Kitobni o'qish: «Цвет голубики, или Тѝтова вера»

Nec dues intersit¹

ПРОЛОГ

До и после

– Снова ты?

Голос старика пробудил меня. Он шёл ко мне, а с его пористых, песочного цвета лохмотьев сыпалась золотая пыль. Словно до моего появления ему не приходилось двигаться. Неужели никто не возвращается?

– Кроме тебя, почти никто, – ответил старик, хотя я его и не спрашивал. Видимо так он решил напомнить мне о своём умении читать мои мысли, когда ему вздумается. – Был, правда, недавно один физик. Интересный такой, оранжевый. Должен был изобрести машину времени, но не успел. Времени, сказал, не хватило…

Я не прокомментировал. Мне не было дела ни до каких физиков. Пусть даже и оранжевых.

– И что тебе помешало на этот раз?

Я пожал плечами. Откуда мне знать, не вышло и всё тут.

– Эх, парень, говорил я тебе, что ничего не получится? Говорил! Но ведь ты не слушаешь… – поддерживая левой ладонью позвоночник, старик сел на единственный жёлтый камень и прокряхтел. Прямо как будто бы был настоящим стариком. – Что ж, этого стоило ожидать… А знаешь, почему?

– Мне говорили.

Я прошагал мимо старика к воротам. Он поплёлся за мной. Похоже, до него дошли мои мысли о том, что я не очень-то жажду выслушивать нравоучения. Его дело – открывать ворота, а не удобрять наставлениями мою и без того поедаемую сомнениями душу.

– А я всё равно скажу, – предупредил он мой затылок. – Это всё потому, что ты упрямо считаешь, что знаешь, как должен жить. Но ходят слухи…

– Какие слухи? – я сжал зубы, чтобы подавить раздражение. В местах, подобных этому, раздражаться не полагается.

– Что Он, – старик ткнул пальцем вверх, – не очень-то доволен сделанным тобой выбором.

– Ему бы хотелось, чтобы я имел значение…

– Правда? Ну, между прочим, это говорит о Его расположении к тебе. Не от каждого требуют иметь значение. Это почётно. Тебе должно быть лестно.

Но мне не было лестно. Не той природы моя душа: она не добра и не самоотверженна. Я как большинство – эгоистичен и не слишком умён.

Я остановился перед золотыми воротами. Старик тоже подошел, и стал медленно и бережно отодвигать на них засовы. Когда ему удалось справиться с последним, он кончиками пальцев коснулся их, и они беззвучно открылись.

Я вышел. Уверенно и не оглядываясь.

– И сдалась ему эта голубика… – бурчал старик, закрывая за мной ворота.

Глава 1. 0 лет

Голубика.

Голубика растёт на севере. Преимущественно в лесах с умеренным и холодным климатом. На болоте и в верхнем поясе гор. В Исландии, Германии, Румынии, Португалии, Латвии и почти везде на Евразийском континенте до самого Дальнего Востока. Ещё в Японии, Марокко, Канаде, Мексике и США.

Ягоды голубики съедобны. Из них делают варенье и вино. У ягод голубики приятный прохладный вкус – не очень насыщенный, не сладкий и не кислый. Её употребляют для нормализации обмена веществ, укрепления стенок сосудов и работы сердца…

Сердце.

Каждый миллиметр моего тела дрожит от этого туканья. Оно не прекращается и мешает думать. А я непременно должен думать!

Голубика – это кустарник. Ну или полукустарник… Листья у него плотные, тонкие, продолговатые…

ТУК! ТУК! ТУК! ТУК-ТУК-ТУК!

Почему нельзя это выключить!!!?

Ягоды голубики синевато-чёрные с сильным голубовато-сизым налётом и зелёной мякотью… ТУК! ТУК-ТУК-ТУК-ТУК! ТУТ-ТУТ! ТУТ-ТУТ! Тут я, тут!

Я так напуган и растерян, что начинаю рыдать. Горько, тонко, отчаянно! Мой плач разливается в воздухе и просачивается внутрь земли. Он течёт по узким каменным коридорам, отражается эхом от горячих стен и пропитывает их во всей их рыхлой толщине. Кое-где, в тех местах, где в стены врезаны железные решётки, мой плач слышен сухим пескам и белому раскалённому небу. Но за песками голодный капкан океана, и мой плач тонет в нём.

Железные решётки – не просто моя фантазия. Сегодня я родился весной. На юго-востоке Бразилии. В городе, который называется Рио-де-Жанейро. В тюрьме.

Моя мать, худая бразильянка, лежит на сыром полу и истекает кровью. Она умрёт. Не сейчас. Через пару часов. А я ничего с этим не сделаю.

Я беспомощен.

Я – младенец.

Кто-то, у кого горячие мозолистые ладони, берёт меня на руки и укутывает в колючую, пропитанную потом простыню. Я открываю глаза, но вижу только тёмные, обведённые светом пятна. Это злит меня. И я снова рыдаю. То, что сразу после рождения людям запрещается видеть, несправедливо. Бессмысленно! Жестоко! Я ведь и так всё забуду. Совсем скоро, как только младенец уснёт, мои воспоминания о том, кто я есть и ради чего родился, исчезнут. Это только пока я всё помню. Это только пока я знаю, что меня ждёт. Хотя какая в этом может быть тайна. Жизнь это будет. Жизнь! Которую я смогу, хочу и должен прожить.

Я успокаиваюсь, и ребёнок успокаивается тоже. Я должен всё обдумать, пока могу. Возможно, всё не так уж плохо. Я родился. Я жив. Я в Бразилии. Нет– хуже вряд ли могло бы быть. Меня засунули дальше некуда. В Бразилии голубика точно не растёт.

Женщина, качающая меня на руках, добрая и тёплая. Она что-то ласково шепчет мне и бережно прижимает к своей груди. Мне даже кажется, что я знаю язык, на котором она говорит.

Покачивание в уютных руках убаюкивает, и мне приходится бороться с собственным дыханием, чтобы не уснуть. Пока рано. Сейчас я должен что-нибудь сделать, чтобы выбраться из тюрьмы. С этой женщиной у меня есть шанс. Хотя и крохотный.

Лицо женщины склоняется надо мной. Замолкнув, я смотрю на неё долгим взглядом чёрных пустых глаз. Тонкий луч солнца больно уколол их в роговицу, но я не заплакал. Даже не моргнул. Я должен делать вид, что смотрю. Именно сейчас в моих зрачках танцует солнце, а эта женщина смотрит на меня и видит, как на чёрном их фоне появляются светлые карамельные блики. Если она их увидит, то полюбит меня. Точно полюбит! Такая, как она, не может не полюбить. Женщина крепче прижимает меня к груди и, наклонившись, целует мой лоб мокрыми губами.

Я дышу очень быстро. Почти так же быстро, как колотится сердце внутри моего совсем ещё маленького тела. Жаль, если ничего не получится, но большего я сделать не могу.

Женщина тихо поёт мне песню. Солнце больше не колется. Время, которое считает необходимым заковывать в свои невидимые наручники всякого пришедшего в этот мир, находит и меня. Вместо благословения оно кладёт на мой лоб свою тяжёлую ледяную ладонь, и я наконец-то закрываю глаза.

Я засыпаю. На целую долгую неизвестную жизнь…

Глава 2. 6 лет

– Алешандри Сантино, вылезай немедленно! – мамин голос звучал так строго, что я чуть было его не послушался. Котёнок же, там, в темноте, жалобно мяукнул.

В канализации было прохладно, но пахло очень плохо. Я шёл на звук, опираясь ладонями на земляные стены. Фонарик выпал из моего кармана почти сразу, как я спрыгнул под люк. Воды было по колено, и мои шлёпанцы застревали в тягучей грязи.

– Эй, ты где? – спросил я шёпотом, чтобы не услышала мама.

– Алешандри!!!

Услышала. И в тоне ещё больше твёрдости. Прямо как у папы.

– Будь уверен, я всё расскажу отцу о твоих выходках!

Я вздрогнул, но сделал ещё пару шагов вперёд. Правый шлёпанец остался в рыхлом дне.

– Вот ты где! – обрадовался я, заметив две звёздочки впереди. У котят глаза в темноте блестят, и они всё видят. – Я скоро тебя спасу. Оставайся на месте! – велел я котёнку.

Сверху доносились обрывки маминых слов. Я почти ничего не мог разобрать, но был совершенно уверен, что хорошего они мне не сулят.

И откуда она только узнала, что я полез в канализацию? Наверное, это та противная бабка, синьора Лаура, наябедничала. Вечно следит за мной из своего немытого окна!

Последние два шага были легче. Без шлёпанцев всё-таки удобнее. И почему я не снял их ещё наверху? Уверен, мама будет ещё больше ругаться, когда узнает, что я их потерял.

Я протянул руки, и котёнок запрыгнул в них, больно вцепившись коготками в мои запястья. Испугался, бедняжка. Я бережно прислонил его к груди, и он тут же перецепился на футболку. Малыш всё понимал и не хотел больше меня царапать.

На обратном пути я нашёл правый шлепанец и обул. Есть крошечная вероятность, что за один потерянный шлёпанец меня поругают меньше, чем за два. Босой ногой я старался наступать на пятку, потому что поранил ступню. Я шёл, а из неё лилась моя горячая жидкая кровь. Быстро лилась. Прямо в грязь.

Глава 3. 9 лет

Жалко, что родители считают папин перевод в новейшую больницу в Америке, где изучают самые сложные и пока нелечимые болезни, важнее моего счастливого детства. И ещё они искренне верят, что детская гимназия при этой больнице-институте будет в миллион раз лучше моей бывшей школы при женской тюрьме. А для меня вообще-то это был лучший в мире мир!

Мы летели в самолёте, и я тихо посмеивался над дрожащими от страха родителями. Они сидели с опущенными головами и хватали друг друга за руки на каждой «кочке». Мне же хотелось одного – высунуться из окошка и посмотреть, откуда же в небе кочки и отчего наш самолёт, который летит выше птиц, так часто подпрыгивает на ровном пустом небе. Но в малюсенькое окошко, у которого я сидел, был виден только кусок крыла самолёта. Изредка у крыла появлялись облака, и я вскакивал, чтобы увидеть их лучше и придумать, на что они похожи. Сидящая позади женщина то и дело «цокала».

– Quem acalmara esta crianca? (Кто-нибудь успокоит этого ребёнка?), – причитала она негромко, но так, чтобы (как она, наверное, думала) мои родители услышали и приняли меры. Но родители её не слышали. Они оба так боялись самолётов, что решили уснуть, чтобы не умереть от страха.

После часа полёта мне стало совсем скучно. Я пролез по родительским ногам и стал бродить по проходу между креслами. Я разглядывал пассажиров и их вещи. У одного мужчины было красное толстое лицо, а его живот едва помещался между ним и креслом впереди. И почему тётенька в аэропорту не дала ему билет в самый первый ряд? Тогда бы ему не пришлось так тужиться и втягивать своё необъятное пузо.

Девушка, сидящая через пару кресел от толстяка, увлечённо разглядывала журнал с глянцевыми страницами. Она часто вздыхала – то восторженно, то печально, – и то и дело гладила рисунки, нашёптывая странные, неизвестные мне слова: диор, прада, макквин… Очень было похоже, что девушка повторяет какие-то заклинания. Рони, мой друг, точно бы решил, что она ведьма и занимается ужасным колдовством!

Худая рыжеволосая женщина смотрела фильм в наушниках. В руках у неё была маленькая коробочка из пенопласта с наклейкой, на которой было написано «Mirtilo²». Я приподнялся на носки, чтобы разглядеть содержимое коробочки. «Mirtilo» оказались приплюснутыми тёмно-синими бусинами с тонким, почти прозрачным налетом.

Эти бусины, как будто парализовали меня. Я следил за ними и за тем, как они женщина быстрыми движения, как орешки -кешью забрасывает себе в рот, и не мог оторваться. Но тут снаружи сверкнула молния, а пол подо мной наклонился. Голос пилота сообщил, что наш самолёт начинает посадку и всем пассажирам нужно занять свои места и пристегнуть ремни безопасности.

– Шанди! Шанди! – услышал я встревоженный мамин голос. Виновато посмотрев на рыжеволосую женщину, я вернулся к родителям.

С ними творилось тоже, что и при взлёте: папа дрожал, а мама не отрывала ладони от лица. Сначала я тоже, как и родители, испугался, потому что самолёт сильно трясло и наклоняло то вправо, то влево, но потом передумал. Родители всего в самолётах боялись и я решил, что брать с них пример не стоит. Наверняка с самолётами так всегда бывает, когда они садятся на землю. Женский голос попросил всех пассажиров соблюдать спокойствие и оставаться пристёгнутыми ремнями безопасности. Я послушался и сохранил спокойствие, потому что этот голос был очень заботливым и приятным, и я ему поверил.

А потом мои уши заложило, точно так же, как при взлёте, и спустя несколько минут самолёт ударился о землю. Так сильно, что я даже подпрыгнул в кресле. И мы стали не лететь, а ехать. На большой скорости. Мы ехали и ехали… А потом споткнулись. На какой-то очень большой кочке.

– Что-то не так, – шептал папа. – Что-то не так…

В маленькое окошко я увидел, что из земли выпрыгивают и врезаются в наш самолёт большие оранжевые искры. Я закрыл глаза, и мама обняла меня так сильно, что мне стало трудно дышать. Я хотел вырваться и подышать, но она не отпускала.

Самолёт трясся и жутко скрипел. Люди кричали. Мама закрыла мои уши своими руками, но тут сильный толчок отбросил меня от неё на стекло. Я ударился головой, а спустя мгновение что-то острое порезало моё тело. Мне стало так страшно, что даже глаза отказались открываться.

Последнее, что я почувствовал, – это как моё лицо обдувает ветер и мелкие горячие ручейки текут по моим плечам, рукам и вискам. Моё сердце стучало быстро-быстро. Я вспотел, и от этого почему-то замёрзли и задрожали все мои клеточки. А потом я почувствовал боль… Она оказалась такой сильной, что я не смог даже закричать. Я улетел. Потерял сознание. Как девчонка.

Глава 4. 10 лет

«Дорогая донья Мария Петровна!

Пишу вам потому, что эти люди из приюта наконец-то вас нашли.

Прошу, не сердитесь за это письмо, потому что меня написать его заставили. Сам я этого не хотел. Честно! Они думают, что вы – моя бабушка. И не верят, что вы никакая мне не бабушка. И заставляют вам писать. Хотя я им говорил, что вы – просто мама моей мамы.

А мама умерла. И папа тоже. Они оба умерли. Когда мы летели в эту проклятую Мексику. Самолёт плохо сел и развалился. А потом взорвался. А я выжил и теперь живу тут. В приюте для сирот. И никто не знает, что со мной делать. А тут они нашли вас. Вот и заставили написать.

Я бы сам не стал вам писать, но никто во всей этой мерзкой Мексике не знает русский язык. А меня учила мама и поэтому я умею хорошо на нём писать.

Я знаю, что вы старая. Надеюсь, что вы не умрёте от моего письма. Хотя это можно. Я и сам хотел умереть, когда узнал.

Эти люди, видимо, думают, что вы приедете и заберёте меня к себе в Россию. Раз вы моя бабушка. Но я бы этого не делал на вашем месте. Меня родители усыновили, и я не настоящий их сын. А моя настоящая мама сидела в тюрьме. Вдруг я тоже сяду в тюрьму, когда стану взрослым?

Тем более что я уже почти взрослый. У меня даже есть работа. Маркус со свалки готов нанять меня насовсем, как только мне исполнится 14 лет. У меня будет настоящая зарплата и свой собственный трейлер. Я буду жить очень хорошо. На свалке много зарабатывают.

А вы, донья Мария Петровна, уже старая, чтобы воспитывать подростка. Тем более меня уже поздно воспитывать.

Ладно. Думаю, что это хорошо, что я вам написал. Мама была бы мне благодарна. Она вас очень любила.

Алешандри Сантино».

Глава 5. 13 лет

– Ты снова не голоден?

Она убрала тарелку с почти не тронутыми щами.

– Я мало ем, – ответил я, морщась от кисло-жирного запаха. Эта женщина постоянно кормит меня всякой русской дрянью: пирожками, беляшами, чебуреками. И щи эти кислючие… Ненавижу их! А до неё не доходит.

– Ну, как знаешь, – нервно дёрнув плечами, сказала она и при этом даже не посмотрела в мою сторону. – Ты выучил уроки?

Я промолчал.

– Учитель русского языка недоволен тобой. Он говорит, что старается не быть к тебе слишком требовательным. Он знает твою ситуацию и даёт тебе задания легче, чем у других…

Я встал из-за стола и подошёл к окну. На форточке сидела бабочка, которую ветер насильно вогнал в квартиру, и теперь она слабыми крыльями упиралась в стекло и не понимала, почему не может найти выход. Прямо как я. Меня тоже, как дикого зверя загнали в эту холодную серую страну, в эту гигантскую старинную квартиру, в плен к этой мрачной старой даме.

– Александр, ты должен учиться, – в стотысячный раз повторила она.

– Зачем?

– Чтобы получить образование.

– Зачем?

Она подняла на меня свои бледные безразличные глаза. У неё всегда был одинаковый взгляд. Она была старой, одинокой и несчастной.

– Действительно… Есть ли смысл в образовании? Ты же мечтал собирать мусор на свалке в Акапулько.

Она ушла в свою комнату и включила там телевизор. Я прислонил ладонь к стеклу и аккуратно, чтобы не спугнуть, подтолкнул бабочку к щели в открытой форточке. Бабочка улетела. Я ещё некоторое время постоял на месте, а потом, взяв ключи от квартиры и деньги, которые она оставила мне на обед, пошёл вон.

– Не забудь позвонить во время большой перемены! – услышал я её командный навязчивый голос, когда закрывал дверь.

Позвонить? Она всегда просила ей позвонить. Делала вид, что ей до меня есть какое-то дело.

Я ненавидел эту старуху! Она, Мария Петровна, полгода назад заявилась в приют, где её никто не ждал, и забрала меня. Мол, так хотела бы моя мама. А явилась она на три года позже, чем полагалось, потому, что у неё, видите ли, был инфаркт. Ну и что? А у меня были вши! Но я же не ждал три года, пока они сами поуползают!

А эти идиоты из приюта, миграционной службы, правительства, посольства – все они идиоты, – страшно обрадовались и мигом оформили все нужные для вытурения меня документы. Конечно! Их ведь заслуга, что в Мексике на одного убогого сиротку стало меньше.

И сразу засунула меня в школу. И уж точно не от заботы о моём образовании. Скорее, чтобы продемонстрировать всем своим русским родственникам, как хорошо она справляется со своими опекунскими обязанностями. Тем более что труда это ей не составило. Она когда-то была в этой школе директором.

Помимо репетиторов, с которыми я должен был заниматься после уроков, мне навязали ещё и психолога. Я, правда, быстро от него отделался. Уже через три недели он заявил моей «бабушке», что я здоров и не нуждаюсь в его помощи. Естественно, я здоров! У меня с мозгами всё в порядке. Иначе как бы я понял, чего от меня хотят все эти мудрые, уверенные, знающие тонкости моей психики, характера и душевного состояния люди. Я был спокоен, делился своими трогательными переживаниями (теми, которые якобы должны быть у нормального подростка, потерявшего родителей и переехавшего в другую страну) и несколько раз поплакал. Без слёз обойтись было нельзя, иначе психолог бы решил, что у меня нарушен «эмоциональный фон». А так, со слезами, оказалось, что я чувствую всё как надо.

Как бы мне хотелось, чтобы меня не трогали со всеми этими сопереживательными беседами и сочувствующими взглядами! Спасибо, наслушался уже по гланды мудрых советов о смирении и сущности бытия в мексиканской церкви! Туда меня под конвоем водили каждое воскресенье. Так что намолился я там на десять жизней вперёд. Правда, кому молиться и зачем, мне было до лампочки. Я даже пару раз помолился богу, которому молился Тито – мой «сокамерник» по приюту.

А почему бы и нет? Тито верил очень классную и интересную веру! По ней люди после смерти могли попасть только в рай. А ада никакого не было.

– Но только непременно с одним условием! – учил меня Тито.

– Каким условием?

– Что выполнишь обещание, данное тобой Богу перед рождением.

– А что за обещание? – поинтересовался я, а про себя посмеялся (про себя – потому что Тито был вдвое крупнее меня и старше на четыре года).

– Сделать что-то… Пока живёшь, – Тито задумался. – Это что-то вроде проходного экзамена. Выполнишь обещание – в Рай переходишь, не выполнишь – «реинкарнируешься», то есть живешь снова и снова, пока обещание не выполнишь.

– Аааа…

– Чего «аааа»? Тебе разве всё понятно, мелкий? Проблемы никакой не видишь?

– Так…

– Ясно всё с тобой, – Тито снисходительно усмехнулся. – А проблема, мелкий, в том, что люди, когда рождаются, забывают, в чём это обещание состоит.

– Как это?

– Ну, вот ты, например… Ты мог пообещать Богу, что когда родишься, станешь музыкантом покруче Моцарта. И напишешь какую-нибудь сто десятую симфонию. И чтобы была она в тыщу раз круче, чем у него, у Моцарта, а ты чтобы стал тогда великим музыкантом! Но ты же не знаешь этого? – я покачал головой. – Не знаешь! Потому что ты всё забыл. И вот живёшь тут, работаешь всю жизнь на свалке с Маркусом, а музыкантом так и не становишься. Ну или становишься, но симфонию не пишешь…

– И что тогда?

– Что-что!? Умрёшь вот, предстанешь перед Боженькой, а он тебе скажет: извиняй, брат, в Рай не положено, обещания ты не сдержал…

Я тогда насупился. Музыку я не сильно любил и симфоний мне писать никаких не хотелось.

– Ну, может, и не симфонию, – разрешил Тито. – Вряд ли в рай попадают только великие и знаменитые. Людей много, а моцартов мало. Дед говорил, что большинство людей обещает чего-нибудь попроще: влюбиться в кого-нибудь, например, родить сына, искупаться в море или увидеть закат. Ну а что? Очень даже по-умному поступают такие люди, не думаешь? Увидел разок, как солнышко скрывается за океаном, и всё – Рай гарантирован!

Хорошо вещал Тито. Прямо как юный пророк – плечистый такой, желтокожий Мухаммед.

– Вот я почти уверен, – говорил он, – что я пообещал Богу, что стану богатым. Миллионером. Или даже миллиардером. И знаешь, мне бы хотелось, чтобы это случилось побыстрее. Жизнь, как мы знаем, – процедура мучительная. Не хотелось бы мне, чтобы она со мной случилась второй раз.

Философом, короче, был Тито. И вором, конечно! А вера его всячески в этом ему помогала.

– А так называемые грехи – это совсем никакие не грехи. А такие же, как и все, человеческие поступки, которые люди совершают для того, чтобы выполнить это самое обещание. И не важно, какими способами. Там на это никто не смотрит, главное – результат.

Ну, вообще, удобная вполне себе вера. Делай что хочешь и оправдывай себя тем, что это всё ради выполнения обещания. Даже исповедоваться и молиться не обязательно. С молитвами у Тито, кстати, тоже было довольно просто. Его богу молиться можно было где и когда угодно. Тито вот в церкви молился. Я спал, а он молился.

Было время, когда я слушал Тито жадно открыв рот и хлопая ушами (благо уши достаточного размера), стараясь не пропустить ни слова. Так искренне Тито верил и оттого так упоённо рассказывал. Это уже потом до меня дошло, что Тито сам эту веру и придумал. Или его дед. Надо же было ему объяснить себе, для чего ему понадобилось грабить ювелирку на соседней улице.

Я доотбывал свой последний год в приюте, когда мой друг-пророк реализовал-таки свой план и укатил на Карибские острова, распевая во всю глотку мексиканско-доминиканские гимны. С тех пор живёт он очень даже замечательно. Буквально полгода назад присылал мне фотку своей подружки-красотки. А на прошлой неделе написал, что скоро станет отцом. Миллион восклицательных знаков поставил – видимо, и вправду был рад.

Вспомненная радость Тито пролилась на меня холодным ливнем. В этой ужасной стране сейчас поздняя весна, но всё вокруг по-прежнему до мерзости серое и грязное. В очередной раз я пожалел, что не сбежал с Тито, когда тот предлагал. Но тогда же я не знал, что так погано всё обернётся. Тогда я был уверен, что не моё это – мотаться в краденых тачках с колготками на голове за потрёпанными бумажками и блестящими побрякушками. И что свобода моя мне дороже всякого там богатства. А в тюрьме свободы не бывает.

И до того, как явилась эта бабка, я верил, что эта моя свобода у меня будет. Я даже разработал план на будущую жизнь и скопил 50 тысяч песо. Этих денег мне могло хватить, чтобы свалить из интерната по-английски и даже без прощальной записки.

Но я не успел. А денежки все накопленные пришлось спустить в унитаз. В буквальном смысле… Ну да, не фанат я денег. А с другой стороны, на кой мне песо в Волгограде? Да и я на кой в Волгограде? Ах да, «чтобы учиться»! Как мне пояснили сегодня утром старые мудрые люди…

Я был на уроках. Отсидел все, от начала и до конца. И даже исправил кол по русскому. Не потому, что эта бабка так сказала, а потому, что мне самому нравилось учиться. И контрольную я тогда завалил только потому, что Евгений Николаевич дал мне другой текст, не такой, как у всего класса. «Он намного легче, чем у остальных», – объявил он при всех. Как будто я нуждался в его подачках! А если он планировал таким образом продемонстрировать свою лояльность к убогим, то пусть ищет для этих целей кого другого. Я лично себя к убогим не отношу.