдуардом Мёрике, Бертольдом Ауэрбахом), и переписка с поэтами (Хейзе, Штормом), издателями, влиятельными критиками (Юлиусом Роденбергом, Георгом Фридленлером и Юлианом Шмидтом). Благодаря тесным связям с ведущими деятелями немецкоязычных литературных кругов Тургенев был хорошо осведомлен о многообразной рецепции русской литературы в Германии. Как свидетельствуют его письма литературному критику Юлиану Шмидту или близкому другу Людвигу Пичу, он пристально следил за этой рецепцией и не раз пытался повлиять на то, как воспринимаются немецкими читателями его собственные произведения и сочинения других русских писателей. Так, например, в письме от 03.06.1869 он просит Пича написать об «Отцах и детях» так, чтобы это соответствовала его собственному взгляду на свой роман, в 1881 году посылает влиятельному издателю журнала «Гренцботен» («Grenzboten») Шмидту роман Толстого «Война и мир» с рекомендательным письмом. Шмидту он постоянно отправлял немецкие и французские переводы собственных произведений, так как ему была очень важна их литературно-критическая оценка. «Сочинение Ю. Шмидта обо мне («Iwan Turgenjew» в журнале «Preußische Jahrbücher» 1868. – Примеч. Ю. Л.) – несомненно, самое лучшее, что написано о моей скромной персоне, и я очень благодарен ему», – пишет Тургенев Пичу в письме от 17.10.1868. В упомянутом эссе Шмидт называет Тургенева писателем, которому нет равных в Европе по силе поэтического таланта. О том, что Тургенев сознательно и активно взял на себя роль литературного посредника, свидетельствуют многие из его писем коллегам по перу и критикам. Так, в письме Морицу Некеру от 16.04.1879 он пишет, что видит свою важнейшую писательскую задачу в том, чтобы ближе познакомить европейцев с Россией. В его письмах к писателям, критикам и издателям наряду с упомянутыми литературными рекомендациями обнаруживаются и разнообразные сведения о культурной и общественной жизни России.

Произведения Тургенева очень быстро переводились на немецкий язык. Благодаря «Запискам охотника» он моментально получил известность в Европе, прежде всего во Франции и Германии. «Записки охотника» были переведены на немецкий язык Августом Видертом в том же 1852 году, когда были изданы в России (сначала перевод появился в газетах и журналах, в 1854 году первая часть вышла отдельной книгой; вторая часть была издана в 1855 году в переводе Августа Больца, содержащем ошибки). Необычайную популярность у немецких читателей приобрело двухтомное издание рассказов Тургенева в переводе Фридриха Боденштедта (1864–1865). С конца 1860-х годов каждое издательство считало своим долгом опубликовать на немецком языке какого-нибудь русского автора – и по возможности Тургенева, – невзирая на конкуренцию с другими издательствами. Так, в 1877 году, спустя всего несколько месяцев после публикации в России романа «Новь», один за другим появились пять его немецких переводов. Переводить Тургенева брались многие: наряду с компетентными Вильгельмом Вольфсоном, Вильгельмом Хенкелем, Боденштедтом или Видертом и Морицем Гартманом, которых очень высоко ценил сам Тургенев, авторами переводов значатся Генрих Боде, Мари фон Пецольд, Леопольд Кейсслер, Эдуард фон Унгерн-Штернберг, Клэр фон Глюмер, Вильгельм Ланге, Генрих фон Ланкенау и др. Тургенев внимательно следил за переводами своих произведений на немецкий язык, в его письмах часто можно встретить жалобы на неточности при переводе, например романа «Отцы и дети», изданном в составе собрания сочинений издательством «Mitau» в 1869 году. Переводческие ошибки возникали в результате недостаточного владения русским языком, а также оттого, что целый ряд произведений, например «Отцы и дети» и повести, переводились на немецкий язык не с оригиналов, а с французских переводов. Так, Фридрих Шпильгаген перевел в 1861 году «Дневник лишнего человека» с французского перевода. Известен курьезный случай, когда повесть «Странная история» вышла в немецком переводе уже в 1869 году, т. е. еще до первой ее публикации на русском языке, которая появилась в «Вестнике Европы» лишь годом позже, в 1870 году. Очевидно, что этот курьез объясняется ошибочной датировкой: в действительности и немецкий текст появился лишь в 1870 году (в выпуске 1/2 журнала «Der Salon für Literatur, Kunst und Gesellschaft», издаваемого Роденбергом). Внушительное количество переводов свидетельствует о большой популярности Тургенева в Германии, где с середины 1870-х до середины 1880-х годов он был самым известным русским прозаиком. Еще и в 1890 году критик Виктор Хен констатирует «культ Тургенева» в Германии, а один из рецензентов «Журнала иностранной литературы» («Magazin für die Literatur des Auslandes») писал в 1877 году, что издатели и переводчики неистово набрасываются на все сочинения Тургенева (Dornacher 1983: 87). «Записки охотника» и романы «Отцы и дети», «Дым», «Новь» принесли Тургеневу славу компетентного «биографа русского народа» и надежного информатора о культурных и общественных условиях и тенденциях в России. Благодаря своему «мягкому юмору», о котором писал, в частности, Шмидт, мастерству лирического пейзажа и тонкого психологического портрета Тургенев оказался близок немецкому «поэтическому реализму», в особенности творчеству Теодора Шторма, которого он нередко напоминал немецким читателям и критикам. Этнографические описания в «Записках охотника» вызывали в памяти ключевой для становления немецкого реализма жанр деревенского рассказа (Dorfgeschichte). Не случайно одним из важнейших собеседников Тургенева был Бертольд Айэрбах (1812–1882), самый значительный автор немецких деревенских рассказов. Литературное влияние Тургенева испытали прежде всего Фонтане и некоторые поздние реалисты, например Леопольд фон Захер-Мазох и Мария фон Эбнер-Эшенбах. В начале 1880-х годов интерес к творчеству Тургенева начинает угасать, предметом многочисленных литературно-критических статей оно становится еще раз лишь в связи с кончиной писателя в 1883 году (наряду с некрологами следует упомянуть литературоведческое исследование Ойгена Цабеля «Iwan Turgenjew. Eine literarische Studie», 1884). С 1885 года главными представителями современной русской литературы начинают считать в Германии Толстого и Достоевского.

3.2.2. Немецкие посредники и источники сведений о русской литературе

Важнейшую роль в распространении русской литературы играли составители антологий, переводчики и литературные критики. Из антологий русской литературы в первую очередь необходимо назвать сборники Джона Бауринга и Карла Фридриха фон дер Борга. «Российская антология» Бауринга (1821–1823) включает в себя переведенные на английский язык произведения XVIII и начала XIX веков. Наряду с шестью народными песнями в нее вошли произведения Державина, Жуковского, Карамзина, Богдановича, Боброва, Хемницера, Крылова, Нелединского-Мелецкого, Кострова, Давыдова, Батюшкова и Ломоносова. Издатель и переводчик Бауринг снабдил антологию вступительной статьей и комментариями. Его антология по праву может рассматриваться как первый опыт ознакомления с русской поэзией читателей за пределами России.

Сборник Карла Фридриха фон дер Борга «Поэтические опыты русских» («Poetische Erzeugnisse der Russen. Ein Versuch», 2 Bde., 1820/1823) представлял немецким читателям, кроме народных песен и стихов русских поэтов XVIII века в переводе Борга (Крылова, Державина, Сумарокова, Ломоносова, Дмитриева), произведения современных авторов, таких как Карамзин, Батюшков, молодой Пушкин. Собрание фон дер Борга было наиболее полной на тот момент антологией русской поэзии в Германии, но содержало меньше сведений и комментариев, чем антология Бауринга.

Заслуживает упоминания и сборник Генриха фон Буссе «Князь Владимир и его рыцари круглого стола. Древнерусские былины» («Fürst Wladimir und dessen Tafelrunde. Altrussische Heldenlieder», 1819), а также сборник Петера Отто фон Гёце «Голоса русского народа в песнях» («Stimmen des russischen Volks in Liedern», 1828), название которого вызывает в памяти знаменитое собрание народных песен Гердера. Антология фон Гёце примечательна не только компетентной подборкой текстов различных жанров, но и серьезной вступительной статьей, а также комментариями, в которых подчеркиваются стилистические и тематические особенности песен.

Наряду с упомянутыми сборниками лирических произведений с 1830 года выходили и антологии прозаических текстов, например сборник Антона Дитриха «Русские народные сказки, собранные в первоисточниках и переведенные на немецкий язык» («Russische Volksmärchen, in den Urschriften gesammelt und ins Deutsche übersetzt», 1831), «Подснежники» («Schneeglöckchen», 1831) Августа фон Ольдекопа, «Северные цветы» («Nordische Blüthen», 1837) Эдуарда фон Ольберга, «Исторические и романтические рассказы, события и очерки» («Historische und romantische Erzählungen, Begebenheiten und Skizzen», 1838) Фридриха Тица, «Русские истории» («Russische Geschichten», 1846) Августа Левальда, рассказы, изданные в 1863 году Генрихом Мюллером под заголовком «Из русской народной жизни» («Aus dem russischen Volksleben»). Значительную роль в распространении прозаических произведений, которые читают и сегодня, сыграла изданная Робертом Липпертом в 1846–1847 годах «Книга северных повестей» («Nordisches Novellenbuch»), включавшая тексты Пушкина, Бестужева (под псевдонимом Марлинский), Одоевского, Гоголя, а также антологии, составленные Вильгельмом Вольфсоном, – «Русские новеллисты» («Rußlands Novellendichter», 3 Bde., 1848/1851) и «Рассказы из России» («Erzählungen aus Rußland», 1851).

3.2.3. Переводчики

Важнейшая роль в распространении русской литературы за рубежом, несомненно, принадлежит переводам. С начала 30-х годов XIX века активно переводятся художественные произведения современных русских авторов, в частности Пушкина и Гоголя. Качество переводов изначально оставляло желать лучшего, часто недостаточное знание переводчиками русского языка приводило к курьезным ошибкам, как, например, в случае с зачином Пушкинской поэмы «Руслан и Людмила». Строчка «У лукоморья дуб зеленый» была переведена на немецкий следующим образом: «Am Zwiebelmeer stand eine grüne Eiche» (У Лукового моря стоял дуб зеленый), так как переводчик ошибочно понял слово «лукоморье» как сложное слово, образованное соединением основ «лук» (Zwiebel) и «море» (Meer). Однако и в первой половине XIX века были прекрасные переводчики, великолепно знающие русский язык и обладающие поэтическим даром. Они способствовали адекватной рецепции переводимых ими текстов в Германии и Австрии.

Каролина Павлова

Одной из таких переводчиц была Каролина Павлова, урожденная Яниш (1807–1893). Дочь обрусевшего немца, профессора Московского университета, Павлова выросла билингвом. С 1837 по 1853 год она была замужем за литературным критиком и писателем Николаем Павловым (1803–1864) и с ранних лет была лично знакома с выдающимися русскими писателями и поэтами своего времени, такими как Пушкин, Веневитинов, Баратынский, Вяземский, Языков, Фет, а также с крупными литературными критиками и философами, например с Киреевским, Константином Аксаковым, Хомяковым и Шевыревым. Кроме того, ее связывала близкая дружба с Адамом Мицкевичем – самым значительным польским поэтом XIX века, который посвятил ей несколько стихотворений, так же как и Николай Языков (1803–1846). Великолепно владевшая обоими языками, вовлеченная в литературную жизнь России, Павлова становится в 30–40-е годы XIX столетия знатоком и распространителем русской литературы в Германии и немецкой – в России (переводила на русский Шиллера). Важное значение для рецепции русской литературы в Германии имела антология «Северное сияние. Опыты современной русской литературы» («Das Nordlicht. Proben der neueren russischen Literatur», 1833), в которую Павлова включила наряду с собственными стихами переводы из Жуковского, Пушкина, Языкова и некоторых романтиков. Впервые переводы с точки зрения их художественных достоинств соответствовали оригиналам, Александр фон Гумбольдт высоко ценил творчество Павловой и не раз воодушевлял ее на переводческую деятельность. Но, несмотря на его покровительство, несмотря на появление все новых переводов (например, драм А. К. Толстого, который, в свою очередь, посвятил ей двенадцать стихотворений на немецком языке), несмотря на публикацию собственных поэтических произведений, Павлова еще при жизни оказалась в забвении. Лишь спустя столетие после ее смерти ее творчество заново было открыто символистами. Высокий художественный уровень ее переводов особенно ясно обнаруживается в сопоставлении их с банальными и неточными переводами Фридриха Тица (1803–1879), которые появились в то же время. Тиц был хорошо известен в середине XIX столетия как автор путевых очерков о России «Пестрые очерки с Востока и Юга. Сочиненные и собранные в Пруссии, России, Турции, Греции, на ионических островах и в Италии Ф. Тицом» («Bunte Skizzen aus Ost und Süd. Entworfen und gesammelt in Preußen, Rußland, der Türkei, Griechenland, auf den ionischen Inseln und in Italien von F. Tietz», 1838).

Вильгельм Вольфсон

Более плодотворными оказались усилия Вильгельма Вольфсона (1820–1865) и Фридриха Боденштедта (1819–1892). Переводчики, публицисты и литературные критики, оба они впервые представили произведения русских авторов широкой читательской аудитории.

Карл Вильгельм Вольфсон был родом из осевшей в России ортодоксальной еврейской семьи немецкого происхождения. Он родился 20.01.1820 в Одессе, окончил там еврейскую гимназию, получив хорошее образование в области иностранных языков (немецкий, русский, французский, древнееврейский), литературы, гуманитарных и естественных наук. Дополнительно он брал частные уроки греческого и латыни. В 1837 году Вольфсон отправился в университет Лейпцига, чтобы изучать там медицину, но из-за возникших финансовых трудностей отказался от этой идеи и начал изучение философии и филологии, которое завершил в 1842–1843 годах диссертацией «Изящная словесность у русских» («Die schönwissenschaftliche Literatur der Russen»). Эта диссертация была первым в Германии фундаментальным научным исследованием современной русской литературы, снабженным антологией произведений русских авторов. В Лейпциге он впервые встретился в 1841 году со своим ровесником Теодором Фонтане. Эта встреча состоялась в так называемом «клубе Гервега» – обществе демократически настроенных студентов, на собраниях которого обсуждались литературные и политические проблемы (Schultze 1963a: 1988). Уже во время своего пребывания в Лейпциге Вольфсон начинает активную публицистическую, поэтическую и переводческую деятельность. После 1843 года он продолжает ее уже в других местах, читает в России (где он первым познакомил читателей с творчеством Фонтане) и Германии доклады о русских писателях, сочиняет стихотворения и драмы, издает серьезные журналы, например «Deutsches Museum», переводит множество произведений современных ему русских авторов (Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Достоевского, Тютчева, Павлова и др.). Благодаря этой деятельности, а также своим статьям о русских писателях и о литературной жизни в России Вольфсон становится одним из крупнейших распространителей русской литературы в Германии середины XIX века. При этом он ведет кочевой образ жизни, из-за своего происхождения нигде не может найти постоянного места работы, так как ни одно из немецких княжеств не хочет предоставить ему гражданство без разрешения на эмиграцию от Российского государства. Его попытки жениться на христианке увенчались успехом лишь после одиннадцатилетней помолвки, когда он добился гражданства в Дессау. После долгих скитаний по России и Германии ему удалось в начале 1850-х годов обосноваться с семьей в Дрездене, где он благодаря своей дружбе с такими уважаемыми немецкими авторами, как Бертольд Ауэрбах и Отто Людвиг, развернул бурную издательскую и переводческую деятельность, особенно в издаваемых им журналах «Russische Revue» и «Norddeutsche Revue». Широкой известностью пользовались его публичные лекции о немецкой и русской литературе, на которые собиралось до 500 слушателей. Но его посвященные русским темам поэтические произведения, например драма «Царь и гражданин» («Zar und Bürger», 1845) или «Лишь одна душа» («Nur eine Seele», 1857), не нашли широкого признания и были справедливо забыты. Вольфсон был также пропагандистом еврейской культуры: например, он выпустил под псевдонимом Карл Майен альманах «Йешурун» («Jeschurun. Taschenbuch für Schilderungen und Anklänge aus dem Leben der Juden», 1841). И в этом случае он руководствовался стремлением сблизить различные культуры и религии – иудейскую и христианскую, посредством перевода преодолеть границы. Вильгельм Вольфсон скончался 18.08.1865 в Дрездене на 46-м году жизни. Причиной смерти стала продолжительная болезнь.

Вольфсона можно считать первым распространителем русской литературы в Германии и немецкой литературы в России, который обладал профессиональной подготовкой в области философии и литературоведения. На протяжении всей своей жизни Вольфсон изучал историю литературы и культуры. Результаты его исследований заложили прочный эстетический и мировоззренческий фундамент, на который он опирался как автор поэтических и литературно-критических сочинений, а также работ по теории перевода. С него начинается важная линия в рецепции русской литературы. Ее особенность заключается в том, что русская литература воспринимается в контексте определенной мировоззренческой концепции, которая, с одной стороны, диктует характер восприятия, а с другой – сама модифицируется и развивается под их воздействием. Кульминацией этого развития стала новая, эстетически окрашенная формулировка славянофильских идей в творчестве Райнера Марии Рильке в 1900-е годы и рецепция произведений Толстого и Достоевского в конце XIX и первой трети XX века.

Очевидно, что позиция Вольфсона была сформирована Гаскалой – еврейской разновидностью Просвещения, но в первую очередь – философией немецкого идеализма и пониманием искусства в немецкой классической философии. Об этом свидетельствует восходящая к Гёте морфологическая концепция этапов (зарождение, развитие, зрелость), которые проходит как отдельное художественное произведение, так и литература в целом, а также восходящее к классике представление о просветительской, гуманистической роли искусства. Кроме того, в рассуждениях Вольфсона чувствуется восходящее к Гёте понимание мировой литературы, согласно которому она представляет собой не сумму отдельных произведений, а то начало в каждой национальной культуре, благодаря которому она выходит из изоляции и вступает во взаимосвязь с другими национальными литературами. Согласно Вольфсону, в установлении взаимосвязи между национальными литературами и состоит благородная задача переводчика. В определении этой задачи Вольфсон также проявляет себя как ученик Гёте, размышляя, например, о свойствах немецкого языка, делающих его особенно пригодным для перевода. По этому поводу Вольфсон писал в одной из статей для журнала «Russische Revue»: «Есть язык, который может передать максимальное количество национальных особенностей. Тот факт, что немецкий язык способен на это, как ни один другой, не оспорит никто из наших противников» («Russische Revue. Zeitschrift zur Kunde des geistigen Lebens in Rußland», 1863). В предисловии к первому выпуску «Russische Revue» Вольфсон прославляет немецкий язык, называя его испытанным проводником «самых возвышенных гуманистических идей … в любой части Старого и Нового Света».

Близость к немецкой классике Вольфсон демонстрирует также, выбирая эпиграфы. Многим его сочинениям предпосланы цитаты из Гёте и Шиллера, которые служат не украшению этих сочинений, а настраивают читателя на аргументацию в стиле немецкой эстетики 1800-х годов. Именно по этой причине Вольфсон занимает особое место среди распространителей русской литературы XIX века: опора на философию искусства, которая долгое время определяла немецкий научный дискурс, придавала его подходу к русской литературе, его суждениям о ней и переводам особую убедительность.

Идеи Вольфсона формировались, в частности, под влиянием трудов Гердера, Гегеля и Шеллинга. О близости Вольфсона к Шеллингу и Гегелю свидетельствуют его высказывания об истории, природе, обществе и искусстве как манифестациях Абсолютного духа, который развертывается и объективизируется как в образе отдельных народов, обладающих каждый своими локальными, историческими, социальными и культурными особенностями, так и в определенных формах искусства.

Основные идеи немецкого идеализма Вольфсон модифицирует с учетом его русской разновидности – концепции народности, которая существенно повлияла на эстетические и историко-философские дискуссии в России, имевшие место с 30-х годов XIX века и до периода социалистического реализма в XX веке. Здесь невозможно изложить ее во всех деталях. Важным в контексте наших изысканий является то обстоятельство, что согласно данной концепции вышеназванные объективации духа, т. е. народ и искусство, оказываются тесно взаимосвязанными, т. к. согласно немецкой идеалистической философии искусство, в том числе и литература, является выражением индивидуальности народа. Вольфсон пишет в своем эссе о Пушкине (1848): «Искусство есть то общее, что кроется в отличительных чертах всех народов. Поэт выполняет свое высокое призвание, если его поэзия становится даром всему миру; но он может выполнить это призвание только в том случае, если национальный дух достигнет в нем своего полнейшего развития. Чем выше и полнее это развитие, тем больше общечеловеческого оно несет в себе» («Rußlands Novellendichter», Bd. 1, 1848). В этом смысле Пушкин оказывается в одинаковой степени и национальным поэтом, и именно поэтому поэтом мирового значения. Концепция реализма, которую разделяет Вольфсон, родственна теории «идеал-реализма» его друга Отто Людвига. Она требует, чтобы искусство точно отражало действительность, но изображение действительности не должно быть при этом натуралистической иллюстрацией, сквозь нее должен просвечивать художественный смысл произведения. Таким образом, Вольфсон подчеркивает, что искусство способно возводить изображаемые им реальные исторические и социальные факты к объединяющему и обусловливающему их целому, к историческим и социальным закономерностям. Из функции познания мира проистекает специфическое право искусства силой воображения раскрывать возможность совершенствования выявленных закономерностей. Именно эстетическая концепция «идеал-реалистического искусства», которая «вместо того, чтобы из идеи выводить явление, выводит идею из явления» («Culturbriefe III» // Leipziger Zeitung, 01.02.1857), повлияла на исходные положения уже упомянутой диссертации Вольфсона. Русская литература предстает в ней не как собрание отдельных текстов разных авторов, а как органическое, постоянно развивающееся целое, вершиной которого на тот момент был Пушкин. Теорию идеал-реализма Вольфсон отстаивал до конца жизни. В 1857 году, например, он жаловался на начавшееся в 1830-е годы угасание так называемого «эстетического периода» (Kunstperiode), который уступил место «газетной поэзии журналистов» («Culturbriefe I» // «Leipziger Zeitung», 04.01.1857). Одновременно – что также говорит о широте его кругозора – в своих компаративистских работах Вольфсон обращает внимание на влияние раннего азиатского искусства на греческую античность, культуры ближнего Востока – на историю западноевропейского христианского гуманитарного знания, индийской и арабской малой прозы – на европейскую новеллу («Zur Novellenliteratur Europas», в: «Deutsches Museum», 1860).

Описанные выше литературно-эстетические концепции важны потому, что они послужили основой и предпосылкой для серьезной теоретической рецепции русской литературы, которая продолжительное время влияла на творчество лучших немецких писателей, например Т. Фонтане. Преподнося и интерпретируя русскую литературу с точки зрения немецкой классической философии и немецкой идеалистической эстетики, Вольфсон облегчает ее рецепцию для тех, кто был воспитан на немецкой классике.

Вольфсон переводил практически всех современных ему значительных русских поэтов и писателей: стихи Лермонтова, Тютчева, Баратынского, Некрасова, Майкова, прозу Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Льва Толстого и Алексея Толстого, Герцена, а также народную поэзию, «Слово о полку Игореве», сочинения Ломоносова, Державина и таких забытых сегодня авторов, как Елена Ган и Николай Павлов. Он одним из первых попытался познакомить читателей первой половины XIX века с творчеством Достоевского и Толстого. За некоторыми исключениями его переводы отличаются удачным балансом между верностью оригиналу и адаптацией к языку перевода. Вольфсон старался как можно более точно передать синтаксис и лексику оригинального текста. Отклонения от буквы оригинала вызваны у него непреодолимыми различиями в строе и лексическом составе языков. Для непереводимого дословно он находит эквивалентные формулировки, демонстрируя великолепное знание обоих языков, которое особенно явственно проявляется также в переводе диалогов, например в повестях «Майская ночь» или «Страшная месть», которые Вольфсон взял из сборника Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки» и под общим заголовком «Из малороссийских народных сказок Гоголя» («Aus Gogol’s kleinrussischen Volksgeschichten») опубликовал в 1848 году в журнале «Europa. Chronik der gebildeten Welt». Адаптация к языку перевода прослеживается там, где иностранные реалии могли оказаться непонятными или где, по мнению Вольфсона, читателю следовало напомнить литературно-исторические или биографические сведения. Так, он прибегает к транспозиции имен собственных (герой и название рассказа Толстого «Поликушка» – «Paul») и конкретизации названий, например стихотворение «На смерть поэта» получает при переводе название «Auf Puškins Tod» («На смерть Пушкина»). Разъяснять и интерпретировать содержание призваны и лексические трансформации, хотя удвоения, имеющие место в стихотворных переводах (в расправу – zu Weh und Leide, на славу – zur Ehr und Freude, перевод «Страшной мести», опубликованный в 1848 году в журнале «Europa»), или дополнительные эпитеты служат вместе с тем и сохранению рифмы и размера.

За некоторыми исключениями (например, патетический, «ходульный» перевод стихотворения Тютчева «И дым отечества…» – «Mein Vaterland», опубликованный в 1863 году в журнале «Russische Revue») переводы Вольфсона точны, хотя и не следуют рабски за оригиналом. Они точны не только в языковом плане, но и в литературном. Переводя текст, Вольфсон всегда рассматривает его как законченное произведение искусства, как органическое целое. Показательна в этом смысле его критика переводов гоголевского «Ревизора» Августом Видертом и Альбертом Юнкельманом («Culturbriefe XXXII» // «Leipziger Zeitung», 15.08.1858). Указывая на языковые ошибки и возникающие вследствие вольного обращения с текстом искажения смысла, Вольфсон предлагает собственные варианты перевода, демонстрирующие вдумчивое и бережное отношение к оригиналу.

Значительный вклад в распространение русской литературы среди немецких читателей Вольфсон внес и как издатель и соиздатель журналов. Так, в 1850 году он вместе с Робертом Пруцом основал журнал «Deutsches Museum». Предприятие это оказалось для Вольфсона не очень успешным, и спустя девять месяцев он отказался от должности редактора, хотя и продолжал периодически печатать в этом журнале свои статьи. Плодотворным с точки зрения знакомства немецких читателей с русской литературой было в первую очередь издание журнала «Русское обозрение» («Russische Revue», позднее «Nordische Revue»), которое началось в 1863 году. Издаваемый при финансовой поддержке российского правительства, этот печатный орган выходил в Лейпциге и Санкт-Петербурге и должен был знакомить немецкоязычную публику с современной русской литературой и с общественной и культурной жизнью России. Задача его состояла в том, чтобы «распространять в мире русские духовные интересы» (так писал Вольфсон в 1864 году во вступлении к третьему выпуску журнала «Russische Revue»). Наряду с превосходными переводами произведений Лермонтова, Тургенева, Алексея Толстого, Льва Толстого, Достоевского, Гоголя и др., сделанными Павловой, Боденштедтом и Вольфсоном, в журнале печатались обзоры русской публицистики, музыкальной и театральной жизни, статьи, касающиеся педагогики и системы образования, юридической системы и т. д. Во вступительном слове к первому выпуску «Русского обозрения» (1863) Вольфсон высказывает либерально-демократические убеждения, сформировавшиеся у него под влиянием гуманистических и просветительских идей немецких классиков. Свою роль культурного посредника он видит в том, чтобы просвещать и объективно информировать своих читателей, разрушая расхожие предубеждения. Примечателен интерес Вольфсона к теме народного образования. Он выступает за проведение в России школьной реформы, ориентированной на немецкую систему образования, преодоление националистических тенденций, отмену телесного наказания и т. д. По его мнению, первым иностранным языком должен стать в русской школе не французский, а немецкий, поскольку он способен лучше передать «особенности национального характера» («К вопросу о реформировании образовательной системы» / «Zur Reform des Unterrichtswesens»).

Сравнивая немецкие и русские литературные журналы (начиная с номера третьего и журналы других европейских стран), Вольфсон внимательно анализирует их идеологическое направление и социальную функцию. «Русское ревю» он стремится превратить в дискуссионную площадку для обсуждения всего того, что пишется о России на немецком языке, будь то публикации по истории русского языка, православия или этнографии. В его собственных публикациях содержится множество сведений о рецепции русских писателей в Германии, в том числе менее известных, таких как Салтыков-Щедрин или Николай Павлов.

Заслуги Вольфсона в развитии немецко-русских литературных связей чрезвычайно велики. Между тем о нем довольно скоро забыли. Возможно, одной из причин этого была его ранняя, преждевременная смерть. Даже друг его молодости Теодор Фонтане посвящает ему в своей вышедшей в 1898 году автобиографии «С двадцати до тридцати» («Von Zwanzig bis Dreißig») лишь несколько холодных замечаний. Такая позиция не может не вызывать разочарования, если вспомнить, как много сделал Вольфсон для литературной карьеры Фонтане, свидетельством чему является их переписка.

Фридрих Боденштедт

Переводы менее одаренного, чем Вольфсон, но весьма популярного во второй половине XIX века Фридриха Боденштедта (1819–1892) читаются до настоящего времени. Ориенталист, англист и писатель, Боденштедт после изучения лингвистики и литературы в университетах Гёттингена, Мюнхена и Берлина был в возрасте 22 лет приглашен в Москву в качестве гувернера юного князя Голицина и получил, таким образом, возможность познакомиться с русской и славянской культурой и литературой непосредственно. С 1843 года много путешествовал по Российской империи, особенно по южным ее землям, Крыму и Кавказу («Тысяча и один день на Востоке» / «Tausend und Ein Tag im Orient», 1849–1850; «Народы Кавказа и их освободительные войны против русских» / «Die Völker des Kaukasus und ihre Freiheitskriege gegen die Russen. Ein Beitrag zur neuesten Geschichte des Orients», 1848). В Тифлисе, где он некоторое время работал учителем гимназии, Боденштедт познакомился с азербайджанским поэтом Мирзой Шафи. Знакомство это явилось стимулом для публикации, имевшей огромный резонанс: в 1852 году вышло в свет замаскированное под перевод собрание его собственных стихотворений «Песни Мирзы Шафи» («Lieder des Mirza-Schaffy»), которое стало одним из самых успешных поэтических сборников в Европе второй половины XIX века. С 1847 года невероятно деятельный Боденштедт работал в Германии и временами в США в очень разных сферах: сначала редактором газеты «Везерцайтунг» («Weserzeitung»), с 1854 по 1867 год профессором древнеанглийской литературы и славянских языков и литератур в университете Мюнхена, с 1866 по 1873 год директором театра в Майнинге и пр.

Боденштедт был очень разноплановым автором (Donat 2012), успешным поэтом и менее успешным прозаиком и драматургом, автором путевых заметок и автобиографических сочинений. Но значительный вклад в литературу он внес только как автор «Песен Мирзы Шафи» и как переводчик. Уже в 1840-е годы Боденштедт издал переводы отдельных произведений Лермонтова и Пушкина (1843), а также сборник украинских народных песен (1845). Естественно, что ранние, еще незрелые переводы Лермонтова и Пушкина сильно проигрывают более поздним его работам, благодаря которым, начиная с 1850-х годов, Боденштедт приобрел славу ведущего переводчика с русского языка. Его двухтомный перевод Лермонтова («Michaïl Lermontoff’s Poetischer Nachlaß»), изданный в 1852 году, и сегодня признается одним из лучших переводов русского поэта-романтика. Кроме того, издание включает в себя подробный обзор литературных сочинений поэта, разбор их жанрового своеобразия (любовная и природная лирика, эпиграммы, элегии, баллады, поэмы) и основных творческих методов. Работы Боденштедта считаются первым в Германии литературно-историческим исследованием жизни и творчества Лермонтова, и не в последнюю очередь благодаря компетентным ссылкам на Байрона и Пушкина. Большой след оставили и прозаические переводы Боденштедта, прежде всего отдельных произведений Пушкина и Тургенева. Вскоре после издания на немецком языке Лермонтова появился трехтомник переводов лирики Пушкина «Поэтические произведения» («Poetische Werke», 1854–1855), а спустя десятилетие последовало издание рассказов Тургенева (1864–1865). К переводу русских авторов Боденштедт подходит иначе, чем, например, к сонетам Шекспира. Как и Вольфсон, он близко придерживается текста оригинала, но иногда адаптирует его к языку перевода, сглаживая его и даже иногда делая более тривиальным. Прежде всего это относится к переводам Пушкина. Боденштедт нередко старается привести русские тексты в соответствие с литературными и эстетическими нормами, господствующими в Германии. Вместе с тем во многих его переводах, особенно стихов Лермонтова, можно наблюдать удивительно адекватную передачу русского оригинала на немецкий язык – не только его содержания, но и ритма, а также рифмы. Кроме того, Боденштедт пытался распространять сведения об общественной и культурной жизни России, в частности издав двухтомную антологию «Русские фрагменты: к познанию государственной и народной жизни в ее историческом развитии» («Russische Fragmente. Beiträge zur Kenntniß des Staats- und Volkslebens in seiner historischen Entwickelung», 1862), а также сборник «С Востока и Запада» («Aus Ost und West», 1861). Однако его историко-литературные работы, посвященные переводимым им авторам (например, «Александр Пушкин. Портрет поэта» / «Alexander Puschkin. Ein Dichterbild», 1866), не так оригинальны, как сочинения Вольфсона.

Другие переводчики

Переводов произведений русской литературы становилось все больше и больше, что дало повод литературному критику Эрвину Бауэру уже в 1887 году говорить о немецкой «русомании». Из большого числа переводчиков краткого упоминания здесь заслуживают хотя бы те, кто своей работой способствовал пробуждению интереса немецких писателей к русской литературе.

В первую очередь к ним относится Август Видерт (1825–1888), известный как первый переводчик «Ревизора» Гоголя (1854). С 1851 года начинают появляться его переводы произведений Тургенева, высоко оцененные их автором.

Видерт родился и вырос в России, с начала 1850-х годов он пытался устроить свою жизнь в Германии, но в конце того же десятилетия вернулся в Россию и стал работать учителем в Харькове. Видерт был знаком с Вольфсоном, Карлом Августом Фарнхагеном фон Энзе, Бет-тиной фон Арним, Карлом Гуцковым, другом Тургенева Людвигом Пичем и обратил внимание Фонтане и Шторма на важнейших представителей современной им русской литературы.

Из других переводчиков необходимо назвать Иоганна Готфрида Рихтера (переводы произведений Карамзина), Карла фон Кноринга (1773–1841; переводы Грибоедова), поэтессу Клару фон Глюмер (1825–1906; переводы произведений Тургенева, Пушкина, Толстого и Писемского), Кристиана Готтлоба Трёбста (1811–1888, переводы из Пушкина), Генриха Ноё (1835–1896; переводы изТютчева), а также Стефана Сабинина (1789–1863) и Роберта Липперта (1810–?).

3.2.4. Ранние формы рецепции русской литературы в поэзии и литературной критике

В эпоху классицизма и романтизма усилия Гердера по распространению славянской культуры и литературы не нашли серьезного отклика. Счастливым исключением был Гёте (Lehmann 2000b; 2001). Так, первый переводчик на русский язык «Страданий юного Вертера» Николай Рожалин сообщает в письме своим родителям (04.06.1829) о большом интересе Гёте «ко всему, что связано с Россией». Внимание Гёте поначалу было обращено к сербскому народному эпосу, распространению которого в Германии он активно способствовал. В 1775 году он обработал под влиянием Гердера сербскую балладу «Асан-агиница», которая была опубликована в 1778 году Гердером в первой части «Народных песен» под названием «Скорбная песнь благородной жены Асан-аги» («Klaggesang von der edlen Frauen des Asan-Aga»). Следы этой баллады обнаруживаются в первых двух строфах стихотворения «Liebliches» из сборника «Западно-восточный диван» («West-östlicher Divan»). Около 1814 года Гёте снова обратился к сербской народной поэзии, в частности, эта тема возникает в его оживленной переписке и устном общении с Вуком Караджичем, основателем современного сербского литературного языка, со словацким историком Павелом Шафариком, словенским филологом Ерней Копитаром и переводчицей Терезой фон Якоб (псевд. Talvj / Тальфи, 1797–1870) – одним из ведущих популяризаторов славянской поэзии в XIX веке. Особенно в период между 1815 и 1825 годами Гёте получает множество писем с образцами славянской народной поэзии, которые он не только восторженно читает, но и распространяет, сопровождая своими комментариями и интерпретируя, например, в статье «Сербские песни» («Serbische Lieder» // «Über Kunst und Alterthum», 1825). Более того, в своей заметке «Богемская поэзия» («Böhmische Poesie» // «Über Kunst und Alterthum», 1825) Гёте подчеркивает, что «произведения других славянских литератур также весьма достойны нашего внимания». Замечание Гёте относится и к современной ему русской литературе, с произведениями которой он был знаком благодаря письмам из России и визитам русских гостей, среди которых был российский дипломат и впоследствии министр образования Уваров, поэты Кюхельбекер, Батюшков, Шевырев, Карамзин и Жуковский. Огромный вклад в популяризацию русской литературы в Веймаре внесла великая герцогиня Мария Павловна, которая происходила из Российской императорской семьи. В ответ на положительную рецензию русского шеллингианца Шевырева на «Елену, классико-романтическую фантасмагорию» из второй части «Фауста» Гёте признает в упомянутом ранее письме Борхардту «высокую эстетическую культуру» русской литературы (Lehmann 2000b). Но при всем интересе Гёте к русской литературе невозможно говорить о ее влиянии на творчество немецкого поэта. Отдельного упоминания заслуживает «Маскарадное шествие русских наций» («Maskenzug russischer Nationen»), сочиненное Гёте по случаю дня рождения Марии Павловны 16.02.1810, а также интерес Гёте к гениальному и демоническому образу Петра I и основанному им Санкт-Петербургу, который нашел свое отражение в пятом акте второй части «Фауста». Тема власти стихии, укрощенной могучей человеческой волей, и связанных с этим жертв позволяет провести параллели между образами Петра Великого и Фауста. Однако следует с осторожностью относиться к слишком смелым заключениям, например к утверждению советского германиста Бориса Геймана, что толчком к работе над пятым актом второй части «Фауста» послужили беседы о невыгодном расположении Санкт-Петербурга, которые Гёте вел с Эккерманом после катастрофического наводнения 1824 года.

Если в XVII и XVIII веках сообщения о России затрагивали преимущественно политические, этнографические и религиозные особенности страны, то с начала XIX века все больше внимания привлекает и стремительно развивающаяся русская литература. Наряду с Карамзиным, Жуковским и другими русскими путешественниками сведения о русской литературе распространяли, например, подолгу жившие в Германии Тургенев, Герцен или также Тютчев, который в течение двадцати лет своей дипломатической службы в Мюнхене (1822–1837, 1839–1844) поддерживал близкое знакомство с представителями немецкой интеллектуальной элиты. Центрами распространения сведений о русской литературе были Берлин и Мюнхен, в меньшей степени Дрезден и Баден-Баден. В 20–30-е годы XIX века Берлин привлекал молодых художников и интеллектуалов из России, прежде всего благодаря своему университету (Mann 1983: 272 ff.). Лекции представителей гегельянской школы, например Карла Вердера и Эдуарда Ганса, а также таких историков, как Леопольд Ранке, слушали Иван Тургенев, Николай Станкевич, Януарий Неверов, Николай и Тимофей Грановские. В конце 1830-х годов они были частыми гостями салонов Генриетты Сольмар, Беттины фон Арним и Елизаветы Фроловой, где немецкие и русские философы и поэты обменивались знаниями и идеями. В Вене местом такого интеллектуального обмена была резиденция российского посла графа Разумовского, а в Баден-Бадене 1850-х годов – салон Александры Смирновой.

Важную роль в распространении русской литературы и культуры среди немецкой публики играли прибалтийские страны, которые в XIX веке входили в состав Российской империи. В этой связи необходимо упомянуть газеты и журналы, например издававшиеся в Ревеле «Esthona» и «Russische Bibliothek für Deutsche» или «Baltische Monatsschrift», дерптский альманах «Dorpater Jahrbücher für Litteratur, Statistik und Kunst, besonders Rußlands» (Kahle 1950: 18 ff.). Свой вклад внесли также переводчики – выходцы из Прибалтики, такие как Карл Фридрих фон дер Борг (1794–1848) или Роман фон Беннингсгаузен (1816–1858), состоявший в берлинском литературном клубе «Туннель над Шпрее» («Tunnel über der Spree»). Крупным центром культурного и научного обмена был немецкий университет Дерпта (Тарту).

Публикации в периодических изданиях

В первой половине XIX века в немецких и австрийских журналах публикуется большое количество материалов о Пушкине, Лермонтове и Гоголе, знакомых немецким читателям по переводам, письмам и устным сообщениям. Начало этому было положено уже в 1803 году рецензией анонимного автора под названием «Обозрение русской литературы последнего десятилетия» («Uebersicht der russischen Literatur während des letzten Jahrzehnts»), которая была напечатана в пяти выпусках литературной газеты «Intelligenzblatt der Allgemeinen Literatur-Zeitung» и представляла собой первый связный обзор русской литературы в Германии (Graßhoff 1973; Korn 1992). Произведения русских авторов стали включаться в литературно-исторические обзоры, например во второй том справочника Людвига Вахлера «Справочник всеобщей истории литературной культуры» («Handbuch der allgemeinen Geschichte der literärischen Cultur», 1805). Предпринимались первые попытки ведения русской книжной статистики, например Генрихом Шторхом и Фридрихом Аделунгом, которые составили и издали в 1810 году «Систематическое обозрение литературы в России в течение пятилетия с 1801 по 1806 г.» («Systematische Übersicht der Literatur in Rußland während des fünfjährigen Zeitraums von 1801–1805») (Reißner 1970: 18). Отмеченная тенденция получила развитие, во-первых, в многочисленных статьях и рецензиях, публиковавшихся в первой половине XIX века в разных журналах. Так, в журнале «Magazin für die Literatur des Auslandes» от 10.4.1847 была напечатана одна из первых статей, посвященных роману Достоевского «Бедные люди». Наиболее значительными из журналов были, далее, «Morgenblatt für gebildete Stände», «Literaturblatt zum Morgenblatt», «Zeitung für die elegante Welt», «Blätter für literarische Unterhaltung», «Telegraph für Deutschland», журнал «Europa», издававшийся Августом Левальдом, и журнал «Freihafen», издателем которого был Теодор Мундт. Во-вторых, статьи о русской литературе выходят в журналах, посвященных специально России, например в издаваемом Георгом Адольфом Эрманом (1806–1877) в период с 1841 по 1867 год «Архиве научных известий из России» («Archiv für wissenschaftliche Kunde von Rußland»), в журнале «Russische Miscellen» переводчика Иоганна Готфирида Рихтера или в альманахе «Jahrbücher für slawische Literatur, Kunst und Wissenschaft». Необходимо назвать также выходившие в России с 1728 по 1914 год немецкоязычные газеты и журналы «St. Petersburger Zeitung», «St. Petersburger Herold», «Moskauer Deutsche Zeitung», «Russischer Merkur», «Dorpater Jahrbücher für Litteratur, Statistik und Kunst, besonders Rußlands». Как в перечисленных печатных органах, так и отдельными изданиями выходили произведения названных выше писателей, а также менее известных авторов, например комедия Грибоедова «Горе от ума» (в переводе Карла фон Кнорига, 1831). Многие произведения становились предметом литературно-критических разборов и дискуссий; они велись преимущественно в салонах и литературных обществах, в частности в «Туннеле над Шпрее», где познакомился с русской литературой Теодор Фонтане. Оценки в немецкоязычной прессе были неоднородны, зачастую они давались под влиянием мировоззренческих и политических убеждений. Так, например, влиятельный литературный критик Вольфганг Менцель, известный своими националистическими («Менцель-французоед») и по отношению к литературе консервативными взглядами, называл новую русскую литературу, как и многие другие современные ему рецензенты, эпигонской и, соответственно, давал ей крайне отрицательную оценку. Показательно, что исключение он сделал только для реакционного, сегодня справедливо забытого Булгарина, произведения которого издавались в те годы большими тиражами. Такую же позицию занимал и состоявший на русской службе брат Генриха Гейне Максимилиан (1807–1879), которому, вероятно, должность военного врача оставляла время для того, чтобы пробовать свои силы в качестве рецензента произведений русской литературы (Reißner 1970: 137).

Политические события, связанные с Россией, ее образ «жандарма Европы» вызывали антироссийские настроения у немецких демократов. Особенно негативно отразилось на рецепции русской литературы как французскими, так и младогерманскими авторами подавление российской армией польского восстания 1830 года. Отрицательное отношение распространялось, в частности, на стихи и драмы Пушкина, переводы которых были знакомы немецкоязычным читателям начиная с 1821 года. Пушкин подвергался резкой критике либералов за то, что в стихотворении «Клеветникам России» (1831) выступил в защиту действий российского правительства. Критический настрой по отношению к России подкрепила вышедшая в 1843 году и широко обсуждавшаяся в Европе книга маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» («La Russie en 1839»), в которой автор недружелюбно отзывается о России. Критический настрой прослеживается вплоть до 1850-х годов, когда в связи с Крымской войной появилось много русофобских публикаций. В правление Николая I Россия заслуженно считалась колыбелью политической реакции и репрессий, направленных против художников и мыслителей. Этот негативный образ, созданный в стихах таких авторов, как Гофманн фон Фаллерслебен, Адольф Гласбреннер и молодой Теодор Фонтане, бездумно переносился критиками и рецензентами на русскую литературу. Ярким примером тому могут служить русофобские высказывания младогерманца Карла Гуцкова (1811–1878), который в 1839 и 1841 годах уничижительно отзывался о Пушкине в гамбургском журнале «Telegraph für Deutschland», называя его «русским мавром», а русскую литературу считал эпигонсткой и презрительно называл «черным хлебом». Оценка Гуцкова, находившегося в плену политических предрассудков, сильно повлияла и на других рецензентов, о чем свидетельствуют, например, опубликованные в 1832 году в журнале «Blätter für literarische Unterhaltung» отрицательные рецензии, в которых Пушкин предстает всего лишь подражателем Байрона, «в масштабе ящерицы к крокодилу» (Raab 1964: 40/41). Другой пример – уничижительная оценка русской литературы в первом издании (1848) антологии Иоганна Шерра «Картинный зал всемирной литературы» («Bildersaal der Weltliteratur»). Аналогичная ситуация сложилась и в России, где либералы приравнивали всех без разбора немцев к немецким ремесленникам, чиновникам и военным, которых россияне недолюбливали. Удручающее литературное свидетельство подобного отождествления – статья Александра Герцена «Русские немцы и немецкие русские» в журнале «Колокол» (1859).

Вместе с тем уже в 1830-е годы, но в особенности после 1840 года появлялось немало информативных публикаций, содержащих более дифференцированные оценки. Так, в 1833 году рецензент журнала «Blätter für literarische Unterhaltung» сравнивает драму Пушкина «Борис Годунов», в 1831 году впервые полностью переведенную на немецкий язык, с трагедиями Гёте «Гёц фон Берлихинген» и «Эгмонт» и, усиливая эффект от этого лестного сравнения, замечает, что историческая драма Пушкина по богатству и правдивости характеров превосходит популярные в то время драмы Гогенштауфена. Произведения русской литературы включаются в литературоведческие обзоры, например в изданные в 1832 году лекции Оскара Людвига Бернхарда Вольфа «Европейская художественная литература новейшего времени» («Die schöne Litteratur Europa’s in der neuesten Zeit») и в учебник русской литературы Фридриха Отто «Lehrbuch der Russischen Literatur» (1837).

Карл Август Фарнхаген фон Энзе

Из постоянно возраставшего числа критиков, которые давали компетентную оценку русской литературы, необходимо назвать прежде всего трех: Николая Мельгунова, Генриха Кёнига и Карла Августа Фарнхагена фон Энзе (1785–1858). Прусский дипломат и чиновник, поэт, литературный критик и почитатель Гёте, Фарнхаген на протяжении всей своей жизни интересовался Россией и русской литературой. Он был знаком со многими выдающимися русскими поэтами и мыслителями, в частности с Мельгуновым, Огаревым, Жуковским, Вяземским, Одоевским, а также с такими значительными немецкими критиками и переводчиками, как Кёниг, Вольфсон и Боденштедт. К несомненным заслугам Фарнхагена можно причислить его большую статью о Пушкине, которая была напечатана в 1838 году в «Альманахе научной критики» («Jahrbücher für wissenschaftliche Kritik»). В этой статье Фарнхаген развенчивал распространенное в Германии представление о Пушкине как о подражателе и эпигоне западноевропейских поэтов. В противоположность большинству немецких критиков он хорошо владел русским языком и мог читать рецензируемые тексты в оригинале, а не в переводах. Кроме того, он был хорошо знаком с современной ему русской литературой благодаря своим контактам с русскими писателями, например с Неверовым, благодаря беседам в Берлинском салоне четы Фроловых, а также переписке с Жуковским и историком Александром Тургеневым, сведущим в вопросах литературы (Ziegengeist 1959; 1987). В своих заметках «Tageblätter» (19.06.1838) Фарнхаген говорит, что русский язык очень сильно привлекает его и что у этого языка «очень большое будущее». Опираясь на достоверные сведения, полученные в том числе от Мельгунова и Кёнига, он убедительно показал, какой огромный вклад внес Пушкин в развитие новейшей русской литературы, почему из всех названных им современных русских поэтов Пушкина следует признать величайшим. Пушкин для него не «русский Байрон», а национальный поэт, многим обязанный культуре своего народа, но в то же время и достойный представитель современной европейской литературы. По мнению Фарнхагена, Пушкина уместнее сравнивать не с Байроном, а с поэтами «всемирного значения» – Гёте, Шиллером, Шекспиром, Ариосто. В поэзии Пушкина Фарнхаген первым почувствовал ее всемирность, ее живую связь не только с русской культурой, но и с традициями европейского барокко, просвещения, классицизма и романтизма. Кроме того, Фарнхаген первым из немецких критиков обратил внимание на тематическое разнообразие и художественное совершенство пушкинской лирики. Статья Фарнхагена вызвала резонанс как в России, так и в западноевропейских странах. В России в 1839 году в журналах «Сын отечества» и «Отечественные записки» появился отклик на нее Виссариона Белинского (1811–1848), в Англии на нее отозвался Томас Карлейль.

Об особенностях и богатстве русского языка и литературы Фарнхаген писал не только в статье о Пушкине. Вплоть до начала 1840-х годов он постоянно выступал в защиту молодой русской литературы, например в опубликованной в 1841 году в журнале «Archiv für wissenschaftliche Kunde von Russland» статье «Новейшая русская литература» («Neueste russische Literatur»), где он устанавливает сходство между немцами и русскими, указывая на то, что обе нации, поздно вступив в историю мировой литературы, обогатили ее новым содержанием. Все статьи и рецензии, написанные Фарнхагеном, свидетельствуют о глубине и зоркости его суждений. Однако его собственные переводы произведений Лермонтова, Одоевского и др. интереса не представляют.

Генрих Кёниг и Николай Мельгунов

Николай Мельгунов (1804–1867) входил в кружок любомудров, члены которого (Шевырев, Одоевский, Веневитинов и Киреевский) в первой половине XIX века активно распространяли в России идеи немецких философов (в первую очередь Шеллинга) и немецкую поэзию (Гёте). Мельгунов долгое время жил в Германии и был знаком со многими немецкими поэтами, критиками и философами, в том числе с Шеллингом, Александром фон Гумбольдтом, Фарнхагеном фон Энзе. В серии статей, объединенных под названием «Русская литература и ее современные течения («Die russische Literatur und ihre gegenwärtigen Richtungen»), которая была напечатана в журнале «Blätter für literarische Unterhaltung», Мельгунов знакомил немецких читателей с творчеством Пушкина и Лермонтова. Поддержку ему оказывал Генрих Кёниг (1790– 1869), чиновник из гессенского города Ханау, который в 30-е годы XIX века снискал известность как автор исторических романов. Во время своих частых визитов в Ханау Мельгунов вел с Кёнигом обстоятельные беседы о русской литературе. В 1837 году в штутгартском издательстве «Котта» вышла в свет книга Кёнига «Очерки русской литературы» («Literarische Bilder aus Rußland»), написанная на основе этих бесед. Совместное сочинение Мельгунова и Кёнига по праву может считаться первым трудом по истории русской литературы, опубликованным в Германии. В отличие от других аналогичных сочинений, например изданного в том же году учебника русской литературы «Lehrbuch der Russischen Literatur» Фридриха Отто, в книге Мельгунова и Кёнига, которые испытывали влияние философии Шеллинга и основанных на ней славянофильских идей о будущей роли России в Европе, предпринята попытка связать взгляды русских писателей с общественно-политическими тенденциями в России, а их произведения рассматривать в контексте развития европейской литературы в целом (Kahle 1950: 117 ff.). Кратко упомянув русскую народную поэзию и древнерусские тексты, например «Слово о полку Игореве», авторы обстоятельно и доступно рассказывают о развитии русской литературы от эпохи Петра I до Гоголя и Пушкина. Наряду с подробными биографическими сведениями книга содержит размышления, призванные развенчать мнение об эпигонском характере русской поэзии, противопоставив им принцип творческого усвоения русскими авторами элементов западноевропейской литературной традиции. Благодаря этой книге в Германии заметно повысился интерес к русскому языку и литературе, стали известны широкому кругу немецких читателей имена Лермонтова и Гоголя. Фарнхаген в письме Кёнигу сообщал о восторженных дамах, желавших изучать русский язык (Raab 1964: 55). Широкий общественный резонанс «Очерки русской литературы» получили и благодаря содержавшейся в них критике в адрес Булгарина и Греча, вызвавшей бурную дискуссию как в Германии, так и в России. Однако опубликованные в 1840 году в журнале «Blätter für literarische Unterhaltung» литературно-исторические статьи Мельгунова о России, напротив, прошли незамеченными.

Дискуссии, вызванные «Очерками русской литературы», способствовали тому, что немецкие писатели стали все больше внимания обращать на русскую литературу, однако на их творчество в тот момент она серьезного влияния не оказывала. Недостаток знаний и уже упомянутые предрассудки препятствовали творческому усвоению опыта русской литературы писателями «Молодой Германии», таким как Гуцков или Генирих Лаубе. Георг Гервег, правда, был знаком с русской литературой благодаря Герцену и даже переводил биографию последнего, но в итоге предпочел сосредоточить внимание на его супруге Наташе. Имевшие место исключения лишь подтверждают правило. Гуцков использовал мотивы из опубликованной в 1836 году в немецком переводе «Капитанской дочки» Пушкина для своей трагедии «Пугачев» (1844), Карл Иммерманн отобразил в трилогии «Алексис» (1832) конфликт между Петром I и его сыном, Юстинус Кернер не только опубликовал в 1852 году «Сказку о Иване-царевиче и сером волке» Жуковского, но и с интерсом читал его поэму «Странствующий жид». Адальберт фон Шамиссо написал поэму «Ссыльные» («Die Verbannten», опубликована в альманахе «Musenalamanach für das Jahr 1832») – литературный памятник поэтам-декабристам Кондратию Рылееву (1795–1826) и Александру Бестужеву (псевдоним Марлинский, 1979–1837). Не владея русским языком, Шамиссо при помощи подстрочника Эрмана переложил на немецкий язык поэму Рылеева «Войнаровский» и наряду с переводом поэмы Рылеева опубликовал собственную поэму «Бестужев». Шамиссо принадлежит также превосходный перевод стихотворения Пушкина «Ворон к ворону летит», которое, в свою очередь, было адаптацией шотландской баллады «The twa cobies». Получившее в переводе Шамиссо название «Русская песня Пушкина» («Ein russisches Lied von Puschkin», опубликовано в журнале «Deutschen Musenalmanach für das Jahr 1839»), оно пользовалось большой популярностью среди немецких поэтов (Хофманн фон Фаллерслебен) и переводчиков (Липперт, Боденштедт) (Raab 1964: 180 ff.).

3.3. Встречи на одном уровне: контакты с русскими друзьями и учителями в эпоху «поэтического реализма» и немецкого позднего реализма на примере рецепции Тургенева

После 1840 года усиливается интерес немецких писателей и критиков к русской литературе, с особым интересом читаются и обсуждаются произведения Гоголя и Тургенева. Все чаще видные писатели и критики обращаются к творчеству своих русских коллег, вплоть до начала 1880-х годов в центре их внимания были произведения Ивана Тургенева (см. главу 3.2.1). «Записки охотника», «Дворянское гнездо» и другие его романы и повести с начала 1860-х годов становятся предметом немецкой литературной критики, на роман «Новь» сразу после его издания в 1877 году появляются рецензии Теодора Фонтане, Бертольда Ауэрбаха, Юлиана Шмидта и Пауля Линдау. Еще при жизни Тургенева и сразу после его смерти появляются его биографии и сочинения о его творчестве, авторами которых были Фердинанд Кюрнбергер («Тургенев и славянский мир» / «Turgénjew und die slavische Welt» в журнале «Literaturblatt der Presse», 07.06.1866), Мориц Нехелес («Иван Тургенев. Портрет» / «Ivan Turgenjew. Eine Porträtstudie», в журнале «Literaturblatt. Wochenschrift für das geistige Leben der Gegenwart», 1879), Ойген Цабель («Музыка в произведениях Ивана Тургенева» / «Die Musik in Iwan Turgenjews Werken», в журнале «Musik-Welt. Musikalische Wochenschrift für die Familie und den Musiker», 1881, «Иван Тургенев. Литературное исследование» / «Iwan Turgenjew. Eine literarische Studie», 1884), Людвиг Пич («Иван Тургенев. Личные воспоминания» / «Iwan Turgénjew. Persönliche Erinnerungen», в журнале «Nord und Süd. Eine deutsche Monatsschrift», 1878) и др. Крупным пропагандистом творчества Тургенева был Мориц Хартманн (1821–1872). Он лично знал Тургенева, переводил его произведения и писал статьи о нем для немецких журналов (например, для журнала «Freya»). Хотя переводил он отчасти с французского, его переводы заслужили похвалу Тургенева.

С историко-литературной точки зрения значение ранней рецепции Тургенева заключается в том, что она способствовала становлению реализма в немецкой литературе. Реакция на произведения русского писателя была далеко неоднозначной: например, «Записки охотника» получили положительную оценку Пауля Гейзе, но вызвали абсолютное неприятие со стороны Теодора Фонтане.

Между тем из всех представителей «поэтического реализма» именно Фонтане испытал влияние Тургенева в наибольшей степени, тогда как контакты Тургенева с Бертольдом Ауэрбахом или Теодором Штормом ограничивались лишь перепиской и обменом отдельными произведениями. Шторм читал Тургенева, а Тургенев – Шторма, и, несмотря на личную встречу в 1865 году и переписку, которая велась до начала 1870-х годов, творческого взаимовлияния не происходило: слишком противоположными натурами они были. То же самое можно сказать и об отношениях Тургенева и Бертольда Ауэрбаха: испытывая друг к другу глубокое уважение, они понимали реализм совершенно по-разному, что со всей очевидностью показывает сравнение «Шварцвальдских деревенских рассказов» Ауэрбаха и «Записок охотника» Тургенева. Более ощутимые результаты принесло обращение к тургеневской прозе Пауля Гейзе (1830–1914). Он поддерживал в Мюнхене обширные связи с живущими там русскими и был хорошо знаком с такими видными переводчиками, как Вильгельм Хенкель, Фридрих Фидлер и Клэр фон Глюмер. В период между 1854 и 1883 годами Гейзе заслужил признание как рецензент и издатель русской литературы (в журнале «Novellenschatz des Auslandes»). Он писал рецензии как на повести Тургенева, так и на произведения Пушкина, Аксакова, Толстого, Писемского, Достоевского и др. (Demmer 2000: 554). После Вольфсона он был первым немецким критиком, который оценивал русские тексты не только с точки зрения их содержания, но отмечал также их стилистические и структурные особенности.

Более интенсивная творческая рецепция тургеневской прозы наблюдается у представителей немецкого позднего реализма, в частности у Леопольда фон Захер-Мазоха, Фердинанда фон Заара, Марии фон Эбнер-Эшенбах, а также у молодого Томаса Манна, Германа Гессе и Стефана Цвейга.

Теодор Фонтане

Среди крупных немецких писателей второй половины XIX века, наибольшее значение русская литература имела для Теодора Фонтане (1819–1898). Он одним из первых в Германии назвал Тургенева своим «учителем и образцом для подражания» (в письме Людвигу Пичу от 23.12.1885) и на протяжении всей своей жизни, хотя и с различной интенсивностью, обращался к России и русской литературе. Его высказывания о политике, культуре, изобразительном искусстве и литературе России не всегда однозначны, нередко критичны (Plett 2000: 572 ff.), но положительные оценки, особенно, когда речь шла о литературе, все же преобладают. Фонтане был лично знаком с важнейшими переводчиками и популяризаторами русской литературы, такими как Мельгунов, Вольфсон, Видерт и Боденштедт. С Вольфсоном его долгое время связывала близкая дружба, с остальными, например с Ойгеном Цабелем, он состоял в переписке.

Первое сильное впечатление от русской литературы Фонтане получил благодаря своему наставнику и другу Вильгельму Вольфсону. Изданная в 1898 году вторая автобиография Вольфсона «С двадцати до тридцати» («Von Zwanzig bis Dreißig»), по словам Фонтане, не только побудила его к изучению русского языка, которое, правда, не увенчалось успехом, но и познакомила его со множеством русских авторов «от старика Державина … Карамзина и Жуковского до Пушкина, Лермонтова, Павлова и Гоголя». Немалую часть того, что он почерпнул тогда из автобиографии Вольфсона, Фонтане сохранил в своей памяти до преклонных лет. Вольфсон начал активно популяризировать русскую литературу, когда два года (1841–1842) учился в Лейпцигском университете и посещал литературное общество. Фонтане прочитал в то время «Пиковую даму» и «Повести Белкина», а также русскую лирику (Жуковского, Державина, Лермонтова). Дальнейшему углублению его знакомства с русской литературой способствовали посещения Берлинского литературного клуба «Туннель над Шпрее» («Tunnel über der Spree»), на заседаниях которого регулярно читались и обсуждались переводы произведений русских авторов, сделанные как членами клуба, так и гостями. Перед самым вступлением Фонтане в клуб в 1841 году Роман фон Будберг-Беннингсгаузен представил в «Туннеле» свой перевод Лермонтова. Фонтане присутствовал также на чтениях таких переводчиков, как Франц Брёмель, Видерт, Вольфсон и Боденштедт (Schultze 1963a; 1963b; 1974), которые выносили на обсуждение свои переводы из Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Гоголя и Кольцова. К активным занятиям русской литературой Фонтане побудил Вольфсон. Переписка между ними красноречиво свидетельствует о том, что Вольфсон играл в отношениях с Фонтане роль литературного наставника и существенно повлиял на его эстетические взгляды. В частности, выдвинутая Фонтане концепция «просветления действительности» была подготовлена теорией «идеал-реализма» в литературно-критических работах Вольфсона, публиковавшихся в журнале «Russische Revue». Кроме того, благодаря Вольфсону Фонтане познакомился с творчеством важнейших русских писателей и многое узнал о русской культуре. Свидетельством интереса Фонтане к русской литературе служит его намерение написать работу о Гоголе, а также его рецензии на издания Павлова, Гоголя, Лермонтова и Жуковского. Еще в 1860-е годы он планировал публикацию эссе о трех русских писателях – Гоголе, Толстом и Тургеневе – под общим названием «Критические прогулки на Восток и Запад» («Kritische Wanderungen in Ost und West»).

Более серьезный интерес к русским писателям-реалистам Фонтане проявляет в 1880–1890-е годы. Тургенев и Толстой становятся объектами то восхищенных, то критических замечаний в его письмах, а также рецензиях на пьесу Толстого «Власть тьмы», на роман Тургенева «Новь» и пьесу «Месяц в деревне», которые были опубликованы в газете «Vossischen Zeitung» (Schultze 1963b: 346 f.). Фонтане считает Тургенева своим учителем, восхищается его наблюдательностью, отмечает, что у него «фотографический аппарат в глазах и в душе» (в письме к Эмилии Фонтане от 24.06.1881), завидует его умению создавать лаконичные и точные образы персонажей. В особенности это восхищение относится к женским образам Тургенева, которые Фонтане, мастер психологических женских портретов, ценит очень высоко.

Образ Эффи Брист в одноименном романе Фонтане обнаруживает известное сходство с образом Лизы Калитиной в «Дворянском гнезде», свидетельствуя о том, что Фонтане учился у Тургенева искусству психологической мотивировки действия и созданию атмосферы недосказанности. «Записки охотника» допускают сравнение с циклом рассказов Фонтане «Странствия по марке Бранденбург» («Wanderungen durch die Mark Brandenburg»), где картины природы и социальной жизни также изображаются с точки зрения внешнего наблюдателя, принадлежащего другому социальному кругу, хотя в «Странствиях» большую роль играет локальный колорит.

Чтение Тургеневской прозы было для Фонтане постоянным «подтверждением его художественных принципов», как он писал в уже помянутом письме к Эмилии, но в то же время у него рождалось несогласие, особенно когда речь шла об уточнении его собственного понимания литературного реализма. Наглядное свидетельство тому – встречающиеся в письмах к Эмилии критические высказывания о «Записках охотника», а также рецензии на романы «Дым» и «Новь». Восхищаясь наблюдательностью и повествовательной техникой Тургенева, он вместе с тем беспощадно критикует слишком резкий отрицательный акцент, сосредоточенность на негативных сторонах жизни, мрачные образы, на которые Тургенева вдохновила, по его выражению, «муза в лохмотьях, Аполлон с зубной болью» (письмо к Эмилии от 09.07.1881). По мысли Фонтане, прозе Тургенева недостает просветленности, подразумевающей не произвольную идеализацию, а сознательную поэтизацию действительности, не утаивание ее темных сторон, а художественное преображение материала формой, претворение эмпирического хаоса в светлый космос примиренных противоречий. Такого рода критические замечания, которые можно найти и у Шторма, – последний пишет в письме Тургеневу от 09.12.1866 о его «беспощадной объективности» – относятся к важнейшим высказываниям Фонтане по вопросам эстетики, и показательно, что они были высказаны именно в связи с творчеством Тургенева, на фоне его признания в качестве «учителя и образца для подражания». Это был один из самых ранних прецедентов обращения немецкого писателя к русскому реализму с целью выяснения собственной эстетической позиции. В XX веке такие обращения имели место многократно, как в поэтологических размышлениях Томаса Манна, так и в теоретических работах Георга Лукача. Показателем амбивалентного отношения Фонтане к творчеству русских писателей был тот факт, что позднее он отказался от своей резкой критики или, во всяком случае, ее релятивировал. Так, он смягчает свои изначально яростные нападки на роман Тургенева «Новь», когда в рецензии на «Дикую утку» Ибсена (в газете «Vossischen Zeitung» от 22.10.1888) оправдывает пессимизм Тургенева, замечая, что его резиньяция перед лицом действительности все же совместима с принципами поэтического реализма (Hock 1965: 320). В этой связи примечательно, что на склоне лет Фонтане высоко оценил два произведения Толстого – антипода Тургенева, в которых он изображает безысходную трагедию жизни, ее «горькую ухмылку», как писал Фонтане в уже цитированном письме к Эмилии от 09.07.1881 по поводу Тургенева. Речь идет о рассказе «Смерть Ивана Ильича» и пьесе «Власть тьмы». Особенно высоко Фонтане ценил пьесу, хотя ее откровенно натуралистический характер, изображаемая в ней мрачная картина крестьянской жизни, распад нравственных ценностей, измена, убийство должны были бы, кажется, его оттолкнуть. Тем не менее роман Толстого «Анна Каренина», несмотря на многочисленные переклички с пьесой (супружеская измена как сюжетообразующий мотив, система персонажей и т. п.), никак не повлиял на роман «Эффи Брист».

Русская литература в контексте немецкоязычного позднего реализма

Наряду с Фонтане в последней трети XIX века к творчеству русских писателей обращались и малоизвестные сегодня австрийские авторы. Проза Тургенева оказала несомненное влияние на творчество Марии фон Эбнер-Эшенбах (1830–1916), Фердинанда фон Заара (1833–1906) и Леопольда Риттера фон Захер-Мазоха (1836–1895). Все трое, по их собственному признанию, были убежденными почитателями Тургенева и неоднократно отмечали, что многим в своем творчестве обязаны его повестям и рассказам, в особенности «Запискам охотника». Эбнер-Эшенбах и Захер-Мазох обращались к ним, работая над этнографическими очерками. В некоторых произведениях герои читают повести Тургенева, например «Вешние воды» упоминаются в новеллах Заара «Гиневра» (в Венском альманахе «Dioskuren», 1890) и «Грехопадение» («Sündefall», напечатана в международном ревю «Сosmopolis», 1989). Отдельного упоминания в этой связи заслуживает новелла Эбнер-Эшенбах «Поздно ли, рано ли» («Ob spät, ob früh», напечатана в журнале «Deutsche Rundschau», 1908). Ее можно причислить к первым серьезным произведениям немецкоязычной литературы, которые возникли под непосредственным влиянием русского образца – повести Тургенева «Первая любовь». Сюжет новеллы – зарождение первой, безответной любви у шестнадцатилетнего юноши – перекликается с повестью Тургенева, чтение которой героем способствует пробуждению его любви и является в новелле лейтмотивом, образующим рамку повествования.

С особой настойчивостью подчеркивал свое духовное родство с Тургеневым Захер-Мазох, что, впрочем, не вызывало у Тургенева никакого сочувствия. В 1860–1870-е годы Захер-Мазох слыл прекрасным знатоком русской литературы. Его близость к Тургеневу неоднократно отмечала литературная критика, в частности обратившая внимание на общий интерес обоих писателей к философии Шопенгауэра (в предисловии к новелле «Лунная ночь», впервые опубликованной в журнале «Salon für Literatur, Kunst und Gesellschaft», 1868), а также на перекличку тем и мотивов в их прозе (Полубояринова 2006a: 404). Рецензенты причисляют Захер-Мазоха к «немецким последователям Тургенева» (Вильгельм Гольдбаум), называют его «подражателем Тургенева» (Отто Глагау). Галицийским или «малороссийским Тургеневым» (Рудольф фон Готшаль) его окрестили, поскольку он происходил из Галиции и описывал крестьянскую жизнь у себя на родине, так же как Тургенев в «Записках охотника». Кроме того, Захер-Мазох многократно подчеркивал свою близость к славянскому миру, которая находит литературное отражение в его произведениях на русскую тему (например, «Екатерина II. Придворные истории», 1891; новелла «Странник», опубликованная в 1870 году как «пролог» к сборнику «Наследие Каина»). В литературном творчестве Захер-Мазоха заметны переклички не только с «Записками охотника», но и с более поздними романами Тургенева «Новь» и «Дым». Особенно много заимствований обнаруживается в первых двух частях цикла «Наследие Каина», написанных Захер-Мазохом в период между 1860 и 1870 годами и представляющих собой мозаику, составленную из разных элементов нескольких тургеневских текстов (Полубояринова 2006a: 431 и сл.). В особенности это относится к новелле «Коломенский Дон Жуан». Источниками заимствований являются «Петр Петрович Каратаев», «Певцы», «Гамлет Щигровского уезда», «Дворянское гнездо», «Фауст», «Му-му» и др. Новелла «Лунная ночь» вобрала в себя элементы из «Трех встреч», «Фауста», «Призраков», «Бежина луга», а также из романов «Дворянское гнездо», «Отцы и дети», «Дым». Захер-Мазох заимствует у Тургенева описания природы (лес, степь, ночные пейзажи), образы героев (например, образ дворянина-охотника, его встречи с определенными характерами из народа, заброшенная жена), сюжетные мотивы (охота, гостящие друг у друга помещики, вынужденное пребывание под чужой крышей и вытекающие из этого беседы), фигуру рассказчика и рамочное повествование. Дальнейшие переклички с тургеневскими текстами («Записками охотника», «Первой любовью» и др.) проявляются в оформлении садомазохистских мотивов в новелле «Венера в мехах» (жестокая женщина, порабощающая любовь, садомазохистские игры, любовница в мехах и т. д.). Другие тексты Тургенева, например «Переписка», были, по собственному признанию Захер-Мазоха, особенно значимы для концепции садомазохистских отношений, лежащей в основе «Венеры в мехах». Правда, Захер-Мазоха нельзя обвинить в плагиате. При всем сходстве с Тургеневым он вырабатывает собственный повествовательный стиль. Описания природы у него менее лиричны, менее тонки и не так сильно перекликаются с настроением героев; действие упрощено, но зато более драматично; детали, например сцены убийства, более броски; то, на что Тургенев только намекает, Захер-Мазох подробно описывает. Следует отметить, что Захер-Мазох обращался не только к Тургеневу, но и к другим русским писателям: он цитирует Гоголя (в предисловии ко второй части цикла «Наследие Каина»), прибегает к цитатам, аллюзиям и другим интертекстуальным включениям из Карамзина (в «Коломенском Дон Жуане»), Пушкина и др.

4. Восприятие русской литературы между 1885 и 1918 годами

4.1. Исторический и литературный контексты

На протяжении последних двух десятилетий XIX века интерес к политической, социальной и культурной жизни России в немецком обществе растет. Пользующиеся популярностью у среднего класса журналы, такие как «Deutsche Rundschau», «Die Grenzboten», «Westermanns Illustrierte Deutsche Monatshefte» и «Die Gartenlaube», а также издания для рабочих – «Der Sozialdemokrat», «Vorwärts» или «Sächsische Arbeiterzeitung» – постоянно публикуют статьи о России, которые, с одной стороны, дают читателю информацию о кажущейся многим немцам загадочной и чуждой стране, а с другой – стремятся прояснить социальные, религиозные и культурные особенности российской действительности. Информация не всегда достоверна, зачастую журналисты навязывают аудитории предрассудки и клише. Кроме периодических изданий в свет выходит множество исторических сочинений, путевых заметок и мемуаров: эссе Иоганна Шерра о российской истории, работа Юлиуса фон Экардта «Россия до и после войны» («Russland vor und nach dem Kriege», 1879, продолжение многократно переизданной книги «О петербургском обществе», нем. «Aus der Petersburger Gesellschaft», и «Новые зарисовки о петербургском обществе», нем. «Neue Bilder aus der Petersburger Gesellschaft», 1873), книга Макса Нордау «От Кремля до Альгамбры» («Vom Kreml zur Alhambra», 1880), «Русское путешествие» Германа Бара («Russische Reise», 1891) и др.

Причина возросшего интереса к России кроется в политических отношениях между двумя странами, которые, в особенности после основания в 1871 году Германской империи, развивались весьма противоречиво и непросто и вызывали общественную дискуссию, которая нашла отражение и в последнем романе Теодора Фонтане «Штехлин» («Der Stechlin», 1897). Прочные династические связи не могли сгладить конфликтов, возникавших на почве зреющего в обществе национализма. Особенно это стало заметно с началом правления Александра III (1881) и после восшествия на трон Вильгельма II (1888), при котором уходит в отставку Бисмарк. На внешнеполитической сцене внимание к России привлекла завершившаяся в ее пользу Русско-турецкая война (1877), дипломатической точкой в ней стал Берлинский конгресс (1878), вызвавший одобрение в германских внутриполитических кругах. Однако разочарование в результатах переговоров, проходивших под председательством Германии, вылилось в недовольство со стороны царской России, за которым последовало явное, затронувшее разные слои населения страны ухудшение российско-германских отношений. Этому уже не могла воспрепятствовать политика Бисмарка, которая была нацелена на укрепление связей с Востоком. В 1859–1862 годах Бисмарк, тогда еще не назначенный на пост канцлера, занимал должность посла Пруссии в Петербурге и знал русский язык. Но инициированное Бисмарком в 1873 году соглашение трех императоров – германского, австрийского и российского, возобновленное в 1881 году в рамках «Союза трех императоров», не было пролонгировано российской стороной в 1887 году, а в 1890 тем же ответила и Германия, не продлившая Договор перестрахования от 1887 года. Преимущественно именно это решение пришедшего на смену Бисмарку правительства Каприви обозначило конец тесного политического сотрудничества двух стран, длившегося более ста лет.

После прихода к власти Александра III (1881–1894) отношения между Германской империей и Россией все более и более ухудшаются, чему немало способствует рьяно проводимая Александром III и его преемником Николаем II реакционная политика русификации балтийского региона, получившая ощутимую поддержку в националистической прессе, в частности в славянофильских сочинениях Юрия Самарина и особенно Михаила Каткова. С немецкой стороны идеологическую подготовку к нарастанию политической конфронтации между Россией и Германией вели в первую очередь такие немецкие историки, как Генрих Рюккерт, Фридрих Мейнеке и Теодор Шиманн, а также культурологи Альфред Вебер и Освальд Шпенглер, дававшие негативную оценку происходящего в России в своих историографических и философских книгах. Это все чаще давало немецкоязычным странам повод для размышлений и спекуляций о положении России между Европой и Азией, а также об угрозе, исходящей от восточного соседа.

Подобные настроения нередко оформлялись в идеи расистского толка; акцент при этом делался на азиатско-варварское начало русских, как, например, в работах уже упомянутого Иоганна Шерра или Пауля де Лагарда, оказывавших заметное влияние на общество (Kopelev 2000: 11–107). Образ «русского азиата», сформировавшийся в этой литературе, сохраняет свое значение вплоть до XX века, напоминая о себе в творчестве немецких писателей, как о том свидетельствуют, в частности, статьи Германа Гессе о Достоевском и эссе «Гёте и Толстой» Томаса Манна. Рост напряженности и взаимного непонимания стал ощутим с 1887 года, еще более ситуация ухудшилась к началу ХХ века вследствие дипломатического и военного сближения России с Англией и Францией, воспринятого Германией как попытка ее изоляции. Сказался также получивший развитие в 1870-е годы конфликт интересов на Балканах, что в конечном итоге и стало одним из поводов к развязыванию Первой мировой войны. В этой связи нельзя недооценивать публицистическое и политическое влияние панславистов или активизировавшихся на востоке Европы неославистов, утверждавших, что политические интересы России обусловлены желанием защитить славянские народы Австро-Венгрии. И хотя возникавшие на этой основе конфликты напрямую не касались связей Берлина с Петербургом, они все же не могли не сказаться на российско-немецких отношениях, поскольку Германия являлась союзником Австрии. Кульминацией противостояния становится Первая мировая война, к началу которой образ врага был доведен почти до абсурда (WÖS NF, Bd. 2).

Между тем динамика экономических отношений войны отнюдь не предвещала. Несмотря на некоторые таможенные разногласия, Германия была одним из крупнейших импортеров российской сельскохозяйственной продукции, а постепенная индустриализация России в период «российского грюндерства», то есть с начала 1890-х годов, еще больше способствует развитию экономических связей.

Однако политическая ситуация в России пугала немцев своей нестабильностью. Перемены, вызванные индустриализацией и колонизацией, а также отменой в 1861 году крепостного права и другими реформами Александра II, в частности в области юстиции и образования, вызывали в Германии большой интерес, так же как и убийство царя-реформатора нигилистами 1 марта 1881 года, обратившее внимание немцев на размах деятельности революционных организаций, таких как «Земля и воля» или ее радикальное крыло «Народная воля». Реагируя на эти события, немецкая пресса нередко утверждала, что Россия и после реформ осталась страной варварской, а нигилизм и постоянная угроза революции являются закономерным следствием деспотического режима и социально-политической отсталости.

Вместе с тем именно тот факт, что Россия и в эпоху индустриализации сохранила свою самобытность, служит источником особого очарования. Ближе к концу века все слышнее становятся голоса тех, кто, опираясь на критику культуры и философско-историческую аргументацию, противопоставляет наивную и самобытную Россию европейскому декадансу, находя в ней прообраз грядущей новой культуры, духовного и творческого обновления. Уже в 1850-е годы эта идея намечается в культурно-исторических трудах Августа фон Гакстгаузена, Вильгельма Риля и др. (Thiergen 2000) и получает развитие в рамках реставрационных течений, таких как, например, движение «Народное искусство» (Heimatkunstbewegung). Философы и художники, среди них Ницше, Лу Андреас-Саломе и Райнер Мария Рильке, пророчат России большое будущее, а в ее народе видят воплощение рационально непостижимой «русской души», обладающей такими свойствами, как «духовная глубина», «непосредственность жизненного опыта», «внутренняя противоречивость», «смирение», «пассивность», «страстность». В связи с этим и от русской поэзии ожидали не только решения духовных и религиозных проблем, но и ответов на волнующие немецкое общество социальные вопросы, например об отношениях между полами, эмансипации женщин и пр. Как нельзя лучше на эту позицию указывает почти истерическое и крайне спорное восприятие «Крейцеровой сонаты» Л. Н. Толстого, привлекшей внимание к тем болезненным вопросам, которые ставили одновременно с Толстым и Г. Ибсен, и А. Стриндберг: распад семьи, кризис морали, власть сексуального влечения.

При всем различии взглядов на русскую культуру доминирует вера в ее способность дать старой Европе творческие импульсы к возрождению. Несмотря на политическую напряженность, творческие связи между Германией и Россией расширяются, укрепляются и становятся более дифференцированными. Постоянно происходят встречи интеллигенции и людей искусства двух стран, нередко – по инициативе и при поддержке российских предпринимателей, таких как Иван Морозов или Сергей Щукин, меценатов современного изобразительного искусства. С начала 1890-х годов заинтересованную публику начинают знакомить с русским искусством (Raev 2000). Знаменитый балетный импресарио Сергей Дягилев организует в Мюнхене (1898) и Берлине (1906) выставки русского искусства, вызвавшие большой интерес. Российские и немецкие художники сделали Мюнхен европейским центром современного искусства; творческая группа «Синий всадник» («Der blaue Reiter») объединила Франца Марка, Августа Маке, Пауля Клее с Василием Кандинским, Марианной Веревкиной и Алексеем Явленским. Еще одним центром встреч, наряду с Берлином и Мюнхеном, был на рубеже веков университетский город Гейдельберг. Особенно часто словесные баталии происходили в читальном зале имени Н. И. Пирогова. В те же годы в Гейдельберге молодой Георг Лукач занимается Достоевским, а Макс Вебер пишет работы на русскую тему, в том числе «К положению буржуазной демократии в России» («Zur Lage der bürgerlichen Demokratie in Rußland», 1906).

Особенно интенсивным становится литературный диалог. Невозможно представить себе русский символизм без осмысления идей Гёте, романтиков, немецкой идеалистической философии середины XIX века и философии конца века, особенно в лице Ницше и Рудольфа Штейнера. В свою очередь, поздний реализм и натурализм в Германии формируются с опорой на русский реализм в лице Тургенева, Достоевского и Толстого. Этому соответствует и поведение читателей. В начале 1880-х годов наблюдается небывалый рост интереса немецких читателей к русской литературе, как количественный, так и качественный. Уже в 1890 году Эрвин Бауэр и другие критики констатируют, что немецкий книжный рынок наводнен произведениями русских авторов.

4.2. Распространители и источники сведений

Переводчики и издатели

Важную роль в распространении «русомании» сыграли переводчики и издатели. В 1860-е годы начинается период активного перевода русской литературы, однако переводы по количественному и качественному параметрам не всегда соответствуют оригиналу. Из больших произведений, например «Войны и мира» Толстого, в журналах публикуются отдельные фрагменты. Нередко знакомство с такими авторами, как Тургенев, Толстой и Достоевский, происходит через французские переводы; именно таким способом Рихард Вагнер и Фридрих Ницше открывают для себя произведения Толстого и Достоевского. Ситуация меняется в начале 1880-х годов, когда начинает появляться все больше высокопрофессиональных переводчиков и издателей, владеющих русским языком и знакомых с Россией и ее литературой.

Пример тесной связи переводческой и издательской деятельности мы находим в лице Вильгельма Генкеля (1825–1910). Он являлся одним из самых компетентных издателей русской литературы в Германии в конце XIX века (Loew 1995). Долгое время Генкель был известен в Германии прежде всего как первый переводчик «Преступления и наказания» Достоевского, но он внес также большой вклад в распространение произведений Тургенева, Гончарова, Лескова, Толстого, Салтыкова-Щедрина, Полонского, Горького и Гаршина (Loew 1995). Еще в девятилетнем возрасте родители отправили его к родственникам в Петербург, где он прожил долгие годы, занимаясь изданием и продажей книг, переводами и литературной критикой. Представляет интерес его сотрудничество с Александром Александровичем Смирдиным, отец которого, Александр Филиппович, считается основателем современной книготорговли и издательского дела в России. В издательстве Смирдина выходили книги крупнейших русских писателей, например Пушкина. Издательский дом, который с 1854 года совместно возглавляли Генкель и Смирдин-младший, выпускал произведения как русских, так и иностранных авторов, информация о которых публиковалась в еженедельнике «Русская библиография». После ухода от Смирдина-младшего Генкель основал в 1861 году собственное издательство, где с 1868 по 1872 год издавал влиятельную газету «Неделя», которая часто подвергалась цензурным запретам. Лишь в 1878 году Генкель переехал в Германию. Имея превосходную подготовку благодаря длительной и разнообразной деятельности в России и налаженным контактам, Генкель опубликовал более пятисот переводов, статей, рецензий и предисловий по истории русской культуры (в т. ч. о Василии Верещагине). Выполненный Генкелем перевод романа «Преступление и наказание», вышедший в 1882 году под названием «Раскольников» («Raskolnikow»), стал началом первого периода серьезного увлечения в Германии Достоевским, продлившегося вплоть до 1920-х годов; именно Генкель способствовал тому, что Достоевский стал кумиром такого крупного писателя, как Альфред Дёблин. Перевод Генкеля долгое время по праву считался самым точным и полным. Впоследствии роман переводился на немецкий язык более двадцати раз. Первым после Генкеля его перевел в 1887 году под названием «Schuld und Sühne» Ганс Мозер. Хотя перевод Мозера содержал ошибки и сильно уступал своему предшественнику, именно он многократно издавался впоследствии (Goldmann-Verlag, Hermann Röhl 1912, Werner Bergengruen 1928). Одновременно с переводом Генкель пишет содержательную статью «Федор Михайлович Достоевский» в «Журнале родной и зарубежной литературы» («Magazin für die Literatur des In- und Auslandes», 1882), где пытается выявить биографические, психологические и общественные предпосылки становления Достоевского как писателя. Генкель первым указывает на значение для творчества Достоевского его ареста и ссылки, на их связь с его религиозностью и народностью, отмечает его углубленный психологизм, его внимание к смутным бессознательным импульсам человеческого поведения и одним из первых (наряду с Ойгеном Цабелем) характеризует Достоевского как писателя не только русского, но и принадлежащего мировой литературе.

В течение нескольких десятилетий Генкель выполнял роль культурного посредника между Россией и Германией, в частности в качестве репортера «Биржевого листка немецкой книжной торговли» («Börsenblatt für den Deutschen Buchhandel») и составителя антологий русской прозы, в которых значительное место занимают сатирические произведения («Geschichten und Satiren aus der neueren russischen Literatur», 1899; «Sbornik. Russische Geschichten und Satiren», 1899/1902). Вторая из них примечательна тем, что она впервые знакомит немецких читателей с именами Максима Горького, Якова Полонского, Антона Чехова и Владимира Короленко.

Значительную роль в распространении произведений Толстого играл также ученый-славист и переводчик Рафаэль Лёвенфельд (1854–1910), который быт известен, кроме того, как основатель берлинского театра имени Шиллера. Творчеством Толстого он увлекся в конце 1880-х годов, а в 1890 году познакомился с писателем лично и вскоре опубликовал первую часть его биографии «Лев Толстой, его жизнь, произведения и миросозерцание» («Leo N. Tolstoj. Sein Leben, seine Werke, seine Weltanschauung», 1892), за которой последовала целая серия весьма информативных библиографических и литературоведческих трудов, посвященных русскому писателю. Как издатель и переводчик Лёвенфельд участвовал в подготовке первого собрания сочинений Толстого в 33 томах, которое вышло в издательстве Дидерикса в Йене в 1901 году. Наряду с Левенфельдом Толстого переводили на рубеже веков также Август Шольц, Фрида Рубинер и Александр Штейн.

Известным переводчиком русской поэзии был Фридрих Фидлер (1859–1917) – педагог, писатель, эссеист и переводчик, родившийся и проведший бóльшую часть своей жизни в Петербурге. Фидлер был лично знаком с несколькими знаменитыми русскими писателями (Гаршиным, Полонским, Семеном Надсоном, Алексеем Плещеевым, Горьким и др.), хорошо знал Рильке и переводчиков Видерта и Генке-ля. О встречах с ними он пишет в своих дневниках 1888–1917 годов, озаглавленных «Из мира литераторов: характеры и суждения» («Aus der Literatenwelt. Charakterzüge und Urteile». См. Pohrt 1970: 702 ff.). Блестяще образованный филолог, Фидлер безупречно владел русским языком и перевел множество поэтических текстов, в том числе произведения поэтов, которых в Германии до него не знали: Афанасия Фета, Семена Надсона, Алексея Кольцова, Ивана Никитина. Особого упоминания заслуживают его переводы из Лермонтова, тонко передающие музыкально-звуковые особенности лирики поэта («М. Ю. Лермонтов. Размером подлинника. Перевод Ф. Фидлера» / «M. Ju. Lermontow. Im Versmaß des Originals von F. Fiedler», 1893). Важную роль в знакомстве немецкого читателя с русской поэзией сыграла антология «Русский Парнас» («Der russische Parnaß»), первое издание которой относится к 1889 году, в ней печатаются произведения самых значимых авторов, в первую очередь поэтов XIX века.

Эссеисты и литературные критики

Глубокое влияние на восприятие русской литературы в Германии в конце XIX – начале XX века оказали эссеисты и литературные критики, особенно Дмитрий Мережковский, Аким Волынский, Георг Брандес и Эжен-Мельхиор де Вогюэ.

Поэт, критик и философ эпохи символизма Дмитрий Мережковский (1865–1941) стал на рубеже веков одним из важнейших посредников между немецким обществом и русской культурой. Одной из ключевых фигур русского символизма была и его жена, поэтесса Зинаида Гиппиус, разделявшая и его критическое отношение к современной цивилизации, и его увлечение теософией и эстетизмом, и его понимание поэзии как силы, преображающей мир. Мережковский, глубоко впитавший идеи Гёте и Ницше, изучавший философию немецкого идеализма, приобрел известность в Германии как автор трилогии «Христос и Антихрист» («Смерть богов. Юлиан Отступник» / «Der Tod der Götter. Julianus Apostata», первое издание под заголовком «Отверженные» в «Северном вестнике», 1895; «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» / «Die auferstandenen Götter. Leonardo da Vinci», журнал «Мир божий», 1900; «Антихрист. Петр и Алексей», журнал «Новый путь», 1904), а также многочисленных эссе, например «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» («Über die Ursachen für den Verfall und die neuen Tendenzen der modernen russischen Literatur», 1893). Его взгляды на русскую литературу во многом сформировали ее восприятие у таких писателей, как Гуго фон Гофмансталь, Томас Манн, Готфрид Бенн и Герман Гессе, особенно благодаря его получившим широкую известность в Германии исследованиям «Л. Толстой и Достоевский» (1901/1903) и «Гоголь и черт» (1906). Для Г. Бенна Мережковский был «одним из великих русских эссеистов», для Максимилиана Гардена – «самым ярким и конструктивным поэтическим талантом … сегодняшней России» («Die Aktion», 1915), для Томаса Манна – «гениальнейшим критиком и психологом мирового масштаба, первым после Ницше» («Русская антропология», первоначально как вступительная статья к февральскому номеру «Süddeutsche Monatshefte», 1921). Мережковский владел даром убеждать и умел создавать яркие художественные образы русских писателей, но его своевольная и спорная интерпретация их мировоззрения и творческих принципов нередко вводила его немецких читателей в заблуждение, что не лучшим образом отразилось на оценке русской литературы такими авторами, как Томас Манн (например, в книге «Гёте и Толстой»). Именно Мережковский открывает тот этап «присвоения» русских писателей, который представлен эссеистикой Томаса Манна, Стефана Цвейга, Германа Гессе и продолжается вплоть до статьи Эли-аса Канетти «Толстой, последний предок» («Tolstoi, der letzte Ahne», 1971), автор которой признается, что его интересует прежде всего личность великого писателя, а не его произведения. Мережковский участвовал в подготовке знаменитого собрания сочинений Достоевского, выпущенного в издательстве Рейнгольда Пипера. Впоследствии он скомпрометировал себя симпатиями к идеологии национал-социализма в лице Альфреда Розенберга, чья концепция «азиатской России», сформулированная в памфлете «Миф XX века» («Der Mythus des 20. Jahrhunderts», 1930), восходит к Мережковскому, которого он считал своим учителем.

Важную роль в популяризации русской литературы в Германии играл писатель и критик Аким Волынский (псевдоним Хаима Лейбовича Флексера, 1863–1926), который сам перевел на немецкий язык свои труды «Книга великого гнева» («Buch des großen Zorns», 1904) и «Царство Карамазовых» («Das Zarentum der Karamazovs», 1901). Хорошо образованный филолог и историк искусства, Волынский представлял тот тип идеалистической критики, которая все активнее развивалась в России от Аполлона Григорьева до эпохи символизма. Именно Волынский способствовал приобщению к русской духовной культуре Райнера Марии Рильке, Лу Андреас-Саломе, Томаса Манна и др.

Рассуждая о Достоевском, он видит в нем «пророка гнева», устанавливает связь его художественного творчества с мировоззрением, дает символическое толкование сюжетных событий в его романах. Немецкими преемниками подобного рода культурно-исторической интерпретации Достоевского являются в середине 1920-х годов Карл Нетцель и искусствовед Юлиус Мейер-Грефе.

Большое влияние на распространение русской литературы не только в Германии, но и в Европе в целом оказали датский литературный критик, писатель и философ Георг Брандес (1842–1927) и французский дипломат и литературный критик Эжен Мельхиор де Вогюэ (1848–1910). В конце XIX века Брандес, убежденный ницшеанец, знакомил публику с современной русской прозой, постоянно выступая с докладами и публикуя результаты своих исследований. Он стал одним из первых серьезных исследователей Толстого и Достоевского («Ф. М. Достоевский. Эссе» в журнале «Deutsche Litterarische Volkshefte»), особенно его интересовала линия Ницше – Достоевский. Известность Брандесу принесла шеститомная история европейской литературы, постоянно переиздававшаяся начиная с 1882 года, – «Литература XIX века в ее главных течениях» («Die Literatur des 19. Jahrhunderts in ihren Hauptströmungen dargestellt»). Вогюэ, известный также и своими переводами русских писателей, опубликовал в 1886 году книгу «Русский роман» («Le roman russe»), в котором главное внимание уделено философскому и религиозному значению прозы Толстого и Достоевского.

Заслуживает упоминания очень прилежный и многогранный автор путевых заметок, романист и литературный критик Ойген Цабель (1851–1924). Почти сразу же после открытия Транссибирской железной дороги Цабель описал свое путешествие на Восток («По сибирской железной дороге в Китай» / «Auf der sibirischen Bahn nach China», 1904). Он был известен немецкоязычной аудитории и как автор исторических романов, а также нескольких других работ на русскую тему. С точки зрения истории литературы интересны его работы о современной русской литературе, прежде всего «Литературные прогулки по России» («Literarische Streifzüge durch Russland», 1885), «Образы русской литературы» («Russische Literaturbilder», 1885), исследования творчества Толстого («L. N. Tolstoi», 1901) и Достоевского. Росту популярности последнего способствовала небезупречная с литературной точки зрения драматическая обработка романа «Преступление и наказание», выполненная в 1890 году в сотрудничестве с Эрнстом Коппелем и получившая известность под названием «Раскольников». Историко-литературные труды Цабеля, посвященные творчеству русских писателей, частично переведены на русский язык.

Институциональные посредники: журналы, издательства, наука о литературе

Несмотря на то что некоторые консервативные историки русской литературы конца XIX века, как, например, Иоганн-Якоб Гонеггер («Русская литература и культура», «Russische Literatur und Kultur», 1880), отказывали русской литературе в самостоятельности, после 1880 года произведения крупнейших русских писателей входят в литературный канон. Так, в декабрьском номере журнала «Кунстварт» («Der Kunstwart») за 1900 год читателям рекомендуют к обязательному прочтению переводы таких произведений, как «Евгений Онегин» Пушкина, «Герой нашего времени» Лермонтова, «Ревизор» и «Мертвые души» Гоголя, «Отцы и дети» и «Новь», а также повести и рассказы Тургенева, «Записки из мертвого дома» и «Преступление и наказание» (в переводе – «Раскольников») Достоевского и, наконец, «Война и мир», «Анна Каренина» и «Воскресение» Толстого. По несколько месяцев подряд в литературных колонках немецких газет и журналов печатаются по главам русские романы. Ни одно из немецких издательств не может позволить себе не печатать русских – как отдельные их произведения, так и многотомные издания (например, Лермонтова, Пушкина, Тургенева). Читатель вновь открывает для себя Гоголя, начиная с 1885 года растет интерес к Достоевскому и особенно к Толстому, во многом благодаря первому немецкому изданию «Войны и мира» и «Анны Карениной».

Всплеск интереса обусловлен не столько эстетическим и художественным факторами, сколько проблематикой произведений. На фоне складывающегося в Берлине и Мюнхене натурализма немецкие читатели были захвачены тонким психологическим описанием личности героев, детально прорисованными картинами природы и окружения персонажей, глубоким критическим разбором социальных проблем общества. Уловив эти тенденции, немецкие издательства сосредоточились на русской прозе. Из драматических произведений внимание аудитории привлекла только крестьянская драма Толстого «Власть тьмы». Ее перевод на немецкий язык в 1887 году и появление в репертуаре театров, особенно постановка на берлинской «Свободной сцене» 26 января 1890 года, вызвала оживленные дискуссии. Одним из самых известных откликов явилась рецензия Теодора Фонтане от 27 января 1890 года в газете «Vossische Zeitung», где автор называет пьесу Толстого лучшим и ярчайшим произведением современного реалистического искусства. Важная причина повышенного интереса к прозе русского реализма заключалась в том, что она служила источником информации о соседней, но малознакомой стране. Особенно это касается романов, авторы которых затрагивали актуальные для того времени темы, такие как нигилизм или эмансипация женщин, например «Отцы и дети» (1862), «Дым» (1867) или «Новь» (1877) Тургенева или «Анна Каренина» (1878) Толстого. Роман «Новь» сразу после его выхода в 1877 году был четыре раза переведен на немецкий язык, также четырежды переиздавалось с 1877 по 1886 год его дешевое издание, выпущенное берлинским издательством Отто Янке. Еще больше были востребованы «Преступление и наказание» Достоевского и «Крейцерова соната» Толстого. Впервые переведенная на немецкий язык в 1890 году повесть Толстого шесть раз переиздавалась в течение того же года, вышла в десяти разных издательствах и вызвала бурную дискуссию в обществе. Таким образом, определяющим для первого важного этапа восприятия русской литературы стал интерес к ее материалу и тематике.

Литературная критика все чаще задается вопросом, почему определенные социально-политические темы, волнующие немецкое общество, так полно и сильно раскрываются именно в произведениях русской литературы. Подобные размышления заставляют чаще писать о литературе и культуре «восточного соседа». В культурном сознании немцев постепенно возникает целостное представление о русской литературе. Читатель не просто знает отдельных авторов, а стремится увидеть и понять ту проблематику, которая отразилась в их произведениях. Уже к концу 1880-х годов ученые и критики констатируют «невероятно живой литературно-исторический интерес к России», высказывая, однако, недовольство в связи перенасыщенностью немецкого книжного рынка переводами русских авторов. Об этом пишут, в частности, Эрвин Бауэр в работе «Натурализм, нигилизм, идеализм в русской поэзии» («Naturalismus, Nihilismus, Idealismus in der russischen Dichtung»), где он высказывает спорный тезис о нигилистическом характере всей русской поэзии в целом, и Фридрих В. Дитерт, чей текст для журнала «Monatsblätter für deutsche Literatur» (1902/1903) выходит под заголовком «Русский культ в немецкой литературе» («Der Russenkultus in der deutschen Literatur»). Одна за другой выходят из печати все более полные антологии русской литературы и ее истории, например переведенная на немецкий язык в 1880–1884 годах «История славянских литератур» Александра Пыпина и Владимира Спасовича, очень информативное и высоко оцененное современниками трехтомное издание Александра фон Рейнгольдта «История русской литературы от ее истоков до новейшего времени» («Geschichte der russischen Literatur von ihren Anfängen bis auf die neueste Zeit», 1885/1886), «Очерки литературной России» («Literarische Streifzüge durch Rußland», 1885), «Образы русской литературы» («Russische Literaturbilder», 1899) и «Образы русской культуры» («Russische Kulturbilder», 1907) Цабеля, «История русской литературы» («Geschichte der russischen Literatur», 1882) Карла Галлера, социально-исторически ориентированная «История русской литературы» («Geschichte der russischen Literatur», 1902) Георга Полонского, «Историческая хрестоматия русской литературы от ее истоков до новейшего времени» («Historische Chrestomathie der russischen Literatur von ihren Anfängen bis auf die neueste Zeit», 1891) Соломона Манделькерна. Некоторые из названных выше историков литературы одновременно являлись литературными критиками; так, например, имевший немецкие и русские корни Александр фон Рейнгольдт опубликовал множество статей о Гоголе, Гончарове, Тургеневе, Толстом и Достоевском. Самое позднее к концу 1890-х годов близкие социал-демократическим взглядам издания, такие как «Vorwärts», «Sozialistische Monatshefte», «Die neue Zeit», также начинают распространять русскую литературу, перепечатывая ее переводы и публикуя рецензии на книги.

В этой связи необходимо упомянуть также важный немецко-российский книжный проект: в 1890–1907 годах был создан словарь Брокгауза и Эфрона, более информативная переработка старого словаря Брокгауза.

4.3. Рецепция творчества Толстого и Достоевского

С середины 1880-х годов в центр внимания немецкоязычной аудитории выдвигаются произведения Достоевского и Толстого; они сохраняют лидирующие позиции и в ХХ веке, особенно в связи с постановкой вопроса о соотношении эстетики и этики в эпоху «трансцендентной бесприютности» (Лукач) и опытов смыслополагания средствами литературы. После смерти Тургенева в 1883 году наблюдается новый всплеск интереса к его творчеству, однако вскоре его произведения отходят на второй план. Его место занимают два писателя, не так сильно ориентированные на Запад и потому воспринятые значительной частью немецкой читательской аудитории как воплощение России, ее грозного и завораживающего своеобразия. На новом художественном языке они говорят немцам именно о тех социально-политических проблемах, которые будоражат и немецкое общество: о кризисе и утрате традиционных ценностей, об отношении религии и науки, о психологических конфликтах, эмансипации женщин, классовых противоречиях. И Толстой, и Достоевский завораживали воображение читателей утопическими проектами, основанными на христианских ценностях и обещавшими разрешение общественных, религиозных, национальных противоречий. Социальное учение Толстого воспринимается в единстве с идеей «всечеловечности», о которой пишет в знаменитой юбилейной речи о Пушкине Достоевский (она была произнесена 8 июня 1880 года и вскоре напечатана в «Дневнике писателя»).

Уже на данном этапе восприятия русской литературы проявляется специфически немецкая тенденция к присвоению Толстого и Достоевского, то есть к переосмыслению их творчества в своем национальном контексте, которое отражается на формировании психологических, мировоззренческих и историко-философских концепций и вплоть до сегодняшнего дня порождает в сознании читателей очень разные интерпретации произведений и образы авторов. При этом постоянно проявляется двойственность их оценки – как художников, вызывающих восхищение, и как идеологов, подлежащих опровержению. Произведениями Толстого и Достоевского особенно увлекается молодежь, вероятно потому, что они заполняют духовные лакуны, дают ответы на волнующие ее экзистенциальные, социальные и эстетические вопросы, которые немецкоязычная литература позднего реализма, натурализма и импрессионизма либо полностью игнорирует, либо упоминает лишь вскользь. Под вопрос ставится жизнь Европы, переживающей политический и идеологический кризис, изжившие себя формы семейных отношений, подвергнутые критике в таких романах Достоевского, как «Подросток» и «Братья Карамазовы», целостность личности, разрываемой внутренними конфликтами и отчаянно ищущей смысла жизни (например, Левин в «Анне Карениной» Толстого или братья Карамазовы в одноименном романе Достоевского). Казалось, что ответы на эти вопросы могут дать литературные герои, которых Георг Лукач называет в 1916 году «воплощениями идеального человека», такие как Платон Каратаев или князь Мышкин. Именно сочетание социальной критики, беспощадного самовопрошания, поисков смысла жизни и исключительного литературного мастерства на десятилетия сделало Толстого и Достоевского самыми читаемыми русскими авторами в немецкоязычном литературном пространстве. Трудно назвать немецкого писателя конца XIX – начала XX века, который бы не обращался к русской литературе. Автобиографические свидетельства таких разных авторов, как Герман Гессе, Стефан Цвейг, Роберт Музиль, Анна Зегерс, Альфред Дёблин, Генрих Бёлль, Ингеборг Бахман, Хорст Бинек или Криста Вольф, говорят о страстном увлечении ею, о стремлении к самоотождествлению с ее героями. В отличие от многочисленных публикаций философской, теологической, психологической и социологической направленности, писателей интересует не только личность Толстого и Достоевского, но и их литературное мастерство. Оно привлекает их современными приемами развертывания повествования, как, например, прием остранения в «Войне и мире» или «Холстомере» Толстого, как включение Достоевским в роман «Братья Карамазовы» фактологического материала, сближающее философский роман с детективным жанром, как аналитическая композиция и полифоническая структура повествования. Молодым немецким писателям импонирует инновативная техника несобственно-прямой речи и потока сознания, stream of consciousness, например в повести Достоевского «Кроткая». Они чувствовали, что Толстой и Достоевский выходят за рамки литературного реализма XIX века, подготовляют поэтику классического модерна. Подобных духовных и творческих решений немецкая литература конца XIX века предложить явно не могла. Косвенно об этом свидетельствует отсутствие интереса к ней со стороны Толстого и Достоевского. В то время как Тургенев, хотя и сдержанно (как, например, в случае с Т. Штормом), все же вступал в контакты с немецкими коллегами по цеху, Достоевский и Толстой во время своих путешествий по Германии с ними почти не встречались. Толстой ценил лишь творчество Бертольда Ауэрбаха, создавшего образы крестьянской жизни и не чуждого пафосу воспитания народа. Такое поведение говорит о растущем самосознании русских писателей, которым мало что могла предложить современная немецкая литература конца XIX века.

Достоевский

Достоевский был переведен на немецкий язык уже в 1846 году; фрагменты его первого романа «Бедные люди» и перевод «Записок из мертвого дома» поначалу остались незамеченными; из первого немецкого издания Достоевского 1846 года было продано всего 150 экземпляров. Одним из первых переводчиков и критиков творчества писателя был упоминавшийся выше Вильгельм Вольфсон. Сдержанность по отношению к Достоевскому немецкая читательская аудитория проявляла до начала 1880-х годов; даже открывший новую эру перевод «Преступления и наказания» Вильгельма Генкеля не смог завоевать книжный рынок Германии. Лишь после смерти Достоевского в 1881 году, вызвавшей большой отклик в прессе, и впечатляющей церемонии похорон писателя, на которой присутствовало около 40 000 человек, интерес к нему и его произведениям в немецкоязычных странах начинает стремительно расти, им увлекаются как философы, в том числе Ницше (Dudkin/Asadovskij 1973: 678 ff.; Meyer 2000), так и многие писатели, особенно представители активно формирующегося в тот период немецкого натурализма. Между 1882 и 1890 годами в свет выходят немецкие переводы почти всех его произведений, нередко под разными названиями, например роман «Подросток» («Der Jüngling») выходит с заголовками «Junger Nachwuchs» (1886), «Ein Werdender» (1905) и «Ein Halbwüchsling» (1909). В отдельных случаях переведенные фрагменты произведений получают самостоятельное название, как это произошло с главами 34 и 35 «Идиота», озаглавленными переводчиком «Aufzeichnungen eines Schwindsüchtigen» (досл. «Записки чахоточного») (1891). В центре широкой и многоплановой дискуссии оказываются три крупных романа: «Преступление и наказание», «Идиот» и «Братья Карамазовы». Несмотря на то, что роман «Бесы» часто называют антиподом «Идиота», он столь живого интереса не вызывает, что связано не в последнюю очередь с его полемическим характером и интерпретацией в нем специфически российских проблем.

В центре внимания оказывается «Раскольников» – переведенный Вильгельмом Генкелем в 1882 году роман «Преступление и наказание»; в период с 1882 по 1894 год он выдержал семь изданий. Перевод Генкеля и банальная, однако очень успешная постановка романа на немецкой сцене Цабелем и Коппелем (Dudkin 1978: 183 f.) стали важными событиями на пути к славе Достоевского в немецкоязычных странах и дали простор разнообразным трактовкам его произведений.

Достоевский – самый читаемый русский писатель в немецкоязычных странах. Поколения поэтов и писателей, как пишет Хорст Бинек во вступительной статье к изданной им антологии «Достоевский для всех» («Dostojewski für alle», 1981), вдохновляли, сбивали с толку и тревожили не только его персонажи, но и «дикая и варварская» проза (де Вогюэ) русского писателя. Георг Брандес использует в этой связи прилагательное «скифская», которое служит здесь, в противоположность более ранней имагологической аргументации, не для создания стереотипного образа России, а для характеристики литературного стиля автора. Произведения этого русского писателя стали, особенно для молодого поколения, абсолютно новым опытом восприятия разрыва между «своим» и «чужим». Завораживала не столько иная культурная и литературная традиция, сколько предпринятый Достоевским радикальный опыт деконструкции субъекта, отрицания его власти над самим собой, о которой свидетельствуют противоречивый внутренний мир героев, исчезновение аукториального рассказчика, необычайно тонкий анализ процессов, происходящих в человеческом сознании, и инновационный способ их текстуализации с помощью внутреннего монолога, несобственно-прямой речи и техники «потока сознания». Ряд консервативный критиков оценили этот опыт как бесцеремонное и брутальное нарушение эстетических законов.

Достоевский открыл новый взгляд субъекта на свое «Я», на его многослойность и бездонность, на неподконтрольное разуму сосуществование противоположных желаний и мыслей, на опасное соседство во внутреннем мире добра и злом, любви и ненависти, на дьявольскую природу красоты и противоречивую сложность этического оправдания преступной личности (Раскольников в «Преступлении и наказании»). В произведениях Достоевского предугадана проблема диссоциации «Я». Несколько лет спустя эту проблему обнаруживают философы, например Эрнст Мах («Анализ ощущений и отношение физического к психическому» / «Beiträge zur Analyse der Empfindungen», 1886), и психоаналитики, например Зигмунд Фрейд, она находит воплощение в художественных текстах представителей Венского модерна Германа Бара («Я не может быть спасено» / «Das unrettbare Ich», 1904) и Артура Шницлера, у которого она ведет к переосмыслению фигуры рассказчика. На основе всего вышесказанного вырисовывается долгое время господствовавшая линия интерпретации, согласно которой произведения Достоевского и даже вся русская литература в целом рассматривались как отрицание логоцентрической картины мира и призыв к преодолению разрыва между субъектом и бытием, личностью и народом. Немецкие современники Достоевского были поражены тем мастерством, с которым он раскрывает эти темы, опираясь на изученные позднее Бахтиным принципы диалогизма и полифонии. Отсюда аффективное, доходившее до самоидентификации с автором и героями восприятие романов Достоевского. Сцены скандалов и провокаций, изображение болезни и преступлений, предельно сжатое время фабульного действия, аналитическая природа повествования, замаскированная под хаос взаимоисключающих мотивов и речевого поведения – все это захватывало читателей и требовало осмысления. Примерами осмысления могут служить произведения Томаса Манна, Георга Тракля, Кристиана Моргенштерна (в посвященном писателю стихотворении «К Достоевскому»), Гуго фон Гофмансталя и многих других уже упоминавшихся выше немецких писателей. Десятилетия спустя Генрих Манн дает в своей автобиографии («Обзор века», «Ein Zeitalter wird besichtigt», 1946) своеобразное резюме: школу Достоевского (как и Толстого) прошел целый народ – слова, свидетельствующие о впечатляющей современности произведений русского писателя, актуальности его произведений для немецкой культуры ХХ века.

Распространению текстов Достоевского с конца 1880-х годов способствовала социально-психологическая интерпретация романов и личности автора писателями и публицистами в контексте немецкого натурализма. Затем литературно-критический подход был вытеснен культурологическим, историко-философский – психологическим и теологическим, поскольку стало ясно, что проза Достоевского является не просто натуралистичным изображением сложных социальных отношений, что многогранный анализ пороговых ситуаций, содержащийся в его романах, имеет огромное идеологическое значение, формирует мировоззрение общества. Своего апогея специфически немецкое «присвоение» Достоевского достигло в первой трети ХХ века, особенно в период между 1919 и 1925 годами, когда немецкий книжный рынок буквально наводнили многочисленные переводы и публикации (Gerigk 2000). Как будет показано далее, практически все известные немецкоязычные авторы первой половины ХХ века так или иначе откликнулись на творчество Достоевского. И он сам, и его персонажи становятся героями книг, театральных спектаклей и кинофильмов, произведений музыкального и изобразительного искусства (например, гравюра Макса Бекмана «Портрет Достоевского», 1921). Кроме того, идеологические размышления на стыке религии, этики и эстетики, присутствующие в больших романах Достоевского, порождают далекие от литературы толкования, авторы которых провозглашают русского писателя идеологическим лидером немецкой «консервативной революции», превозносят его как «мистика», «мученика» и «пророка» или отвергают как «националиста-славянофила» и «антисемита». Этот пласт рецепции Достоевского был изучен, в частности, в работе Майке Шульт, собравшей и прокомментировавшей отзывы немецких теологов (Schult 2012).

Высокую оценку творчества Достоевского мы находим и в первых литературоведческих работах о нем. К ним относится прежде всего масштабный труд Нины Гофман, вышедший в 1899 году под заголовком «Ф. М. Достоевский. Биографическое исследование» («Th. M. Dostojewsky. Eine biographische Studie») и оказавший влияние на восприятие Достоевского Францем Кафкой. Монография Гофман стала предвестником необозримого потока самых разных работ, посвященных анализу и интерпретации творчества Достоевского, и поток этот не иссякает вплоть до сегодняшнего дня. Ни один другой русский писатель не имел столь решающего влияния на восприятие русской литературы в Германии.

Толстой

Что касается Толстого, то его творчество, как и творчество Достоевского, впервые было представлено немецкому читателю Вильгельмом Вольфсоном, переводчиком повести «Поликушка» (нем. название «Paul»). В начале 1870-х годов в немецкоязычных журналах печатаются малая проза писателя и отрывки из «Войны и мира». Заметный рост интереса наблюдается в последнее десятилетие XIX века. Качественные переводы уже упомянутых нами Лёвенфельда, Шольца и др., общедоступные издания отдельных произведений (например, в серии «Collection Janke» одноименного издательства), издание первых, к сожалению, не всегда точных переводов больших романов «Анна Каренина» и «Война и мир» – все это стимулирует интерес к творчеству Толстого, несмотря на то что негативное изображение немцев в «Войне и мире» вызывает у читателей реакцию отторжения. Историко-литературное значение в узком смысле этого слова творчество Толстого приобретает лишь в период натурализма. 1890 год, ознаменованный бурно обсуждавшейся критиками и публикой премьерой пьесы «Власть тьмы» на «Свободной сцене», а также выходом перевода «Крейцеровой сонаты», вызвавшей большой общественный резонанс, – еще один важный этап в раннем восприятии творчества Толстого. Сопоставимый повышенный интерес к Толстому возникает затем около 1900 года, после появления романа «Воскресение», и в 1910 году, после ухода Толстого из Ясной Поляны и его смерти в доме начальника железнодорожной станции Астапово. Читателя и критиков интересует не только творчество, но и личность писателя, и обстоятельства его семейной жизни; одним из важнейших литературных примеров такого восприятия становится драма Стефана Цвейга «Бегство к Богу. Конец октября 1910. Эпилог к неоконченной драме Толстого «И свет во тьме светит»» («Die Flucht zu Gott. Ende Oktober 1910. Ein Epilog zu Leo Tolstois unvollendetem Drama «Das Licht scheinet in der Finsternis», опубликована в книге «Звездные часы человечества» / «Sternstunden der Menschheit», 1943). Увеличение тиражей литературных произведений сопровождается большим количеством статей и монографий. Наиболее значительной из них явилось исследование Рафаэля Лёвенфельда. Повышенное внимание к Толстому с начала 1880-х годов было спровоцировано также государственными и церковными запретами его произведений, написанных после его духовного кризиса. С 1881 года в России действовал запрет на публикацию практических всех его крупных произведений. Вследствие этого они выходили за рубежом, особенно часто – в немецкоязычных странах, как на русском, так и на немецком языке (Hanke 1993: 36 f.). В первую очередь это касается произведений, содержащих социальную или религиозную критику общественных институтов. Их печатают самые разные организации, часто в урезанном виде и плохом переводе. Однако и в этих условиях Толстой приобретает авторитет идеологического лидера общества. Начиная с 1890 года на Толстого ссылаются в связи с этической и религиозной критикой экономического, социального и духовного состояния германского общества при Вильгельме II, идеи писателя служат подтверждением философских, теологических и социологических суждений различной направленности – от консервативных, как в случае Фердинанда Авенариуса, до анархических, как в случае Густава Ландауэра. В этой связи необходимо упомянуть обширное исследование взглядов Толстого социологом Максом Вебером, который в трудах по этике и социологии религии, в особенности в знаменитом сочинении «Наука как призвание и профессия» («Wissenschaft als Beruf», 1917–1919), постоянно обращается к Толстому, нередко полемизируя с писателем. Владевший русским языком, Вебер планировал издать несколько больших работ о Толстом и его этике, но не реализовал свой план (Hanke 1993: 168 f.). Однако многие важные аспекты учения Вебера имеют своей предпосылкой диалог с Толстым. Таковы в первую очередь его размышлениях о соотношении этики убеждения и этики ответственности. Научные труды Толстого и в последующие годы привлекали внимание социологов, например Карла Штелина, и философов, например Освальда Шпенглера, ссылавшихся на них в связи с толкованием исторических событий, таких как Октябрьская революция. У писателей же, например Гофмансталя и Рильке, Толстой-идеолог вызывал неприятие, для них важен и значим был Толстой как художник. Хотя с начала ХХ века интерес немецкоязычной публики все заметнее смещается в сторону Достоевского, Толстого много читают и обсуждают в обществе. Наряду с полным собранием сочинений, выпущенным в издательстве Дидерикса, за первые три десятилетия ХХ века появляется множество других крупных изданий, постоянно печатаются отдельные произведения автора.

Крупные издательские проекты

Показателями глубокого интереса к Достоевскому и Толстому явились два крупных издательских проекта, возникших на рубеже веков и призванных познакомить немецкоязычного читателя с их творчеством в полном объеме: издание собрания сочинений Достоевского в мюнхенском издательстве Пипера и уже упомянутое издание сочинений Толстого в издательстве Дидерикса в Йене. Последнее («Полное собрание сочинений») вышло в 1901–1911 годах в 33 томах, в 1910–1912 годах было издано «Собрание сочинений» Толстого в 35 томах. Это была первая попытка представить немецкой публике не только художественные произведения Толстого, но и все его творчество целиком. В результате издательство Дидерихса навлекло на себя в 1902 году обвинение в оскорблении религии, однако впоследствии обвинение было снято (Hanke 1993: 41). Издание Дидерикса стало важной вехой в истории восприятия Толстого немецкоязычной аудиторией, особую ценность ему придают превосходные переводы и содержательные вводные статьи Лёвенфельда.

Еще более значимым оказалось начатое в 1904 году издание произведений Достоевского. На протяжение десятилетий именно это издание определяло интерпретацию сочинений автора в странах немецкого языка – вплоть до появившейся в 1980–1981 году обработки Хорстом Бинеком «Записок из подполья» для театра и радио. Собрание сочинений в двадцати двух томах выходило в период с 1906 по 1919 год, его подготовкой руководили консервативный писатель Артур Мёллер ван ден Брук и частично (1906–1908) Дмитрий Мережковский. Последние три из запланированных двадцати пяти томов в свет не вышли. Что касается не владевшего русским языком Мёллера ван ден Брука, его интерес к Достоевскому (как и статья, посвященная Толстому) носил исключительно идеологический характер (Garstka 2006: 756 ff.) и был продиктован желанием противопоставить эпигонской и эклектичной культуре эпохи Вильгельма II новые ценности, носителями которой являются, по его мнению, молодые народы. Исходя из этого убеждения, он в своих ранних работах расистского толка характеризует Достоевского как консервативного революционера, представителя «юного варварского» народа, стремящегося к духовному превосходству. Творчество Достоевского характеризуется им как синтез «русской мистики и модерна». Во вступительных статьях к отдельным томам издания, написанных во время и после окончания Первой мировой войны, он, как и Томас Манн в «Размышлениях аполитичного» («Betrachtungen eines Unpolitischen», 1918), приветствует формирование русско-германского «общества товарищей по несчастью», противопоставленного Западу, однако, в отличие от Манна, впоследствии все больше впадает в шовинистически-реакционную риторику, соотнося Россию и ее культуру с византийским Востоком и отрицая ее связь с западной культурой. В последующие годы Меллер ван ден Брук, в частности как автор книги «Третий Рейх» («Das dritte Reich», 1923), несмотря на раннюю смерть в 1925, стал идеологом так называемой «консервативной революции» – течения, подготовившего национал-социализм (Kemper 2014). В издании Достоевского за переводческую часть целиком отвечали уроженки Прибалтики – печатавшиеся под псевдонимом E. K. Rahsin сестры Люси (1877–1965) и (особенно) Элизабет (Лесс, 1886–1966) Кэррик. В отличие от Мёллера ван ден Брука, Лесс превосходно владела русским языком и хорошо знала русскую литературу и культуру. Она всю жизнь работала в этой области, занимаясь Достоевским и германо-российскими литературными отношениями. Ее переводы не всегда соответствуют оригиналу, Кэррик часто упрекали за гладкость стиля, не позволившую ей полно передать полифоничность, разорванность русского текста и его стилистическое разнообразие, которое играет важную роль, например, при характеристике персонажей. Однако ее переводы многократно переиздавались и представляют собой выдающееся переводческое достижение, значение которого для художественного восприятия русской литературы немецкоязычными авторами трудно переоценить. Издание Пипера сопровождалось публикацией историко-литературных эссе. Так, в 1914 был издан сборник «Достоевский. Три эссе Германа Бара, Дмитрия Мережковского, Отто Юлиуса Бирбаума» («Dostojewski. Drei Essays von Hermann Bahr, Dmitri Mereschkowski, Otto Julius Bierbaum»), в 1920 году вышла книга Акима Волынского «Царство Карамазовых» («Das Reich der Karamasoff»). В более поздних переизданиях (например, 1999 года) вступительная статья Мёллера ван ден Брука, носившая слишком отвлеченный характер и свидетельствовавшая о недостаточном знании текстов, была заменена на послесловие компетентных славистов. Начиная с 1925 года в том же издательстве вышло восемь томов из «Наследия Достоевского»; их составителями были Рене Фюлеп-Миллер и Фридрих Экштейн, переводы с русского принадлежали Вере Митрофанов-Демелич. Наряду с комментариями к романам и статьями на тему зависимости Достоевского от азартных игр («Достоевский и рулетка», «Dostojewski am Roulette»), в них включены письма Достоевскому его современников («Исповедь одного еврея», «Die Beichte eines Juden»), а также «Дневник жены Достоевского» («Das Tagebuch der Gattin Dostojewskis») и «Воспоминания жены Достоевского» («Die Lebenserinnerungen der Gattin Dostojewskis»).

Контрастивные сравнения

В конце 1890-х годов усиливается тенденция к сопоставлению Толстого и Достоевского. Начало этой моде кладут эссе некоторых натуралистов и Роберта Зайчика «Мировоззрение Достоевского и Толстого» («Die Weltanschauung Dostojewski’s und Tolstoi’s», 1893), последующее развитие эта тема получает во влиятельной статье Отто Юлиуса Бирбаума («Достоевский», 1910, из упомянутой выше книги: «Достоевский. Три эссе…»), работе Волынского «Русская литература наших дней» («Die russische Literatur der Gegenwart», 1902), книге Шпенглера «Закат Европы» («Der Untergang des Abendlandes», 1918/1922), эссе Томаса Манна «Гёте и Толстой» («Goethe und Tolstoi», 1921/1923) и таких работах, как опубликованные в 1959 году размышления Джорджа Стайнера «Толстой или Достоевский?» («Tolstoy or Dostoevsky?»), книга Федора Степуна «Достоевский и Толстой: христианство и социальная революция» («Dostojewskij und Tolstoi. Christentum und soziale Revolution», 1961), а также исследование теолога Мартина Дёрне «Толстой и Достоевский. Две христианские утопии» («Tolstoj und Dostojewskij. Zwei christliche Utopien», 1969). Самый объемный и влиятельный труд на указанную тему принадлежит Мережковскому, автору монографии «Л. Толстой и Достоевский» (в немецком издании под названием «Tolstoj und Dostojewski als Menschen und als Künstler», 1903). Противопоставление проводится как в биографическом, так и в творческом плане. Толстого характеризует отменное здоровье и витальность, сосредоточенность на телесном, плотском начале; он – «ясновидец плоти», органически связанный с природой и предпринимающий болезненную попытку отречения от нее, но и его религия окрашена язычеством и носит земной характер. В противоположность ему Достоевский – болезненный и страдающий «ясновидец духа», художник, углубленный во внутренний мир человека, христианин, устремленный в мир иной. Типологизация Мережковского, схематичная и вобравшая в себя эстетические идеи Шиллера («О наивной и сентиментальной поэзии» («Über naive und sentimentalische Dichtung»)), оказала огромное влияние на взгляды многих немецких писателей, например Гофмансталя, Бара и в особенности Томаса Манна как автора большого эссе «Гёте и Толстой. Фрагменты к проблеме гуманизма».

Сравнения подобного рода корреспондируют с упомянутой нами ранее, наблюдаемой уже с начала 1890-х годов тенденцией оценивать Толстого и Достоевского, как и русскую литературу в целом, не с художественной, а с мировоззренческой и культурно-философской точки зрения. Противопоставление Толстого и Достоевского высвечивает эту тенденцию особенно ярко. Герои их произведений интерпретируются как носители идей, подвергаемых присвоению и узурпации. Так, в образе Раскольникова из «Преступления и наказания» видят воплощение извращенного идеализма, сравнивают его с Наполеоном, с ницшеанским сверхчеловеком. Идеологическая инструментализация творчества Достоевского и Толстого обнаруживает себя во множестве произведений – от Гофмансталя до Анны Зегерс.

Отношение к русскому интерпретационному дискурсу

Важным феноменом восприятия русской литературы в Германии является его зависимость от русского интерпретационного дискурса и определяющих его идеологических установок. В этом контексте литература представляет собой не просто результат творческой работы с языком, ей приписываются возможности легитимации или создания культурных ценностей, в ней видят фактор формирования личной и национальной идентичности. Самое позднее с середины XIX века поэзия начинает восприниматься в России как важная форма постановки философских, теологических и общественных проблем. Эта практика восходит, с одной стороны, к деятельности Виссариона Белинского, Николая Добролюбова, Николая Чернышевского и других представителей «революционно-демократического» лагеря, с другой – определяет консервативную, религиозно-философскую, мифопоэтическую интерпретацию культуры в лице Соловьева, Мережковского и Волынского. Связанная с этим концентрация интереса на личности писателя, восприятие художника как привилегированного носителя и провозвестника высшего знания о мире отчетливо влияет на немецкую рецепцию русской литературы как в первой трети XX века (Томас Манн, Стефан Цвейг, Герман Гессе), так и в период после окончания Второй мировой войны (марксистская литература и критика в ГДР, ориентированная на наследие революционных демократов). В обоих случаях писатели и их произведения выступают по преимуществу объектом не эстетической, а религиозно-философской или общественно-политической дискуссии, что нередко обусловливает искаженное восприятие русской литературы в Германии XX века.

4.4. Русская литература в контексте немецкого натурализма

Литературно-критическая дискуссия в журналах и эссеистике

Рост интереса к русской литературе в 1880-е годы совпал с зарождением немецкого натурализма. Как известно, натурализм, ознаменовавший первый этап в истории литературного модерна, стремился к радикальному обновлению литературы и, опираясь на опыт естествознания и социологии, рассматривал писателя как ученого-экспериментатора, а поэзию – как форму социального поведения человека, обусловленного его инстинктами, наследственностью и средой. В процессе обновления русской литературе отводилась, наряду с французской и скандинавской, важная роль. Первоначально немецкие натуралисты ориентировались на Толстого и Достоевского, позднее к ним добавились Горький, Гаршин, Короленко и Чехов. Достоевский и Толстой интересовали представителей натурализма прежде всего потому, что изображали социальные условия и среду, а также детально анализировали психические процессы. Наибольшую популярность приобрели драма Толстого «Власть тьмы», его повесть «Крейцерова соната», из произведений Достоевского – «Записки из мертвого дома» и роман «Преступление и наказание», сперва вышедший в Германии под названием «Раскольников». Отсылки к «Преступлению и наказанию» мы находим, например, у Германа Конради в романе «Адам-человек» («Adam Mensch», 1889); однако непосредственное влияние в данном случае, видимо, следует исключить, поскольку Конради прочитал «Раскольникова» лишь незадолго до публикации собственного текста. В своем программном стихотворении «Прелюдия» («Präludium», впервые опубликовано в работе: «Искусство, его сущность и законы» («Die Kunst, ihr Wesen und ihre Gesetze», 1891)) Арно Гольц превозносит Толстого, наряду с Золя и Ибсеном, как представителя нового, «не прогнившего» мира и, наряду с французской, возлагает надежды на современную русскую литературу, называя ее «новым Евангелием». В 1892 году Лео Берг в работе «Натурализм. О психологии современного искусства» («Der Naturalismus. Zur Psychologie der modernen Kunst») пишет, что русский натурализм является невероятно мощным, истинным явлением, намного превосходящим все западно-европейские варианты, в том числе немецкий и скандинавский.

Русская литература становится предметом острых дискуссий и противоположных оценок в кружках и объединениях немецких натуралистов, как в берлинском, так и в мюнхенском, что вызвано публикацией целого ряда статей в журналах «Die Gesellschaft», «Freie Bühne für modernes Leben», «Neue Rundschau». Изображение социальных страданий, болезни, безумия, преступления у Достоевского понимается как легитимизация эстетики безобразного, особенностью которой является ее пересечение со сферой религии. Интересные суждения мы находим у братьев Гарт и Германа Конради. Последний в опубликованном в 1911 году предисловии к сборнику своих рассказов «Брутальности» («Brutalitäten», 1886) назвал Достоевского «мастером» и зачинателем «реалистического искусства» («realistische[n] Kunstkönnen[s]»). Эссе Конради «Ф. М. Достоевский» (впервые опубликовано в: «Die Gesellschaft», 1889) рассматривает русского писателя в контексте полемической, не всегда обоснованной дискуссии о судьбах современной поэзии и критике. Конради характеризует Достоевского как великого эпического писателя, который, возвышаясь над субъективностью и тенденцией, изображает «настоящих детей человеческих» («wirkliche Menschenkinder») и «оправдывает человеческую природу», потому что показывает ее, с одной стороны, как продукт социальных условий, а с другой – как предмет непрерывного самоанализа индивидов. Кроме того, Конради предпринимает попытку описать русскую литературу, начиная с Гоголя, однако, несмотря на длинный список имен, плохо разработанная комбинация социально-психологических и расово-антропологических аргументов выглядит не слишком убедительной.

В эссе 1890 года «На исходе девятнадцатого века. Наблюдения по поводу развития, своеобразия и цели современного мировоззрения» («Am Ausgang des neunzehnten Jahrhunderts. Betrachtung über Entwickelung, Sonderung und Ziel moderner Weltanschauung», 1907) Генрих Гарт предпринимает попытку вписать идеолога Толстого в контекст мировоззренческих движений XIX века и дать критическую оценку его этических взглядов, в особенности его отношения к вопросам пола и представлений о любви к ближнему. Вместе с тем Гарт высоко оценивает Толстого как писателя, которого он, так же как и его брат Юлиус («Лев Толстой» («Leo Tolstoj», 1904)), воспринимает как воплощение природы, преодолевающей противоречие между субъектом и объектом. Несколько позже и в иной форме аналогичный образ Толстого создает Дмитрий Мережковский («Л. Толстой и Достоевский») и воспринявшие его идеи Гуго фон Гофмансталь, Томас Манн («Гёте и Толстой») и ряд других немецких писателей.

Среди натуралистических теорий заслуживают упоминания эссе о Достоевском Пауля Эрнста и Михаэля Георга Конрада, а также большое, написанное на смерть Тургенева в 1883 году эссе Отто Брама «Иван Тургенев» (в: «Westermanns Illustrierte Deutsche Monatshefte», 1884/1885). Брам, известный театральный критик и руководитель «Свободной сцены» («Freie Bühne»), имевшей огромное значение для немецкого натурализма, дает компетентную и дифференцированную характеристику творчества Тургенева. Он отмечает точные, всегда меланхолические описания природы, переходящие в печальную историю человеческой жизни, подчеркивает неизменное присутствие в произведениях Тургенева активной социальной позиции автора, обращает внимание на субъективный характер повествования, его прерывистость и стилистическое разнообразие, создаваемое с помощью рамочных конструкций и фикции дневниковых записей, указывая на неумение автора последовательно развивать ключевые сюжетные линии. Интересен детальный анализ поздних произведений писателя, по достоинству оцененных значительно позднее. Брам, выступающий в данном случае как предшественник эссеистов начала XX века, таких как Стефан Цвейг, Томас Манн или Альфред Дёблин, считает Тургенева, при всей «русскости» последнего («Verwurzelung im russischen Sein»), важным представителем европейской культуры и современной мировой литературы. Он обосновывает свое мнение, указывая на большой процент интертекстуальных включений в прозе писателя, и проводит параллели между Тургеневым и его современниками – Чальзом Диккенсом и Паулем Гейзе.

Кроме того, Брам был хорошо знаком с творчеством Достоевского, о чем свидетельствует, например, вышедшая в 1890 году в газете «Свободная сцена» («Freie Bühne») статья «Поэзия и преступление» («Poesie und Verbrechen»). В центре его внимания – психология Раскольникова, образ которого он рассматривает на фоне шекспировского Макбета и шиллеровского Карла Моора.

Герхарт Гауптман

Самым выразительным примером влияния русской литературы на немецких натуралистов является раннее творчество Герхарта Гауптмана (1862–1946). Гауптман сам неоднократно говорил о ее роли в становлении его как писателя. В автобиографии «Приключение моей юности» («Das Abenteuer meiner Jugend», 1937) он называет чтение Достоевского «важнейшим опытом, изо дня в день изменявшим <его> всего» и незадолго до своей смерти признается, что его произведения корнями восходят к Толстому. Молодого Гауптмана увлекают как общественно-критические, так и художественные тексты Толстого. Отдельного упоминания заслуживает драма Толстого «Власть тьмы», которую Гауптман прочел в 1888 году в переводе Августа Шольца и которая, по его словам, оказала большое влияние на концепцию драмы «Перед восходом солнца» («Vor Sonnenaufgang», 1889). На этот факт указывали уже критики того времени. Сходство заметно на уровне лейтмотивов (разрушение традиционных социальных отношений под пагубным влиянием современной цивилизации, вследствие страсти к обогащению, нравственного упадка и пьянства, изображение крестьянского мира, облик которого исказили жажда наживы, ложь, социальное отчуждение и преступления), системы персонажей (толстовский крестьянин Аким и гауптмановский протагонист Лот как носители идеи спасения, вражда между мачехой и падчерицей, распад семейных связей). Вместе с тем пьесы во многом отличаются друг от друга. В первую очередь это касается религиозного аспекта, играющего центральную роль у Толстого. Герои, способствующие обращению грешника Никиты на праведный путь, – глубоко верующие люди, среди них особенно выделяется крестьянин Аким, в личности которого соединены истинная вера и традиционная крестьянская мораль. Он является воплощением этического человека (так же, как, например, образ Платона Каратаева в «Войне и мире») и по своим моральным качествам явно превосходит Альфреда Лота – фанатичного героя-идеолога в драме Гауптмана, который ставит свои социально-реформаторские цели и убеждения выше человеческих чувств. Отличия обнаруживаются также в сюжетной организации вышеназванных мотивов, например в контрастном изображении героев и членении социального пространства (город – деревня).

Определенные тематические аналогии наблюдаются между «Идиотом» Достоевского и романом Гауптмана «Блаженный во Христе Эмануэль Квинт» («Der Narr in Christo Emmanuel Quint», 1910), хотя здесь могли играть роль и другие источники, восходящие к традиции изображения юродства и юродивых. Оба романа содержат мотив возвращения Христа, на котором построена «Легенда о Великом инквизиторе» («Братья Карамазовы»). В романе Гауптмана, как и в «Идиоте» Достоевского, мотив возвращения демонстрирует идею преемственности. Главные герои обоих романов – князь Мышкин и Квинт – выступают как преемники Христа, берущие на себя его роль в условиях кризиса и упадка общества. Тот и другой отличаются психической лабильностью, наивностью, отрешенностью и обречены на неудачу. Но еще важнее то, что их разделяет. Гауптман характеризует Квинта как сектанта-анабаптиста, который ходит по земле, считая себя последователем Христа, проповедует и собирает вокруг себя учеников, но в итоге, оказавших в плену бредовых религиозных идей, умирает нищим в полном одиночестве. В отличие от него, Мышкин, по словам Достоевского, соединяет в себе Христа и Дон Кихота. Красота его души, его нравственное совершенство и способность к самопожертвованию предвещают религиозную утопию мира и гармонии. Как отмечает позднее Герман Гессе, психологически образ Квинта слабее, чем образ князя Мышкина, более глубокий и многогранный. Совершенно по-разному строится в романах Гауптмана и Достоевского развитие действия, различна роль социальной среды.

Еще одна отсылка к русской литературе содержится в драме Гауптмана «Одинокие» («Einsame Menschen», 1891). Размышляя о социальной ответственности искусства, Гауптман включает в текст упоминание о новелле Всеволода Гаршина «Художники» (1879), где художник бросает занятия живописью и выбирает профессию учителя.

4.5. Русская литература в эстетическом контексте импрессионизма и Венского модерна

Внимание писателей «Молодой Вены» также сосредоточено на творчестве Толстого и Достоевского. Уже в 1880-е годы в Вене зачитывались романами Достоевского, их активно обсуждали как в литературной, так и научной среде, например в кружках Зигфрида Липинера, Виктора Адлера и Энгельберта Пернерсторфера. Одним из важнейших результатов такого рода дискуссий явилась статья Фрейда «Достоевский и отцеубийство» («Dostojewski und die Vatertötung», опубликована в книге «Первообраз романа «Братья Карамазовы» («Die Urgestalt der Brüder Karamasoff», 1982), подготовленной и изданной Фюлоп. Миллером и Экштейном). На рубеже веков влияние Достоевского и Толстого обнаруживает себя у таких авторов, как Герман Бар (1863–1934) и Артур Шницлер (1862–1931). Под влиянием Мережковского Бар в своих эссе о Толстом и Достоевском размышляет о причинах столь сильного влияния их творчества на западную Европу. Короткое эссе «Толстой» (в журнале «Der Sozialist», 1910) объясняет это влияние тем, что творчество Толстого не отрывается от реальности, не является искусством ради искусства. Как пишет Бар, Толстой увидел существующий разрыв между искусством и действительностью, сделавший литературу XIX века эпигонской и стерильной, сделал для себя соответствующие радикальные выводы и стал примером для других. О социально-утопическом христианстве Толстого в этой статье речь странным образом не заходит, но в эссе «Русский Христос» («Der russische Christ»), вышедшем в 1921 году в журнале «Hochland» (перепечатано в сборнике «Sendung des Künstlers», 1923), именно тема христианства – однако не в связи с Толстым, а в связи с Достоевским – занимает главное место. Бар объясняет громадное влияние Достоевского на Германию и Западную Европу его безусловным христианством, транслируемым всеми его героями глубоким убеждением в том, что все существующее «не может укрыться от Бога». Удивительно, пишет Бар, что даже часто встречающиеся в романах Достоевского богоборцы не могут полностью оторваться от религиозной почвы, поскольку в глубине души знают, что ответы на все, даже самые крамольные вопросы можно получить только от Него. Подобная бескомпромиссно религиозная позиция, навязывающая определенные этические представления, трактующая добро как условное «пока что добро», а зло – как условное «пока что зло», то есть в эсхатологической перспективе, не только ставит перед обществом жизненно важные вопросы, но и отвечает на них, что и вызывает восхищение Достоевским у современной молодежи. В оценке Достоевского Баром звучит еще одна особая нота: он приписывает Достоевскому национализм, граничащий с шовинизмом. Согласно Бару, Достоевский считает способным на абсолютное христианство один лишь русский народ, и это признание исключительного права на истинную веру за одним народом сближает русского писателя с отвергнутым им католицизмом. Заслуживает упоминания также статья Бара в упомянутом выше сборнике «Достоевский. Три эссе» («Dostojewski. Drei Essays», 1914; годом раньше та же статья уже публиковалась в журнале «Die Zeit im Bild»). Характеризуя русского писателя как человека своей эпохи, Бар обращает особое внимание на полифоническую манеру его письма, но, в отличие от позднейшей трактовки ее у Бахтина, видит в ней не особенность композиции и стиля, а принцип создания образа человека и построения системы персонажей.

Пример более масштабной и более творческой рецепции русской литературы дает Артур Шницлер. В России интерес к этому писателю возникает начиная с 1896 года, и практически с самого начала критики улавливают в его произведениях сходство с творчеством Чехова. Драмы Шницлера в конце XIX века входят в репертуар многих русских театров и творчески переосмысляются такими известными режиссерами-новаторами, как Всеволод Мейерхольд и Александр Таиров. Через посредничество театров Шницлер приобрел связи с российскими переводчиками, критиками и режиссерами, например с Осипом Дымовым, Зинаидой Венгеровой и Верой Комиссаржевской (Heresch 1982: 4). Дневники и письма Шницлера свидетельствуют о постоянном интересе не только к творчеству Толстого и Достоевского, но и к произведениям Чехова. В произведениях Шницлера влияние русской литературы сильнее всего ощущается в новеллах «Смерть» («Sterben», написана в 1892 году; опубликована в 1894 году в журнале «Neue Deutsche Rundschau») и «Лейтенант Густль» («Lieutenant Gustl», в журнале «Neue Freie Presse», 1900). Последняя новелла частично перекликается с повестью Достоевского «Кроткая», как в плане содержания, так и в художественной структуре. План содержания демонстрирует сходство мотивов, определяющих образ главного героя (отказ от дуэли, социальная изоляция), структурный план – последовательное использование внутреннего монолога, с помощью которого точно и ярко показана внутренняя опустошенность, душевная нищета персонажа. Новеллу «Смерть» уже первые ее читатели восприняли на фоне «Смерти Ивана Ильича» (1886) Толстого (как пишет Шницлер в письме к Ольге Вайсникс от 07.04.1893). В обоих рассказах дан детальный анализ психики умирающего, показана драма столкновения с неизбежностью смерти и последовательно сменяющие друг друга состояния души обреченного – нарастающий страх, изоляция, эгоизм, отчуждение, отчаяние. Как и у Толстого, процесс физического разрушения коренным образом меняет в новелле Шницлера душевную жизнь героя. Коренное отличие заключается в том, что у Шницлера смерть не просветляет, не означает перехода в стихию истины. Отсутствует у него и социально-критический аспект обличения неправедной жизни, окружающей умирающего героя. Все внимание переносится на игру бессознательных и бесконтрольных реакций героя и его близких, на деформацию их психики и разрыв человеческих отношений, не выдерживающих проверки смертью. Шницлер – один из немногих известных немецкоязычных писателей рубежа веков, проявивший открытый интерес к творчеству своего современника Антона Чехова. В 1902 году, встретившись с одной российской переводчицей, он сообщил ей, что рад тому, что в России его сравнивают с Чеховым.

В творчесте Гуго фон Гофмансталя (1874–1929) русское влияние менее очевидно, несмотря на то что он знал многие произведения Толстого, Тургенева, Достоевского, Чехова и др. и в статье «Взгляд на духовное состояние Европы» («Blick auf den geistigen Zustand Europas», 1922) характеризовал Достоевского как «духовного властелина» эпохи (издание «Gesammelte Werke in Einzelausgaben», Речи и статьи II, 1979). Гофмансталь горячо любил и хорошо знал русскую литературу, в его библиотеке было много книг русских авторов с его пометками и комментариями на полях. Нередко они были связаны с его собственными произведениями, например с рассказом «Женщина без тени» («Die Frau ohne Schatten») или с комедией «Неподкупный» («Der Unbestechliche» – см. Nodia 1999: 187 ff., 141 ff.). Особенно это касается произведений Толстого и Достоевского, воспринятых Гофмансталем, как и многими другими немецкими писателями того времени, сквозь призму воззрений Мережковского и Волунского. Говоря о Толстом, Гофман-сталь резко разграничивает его «удивительное природное дарование» и «болтливую риторику религиозного реформатора». В творчестве Толстого его завораживает «мистическое язычество», а самого писателя он называет «таинственным земным существом» («К восьмидесятилетию Толстого» («Zu Tolstois achtzigstem Geburtsfeste», в газете «Neue Freie Presse» от 08.09.1908), сравнивает его с Руссо и с Гомером (в коротком некрологе «Tolstois Künstlerschaft», опубликован в той же газете от 22.11.1910). В связи с проблемой отношений Востока и Запада, России и Западной Европы Гофмансталь в эссе «Наполеон» замечает, что образ французского императора является как для Толстого, так и для Достоевского «мифическим носителем всего того, что им чуждо – европейского Запада» (в т. ч. в «Neue Freie Presse» от 05.05.1921). Следы чтения повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» сохранились в тексте комедии «Неподкупный» (1923). Прямое указание на это содержится в черновых набросках к пьесе и в словах, сказанных Гофмансталем Францу Вефнелю после премьеры. Перекличка наблюдается между двумя беспомощными героями – генералом у Гофмансталя и полковником Ростаневым у Достоевского. В комедии Гофмансталя слуга Теодор, умело пользуясь доверием слабых и наивных хозяев, захватывает власть в доме и полностью подчиняет себе хозяина. Но в нем нет лицемерной набожности Фомы Опискина, нет и его тщеславия. Он преследует свои интересы не так явно, и целью его интриг является сохранение старого общественного порядка. Общим источником произведений Достоевского и Гофмансталя служила классическая комедия, и это заметно на уровне драматической структуры.

Дневник и некоторые литературные произведения Гофмансталя свидетельствуют также о его интересе к творчеству Тургенева. Это касается, в частности, написанного им в 1893 году цикла стихотворений в прозе. Гофмансталь высоко ценил тургеневские «Senilia»; в своем дневнике (05.07.1890) он отмечает сочетание в них точного описания природы и субъективной перспективы, напоминающее ему поэзию Эйхендорфа. Но различие между стихотворения Тургенева и Гофмансталя очевиднее, чем сходство. У Тургенева стихотворения образуют единый цикл, а элементы повествования подготавливают размышления об искусстве и спасительной власти родного языка, об условиях человеческого существования и бренности всего сущего. Стихотворения Гофмансталя, напротив, сильно различаются по форме и содержанию; их темы, лишь отчасти совпадающие с тургеневскими (время, история, искусство), разрабатываются в стиле личного дневника, в форме набросков, ассоциативных фантазий, эпиграмм. Следует также упомянуть, что Гофмансталь планировал создать драматическую обработку романа Тургенева «Дым», о чем свидетельствует переписка с Рихардом Штраусом (06–17.07.1927).