Kitobni o'qish: «Роман и Тайная канцелярия»

Кроваво-красна ночь подвалов,

Где тоненьких свечей заря

Огнём бросалась на вассалов,

Гневить изволивших царя.

По клеткам крики, стоны, всхлипы,

«Да как вы смеете?!», «Молю…»,

«Я только правду говорю!»

Но голоса срывают хрипы.

По камню стен устало бродят

Грехи давно минувших дней.

А эхо их печаль разводит,

И, будто дамой, верховодит

Воплем отчаянных речей.

Среди давно привычных звуков

Цепей железных перестуков,

Устал, спокоен, деловит,

Начальник Третьего¹ сидит.

Ему б остаться нынче дома.

Которую уж ночь без сна

Он за делами допоздна

Проводит. Ласковая дрёма

Его не трогает очей.

И лишь морщинки от свечей,

Войной начерченные рано,

Тьма дорисовывает рьяно.

Листает этой ночью граф

Премилую, скажу, вещицу –

Роман про гордую девицу,

Сбегавшую из царских лап.

За стойкость духа, смелый нрав

За юношскую самобытность

И лани нежной беззащитность

К ней рвётся царь, не обуздав

Горячие свои порывы.

И хоть слова в листах правдивы,

А всё же рукописи дать

Не мог добро граф на печать.

А перед ним на шатком стуле,

Как солнце в небе ноября,

Как нежно-алая заря,

Сидела автор книжной бури.

И морем томного брока́та²

Топило мрачный кабинет.

И свечи, словно два заката,

Пылали в взгляде юных лет.

Графиня Ледова была

Отчаянно, горячо мила.

И всем ажуром юной стати

Здесь приходилась так некстати.

Она, как светлое пятно

В картине бедствия и бури –

Как знак художественной дури

И луч надежды заодно.

И вся она, от шляпки с бантом

До кружев и оборок с кантом,

Вся беззащитная она

На милость графа отдана.

– Сударыня, хотите чаю? –

С улыбкой предложил он ей,

Дрожь в тонких пальцах примечая.

– Благодарю. Вы всех гостей

В столь возмутительной манере

К себе срываете на ужин?

Граф хохотнул:

– Бывает хуже.

У тех, грехи чьи тяжелей.

Что же, начнём, – листая дело,

Едва заметно граф зевал.

Ах, кто бы знал, какой завал,

И как возиться надоело.

– Графиня Ледова… Родилась…

Всё как у всех – росла, училась…

И вдруг ей вздумалось писать

Романы. Ваша то тетрадь?

– Признаться, я не ожидала, –

С улыбкой девушка сказала,

– Что первое произведение

Увижу в Третьем отделении.

Мне льстит Ваш интерес живой.

Но раз я здесь, то с головой,

Видать, придётся попрощаться?

Или в Сибири поскитаться?

Граф только криво усмехнулся:

– Да полно Вам, не всё так грустно.

Вещица Ваша не дурна,

Но бесполезная она.

Ни государству, ни народу

Она добра не принесёт.

В ней вольнодумия течёт

Поток, мутя любую воду.

Вот скажем, в Вашей книге царь –

Весьма отвратная фигура:

Развратен, жесткая натура.

А девушка – живой бунтарь.

Мне романтизм этой затеи

Ясен. Не понятно цели.

– Я лишь хотела показать,

Как человека портит власть.

– Вот здесь, к прискорбию, Вы правы.

Власть – наказание пострашней

Сибирских каторженых дней.

И выдержать такой судьбы могут не многие, увы.

Власть одаряет всем и сразу,

И шепчет: «Ты расслабься, жуй,

А лучше ближнего надуй».

Но спрос втройне за ту заразу.

А больше счастья у того,

Кто бродит по свету с волынкой.

На хлеб добыл – и за бутылкой,

Кому не нужно ничего.

– По-вашему выходит странно, –

Сказала девушка, – Что власть,

Не дар, каким упьёшься всласть,

А испытания неустанно?

Граф усмехнулся:

– В Ваши годы

Ещё возможно заблуждение

Считать господство наслаждением.

Но власть и счастье – антиподы.

Я думаю, и так Вы знали,

Но всё ж… У власти, как медали,

Две стороны…

– Богатство.

– И?

– И личные секретари?

– Ответственность, – промолвил граф,

Улыбку в кулаке зажав.

– С секретарём она дана

В руки властителю сполна.

Представьте… Просто человек.

И если совершит он грех,

Ему придётся отвечать

Лишь за себя, себя спасать.

И то ответственность такую

Наш некто с ду́рной головы

Переложить бы рад, увы,

На матери главу седую.

А в своих бедах обвинить

Кого то ни было другого.

Согласны?

– От слова до слова.

Здесь мне Вас нечем перебить.

– Прекрасно. А теперь родитель.

На нём сей груз лежит вдвойне.

Вы согласитесь?

– Да… Вполне.

Он – детям и себе хранитель.

Родителям так много надо –

Чадо своё одеть, обуть,

На ранку ласково подуть.

А за старание награда

Всего одна – улыбка… Та,

Что стоит всякого труда.

– Приятен мне Ваш мыслей ход.

Теперь представьте… За народ –

Солдата, даму, дикаря,

За склоки взбалмошной старухи,

И жизнь в руках у повитухи,

За всё Вы спросите с царя.

Корона – самый тяжкий долг.

Выше царя ведь только Бог.

И государь для всех желает,

Устроить жизнь как подобает:

Чтоб уберечь от силы страшной,

Чтоб весь народ одеть, обуть,

На ранку ласково подуть,

Когда нас ранит пуля вражья.

И Вы представьте, как нести

В одних руках такую ношу?

Когда преграды на пути,

А люди жаждут дальше, больше.

Царей, к прискорбию, ругать

Народ торопится чрезмерно.

И, по незнанию, наверно,

Кто понаглее – бунтовать.

А мы – карательные власти,

Мы судим лишь по совершению

Проступка. Не по нашей части

Влиять на разум и мышление.

А жаль. Не утаю, хотелось,

Чтоб творческий кого-то пыл

Другую сторону открыл

Того, что в головы всем въелось.

– Признаться, эти мысли мне

На ум ещё не приходили.

Не скрою, Вы меня смутили.

Теперь рассказ мой о царе

Во мне играет новым светом.

Мне кажется… Да-да… Об этом… –

И так глаза её светились,

И мысли в голове носились.

Улыбку граф не удержал.

Такой писательский запал

Горел в девчонке несмышлёной.

Ей, в вольнодумстве обвинённой,

Подумать лучше б среди бури

О её собственной же шкуре.

А в её мыслях лишь одно –

Роман. Ну разве не смешно?

Граф на девицу загляделся.

И что же делать ему с ней?

По-молодости и глупей

Творятся вещи. Что так взъелся

На неё Ка́мышев, издатель?

Он тот роман сюда принёс,

Клял его в хуле, как читатель,

И так спешил строчить донос.

– Я Вас, пожалуй, отпускаю… –

Захлопнув папку, граф сказал,

– Не тратьте свой потенциал

Впредь понапрасну.

– Обещаю!

Умчала Ледову дорога.

И вверенная дома слугам,

Она шептала, что испугом

Всё обошлось. И слава Богу!

***

А за зимой пришла весна.

Зазеленели в поле травы,

Запахли влагою дубравы,

Мир просыпался ото сна.

Ах как легки и веселы

Оковы льда крушили реки.

И воспевали их успехи

На солнце утреннем щеглы.

И как бы кстати здесь была

Лесная долгая прогулка

Вдали столичных переулков.

Но нет… Дела-дела-дела.

Граф очутился в кабинете

Своём только на рассвете.

И по утру ждало его

Лишь кресло – больше никого.

Но, сонно разбирая почту,

Граф вдруг наткнулся на пакет

Среди докладов и доносов.

А в нём от Ледовой привет:

«Решила сразу Вам прислать

Вторую версию романа.

И благодарность передать».

Граф улыбнулся:

– Как забавно,

И дерзко так прислать на чтение

Роман свой в Третье отделение.

Полюбопытствуем, ну что ж, –

Граф поудобнее уселся,

И на страницах разгорелся

Пред ним солдат лихой кутёж.

Была война. Отбит Густом,

И после выигранного боя

Солдаты пили водку стоя

На брудершафт с младым царём.

Военных у себя пригреть

Изволило семейство Бравских.

И нынче в тихих залах графских

Победой вздумали греметь.

Царь лично вёл своих солдат.

А потому и ночь в походе,

И страх, что враг уж на подходе,

Он с ними всё делить был рад.

А нынче он делил победу.

Да, завтра сызнова в седло,

Но раз сегодня повезло,

Так отчего ж не пить за это?

И тосты, рюмки, поздравления,

Угар, как средство облегчения.

В руках анисовки стопарь.

Но Боже… Ах, что видит царь?

Среди толпы… Нет, не идёт –

Плывёт, как будто меж волнами,

Летит, сечёт небо крылами,

Та, кто всю жизнь перевернёт.

В ней моря соль и упоение,

В ней гор могучие ветра,

И та игривая искра,

Что в тьме веков как наваждение.

Девица юностью пылала,

Была губительно мила,

И красота её вокала

За горло с нежностью брала.

А дочка графа лишь хотела

Освободителей развлечь,

Но, не желая, вдруг сумела

Пожарище в царе разжечь.

Полился голос песней сладкой…

Умолкли буйные войска.

Ах, как была она хрупка,

Какой была она загадкой.

Царь этой девушкой серьёзно

И так некстати заболел.

Тому уж не до ратных дел,

У кого сердце рвётся в воздух.

Ему в седло – не держат ноги,

Ему за планы – не глядят

Глаза. Её горячий взгляд

Он жаждет встретить по дороге.

Любовь была такой отравой,

Что даже яд – так, лишь приправа,

Верёвка – глупое усердие,

А в пуле больше милосердия.

И лишь больнее оттого,

Что царь был помыслами честен.

Он знал, роман сей неуместен,

И девушке он ничего

Помимо чувств отдать не может.

На нём страна, народ, дела.

Ах, как корона тяжела!

И как любовь порою гложет…

Войска застряли под Густомом.

И шепот меж солдат бродил:

«Какой недуг царя сразил?

Какой он мучится истомой?»

Царь никому не говорил

О своём чувстве к дочке графской.

И, хоть пылал он негой страстной,

Девицу взглядом обходил.

А день за днями всё сильнее

Мутился от любви рассудок.

И дева в поле незабудок

Ему мерещилась яснее.

Настала ночь. Царь спал в пустом

Холодном, тёмном будуаре.

И вдруг… Видение, как в угаре.

Но Боже… Это ведь не сон!

Ласкала тьма босые ноги

И томные изгибы плеч.

Смущенная… дрожала речь…

Она стояла на пороге.

Не дав ему и слова вставить,

Она присела на постели:

– Я знаю… чем Вы заболели,

Я знаю, как нам всё исправить.

Дрожали руки от тревоги,

И стыдно, что краснели щёки.

От безысходности в глазах

Блестела жемчугом слеза.

– Я лишь надеюсь, Вы поймёте.

Сейчас так трудны времена,

И так нуждается страна

В надёжном, сильном воеводе.

Я, право, точно на беду

Была Вам послана Лукавым –

Чинить конец победам славным.

Но я Вас в ад не поведу.

Я знаю, что болезнь пройдёт,

Когда любовь насытит тело.

А утолившийся Вы смело

С войсками двинетесь вперёд.

– И Вы согласны, – он был в шоке,

– Свою невинность, свою честь,

Как жертву на алтарь принесть?

И быть до смерти одиноки?

– О, если честь одной девицы –

Это та самая цена,

Что нужно заплатить сполна

За тысячи спасённых жизней,

То я считаю неуместным

Здесь даже споры учинять.

Да, пусть мне брака не видать,

Но я считаю выбор честным.

Царь был сражён своей мечтою –

Она здесь только оттого,

Что хочет исцелить его

От боли по себе… собою.

Она могла любить кого-то,

Кому-то сердце обещать,

О кем-то грезить… Но отдать

Всё это ради их похода.

Царь нерешительно обнял

Её отточенные плечи.

Он понял – шанс им выпадал

Лишь на единственную встречу.

И как хотелось с нежных губ

Сорвать полсотни поцелуев,

И, от блаженства обезумев,

Уйти с ней в шёлковую глубь.

Горела грудь истомой сладкой,

Взор упивался… И загадка,

Какой была она полна,

Вот-вот уж будет решена.

Но царь отпрянул. Эталону

Провёл рукой по волосам:

– Не скрою, я хотел бы Вам

Отдать и сердце, и корону.

Но коли нам не суждена

Отрада вместе встретить старость,

Не трону Вашу я сохранность,

Она мне слишком дорога.

Вы мне, что ангел меж песками,

От жажды путника спася,

Накрыв широкими крылами,

Влекли на небеса меня.

Вы мне, что муза для поэта,

Чьей святости мне лишь внимать.

Нет, не могу Вас поругать

Я низкой страстию за это.

И благодарная слеза

Скатилася по щёчке бледной.

Она осталася нетленной,

Она была сохранена.

– Но я прошу, побудь со мной, –

Царь удержал её за руку,

– Пока я не усну. В разлуку

Меня уж завтра втянет бой.

Он засыпал. Она так нежно

Его касалась головы.

И встречи уж не ждать, увы.

Но всё же в сердце есть надежда.

А поутру войска ушли,

Снискав триумф в чужой дали.

И чередой своих побед

Царь поразил весь высший свет.

Война согласием о мире

Уже закончилась давно.

Царь во дворце… И всё равно

Сердце колотится в мундире.

Болезнь прошла. Но образ тот,

Каким он бешено терзался,

Навеки в памяти остался,

И не забыть уж тех красот.

Пиры тянулись за балами,

Балы по новой за пирами.

Среди веселья царю грудь

Тоска точила по чуть-чуть.

Но, как в романах и бывает,

Что в день прекрасный пребывает

В карете с знатным гербом графским

В свет, ко двору семейство Бравских.

Ей только стоило войти,

И встать пред царскими очами

Всей освещённою свечами.

И он её не отпустил.

Три дня… И свадьбу уж играть.

И триумфатору ни слова

За брак с не царственной особой

Так не осмелились сказать.

А царь был радостен сполна,

Что его ангел, его муза

Отныне брачным с ним союзом

До самой смерти скреплена.

К закату граф окончил чтение

И, отложив листы на стол,

Не сразу он себя нашел

В родимом Третьем отделении.

Весь день к нему не дозволял

Привратник никаких визитов,

Да что там, даже аппетита

Граф за собой не замечал.

Так увлекли его страницы,

Очарование небылицы.

Так захватил его поток

Чернильных, рукописных строк.

И граф улыбку свою спрятал,

Роман по-новой запечатал,

А на пакете написать

Изволил: «Передать в печать».

Вот так цензура помогла

Роману сделаться лишь лучше.

Но то, по совести сказать,

Единственный, быть может, случай.