Kitobni o'qish: «Арабы. История. XVI–XXI вв.»

Shrift:

Переводчик Ирина Евстигнеева

Научный редактор Ирина Царегородцева, канд. ист. наук

Редактор Наталья Нарциссова

Руководитель проекта А. Тарасова

Дизайн обложки Ю. Буга

Корректоры М. Миловидова, О. Сметанникова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Иллюстрация обложки The Print Collector / Alamy Stock Photo

© Eugene Rogan, 2009

© Предисловие и глава 15. Eugene Rogan, 2017

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2019

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается Ричарду Гуйа Вудзу Рогану


Предисловие

Фаида Хамди узнала о падении автократического режима в Тунисе, находясь в тюремной камере. Это произошло 14 января 2011 года. К тому моменту Зин аль-Абидин Бен Али правил Тунисом больше 23 лет. Хотя Хамди не решилась признаться в этом своим сокамерницам, но она сыграла немалую роль в свержении диктатора. Она была тем самым муниципальным инспектором, из-за которого уличный торговец из городка Сиди-Бузид по имени Мухаммад Буазизи совершил публичное самосожжение. Никто не мог предположить, что своим поступком он не только зажжет пламя народного восстания в Тунисе, но и воспламенит весь регион на многие годы. Грянувшая в январе 2011 года тунисская «жасминовая революция» подняла волну народных восстаний в странах Северной Африки и Ближнего Востока, которую мы знаем сегодня как «арабскую весну».

За четыре недели до этого, 17 декабря 2010 года, Фаида Хамди инспектировала овощной рынок. Сиди-Бузид – один из тех провинциальных городков в центральной части Туниса, что обходят вниманием не только туристы, но и правительство. Сорокалетняя Хамди, одетая в синюю инспекторскую форму с погонами и фуражку с кокардой, в сопровождении двух коллег-мужчин, являла собой наглядное олицетворение государственной власти. При приближении инспекторов большинство уличных торговцев поспешно собирали свой товар и убегали, но 26-летний Мухаммад Буазизи не двинулся с места. Хамди уже не раз предупреждала Буазизи, что торговля без лицензии рядом с рынком запрещена. В тот день между Хамди и Буазизи разгорелся конфликт. Молодой человек обвинил ее в вымогательстве и произволе и попытался защитить свою тележку с товаром от инспекторов.

Относительно того, что произошло дальше в том роковом конфликте, существуют разные версии. Члены семьи и друзья Буазизи утверждают, что Хамди оскорбила и ударила молодого человека по лицу, что является тяжким оскорблением для мужчины в арабском мире, после чего приказала своим сопровождающим конфисковать товар и весы. Хамди отрицала факт пощечины и утверждала, что «Буазизи набросился на нас и порезал мне палец». Детали в данном случае имеют огромное значение, поскольку позволяют объяснить произошедшую затем трагедию1.

Мухаммад Буазизи пришел в ярость от действий инспекторов. Он немедленно отправился в мэрию, но вместо искомой справедливости получил лишь новую порцию унижений. После этого он попытался добиться встречи с губернатором, но также потерпел неудачу. Его сестра Басма Буазизи рассказывала: «То, что пришлось пережить моему брату… конфискация тележки с овощами, нанесенное женщиной оскорбление, отказ муниципальных чиновников выслушать его, невозможность добиться справедливости… все это переполнило чашу терпения».

В полдень Мухаммад Буазизи вышел на площадь перед мэрией, где, как всегда, толпилась масса народа, облил себя горючим и поджег. Окружающие не сразу поняли, что происходит. Некоторые даже фотографировали горящего человека. Когда пламя наконец-то удалось потушить, у Буазизи обгорело более 90 процентов поверхности тела. С обширными ожогами его доставили в больницу соседнего городка Бен-Арус.

Отчаянный акт самосожжения Буазизи потряс жителей Сиди-Бузида. Они полностью разделяли его возмущение несправедливостью и равнодушием властей по отношению к простым людям, пытающимся свести концы с концами. Тем же вечером группа родственников и друзей Буазизи устроила на площади перед местной администрацией импровизированную акцию протеста. Они бросали монеты в металлические ворота и кричали: «Вот ваша взятка!» Полиция разогнала разгневанную толпу дубинками, но демонстранты вернулись на следующий день в еще большем количестве. На это раз полиция применила слезоточивый газ и открыла огонь. Два человека погибли от огнестрельных ранений. Состояние Мухаммада Буазизи в больнице ухудшилось.

Когда новость о протестах в Сиди-Бузиде достигла столицы Туниса, образованная молодежь, среди которой было много безработных, принялась активно обсуждать случившееся в социальных сетях. Прошел слух, будто Буазизи тоже был безработным выпускником университета (хотя он не окончил даже среднюю школу, вынужденный зарабатывать деньги на образование сестер) и ему пришлось торговать овощами, чтобы добыть средства к существованию. В «Фейсбуке» появилась группа, посвященная Буазизи, и вскоре его история облетела арабский интернет. Ею заинтересовался журналист арабского информационного телеканала «Аль-Джазира». Контролируемая государством тунисская пресса не сообщала о проблемах в Сиди-Бузиде, а «Аль-Джазира» сделала эти новости достоянием международной арабской аудитории. Репортажи о том, как обездоленные жители городка отстаивают свои права в борьбе с коррупцией и злоупотреблениями властей, начали выходить в эфир ежевечерне.

Трагедия в Сиди-Бузиде стала искрой, которая побудила тунисцев открыто восстать против всего того, что не устраивало их в государстве при правлении Бен Али: против коррупции, злоупотребления властью, равнодушия к тяжелому положению простых людей, высокого уровня безработицы, особенно среди молодежи. Все эти проблемы были близки людям и в других арабских странах, внимательно следившим на экранах телевизоров и в интернете за происходящим в Тунисе. Протесты быстро распространились и на другие бедные города центральной части страны – Касирин, Талу, Манзаль-Бузайан – и, наконец, вспыхнули в самой столице.

Эскалация напряженности заставила Бен Али отреагировать. 28 декабря, через одиннадцать дней после случившегося, президент Туниса посетил Буазизи в больничной палате. Тунисские телеканалы осветили этот визит в прайм-тайм, показав трогательные кадры, как президент озабоченно расспрашивает врачей о состоянии пациента. Первые полосы газет пестрели снимками Бен Али у постели умирающего. Бен Али пригласил родителей Буазизи в президентский дворец и пообещал сделать все возможное для спасения их сына. Он приказал арестовать муниципального инспектора, который своими действиями спровоцировал трагедию.

4 января 2011 года Мухаммад Буазизи скончался. Тунисский народ провозгласил уличного торговца мучеником, а режим Бен Али поспешил сделать козлом отпущения Фаиду Хамди. Она была заключена в тюрьму города Гафса вместе с обычными преступниками. Адвокаты отказывались защищать ее, опасаясь, что тунисская общественность, обвинявшая Хамди в смерти Буазизи, распространит свой гнев и на них. Хамди скрывала свою личность от сокамерниц, притворяясь школьной учительницей, которую посадили за то, что она «отшлепала непослушного ребенка». «Я боялась сказать им правду», – впоследствии призналась она2.

В первые две недели января массовые протесты охватили все города Туниса. Полиция разгоняла демонстрации силой, что привело к гибели около двухсот человек; сотни были ранены. В столицу ввели войска, однако армия отказалась выполнять приказ президента применить оружие против манифестантов. Когда Бен Али понял, что не может рассчитывать на поддержку военных и никакие уступки не успокоят разгневанные народные массы, он ошеломил страну и весь арабский мир: 14 января 2011 года президент отрекся от власти и бежал из Туниса в Саудовскую Аравию. Тунисский народ добился, казалось, невозможного: с помощью ненасильственных протестов, не прибегая к вооруженной борьбе, он сверг один из самых надежно окопавшихся диктаторских режимов в мире.

Тунисская революция оказала влияние на весь арабский мир. Короли и президенты были потрясены тем, что один из их числа пал жертвой гражданской активности народных масс. Бен Али был не единственным «пожизненным президентом». Ливийский диктатор Муаммар Каддафи находился у власти с 1969 года, президент Йемена Али Абдалла Салех – с 1978 года, а Хосни Мубарак правил Египтом с 1981 года, и все они планировали передать власть своим сыновьям. Сирия стала первой арабской республикой, где произошла династическая передача власти: после смерти Хафеза Асада, правившего страной с ноября 1970 года, пост президента в 2000 году занял его сын Башар Асад. Если устоявшаяся диктатура пала в Тунисе, считали аналитики, это может случиться где угодно3.

Между тем люди, живущие под властью автократических режимов по всему арабскому миру, разделяли настроения тунисцев. Ливанский журналист Самир Касир, убитый в июне 2005 года, диагностировал «арабскую болезнь» за несколько лет до «арабской весны». «В наши дни быть арабом – горькая участь, – писал он. – Страх репрессий, унижения, глубочайшая неудовлетворенность пронизывают арабский мир». На протяжении многих лет недовольство подспудно копилось во всех слоях арабского общества, пока не выплеснулось наружу в революционных событиях 2011 года4.

Среди египтян брожение началось за несколько лет до «арабской весны». В 2004 году группа активистов сформировала движение «За перемены», более известное как «Кифайа» (буквально «Хватит!»), которое выступало против затянувшегося правления Мубарака и его планов по передаче власти своему сыну Гамалю. В том же 2004 году Айман Нур, известный египетский оппозиционер и независимый депутат парламента, основал партию «Аль-Гад» («Завтра»). На первых альтернативных президентских выборах в 2005 году он не побоялся бросить вызов самому Мубараку, хотя и заплатил за это высокую цену: он оказался на скамье подсудимых по сфабрикованным обвинениям в мошенничестве на выборах и был приговорен к трем годам тюрьмы. В 2008 году группа молодых противников режима организовала в интернете «Молодежное движение 6 апреля». На своей странице в «Фейсбуке» они обсуждали ситуацию с правами человека, застой в экономике и т. п. К концу года группа насчитывала несколько десятков тысяч человек, многие среди которых никогда раньше не проявляли политической активности.

Несмотря на зарождающуюся гражданскую активность, до 2011 года народные движения не могли соперничать с режимом Мубарака. На парламентских выборах в декабре 2010 года правящая Национально-демократическая партия получила более 80 процентов мест, хотя эти выборы и подверглись широкому осуждению как самые коррумпированные в истории Египта. Накануне выборов египетский народ был уверен, что Мубарак-старший готовится передать президентское кресло своему сыну Гамалю и сделает все возможное для того, чтобы обеспечить полностью лояльный парламент. Большинство египтян предпочли бойкотировать выборы, чтобы лишить новый законодательный орган даже намека на народный мандат. Через два месяца после выборов египетский народ перешел от бойкота к открытым требованиям свержения режима Мубарака.

Вдохновленные примером тунисцев, 25 января 2011 года египетские активисты организовали массовую акцию протеста на центральной площади Каира Тахрир. Беспрецедентное количество демонстрантов – сотни тысяч человек – собрались там, чтобы потребовать демократических реформ. Волна протестов, впоследствии получившая название «революции 25 января», прокатилась по всем крупным городам – Александрии, Суэцу, Исмаилии, Мансуру, по всему Верхнему Египту и дельте Нила, парализовав экономическую и политическую жизнь страны.

На протяжении 18 дней весь мир с замиранием следил за тем, как египетский народ бросает вызов режиму Мубарака – и побеждает. Правительство прибегло к грязным методам. Чтобы спровоцировать страх и беспорядки, власти выпустили из тюрем тысячи преступников. Полицейские в штатской одежде под видом сторонников Мубарака нападали на протестующих на площади Тахрир. Когда люди Мубарака верхом на лошадях и верблюдах атаковали демонстрантов на улицах Каира, это выглядело совсем уж фантастично. В общей сложности в ходе протестов более 800 человек были убиты и тысячи ранены. Однако попытки Мубарака запугать свой народ не увенчались успехом, и с каждым днем ряды протестующих только росли. Перелом наступил, когда египетская армия отказалась поддержать правительство и объявила требования протестующих законными.

Как и Бен Али, Мубарак признал, что без поддержки армии у него нет шансов удержаться у власти. Позиция военных оказалась тем более удивительна, что сам Мубарак был отставным генералом ВВС. 11 февраля 2011 года президент Египта подал в отставку. Эта новость вызвала ликование на площади Тахрир и по всей стране. Падение режима Мубарака, пребывавшего у власти почти 30 лет, показало другим арабским народам, что в их силах свершить демократические преобразования «арабской весны» и в своих государствах.

15 февраля первые демонстрации начались в Бенгази, что положило начало ливийскому восстанию против 40-летней диктатуры Муаммара Каддафи. В том же месяце протестующие вышли на улицы в Сане, Адене и Таизе, чтобы потребовать свержения йеменского диктатора Али Абдаллы Салеха. 14 февраля демонстранты собрались на Жемчужной площади в Манаме, ознаменовав приход «арабской весны» в Бахрейн. А начавшиеся в марте мирные демонстрации протеста в южном сирийском городе Дераа, жестоко подавленные режимом Башара Асада, открыли самую трагическую главу в истории «арабской весны».

К тому времени, когда Фаида Хамди вышла из тюрьмы, Тунис и арабский мир изменились до неузнаваемости. Хамди наконец-то получила адвоката и была оправдана по всем обвинениям в ходе единственного судебного заседания, состоявшегося 19 апреля 2011 года. Она вышла на свободу, когда Тунис перелистнул страницу трагической смерти Мухаммада Буазизи и вступил в иную политическую эпоху, полную новых надежд и новых вызовов. Хамди вернулась в Сиди-Бузид, на свое прежнее место работы в муниципалитет, хотя рынки она больше не инспектировала. Вместо прежнего синего мундира и фуражки она надела гражданскую одежду и мусульманский головной платок. В новой одежде она олицетворяла собой переход арабского мира от военной автократии к новому экспериментальному строю – исламской демократии5.

Арабские революции 2011 года застали мир врасплох. После десятилетий стабильности под властью автократических режимов арабский мир внезапно оказался в вихре стремительных и радикальных перемен. Казалось, будто тектонические плиты арабской политики начали сдвигаться не в геологическом, а реальном времени. Между тем нет более верного способа предсказать неопределенное будущее, чем посмотреть в прошлое, – простая истина, о которой часто забывают политические аналитики. Слишком часто мы на Западе преуменьшаем значение истории для настоящего и будущего. Как заметил американский политолог Джордж Уилл, «когда американцы называют что-либо "историей", они подразумевают, что это не имеет значения»6. И это огромное заблуждение. Западным политикам и интеллектуалам следует уделять истории гораздо больше внимания, если они хотят понять истоки «арабской весны» и найти пути разрешения тех колоссальных проблем, с которыми арабский мир столкнулся после 2011 года.

Судьбу арабских народов нельзя назвать простой. На протяжении прошлого и в начале этого столетия они боролись против господства иностранных держав и стремились к реформированию своих государств, чтобы правление не было столь авторитарным, а органы власти стали в большей степени подотчетны своим гражданам. Это два ключевых вектора современной арабской истории, и они оказались определяющими при написании этой книги.

Арабы очень гордятся своей историей, особенно первыми пятью столетиями после возникновения ислама, охватывающими VII–XII века. Это была эпоха великих исламских империй со столицами в Дамаске, Багдаде, Каире и Кордове, игравших ведущую роль в мире. Что касается арабской идентичности, то во времена раннего ислама арабами считали всех, кто говорил на арабском языке, вел свое происхождение от племен Аравийского полуострова и в большинстве случаев исповедовал суннитский ислам. Все арабы смотрят на ранний исламский период как на эпоху могущества и процветания арабского народа, а исламисты традиционно ссылаются на этот период, чтобы утверждать, что арабы достигли наибольшего величия, когда были максимально близки к истинной вере.

С конца XI века на исламские земли начали посягать иностранные захватчики. В 1099 году после кровопролитной осады крестоносцы взяли Иерусалим, положив начало двухвековому господству на Востоке христианского Иерусалимского королевства. В 1258 году монголы захватили Багдад и уничтожили древний халифат Аббасидов; город был разграблен и сожжен, а воды Тигра стали красными от крови. В 1492 году католическая Реконкиста изгнала последних мусульман с Пиренейского полуострова. Тем не менее Мамлюкский султанат со столицей в Каире (1250–1517) продолжал оставаться могущественнейшей мусульманской державой, простиравшей свою власть на весь современный Египет, Сирию, Ливан, Израиль, Палестину, Иорданию и провинции нынешней Саудовской Аравии на побережье Красного моря.

Только в XVI веке, когда Мамлюкский султанат пал под натиском турок-османов, арабами стали править из чужеземной столицы. С тех пор как в 1453 году Мехмед Завоеватель захватил столицу Византии Константинополь, турки-османы управляли растущими территориями своей империи из этого города, переименованного ими в Стамбул. Расположенный на берегах пролива Босфор, на двух континентах – Европейском и Азиатском, он, хотя и был столицей исламского суннитского государства, находился очень далеко от арабских земель – в 1500 км от Дамаска, в 2200 км от Багдада и в 3800 км по суше от Каира. Кроме того, административным языком Османской империи был турецкий, а не арабский. Арабы вступили в эпоху, когда им пришлось жить по чужим правилам.

Османы правили арабами на протяжении четырех из последних пяти веков. За это время империя менялась, и соответственно менялись правила. В первом столетии после завоевания они были не слишком жесткими: от арабов требовалось признавать власть султана и уважать законы, установленные им и Богом (последнее известно как шариат, или исламское право). Немусульманским меньшинствам позволялось строить жизнь по собственному усмотрению, самим управлять своими общинами и исповедовать свою религию в обмен на уплату подушной подати в имперскую казну. В целом большинство арабов спокойно относились к тому, что ими правит могущественная Османская империя, рассматривая себя как мусульманских подданных великой мусульманской державы.

В XVIII веке правила заметно изменились. После пика своего расцвета в XVII веке, в 1699 году Османская империя потеряла первые территории – Хорватию, Венгрию, Трансильванию и Подолье на Украине. Чтобы пополнить истощенную казну, она начала продавать на откуп государственные должности и сельскохозяйственные земли. Это дало возможность местной знати сосредоточить в своих руках обширные земельные владения и, соответственно, достаточно богатства и власти, чтобы бросить вызов самому Стамбулу. Во второй половине XVIII века ряд таких местных правителей подняли крупномасштабные, хотя и закончившиеся безрезультатно восстания против османского господства в Египте, Палестине, Ливане, Сирии, Ираке и на Аравийском полуострове.

В XIX веке Османская империя вступила в период реформ, призванных разрешить накопившиеся внутренние проблемы и сдержать угрозы со стороны европейских соседей. Эпоха реформ породила новый набор правил, во многом инспирированных идеями европейского Просвещения. Османы попытались установить полное равенство прав и обязанностей для всех подданных империи – турок и арабов – в таких ключевых сферах, как административное управление, военная служба и налоги. Наряду с этим они продвигали новую идентичность – османизм, чтобы преодолеть этническую и религиозную разобщенность османского общества. Хотя реформам не удалось защитить Османскую империю от распространения европейского влияния, они позволили Стамбулу существенно укрепить свою власть над арабскими провинциями, что было особенно актуально на фоне подъема националистических движений в османских провинциях на Балканах.

Однако те же идеи, что вдохновили на реформы османов, способствовали формированию новых представлений о нации и обществе в арабском мире и росту неудовлетворенности арабов своим положением в империи. Они начали протестовать против правления османов и обвинять их в отсталости арабского мира на пороге ХХ столетия. Сравнивая свое былое величие с нынешним подчиненным положением внутри Османской империи, которая сама фактически оказалась в подчинении у могущественных европейских соседей, арабская общественность начала стремиться к независимости и требовать реформ.

Поражение Османской империи в Первой мировой войне было воспринято многими в арабском мире как вступление в новую эру независимости и национального величия. Они надеялись воссоздать на останках Османской империи великое арабское государство и с воодушевлением восприняли содержавшийся в знаменитых Четырнадцати пунктах президента США Вудро Вильсона призыв к национальному самоопределению. Но когда стало ясно, что новый мировой порядок будет строиться по правилам, установленным европейцами, а не Вильсоном, арабов постигло горькое разочарование7.

Британцы и французы использовали Парижскую мирную конференцию 1919 года, чтобы установить в арабском мире современную государственную систему и передать все арабские земли, кроме центральной и южной части Аравийского полуострова, под ту или иную форму колониального правления. В новых государствах Сирия и Ливан, которые после обретения независимости от османского господства перешли под французский мандат, французы установили привычную им республиканскую форму правления. В свою очередь, британцы наделили свои подмандатные государства Ирак и Трансиорданию атрибутами Вестминстерской модели конституционной монархии. Исключение составила Палестина, где реализация проекта по созданию «национального очага для еврейского народа» вопреки ожесточенному сопротивлению коренного арабского населения подрывала любые попытки сформировать национальное правительство.

Колониальные державы дали каждому новому арабскому государству национальную столицу и национальное правительство, обеспечили принятие конституции и учреждение выборного парламента. Они также установили государственные границы, которые во многих случаях были искусственными, порой даже противоестественными. Многие арабские националисты выступали против навязываемых империалистическими державами нововведений, утверждая, что они разделяют и ослабляют арабский народ, который может вернуть себе былое величие только через достижение панарабского единства. Но, согласно новым правилам игры в ХХ веке, только международно признанные национальные государства, пусть даже колониального происхождения, могли быть легитимными членами глобального сообщества наций.

Наследием колониального периода стали противоречия между государственным национализмом (например, египетским или иракским) и панарабской националистической идеологией. К 1940-м годам, когда арабские государства начали обретать независимость от колониального господства, конфликт между этими двумя идеологиями стал очевиден. Проблема заключалась в том, что большинство арабских граждан рассматривали государственный национализм, ограниченный рамками искусственных колониальных образований, как фундаментально нелегитимный. Для тех, кто стремился возродить в XX веке величие арабского народа, только более широкое националистическое движение открывало перспективу достижения критической массы и единства целей, необходимых для возвращения арабам их законного места среди держав того времени. После колониального периода арабы стали сообществом наций, а не национальным сообществом, и это по-прежнему вызывает у них неудовлетворенность.

Вторая мировая война ослабила европейские державы, лишив их былого влияния на мировой арене, и ускорила процесс деколонизации. Многие государства Азии и Африки добились независимости от своих колониальных правителей, зачастую путем вооруженной борьбы. На смену европейским империям пришли две новые сверхдержавы – Соединенные Штаты и Советский Союз, и почти вся вторая половина ХХ века прошла под знаком развернувшегося между ними соперничества, получившего название «холодная война».

Поскольку в борьбе за мировое господство Москва и Вашингтон стремились включить в сферы влияния арабские государства, Ближний Восток стал одной из ключевых арен противостояния двух сверхдержав. Едва обретя национальную независимость, арабский мир снова столкнулся с тем, что на протяжении почти полувека (с 1945 по 1990 год) его свобода была ограничена установленными извне правилами игры – правилами холодной войны.

Они были просты: вы дружите либо с США, либо с СССР – третьего не дано. По правде говоря, арабскую общественность не интересовал ни американский антикоммунизм, ни советский диалектический материализм. Их правительства попытались остаться в стороне от противостояния двух сверхдержав, сформировав так называемое Движение неприсоединения, но им попросту не позволили этого сделать. В конце концов каждому арабскому государству пришлось вступить в тот или иной лагерь.

Государства, оказавшиеся в советской сфере влияния, называли себя «прогрессивными». В эту группу входили все арабские страны, которые во второй половине ХХ века пережили революцию, а именно Сирия, Египет, Ирак, Алжир, Йемен и Ливия. Своих соседей из западного лагеря – либеральные республики Тунис и Ливан и консервативные монархии, такие как Марокко, Иордания, Саудовская Аравия и государства Персидского залива, – они презрительно называли «реакционными». Соответственно, на Западе первых считали «радикальными», вторых – «умеренными». Между сверхдержавами и арабскими странами существовали патрон-клиентские отношения, где первые оказывали вторым всевозможную помощь – от поставок оружия до различных видов экономического содействия.

Пока существовали две сверхдержавы, существовала и эффективная система сдержек и противовесов. Ни СССР, ни США не могли предпринимать в Ближневосточном регионе какие-либо односторонние шаги из страха спровоцировать враждебную реакцию со стороны другой сверхдержавы. Правительства в Вашингтоне и Москве жили в постоянном страхе перед третьей мировой войной и делали все возможное, чтобы предотвратить разгорание такого конфликта на Ближнем Востоке. Арабские правительства научились играть на противостоянии сверхдержав, используя угрозы перейти в другой лагерь, чтобы добиться поставок современного оружия или расширения экономической помощи от своих государств-патронов. Но, приспособившись к новым правилам игры, арабы тем не менее хорошо понимали, что к концу ХХ века они так и не достигли ни подлинной независимости, ни того уровня развития, ни положения на международной арене, о которых мечтали в начале века. С распадом Советского Союза арабский мир вступил в новую эпоху американской гегемонии – на еще менее выгодных условиях, чем прежде.

Холодная война подошла к концу вскоре после падения Берлинской стены в 1989 году. Для арабского мира новая однополярная эпоха началась с вторжения Ирака в Кувейт в 1990 году. Когда Советский Союз проголосовал за резолюцию Совета Безопасности ООН, санкционирующую военные действия под руководством США против прежнего советского союзника Ирака, арабы восприняли это как зловещее предзнаменование. Баланс сил и определенность противостояния холодной войны уступили место эпохе неограниченного американского господства, и многие в регионе опасались худшего.

Американская политика в отношении Ближнего Востока в эпоху после холодной войны отличалась непоследовательностью. После 1990 года президенты США придерживались очень разных курсов. Президент Джордж Буш – старший, при котором произошел крах советской системы, провозгласил установление нового мирового порядка. При Билле Клинтоне определяющими принципами американской внешней политики были интернационализм и сотрудничество. С приходом к власти неоконсерваторов во главе с Джорджем Бушем – младшим в 2000 году Соединенные Штаты обратились к унилатерализму. После терактов 11 сентября 2001 года внешняя политика администрации Буша, в частности провозглашенная США война с терроризмом, всецело сосредоточенная на мусульманском мире с арабами в роли главных подозреваемых, оказала катастрофическое воздействие на весь Ближневосточный регион. Новый президент Барак Обама попытался перенаправить региональную политику в более конструктивное русло и сократить военное присутствие США в регионе, что привело к значительному ослаблению влияния США на Ближнем Востоке.

Правила новой однополярной эпохи с безраздельной американской гегемонией оказались наименее благоприятными для арабского мира. В отсутствие мощной сдерживающей силы ничто не мешало Америке диктовать арабским странам свои условия и даже осуществлять прямые военные вторжения. Не будет преувеличением сказать, что годы после терактов 11 сентября стали худшими в современной арабской истории, где «арабская весна» принесла лишь короткую передышку, но не долгожданную демократию и свободу. Слова, произнесенные Самиром Касиром в 2004 году, актуальны по сей день: «В наши дни быть арабом – горькая участь».

Наряду с борьбой за независимость от иностранного господства другим важным вектором арабской истории на протяжении большей части последних двух веков было стремление арабских народов ограничить самодержавную власть своих правителей. Революционные события «арабской весны» стали лишь очередной главой в истории многовековой борьбы за прозрачность государственной власти и верховенство закона.

До конца XVIII века абсолютизм был нормой в Европе и государствах Средиземноморья. Только Великобритания и Голландская республика подчинили свои монархии избранному законодательному органу. После Французской революции 1789 года конституционный строй начал распространяться по всему Западу: в Соединенных Штатах конституция была принята в 1789 году, в Польше и Франции – в 1791 году, в Норвегии – в 1814 году, в Бельгии – в 1831 году. В этом новом политическом устройстве общества власть правителей была ограничена законом, а подданные обрели более высокий правовой статус граждан.

Арабы, посещавшие Европу в первой четверти XIX века, возвращались домой, плененные политическими идеями, с которыми они познакомились в Париже и Лондоне. Египетский богослов Рифаа ат-Тахтави по возвращении в 1831 году из Парижа перевел на арабский язык все 74 статьи французской Конституционной хартии 1814 года. Живя под авторитарным правлением османского наместника в Египте Мухаммада Али, ат-Тахтави восхищался французской конституцией, которая эффективно ограничивала власть короля и защищала права рядовых граждан. Тунисский реформатор Хайр ад-Дин ат-Туниси, вдохновленный трудами ат-Тахтави, также ратовал за принятие конституции, чтобы ограничить произвол тунисских беев. Возможно, неслучайно Египет и Тунис стали первыми арабскими государствами, принявшими конституцию, – Тунис в 1861 году, Египет в 1882 году – и первыми, где случились революции «арабской весны».

Следующая волна конституционных реформ совпала с установлением европейского мандатного правления по окончании Первой мировой войны. Египетская конституция 1923 года, иракская 1925 года, ливанская 1926 года и сирийская 1930 года отражали стремление арабских народов к независимости от европейских империалистических держав и к полному суверенитету на основе легитимных правительств и верховенства закона. Но, хотя эти конституции и наделили арабские государства выборными многопартийными законодательными органами, колониальные власти делали все возможное, чтобы ограничить суверенитет подконтрольных им государств. В результате либеральные конституционные правительства скомпрометировали себя как проводники европейского колониального господства.

Окончательный отказ от арабского либерализма наступил после поражения в первой арабо-израильской войне 1948 года, в ходе которой израильская армия оккупировала 78 процентов территории подмандатной Палестины и разгромила коалицию семи арабских государств. Патриотически настроенные арабские офицеры были возмущены политикой своих президентов и королей, а сокрушительное поражение от армии «сионистского образования», которую арабская пропаганда представляла как сборище «еврейских банд», подорвало доверие арабской общественности к своим правительствам. Арабский мир вступил в новый революционный период, ознаменовавшийся военными переворотами в Сирии (1949), Египте (1952), Ираке (1958), Йемене (1962) и Ливии (1969), которые привели к власти новое поколение жестких лидеров во главе технократических правительств. Опираясь на идеологию арабского национализма и панарабизма, военные режимы обещали наступление новой эпохи социальной справедливости, экономического развития, военного могущества и независимости от внешнего влияния. Взамен военные правители требовали от своих граждан одного – полного послушания. Это был социальный контракт, и на протяжении более чем полувека арабская общественность добровольно отказывалась от попыток ограничить автократическое правление в обмен на выполнение этих обещаний.

К началу XXI века социальный контракт был нарушен. К 2000 году стала очевидна неспособность почти всех арабских государств, за исключением богатых стран – экспортеров нефти, выполнить обещанное. Острейшие социально-экономические проблемы, хроническая бедность населения, высокий уровень безработицы на фоне сосредоточения богатства и власти в руках узкого круга приближенных к правящим режимам стали отличительной чертой арабского мира. На растущее недовольство своих граждан арабские режимы отвечали ужесточением репрессивной машины. Более того, престарелые автократические правители планировали сохранить династический контроль над государствами, передав власть своим сыновьям. Помимо вопиющего нарушения социального контракта эти недееспособные режимы собирались увековечить себя.

В 2011 году арабские народы восстали против неограниченной власти правящих режимов. «Народ не должен бояться своего правительства, – гласил один из плакатов на каирской площади Тахрир. – Это правительство должно бояться своего народа». На какой-то момент революционные движения «арабской весны» действительно заставили арабских правителей бояться своих граждан. К сожалению, этот момент оказался очень недолгим. Революции быстро сменились контрреволюциями, и к власти вернулись жесткие лидеры – везде, за исключением Туниса, где роковая конфронтация между Фаидой Хамди и Мухаммадом Буазизи в декабре 2010 года привела к самому мирному и устойчивому процессу революционных преобразований. Пока слишком рано говорить о том, станет ли установившийся в этой североафриканской стране хрупкий конституционный порядок предвестником нового социального порядка в арабском мире или же останется уникальной историей успеха «арабской весны».

Какой бы сложной, подчас трагичной ни была история арабского мира, это ни в коей мере не умаляет ни ее увлекательности, ни ее значимости для нашей цивилизации. Посвятив всю жизнь изучению Ближнего Востока, я всегда искренне восхищался богатством и разнообразием арабской истории. Мои детские годы прошли в Бейруте и Каире; затем я поступил в американский университет на ближневосточное отделение, где выучил арабский и турецкий языки, чтобы иметь возможность читать исторические источники в оригинале. Изучая архивные документы и рукописи, дневники и мемуары, судебные записи и хроники, я был поражен тем, насколько нам близка и одновременно малоизвестна арабская история.

Многое из того, что арабский мир пережил за последние пять столетий, пережили и другие народы на нашей планете. Национализм, империализм, революции, индустриализация, миграция населения в города, борьба за права женщин – все эти важнейшие темы в истории человечества присутствуют и в современной истории арабского мира. И все же арабский народ уникален – архитектурой своих городов, музыкой и поэзией, особым статусом избранного народа ислама (Коран подчеркивает не менее десяти раз, что Бог явил свое последнее откровение человечеству на арабском языке), идеей национального сообщества, простирающегося от Марокко до Аравийского полуострова.

Объединенные общей идентичностью, основанной на языке и истории, арабы поражают своим разнообразием. Это одновременно единый народ и множество разных народов. Перед путешественником, пересекающим Северную Африку из Марокко в Египет, предстает поистине фантастический калейдоскоп диалектов, каллиграфических стилей, ландшафтов, архитектурных и кулинарных традиций, а также форм правления и экономической активности. Если продолжить путешествие и двинуться через Синайский полуостров по землям Плодородного полумесяца – Палестине, Иордании, Сирии, Ливану и Ираку, картина станет еще красочнее и богаче. К югу от Ирака арабские страны Персидского залива несут на себе явный отпечаток влияния соседнего Ирана. В Омане и Йемене чувствуется веяние Восточной Африки и Южной Азии. Каждое из этих арабских государств имеет уникальное прошлое и настоящее, но все они ощущают свое единство через общую историю и корни.

В этой книге я попытался отобразить разнообразие арабской истории, охватив повествованием все арабские государства Северной Африки, Плодородного полумесяца и Аравийского полуострова. Вместе с тем я постарался показать взаимосвязанность истории этих регионов – например, как правление французов в Марокко повлияло на их правление в Сирии и какую роль восстание марокканцев против французских колонизаторов сыграло в народном восстании в Сирии. Неизбежно одни страны занимают более значимое место в моем повествовании, тогда как другие незаслуженно игнорируются, о чем я искренне сожалею.

При написании книги я опирался на широчайший спектр арабских источников, в том числе на многочисленные свидетельства очевидцев: летописцев более ранних периодов, интеллектуалов и политиков, журналистов и писателей, обычных мужчин и женщин, прославленных и печально известных личностей. Мне кажется совершенно естественным отдавать предпочтение арабским источникам при написании истории арабского мира – точно так же историю русского народа следовало бы писать на основе русскоязычных источников. Авторитетные иностранные наблюдатели – государственные деятели, дипломаты, миссионеры и путешественники – предлагают нам свой взгляд на арабский мир, и он по-своему ценен. Но я уверен, что люди на Западе смогут увидеть историю арабского мира совершенно иначе, если посмотрят на нее глазами самих арабов – людей, которые творили ее.

Глава 1
От Каира до Стамбула

Горячее летнее солнце нещадно жгло аль-Ашрафа Кансуха аль-Гаури, сорок девятого мамлюкского султана, осматривающего свои войска перед битвой. Почти три сотни лет, со дня своего основания в 1250 году, династия мамлюков правила самым старым и могущественным исламским государством своего времени. Их империя со столицей в Каире простиралась на весь Египет, Сирию и Аравию. Кансух аль-Гаури, которому сейчас было за семьдесят, находился у власти последние 15 лет. Здесь, на равнине Мардж Дабик, у сирийского города Алеппо, на самой северной границе своей империи, он готовился сейчас дать отпор самому серьезному врагу, когда-либо угрожавшему мамлюкам. Султан не знал, что в этой битве его ждет поражение, которое приведет к краху империи, проложив путь к завоеванию арабских земель турками-османами. Было 24 августа 1516 года.

От палящего солнца сирийской пустыни голову Кансуха защищал легкий тюрбан; плечи покрывала голубая султанская мантия, поверх которой за плечом висел боевой топор. Когда мамлюкские султаны шли на войну, они брали с собой бóльшую часть своего правительства и лично вели войска в бой. Только представьте: президент США лично отправляется на очередную военную кампанию, а вместе с ним – больше половины кабинета министров, лидеров обеих палат Конгресса, судей Верховного суда и синода епископов и раввинов, которые идут в бой вместе с солдатами и офицерами!



Командующие мамлюкской армией и четверо верховных судей стояли под красным султанским знаменем. Справа от них под собственным знаменем стоял духовный глава империи, халиф аль-Мутаваккил III. Он также был одет в светлый тюрбан и мантию и вооружен боевым топором. Кансуха окружали 40 потомков пророка Мухаммада, головы которых были обернуты желтыми шелковыми тюрбанами-футлярами с Кораном внутри, а также предводители суфийских орденов8 под зелеными, красными и черными флагами.

Вид 20 000 выстроившихся на поле мамлюкских солдат впечатлил и успокоил Кансуха и его свиту. Мамлюки – в переводе с арабского слово «мамлюк» означает «принадлежащий кому-либо», или «раб», – были профессиональными воинами. Юношей покупали в христианских землях по всей Евразийской степи и на Кавказе и привозили в Каир, где обращали в ислам и обучали военному делу. Оторванные от родины и семей, они были всецело преданы своим хозяевам и учителям. В совершенстве владеющие воинским искусством и воспитанные в беспрекословной преданности исламской религии и государству, взрослые мамлюки получали свободу и вступали в ряды правящей элиты. Они были непревзойденными воинами, сокрушившими величайшие армии Средневековья: в 1249 году мамлюки разгромили армию крестоносцев французского короля Людовика IX, в 1260 году освободили арабские земли от монголов, а в 1291 году изгнали с Востока последних крестоносцев.

Мамлюкская армия поражала своим великолепием. Ее воины носили яркие шелковые одежды, их доспехи были шедеврами ремесленнического искусства, а оружие выковано из закаленной стали и инкрустировано золотом. Эта роскошь была частью традиций воинского сословия и должна была демонстрировать врагу уверенность в своей победе.

На другом краю равнины стояли закаленные ветераны армии османского султана. Османская империя возникла в конце XIII века как небольшое тюркское княжество, развернувшее свою «священную войну» против христианской Византийской империи в Анатолии (азиатской части современной Турции). В течение XIV–XV веков османы подчинили своей власти другие тюркские княжества и завоевали византийские земли в Анатолии и на Балканах. В 1453 году седьмой османский султан Мехмед II сделал то, что не удавалось никому из его мусульманских предшественников, – он захватил Константинополь и завершил завоевание Византийской империи. После этой знаменательной победы он присовокупил к своему имени почетное прозвище Завоеватель (тур. Фатих). Константинополь был переименован в Стамбул и стал столицей Османской империи. Преемники Мехмеда II оказались не менее амбициозны в планах по расширению границ своих владений. И в этот день, 24 августа 1516 года, девятый османский султан Селим I по прозвищу Грозный (тур. Явуз; правил в 1512–1520 гг.) стоял со своей армией у северной границы империи мамлюков.

Как ни парадоксально, но, сосредоточив свои войска у Алеппо, Кансух надеялся избежать сражения. На тот момент османы уже воевали с Сефевидской империей. Сефевиды правили персидскими землями (территория современного Ирана) и, как и османы, говорили по-тюркски, хотя по происхождению, вероятнее всего, были курдами. Однако основатель династии Сефевидов, полководец и поэт шах Исмаил (правил в 1501–1524 гг.) объявил официальной религией шиитский ислам, тем самым сделав свое государство идеологическим противником суннитской Османской империи9. Военные действия в 1514–1515 годах в восточной Анатолии закончились победой османов, и Сефевиды попытались срочно заключить союз с мамлюками, чтобы сдержать османскую угрозу. Хотя Кансух не испытывал особой симпатии к Сефевидам, он хотел сохранить баланс сил в регионе и надеялся, что сильное военное присутствие мамлюков в северной Сирии заставит османов ограничить свои захватнические планы Анатолией и оставить Персию Сефевидам, а арабский мир – мамлюкским султанам. Однако османы расценили эту ситуацию иначе: они решили, что развертывание армии мамлюков на их фланге представляет серьезную стратегическую угрозу, и, чтобы избежать возможной войны на два фронта, османский султан приостановил военные действия с Сефевидами и бросил все силы на мамлюков.

При всем великолепии мамлюкской армии османы явно превосходили ее. На каждого мамлюкского солдата приходилось по три закаленных в боях османских кавалериста или пехотинца. Согласно хронистам того времени, армия Селима Грозного насчитывала 60 000 человек. Кроме того, османы имели значительное технологическое превосходство над противником. В то время как мамлюки продолжали воевать по старинке, делая ставку на рукопашный бой и мастерское владение холодным оружием, османская армия была вооружена мушкетами и пушками. И если мамлюки были олицетворением средневековых традиций ведения войны, то османы представляли ее современное лицо. К тому же их куда больше интересовали победные трофеи, чем проявление личной доблести в рукопашной схватке.


Как и следовало ожидать, в битве на равнине Мардж Дабик огнестрельное оружие одержало верх над саблями. Правый фланг мамлюкской армии был сокрушен огневой мощью османов, а левый обратился в бегство. Как выяснилось впоследствии, командующий левым флангом Хайр-бей10, наместник мамлюкского султана в Алеппо, перед битвой вступил в сговор с османами и присягнул на верность Селиму Грозному. В решающий момент сражения он перешел на сторону османов, тем самым обеспечив им быструю победу.

Султан Кансух аль-Гаури с ужасом наблюдал за разгромом своего войска. На поле боя стояло такое густое облако пыли, что две армии едва могли видеть друг друга. Теряя веру в своих солдат, Кансух обратился к религиозным советникам и призвал их молиться о победе. Один из командиров мамлюкской армии, осознавая всю безнадежность ситуации, снял с древка султанское знамя, свернул его и, повернувшись к Кансуху, сказал: «Господин наш Султан, османы разгромили нас. Спасай себя! Укройся в Алеппо!» При этих словах Кансуха поразил инсульт, наполовину парализовав его. Безуспешно попытавшись взобраться на лошадь, султан упал и тут же умер. Его свита ударилась в бегство, бросив своего господина на поле боя. Впоследствии его тело так и не было найдено и похоронено – казалось, земная твердь разверзлась и поглотила правителя мамлюкской империи.

Когда пыль на поле битвы осела, взору открылась страшная картина кровавой резни. «От этого зрелища поседел бы и младенец, и железо расплавилось бы от ярости», – писал мамлюкский летописец Ибн Ийас. Все поле было завалено мертвыми и умирающими людьми и лошадьми, чьи стоны безжалостно прерывались османскими солдатами, спешившими ограбить своих павших врагов. Они оставляли за собой «обезглавленные тела и покрытые пылью головы с жуткими гримасами», становившиеся добычей диких собак и ворон11. Армия мамлюков еще не знала таких поражений, и их империя так и не смогла оправиться от этого удара.


Победа на равнине Мардж Дабик открыла османам путь в Сирию. Селим Грозный беспрепятственно вошел в Алеппо, после чего без боя занял Дамаск. Весть о поражении достигла Каира только через три недели, 14 сентября 1516 года. Оставшиеся в живых представители мамлюкской военной верхушки собрались в Каире, чтобы избрать нового властителя. Им стал племянник Кансуха аль-Ашраф Туман-бей, которому судьба уготовила быть последним мамлюкским султаном: его правление продлилось всего три с половиной месяца.

Из Дамаска Селим Грозный написал Туман-бею письмо, предложив ему выбор: либо он сдастся и продолжит править Египтом как османский вассал, либо мамлюкский султанат подвергнется полному уничтожению. Прочитав письмо Селима, Туман-бей заплакал от ужаса, но решил сражаться до конца. Страх начал распространяться среди солдат и подданных султана. Чтобы сохранить дисциплину, Туман-бей издал указ, запрещавший продажу вина, пива и гашиша под страхом смерти. Но, как утверждают летописцы, напуганные жители Каира игнорировали его приказы и пытались облегчить свой страх перед неминуемым вторжением с помощью алкоголя и наркотиков12. Когда до Каира дошла весть о завоевании прибрежного города Газа, где османы умертвили тысячу горожан, город содрогнулся от ужаса. В январе 1517 года османская армия вошла в Египет и двинулась к мамлюкской столице.

Когда 22 января Селим приблизился к северным окраинам Каира, от боевого духа солдат Туман-бея не осталось и следа. Многие не явились в свои части. На улицы Каира были отправлены глашатаи, зачитывавшие приказы о том, что все дезертиры будут повешены перед дверями собственных домов. В конце концов Туман-бей сумел собрать под своим командованием примерно 20 000 мамлюкских солдат, кавалеристов и бедуинских ополченцев. Памятуя о горьком опыте Мардж Дабика, Туман-бей отменил запрет на огнестрельное оружие и вооружил своих солдат мушкетами. Также вдоль линии обороны было выставлено 100 возов с заранее изготовленными легкими пушками. Жители Каира всячески старались подбодрить своих защитников и молились за них. Но в день битвы некогда не знавшая поражений мамлюкская армия представляла собой сборище людей, думавших не столько о победе, сколько о собственном выживании.

Сражение состоялось 23 января 1517 года. Как писал Ибн Ийас, это была «жестокая битва… одно лишь упоминание о которой вселяет ужас в сердца мужчин и приводит в страх их разум». Барабаны возвестили начало боя, и мамлюкская кавалерия ринулась на превосходящие силы противника. По словам Ибн Ийаса, произошедшее оказалось еще страшнее, чем поражение на равнине Мардж Дабик. Османы хлынули «со всех сторон, как полчища саранчи… грохот их мушкетов оглушал… их атаки были неистовы». За первый час сражения мамлюкские защитники понесли тяжелые потери и начали отступать. Туман-бей удерживал свои позиции дольше других командиров, но в конце концов и он был вынужден отойти, поклявшись однажды снова встретиться с османами на поле боя13.

Победоносная османская армия вступила в Каир и три дня грабила город. Беспомощным горожанам, оставленным на милость победителей, оставалось только смотреть, как громят их дома и похищают имущество. Единственным, кто мог защитить их от насилия османских солдат, был сам османский султан, и жители Каира лезли из кожи вон, чтобы продемонстрировать свою покорность новому хозяину. Пятничные молитвы в мечетях, которые раньше совершались в честь мамлюкского султана, отныне благословляли султана Селима, что в исламском мире было одним из традиционных способов признания власти нового правителя. «Да хранит Всевышний Султана, – возглашали имамы, – сына султана, владыку двух суш и двух морей, победителя двух армий, султана двух Ираков, служителя двух святынь, победоносного властителя шаха Селима. О, Аллах, Господин обоих миров, да будет султан навеки непобедим!» Селим Грозный благосклонно принял столь ревностное проявление верноподданнических чувств со стороны каирского населения и приказал своим министрам объявить всеобщее помилование и восстановить общественный порядок.

Султан Селим ждал почти две недели после победы над мамлюкской армией, прежде чем вступить в город. Только тогда жители Каира впервые увидели своего нового властителя. Вот как описывает его Ибн Ийас:

Когда султан ехал по городу, все население собралось, чтобы приветствовать его. Рассказывали, что у него довольно светлая кожа, гладко выбритый подбородок, крупный нос и большие глаза. Он был невысокого роста, а его голову венчал небольшой тюрбан. Он все время поворачивал голову из стороны в сторону, выдавая свой беспокойный и несдержанный нрав. На вид ему было около сорока лет. В нем не наблюдалось достоинства прежних султанов. Он был злобен, кровожаден, вспыльчив, жесток и нетерпим ко всякому несогласию14.

Селим не мог чувствовать себя в Каире спокойно, пока мамлюкский султан оставался на свободе. Он знал, что, пока Туман-бей жив, его сторонники будут пытаться восстановить его власть. Только смерть – причем публичная – могла похоронить эти надежды. Возможность разделаться со своим противником Селим Грозный получил в апреле 1517 года, когда бедуинский шейх, у которого скрывался Туман-бей, выдал его османам. Селим заставил Туман-бея пройти через весь Каир, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что это действительно свергнутый мамлюкский султан. Шествие завершилось у ворот Баб-Зувайла, где палачи схватили Туман-бея и повесили на глазах у объятой ужасом толпы. Веревка порвалась – некоторые утверждали, что она порвалась дважды, – словно сами небеса не желали дозволять убийство султана. «Когда его душа покинула тело, толпа издала пронзительный крик, – так один летописец описал потрясение людей от увиденного. – Никогда в прошлом правителя Египта не вешали на воротах города, никогда!»15

Но для османского султана смерть Туман-бея была поводом для празднования. Покончив с династией мамлюков, Селим завершил завоевание их империи, и отныне все их земли и богатства перешли к его собственной династии. Он расширил границы Османской империи, добавив к ней Сирию, Египет и аравийскую провинцию Хиджаз, и теперь мог вернуться в Стамбул триумфатором. Завоевание Хиджаза имело особое значение. Эту провинцию почитают колыбелью ислама, поскольку именно здесь, в Мекке, пророку Мухаммаду были ниспосланы первые откровения Корана, и он создал первую мусульманскую общину. Отныне Селим присовокупил к своему титулу султана официальный титул Служителя и Хранителя двух святынь ислама: Мекки и Медины. Эти завоевания сделали Селима правителем величайшей исламской империи в мире.

Перед отъездом из Каира Селим захотел посмотреть представление одного из знаменитых египетских театров теней – кукольного театра, где используются освещенный экран и плоские марионетки. Селим наслаждался спектаклем в одиночестве. Кукольник показал ему сцену повешения султана Туман-бея на воротах Баб-Зувайла. Когда веревка порвалась во второй раз, османский султан «нашел зрелище очень забавным. Он дал кукольнику 200 динаров и подарил бархатный плащ. "Когда мы поедем в Стамбул, ты поедешь вместе с нами, чтобы показать это представление моему сыну", – сказал ему Селим»16. Через три года его сын Сулейман унаследовал османский трон и все мамлюкские земли, покоренные отцом.


Завоевание османами империи мамлюков стало ключевым поворотным моментом в арабской истории. Судьбоносная битва на равнине Мардж Дабик ознаменовала собой конец Средневековья и начало современной эпохи в арабском мире. Впервые после возникновения ислама арабами стали править из неарабской столицы. Первая мусульманская халифская династия Омейядов (661–750) имела своей столицей Дамаск. Аббасиды (750–1258) правили величайшей мусульманской империей своего времени из Багдада. Основанный в 969 году Каир служил столицей не менее чем четырем династиям до прихода к власти мамлюков в 1250 году. Но начиная с 1517 года арабам пришлось подчиняться правителям, находящимся за пределами их земель, и эта политическая реальность стала одним из определяющих факторов современной арабской истории.

Как бы то ни было, переход из-под мамлюкского под османское господство оказался не столь тяжким, как многие изначально опасались, наблюдая за кровавыми завоеваниями Селима Грозного. Тюркоязычные чужеземцы правили арабами начиная с XIII века, и османы оказались во многом похожи на мамлюков. Элиты обеих империй вели происхождение от христианских рабов. Обе империи были бюрократическими государствами, соблюдавшими законы шариата и защищавшими исламские земли от внешних угроз благодаря сильным армиям. К тому же в то время было слишком рано говорить о какой-либо «арабской идентичности», которая могла бы заставить народ воспротивиться «иностранному» правлению. До наступления эпохи национализма идентичность арабов была связана с их родным племенем или городом. Если арабы и идентифицировали себя в более глобальном плане, то скорее на религиозной, чем этнической основе. И поскольку большинство арабов были суннитами, османы оказались для них вполне приемлемыми правителями. Тот факт, что административный центр переместился из арабских земель в Стамбул – город на стыке Европы и Азии, мало волновал людей того времени.

Судя по всему, арабские народы оценивали переход от мамлюкского к османскому правлению с сугубо прагматической, а не идеологической точки зрения. Их куда больше беспокоили вопросы безопасности и порядка, а особенно разумного налогообложения, чем проблема перехода арабов под правление турок. Египетский историк Абд ар-Рахман аль-Джабарти в начале XIX века вполне уважительно описывал начало османского владычества в арабских землях:

В первое время османы были одними из лучших правителей исламского мира со времен четырех праведных халифов17. Они были самыми могущественными защитниками религии и врагами неверных и благодаря завоеваниям, благословленным самим Всевышним, стремительно расширяли свои владения. Они правили лучшими обитаемыми землями под этим небом. И все новые земли подчинялись их власти. Они не пренебрегали государством, но защищали его и его границы. Они поддерживали соблюдение исламских обрядов, почитали религиозных лидеров, оберегали две святыни – Мекку и Медину – и блюли справедливость, руководствуясь законами шариата. Их правление несло с собой стабильность и безопасность; другие правители трепетали перед ними, а свободные люди и рабы покорялись им18.

Жители сирийских деревень и городов нисколько не оплакивали кончину мамлюкской империи. Ибн Ийас рассказывает, что в Алеппо горожане, немало настрадавшиеся от непомерных налогов и произвола прежних хозяев, закрыли ворота перед отступающими после Мардж Дабика мамлюками и «обращались с ними хуже, чем сами османы». Когда же в Алеппо вступил Селим Грозный, «город был освещен праздничными огнями, в лавках на базарах горели свечи, в честь него возносились молитвы, и народ ликовал», радуясь своему освобождению от господства мамлюков19. Согласно дамасскому историку Мухаммаду Ибн Тулуну (1475–1546), жители Дамаска также спокойно отнеслись к смене власти. Описывая последние годы правления мамлюков, он жалуется на непосильное налоговое бремя, жадность чиновников, бездействие центрального правительства, беспринципность мамлюкских эмиров, отсутствие безопасности в сельской местности и серьезные экономические проблемы, явившиеся следствием плохого управления20. Об османах же Ибн Тулун, напротив, отзывается положительно, утверждая, что они принесли в провинцию Дамаск законность и порядок, а также установили разумные налоги.

На Османскую империю крах мамлюкского султаната повлиял, вероятно, гораздо сильнее, чем на арабский мир. Сердцем империи были Анатолия и Балканы, а ее столица Стамбул располагалась на стыке европейской и азиатской частей. Жители удаленных от имперского центра арабских территорий пополнили собой и без того весьма разнородное население империи. На тот момент арабов трудно было назвать единым народом. Общий для них арабский язык имел множество диалектов, так что жители Аравийского полуострова, Плодородного полумесяца и Северной Африки не понимали друг друга. Тогда как большинство арабов были (и поныне являются) мусульманами-суннитами, как и османские турки, среди них имелись довольно значительные по численности общины, исповедующие другие направления ислама, христианство и иудаизм. Арабскому миру было присуще и огромное культурное разнообразие, с очень разными архитектурными, музыкальными и кулинарными традициями в разных регионах. Арабские народы были разделены также историческим прошлым, поскольку на протяжении многих веков ими правили разные халифские династии. Присоединение арабских земель коренным образом изменило не только географические границы, но и культурный и демографический облик Османской империи.

В первую очередь перед османами стояла задача создания работоспособной административной системы в своих новых арабских провинциях. Эти земли были присоединены к Османской империи в период быстрого расширения ее границ в Персии, Черноморском регионе и на Балканах. Территория империи увеличивалась так быстро, что правительство не успевало готовить квалифицированных чиновников-управленцев. В результате стандартная османская система администрирования внедрялась только в регионах, находящихся ближе к центру империи, таких как город Алеппо на севере Сирии. В более удаленных от Анатолии регионах османы старались сохранить существующий политический порядок и обеспечить постепенный переход к новой власти. Будучи больше прагматиками, нежели идеологами, османы были заинтересованы не столько в навязывании арабам своего порядка, сколько в поддержании мира и стабильности и регулярном сборе налогов со своих новых владений. Поэтому в первые годы после завоевания политико-административное устройство арабских провинций характеризовалось значительным разнообразием и высокой степенью автономии.

В восточном Средиземноморье сложилась другая система автономного правления. Горы Ливана на протяжении многих веков служили убежищем для неортодоксальных религиозных общин, спасающихся от гонений. Двумя самыми крупными общинами были марониты и друзы, которые сформировали в этой местности, известной как Горный Ливан, особый феодальный порядок и политическую систему.

Марониты обосновались на севере Ливанских гор в конце VII века, спасаясь от преследований со стороны соперничающих христианских сект в тогдашней Византийской империи. В средние века они поддерживали крестоносцев и установили хорошие отношения с Ватиканом. Связи между маронитами и Римско-католической церковью были настолько тесными, что в 1584 году в Риме появился Маронитский колледж, где обучались богословию одаренные молодые марониты.

Религиозная секта друзов возникла в XI веке в Каире из последователей одного из ответвлений шиитского ислама. Впоследствии они были вынуждены бежать от гонений в Горный Ливан и за сотни лет жизни в изоляции развили довольно специфическое тайное вероучение. Вместе с христианами-маронитами друзы доминировали в политическом устройстве Горного Ливана. Друзский эмир правил жесткой иерархией друзских и христианских аристократов, которые владели наследственными феодами в этом регионе.

Когда в 1516 году Горный Ливан вместе с остальной частью Великой Сирии37 был завоеван Селимом Грозным и присоединен к Османской империи, Порта предпочла оставить в этих неприступных горах сложившуюся систему самоуправления, ограничившись лишь тем, что потребовала от друзского эмира признать власть османского султана и платить ему ежегодную дань. Эта система оказалась вполне жизнеспособной, поскольку друзы были слишком разобщены, чтобы представлять собой угрозу для османского господства. Но все изменилось с приходом к власти эмира Фахр ад-Дина II.

Фахр ад-Дин II (1572–1635), эмир Горного Ливана, словно сошел со страниц трудов Макиавелли. Своими методами он куда больше напоминал Чезаре Борджиа, чем османских современников. Умело прибегая к насилию и хитрости, Фахр ад-Дин успешно расширял границы своих владений и оставался у власти на протяжении многих десятилетий. Он даже назначил придворного историка, чтобы оставить потомкам летопись своих великих деяний38.

Фахр ад-Дин стал эмиром в 1591 году после смерти отца, который стал жертвой курдского клана Сайфа, правившего северным Ливаном из прибрежного города Триполи (не путать с одноименным ливийским городом). В течение следующих 30 лет друзский эмир был движим двумя мотивами – отомстить клану Сайфа и расширить границы земель, находившихся под правлением его семьи. При этом Фахр ад-Дин не забывал поддерживать хорошие отношения с османами. Он всегда в срок и полностью платил дань. Он ездил в Дамаск и осыпал деньгами и щедрыми подарками наместника Мурад-пашу, который впоследствии стал великим визирем Османской империи. Благодаря этим связям Фахр ад-Дин сумел присоединить к своим владениям южный портовый город Сайда, Бейрут вместе с прибрежной равниной, северные районы Горного Ливана и долину Бекаа на востоке Ливана. К 1607 году друзский эмир распространил свою власть на бóльшую часть территории современного Ливана, а также на северную Палестину39.

Но с ростом его небольшого государства росли и проблемы. В своих территориальных амбициях Фахр ад-Дин вышел за границы автономного Горного Ливана и посягнул на земли, находившиеся под прямым османским правлением. Такая беспрецедентная экспансия вызвала обеспокоенность в правительственных кругах в Стамбуле и зависть среди его местных соперников. Чтобы защитить себя от османских интриг, в 1608 году друзский Макиавелли заключил союз с Флоренцией, где правила династия Медичи. Медичи предложили Фахр ад-Дину оружие и помощь в обмен на торговые преференции на высококонкурентном левантийском рынке.

Новости о договоре Фахр ад-Дина с Тосканой были встречены с тревогой. В течение следующих нескольких лет османы с растущим беспокойством наблюдали за укреплением связей между Ливаном и Тосканой. Вскоре Фахр ад-Дин лишился поддержки в Стамбуле, когда его друг Мурад-паша скончался и место главного визиря занял его враг Насух-паша. В 1613 году султан решил действовать и отправил в Горный Ливан армию с целью свергнуть Фахр ад-Дина и уничтожить друзское мини-государство. Османские военные корабли блокировали ливанские порты, чтобы помешать побегу друзского эмира и не позволить тосканскому флоту прийти ему на помощь. Однако, умело используя подкуп, Фахр ад-Дин в сопровождении одного советника и нескольких слуг сумел ускользнуть от османов. Наняв два французских галеона и фламандское торговое судно, он отплыл в Тоскану40.

После 53-дневного путешествия из Сайды в Ливорно Фахр ад-Дин ступил на тосканскую землю. Его пятилетнее изгнание представляло собой редкий случай, когда арабский и европейский правители встретились как друзья и могли изучить обычаи и нравы друг друга. Фахр ад-Дин и его свита с интересом наблюдали за жизнью двора Медичи, работой государственного аппарата, культурой эпохи Ренессанса и нравами итальянцев. Друзский эмир был очарован всем, что увидел, – от предметов домашнего обихода в обычной флорентийской семье до замечательной коллекции произведений искусства, собранной Медичи, где имелись даже портреты выдающихся османских деятелей. Он посетил красивейший кафедральный собор Санта-Мария-дель-Фьоре, поднялся на колокольню Джотто и полюбовался знаменитым куполом Брунеллески – одним из величайших архитектурных творений того времени41. Но при всем восхищении Флоренцией Фахр ад-Дин никогда не сомневался в превосходстве своей культуры и в том, что Османская империя была самым могущественным государством всех времен и народов.

В 1618 году Фахр ад-Дин вернулся на родину. Момент был выбран грамотно: османы вели войну с персами и не обратили внимания на его возвращение. За пять лет его отсутствия многое изменилось. Османские власти сократили владения его семьи до небольшой долины Шуф в южной части Горного Ливана, а друзская община распалась на соперничающие группировки, решительно настроенные не допустить превосходства одного семейного клана над другими.

Однако Фахр ад-Дин в одночасье разрушил порядок, установленный Портой и местной соперничающей знатью. Сразу по возвращении он взялся за восстановление своей империи, которая уже вскоре простерлась от порта Латакия на севере через весь Горный Ливан до Палестины и реки Иордан на юге. Если прежде Фахр ад-Дин расширял империю с согласия османских властей, то теперь его действия бросали прямой вызов Порте. Однако эмир был уверен, что его воины победят любую армию, выдвинутую против него османами, и в течение следующих пяти лет становился все более дерзким в противостоянии властям.

В ноябре 1623 года Фахр ад-Дин достиг пика своего могущества, когда в сражении под Анджаром его армия разбила османские войска, направленные против него из Дамаска, и взяла в плен губернатора Мустафа-пашу42. Друзы преследовали османов до города Баальбек в долине Бекаа, и весь этот путь вели высокопоставленного пленника на веревке. Когда друзская армия осадила Баальбек, Фахр ад-Дин принял делегацию из Дамаска, прибывшую договориться об освобождении паши. Он затянул переговоры на 12 дней и, прежде чем согласился освободить пленного, добился удовлетворения всех своих территориальных притязаний.

Но в 1629 году Стамбул завершил войну в Персии и наконец-то обратил свой взор на зарвавшегося друзского эмира, который к тому времени расширил границы своих владений до Сирийской пустыни на востоке и до самой Анатолии на севере. К 1631 году Фахр ад-Дин настолько уверился в своем могуществе, что не позволил османской армии перезимовать на «его» землях. Это переполнило чашу терпения турок, и они твердо решили избавиться от непокорного вассала.

У стареющего Фахр ад-Дина были и другие серьезные враги среди бедуинских племен, соперничающих друзских кланов, а также в лице клана Сайфа из Триполи. В 1633 году османский султан Мурад IV воспользовался усиливающейся изоляцией Фахр ад-Дина и отправил против него армию из Дамаска. Возможно, сторонники друзского эмира устали от многолетних военных действий или же разуверились в здравомыслии Фахр ад-Дина, который все более безрассудно бравировал перед Стамбулом своим могуществом. Как бы то ни было, когда османская армия подошла к границам «империи» Фахр ад-Дина, они отказались сражаться и оставили своего правителя и его сыновей противостоять османам без поддержки.

Беглый эмир укрылся в пещерах Шуфа в сердце Горного Ливана. Но османы последовали за ним и с помощью огня выкурили его из убежища. Фахр ад-Дина и его сыновей схватили и доставили в Стамбул, где в 1635 году казнили. Так закончилась жизнь мятежного эмира, а вместе с ней и угроза османскому господству на землях Горного Ливана.

После смерти Фахр ад-Дина османы были рады восстановить в Горном Ливане прежний политический порядок. Османская система правления, ориентированная на суннитское большинство, плохо подходила для разнородного населения этой местности, состоявшего в основном из христиан и друзов. До тех пор пока местные правители выражали готовность сотрудничать с османскими властями, Порта была готова мириться с любыми формами местного самоуправления. Таким образом, друзская и христианская феодальная знать продолжила править Ливаном вплоть до XIX века, больше не доставляя Стамбулу никаких неприятностей.

В Египте в течение столетия после завоевания Селимом Грозным также сложилась своя особая модель политического устройства. Хотя мамлюкская правящая династия была уничтожена, мамлюки выжили как военная каста и остались костяком правящей элиты османского Египта. Они сохранили семейные кланы – так называемые «дома», продолжали отбирать молодых рабов для пополнения своих рядов и ревностно поддерживали мамлюкские военные традиции. Будучи не в состоянии истребить мамлюков, османы были вынуждены привлечь их к управлению территорией.

С 1600-х годов мамлюки занимали многие ключевые административные посты в османском Египте. Они управляли местным казначейством, отвечали за организацию ежегодного каравана паломников в Мекку, служили наместниками в арабской провинции Хиджаз и фактически монополизировали провинциальный административный аппарат. Это обеспечивало им авторитет и влияние и, что еще важнее, контроль над значительными источниками доходов.

В XVII веке мамлюкские беи также заняли ряд высоких военных должностей, сосредоточив таким образом в своих руках больше власти, чем османские губернаторы и военачальники, присланные из Стамбула. Однако Порта, вынужденная противостоять растущим угрозам на своих европейских границах, была больше озабочена сохранением порядка и обеспечением регулярного потока налоговых поступлений с богатых территорий, чем восстановлением баланса сил между османскими ставленниками и мамлюками в Египте. Османским губернаторам приходилось самостоятельно держаться на плаву в коварных водах каирской политики.

Соперничество между могущественными мамлюкскими «домами» выливалось в межклановую борьбу, которая делала политическую жизнь в Египте опасной как для османов, так и для самих мамлюков. В XVII веке на лидирующие позиции выдвинулись два мамлюкских дома – Факарийя и Касимийя. Дом Факарийя имел связи с османской кавалерией, его цветом был белый, символом – гранат. Дом Касимийя имел поддержку среди местных египетских войск, и его символами были красный цвет и диск. У каждого клана имелись свои союзники среди бедуинских племен. Следы происхождения обоих домов теряются в веках и мифах, но к концу XVII века соперничество между ними приобрело ожесточенный характер.

Османские наместники пытались нейтрализовать мамлюков, играя на противостоянии домов. В результате тот дом, который считал себя ущемленным, старался избавиться от неугодного ему правителя. За период с 1688 года по 1755 год, о котором нам подробно известно благодаря историку Ахмаду Катхуда ад-Дамурдаши (он сам был мамлюкским офицером), мамлюкские кланы сместили восемь из тридцати четырех османских наместников Египта.

Межклановая борьба ярко демонстрирует, какой властью обладали мамлюки над османскими наместниками. В 1729 году глава дома Факарийя по имени Зейн аль-Факар созвал своих командиров, чтобы разработать план военной кампании против вражеского дома Касимийя. «Мы потребуем у губернатора пятьсот кошелей золота на снаряжение экспедиции, – заявил Зейн аль-Факар своим людям. – Если он даст их, то останется нашим правителем. Если откажется, мы сместим его». Дом Факарийя отправил к наместнику делегацию, однако тот отказался оплачивать военную кампанию против дома Касимийя. «Мы не потерпим этого труса нашим правителем! – воскликнул разгневанный Зейн аль-Факар. – Мы должны избавиться от него». Недолго думая, Факарийя написали в Стамбул письмо, в котором сообщили Порте, что османский губернатор смещен с поста и на его место назначен его заместитель. Затем они заставили новоиспеченного наместника профинансировать их военную кампанию против Касимийя за счет таможенных доходов от Суэцкого порта. Эти деньги были списаны как расходы на обеспечение военной безопасности Каира43.

К своим соперникам мамлюки были беспощадны. В 1730 году Касимийя узнали, что дом Факарийя готовится к нападению, и решили перехватить инициативу. Они подослали убийцу к главе соперничающего дома Зейн аль-Факару. Этот убийца был предателем, принадлежавшим к клану Факарийя, но втайне работавшим на Касимийя. Под видом стражника он явился к Зейн аль-Факару и заявил, что арестовал одного из его врагов. «Веди его сюда», – сказал Зейн аль-Факар, в ответ на что убийца выкрикнул: «А он уже здесь!» После чего выхватил пистолет и выстрелил своей жертве в сердце44. Затем убийца и его сообщник выскочили из дома и скрылись, убив по пути нескольких человек. Это положило начало непримиримой кровной вражде.

Своим новым предводителем Факарийя выбрали Мухаммад-бея Катамиша. Тот стоял во главе мамлюкской иерархии и назывался шейх аль-балад, или «городской старшина». Чтобы отомстить за убийство Зейн аль-Факара, Мухаммад-бей приказал уничтожить всех мамлюков, связанных с домом Касимийя. «Среди нас есть шпионы Касимийя», – заявил он собравшимся командирам и указал пальцем на одного из своих слуг. Прежде чем несчастный успел сказать хоть слово в свою защиту, его затащили под стол и отрезали ему голову. Этот человек стал первой, но далеко не последней жертвой кровопролития 1730 года.

Мухаммад-бей обратился к оманскому наместнику, обязанному своим назначением Зейн аль-Факару, и добился от него разрешения на казнь 373 человек, которые, по его утверждению, были причастны к убийству несчастного. Фактически это было мандатом на уничтожение клана Касимийя. «Мухаммад-бей Катамиш вырезал весь дом Касимийя, кроме тех, кому удалось бежать из города, – сообщает ад-Дамурдаши. – Он забрал из семей даже мальчиков. Их отвезли на остров посреди Нила и там убили, а тела бросили в реку». Мухаммад-бей покончил со всеми семьями Касимийя, поклявшись, что этот клан никогда больше не возродится на земле Каира45.

Однако сдержать эту клятву оказалось труднее, чем полагал Мухаммад-бей. В 1736 году люди Касимийя вернулись, чтобы свести счеты со своими врагами. Им помогал османский наместник Бакир-паша. В свое время Факарийя сместили Бакир-пашу с должности египетского губернатора, и он затаил злобу на них. Бакир-паша пригласил Мухаммад-бея вместе со всей верхушкой дома Факарийя на встречу, где их поджидала группа боевиков Касимийя, вооруженных саблями и пистолетами. Как только Мухаммад-бей появился, они выстрелили ему в живот и перерезали всех его командиров. В тот день были убиты десять самых могущественных людей Каира, а их отрубленные головы выставили на всеобщее обозрение в одной из центральных городских мечетей46. По всем свидетельствам, это было одно из самых жестоких убийств в истории османского Египта47.

Обескровленные столетним противостоянием, кланы Факарийя и Касимийя ослабили друг друга настолько, что открыли путь к власти более мелким мамлюкским домам, в частности дому Каздугли. Мамлюки Каздугли уничтожили всех конкурентов и добились доминирования на политической арене османского Египта, которое сохраняли до конца XVIII века. С подъемом Каздугли кровавые межклановые конфликты поутихли, и в уставшем от распрей Каире воцарился шаткий мир. За прошедшие после завоевания Египта Селимом Грозным несколько столетий османы так и не сумели в полной мере установить свою власть над этой богатой, но непокорной территорией. Вместо этого в османском Египте сложилась особая политическая культура, где параллельная структура власти, созданная влиятельными мамлюкскими кланами, доминировала над властью назначаемых Стамбулом османских наместников. Таким образом, в Египте, как и в Ливане, и в Алжире, османам пришлось адаптироваться к местным политическим условиям.

За два века, прошедшие после завоевания Мамлюкского султаната, османы расширили границы своей империи от Северной Африки до Южной Аравии. Это был непростой процесс. Поскольку во многих случаях у них не было возможностей и ресурсов для внедрения стандартной османской системы административного управления в арабских провинциях, они предпочитали делить власть с местными элитами. В результате арабские провинции, хотя и были частью одной империи, имели очень разные отношения со Стамбулом, а модели политико-административного устройства в них варьировали. Следует заметить, что такая гетерогенность была типична для мультиэтнических и мультиконфессиональных империй того времени, включая Австро-Венгерскую и Российскую.

До середины XVIII века османы управляли этими разнородными территориями с относительным успехом. Разумеется, они сталкивались с вызовами своему господству, в частности в Египте и Горном Ливане, однако умело удерживали власть, используя различные стратегии и не допуская, чтобы местные лидеры длительное время представляли серьезную угрозу для османского центра. Однако во второй половине XVIII века динамика отношений между османским центром и арабской периферией изменилась. В арабских провинциях появились новые местные лидеры, которые начали объединять силы и выступать за независимость от Османской империи, зачастую в сговоре с ее европейскими врагами. В XIX столетии эти местные лидеры стали представлять реальную опасность для османского государства, угрожая самому его существованию.

Глава 2
Арабы бросают вызов османскому господству

Кто знает обо всем, что происходит в городе? Конечно же, цирюльник. Днями напролет он обсуждает с теми, кто к нему приходит, самые животрепещущие темы: местную политику, растущие цены, погоду и то, что сейчас все совсем не так, как «в старые добрые времена». Судя по записям в его дневнике, Ахмад аль-Будайри аль-Халлак («Цирюльник») был великолепным собеседником, прекрасно информированным о политической и общественной жизни Дамаска середины XVIII века.

Об этом рядовом горожанине мы знаем только благодаря его дневнику. Он был слишком маленьким человеком, чтобы попасть в «биографические словари» того времени. Но именно это и делает его дневник столь примечательным. В XVIII веке грамотность среди ремесленников была редкостью, не говоря уже о том, чтобы вести письменную хронику своей жизни. Аль-Будайри мало рассказывал о себе, предпочитая писать о других. Мы не знаем, когда он родился и умер, хотя очевидно, что дневник, охватывающий период с 1741 по 1762 год, написан зрелым человеком. Благочестивый мусульманин, аль-Будайри принадлежал к суфийскому ордену. Он был женат, имел детей, но о семейной жизни писал крайне мало. Он гордился своей профессией, почтительно вспоминал о своем учителе, обучившем его парикмахерскому искусству, и перечислял знаменитых горожан, которых он стриг и брил.

Этот дамасский цирюльник был лояльным османским подданным. Согласно его дневнику, в 1754 году он и другие жители Дамаска были потрясены новостью о смерти султана Махмуда I (правил в 1730–1754 гг.). Затем он с восторгом описывал публичные торжества, посвященные вступлению на престол его преемника султана Османа III (правил в 1754–1757 гг.). «Никогда еще не был Дамаск так украшен, как в эти дни. Да поможет Всевышний Османскому государству и хранит его до конца времен! – восклицал аль-Будайри. – Аминь»48.

У цирюльника были все основания молить Всевышнего о помощи Османской империи. Согласно тогдашним представлениям о государственном устройстве, искусство управления было основано на сбалансированном сочетании четырех взаимосвязанных элементов, известных как «круг справедливости». Чтобы осуществлять свою власть, государству требовалась сильная армия. Чтобы содержать сильную армию, ему требовалось большое богатство, единственным постоянным источником которого могли быть налоги. Чтобы собирать много налогов, государство должно было заботиться о процветании своих подданных. А чтобы его подданные процветали, государству необходимо было обеспечивать соблюдение справедливых законов. Так замыкался круг справедливости. Большинство османских политических аналитиков того времени склонны были объяснять проблемы в государстве пренебрежением одним из этих четырех элементов. А исходя из того, что аль-Будайри видел в Дамаске в середине XVIII века, у него были все основания полагать, что Османская империя находится в плачевном состоянии. Губернаторы погрязли в коррупции, цены постоянно росли, армия была неуправляема, а общественная мораль подорвана снижением авторитета власти.

Возможно, корень проблемы крылся во властителях Дамаска. Во времена аль-Будайри этим городом правила династия местной знати, а не назначаемый Стамбулом наместник, как это было в других османских провинциях. Феодальный клан аль-Азм разбогател в XVII веке, когда собрал в своих руках обширные сельскохозяйственные угодья вокруг города Хама в центральной Сирии. В начале XVIII века клан обосновался в Дамаске, где стал одной из самых богатых и влиятельных городских семей. В период с 1724 по 1783 год Дамаском правили пять членов семьи аль-Азм – в общей сложности 45 лет, а несколько других представителей клана управляли провинциями Сайда, Триполи и Алеппо. Таким образом, аль-Азмы представляли собой один из самых могущественных местных правящих кланов, существовавших в арабских провинциях в XVIII веке.

Мы, современные люди, можем полагать, что нахождение арабских провинций под правлением местных династий, а не османской администрации было благом для арабского населения. Но в те времена это было не так. Османские чиновники были слугами султана и, по крайней мере формально, правили в интересах государства, а члены клана аль-Азм ставили во главу угла личные и семейные интересы и использовали свои высокие должности для самообогащения и возвышения своей династии за счет османского государства. Круг справедливости был разомкнут, что вело к разрушению устоев, на которых строилось государство и общество.

Аль-Будайри подробно обсуждает сильные и слабые стороны правления клана аль-Азм в Дамаске. Асад-паша аль-Азм находился у власти целых 14 лет (с 1743 по 1757 год), дольше любого другого наместника Дамаска в османскую эпоху. Хотя цирюльник выражал полную лояльность своему правителю, он находил много поводов для резкой критики. Он обвинял губернаторов из клана аль-Азм в разграблении городской казны и бедственном положении местного населения и возлагал на них ответственность за царящий в армии хаос и падение общественной морали.

При правлении аль-Азмов армия превратилась из дисциплинированной силы, поддерживающей законность и правопорядок от имени государства, в сборище бандитов. В Дамаске базировалось два корпуса янычар – имперский корпус, присланный из Стамбула (капыкуллары, или «рабы Высокой Порты), и местный корпус (йерлийе). Кроме них существовали нерегулярные войска из курдов, туркоманов и североафриканцев. Все эти воинские подразделения враждовали между собой, являясь главными нарушителями мира и спокойствия в городе. В 1756 году жители района Амара дорого заплатили за то, что поддержали имперских янычар в столкновении с местными дамасскими янычарами. В отместку последние спалили целый квартал вместе с домами и лавками49. Аль-Будайри рассказывает о многочисленных случаях нападения солдат на жителей Дамаска и даже убийств, остававшихся безнаказанными. Когда начинались беспорядки, торговцы закрывали лавки, горожане запирались в своих домах, и жизнь в городе замирала. Из дневника аль-Будайри хорошо видно, какую опасность представляли «войска охраны» для жизни и имущества простых жителей Дамаска.

Аль-Будайри также считал аль-Азмов ответственными за непомерно высокие цены на продовольствие в Дамаске. Они не только не регулировали торговлю, чтобы обеспечить справедливые цены, но и, как предполагал аль-Будайри, будучи крупными землевладельцами, использовали свое нахождение у власти для создания искусственного дефицита зерна, чтобы максимально увеличить свои прибыли. Однажды, когда хлеб подешевел, Асад-паша отправил своих людей к пекарям, чтобы заставить их поднять цены – ведь высокие цены на пшеницу были источником богатства для его семьи50.

В своем дневнике аль-Будайри возмущался тем, что семья паши обогащается, в то время как простые жители Дамаска голодают. Символом злоупотребления властью стал роскошный дворец, возведенный Асад-пашой в центре Дамаска. Он сохранился до наших дней. Все городские каменщики и ремесленники были заняты на строительстве дворца, из-за чего стоимость их работ для рядовых дамасцев взлетела до небес. Кроме того, для него требовалось огромное количество строительных и отделочных материалов, и Асад-паша приказал ради этого разбирать старые дома, невзирая на их историческую ценность и не считаясь с владельцами. Дворец был воплощением ненасытной жадности Асад-паши. По словам аль-Будайри, во дворце имелись бесчисленные тайные хранилища – «в стенах, в потолках, под полами, под фонтанами и даже под туалетами», где паша хранил свои несметные богатства51.

Разброд в армии вкупе с алчностью наместников аль-Азмов, по мнению аль-Будайри, привели к падению общественной морали. Легитимность османского государства в значительной степени опиралась на его способность продвигать мусульманские ценности и поддерживать институты, позволявшие его подданным жить в соответствии с предписаниями суннитского ислама. Таким образом, падение общественной морали было прямым признаком ослабления государственной власти.

Самым наглядным доказательством упадка, с точки зрения аль-Будайри, стал разгул проституции в городе. Дамаск был консервативным городом, где женщины традиционно одевались очень целомудренно, закрывали волосы и лица и почти не общались с мужчинами за пределами своих семей. Теперь же, жаловался цирюльник, по улицам и рынкам Дамаска разгуливали пьяные проститутки с открытыми лицами и распущенными волосами, в сопровождении таких же пьяных солдат. Наместники Дамаска несколько раз пытались запретить проституцию, но безуспешно. Поддерживаемые солдатами, проститутки отказывались подчиняться указам.

Что еще хуже, простой народ восхищался дерзким поведением проституток. В 1740-х годах одна красивая молодая женщина легкого поведения по имени Салмун настолько очаровала горожан, что ее имя стало синонимом всего модного и красивого. Особенно нарядное платье называли «платьем Салмун», а необычное ювелирное украшение «безделушкой Салмун».

Салмун была бесстрашной женщиной, чем-то напоминавшей знаменитую Кармен из оперы Бизе. Однажды вечером в 1744 году она столкнулась на узкой улочке Дамаска с кади (судьей). Она была пьяна и держала в руках нож. Сопровождавшие судью слуги крикнули ей, чтобы она уступила дорогу. Но Салмун засмеялась в ответ и кинулась на кади с ножом. Слугам с трудом удалось удержать ее. За это нападение власти арестовали Салмун и казнили. На улицы Дамаска были отправлены глашатаи, зачитавшие указ о том, что все проститутки в городе должны быть убиты. Многие женщины бежали из города, остальные спрятались52.

Но запрет оказался недолгим, и вскоре проститутки вернулись на улицы Дамаска. «В нынешние времена, – написал цирюльник в дневнике в 1748 году, – коррупция не знает предела, добропорядочных мусульман угнетают, а проститутки разгуливают по рынкам днем и ночью». Он с возмущением описал шествие проституток, которое те организовали в честь одного из местных святых. Аль-Будайри негодовал не только по поводу такой профанации религиозных ценностей, но и из-за того, что население Дамаска приветствовало это мероприятие. Предыстория была такова: одна проститутка влюбилась в турецкого солдата, который вдруг тяжело заболел. Она поклялась провести молитвенную церемонию, если ее возлюбленный останется жив. Когда солдат выздоровел, она исполнила обещанное:

Целая толпа грешных женщин шла по улицам города. Они несли в руках зажженные свечи и курильницы с ладаном. Они пели и били в бубны. Их лица были открыты, а волосы ниспадали на плечи. Люди спокойно взирали на эту процессию, не протестуя. Лишь несколько праведников выкрикнули в толпе «Аллах акбар!» [ «Аллах – велик!»]53.

Вскоре после парада власти вновь попытались запретить проституцию. Глав городских кварталов обязали сообщить обо всех женщинах, подозревавшихся в занятиях проституцией, а глашатаи на улицах зачитали указ, обязывающий женщин закрывать волосы и лица. Но уже через несколько дней, писал аль-Будайри, «мы увидели тех же самых женщин, разгуливающих по аллеям и базарам как ни в чем не бывало». Осознав тщетность своих усилий, наместник Асад-паша аль-Азм отказался от борьбы с проститутками и вместо этого решил обложить их налогом.

То, что городом правили люди, которые злоупотребляли своей властью, обогащались за счет народа, не могли искоренить порок и вернуть порядок в армии, серьезно тревожило дамасского цирюльника. Как долго просуществует государство, возглавляемое такими людьми?

К середине XVIII века пути османского центра и арабских провинций начали расходиться.

На первый взгляд, Османская империя поглотила арабский мир. В течение двух столетий османы распространили свое господство почти на все арабские земли от южной оконечности Аравийского полуострова до границ Марокко в северо-западной Африке. Арабы признали османского султана законным правителем. Они молились за него каждую пятницу, служили в его армии и платили ему налоги. Таким образом, подавляющее большинство арабских подданных из числа простого народа – крестьяне, ремесленники и торговцы – приняли общественный договор, предлагаемый османами. В ответ они ожидали гарантированной безопасности для себя и своей собственности и поддержания исламских ценностей.

Если этим поступком ад-Денизли надеялся завоевать благосклонность Хасан-паши, то он серьезно просчитался. Османский адмирал приказал своим людям отмыть отрубленную голову Захира от крови. Потом поставил ее перед собой и долго смотрел на морщинистое лицо старого шейха. Наконец, повернувшись к наемнику, воскликнул: «Да не получу я прощения Аллаха, если не отомщу за смерть Захира Ал Умара!»70 Затем он приказал своим людям схватить ад-Денизли, задушить и бросить тело в море.

Так закончилась история Захира Ал Умара и Али-бея аль-Кабира, могущественных правителей двух богатых территорий – Египта и Палестины, которые объединили свои силы, чтобы свергнуть власть османского султана. Они бросили самый серьезный внутренний вызов Османской империи за более чем 250 лет ее господства над арабским миром. Но даже в тот критический момент, когда Али-бей стоял на пороге восстановления власти мамлюкской династии в Египте, Сирии и Хиджазе, османское влияние на мятежных подданных в арабских землях было очень сильно. Мамлюкские генералы, такие как Исмаил-бей и Мухаммад-бей, быстро осознали неправедность своих действий и вернулись под власть Блистательной Порты. Большинство местных лидеров все еще считали восстание против османского султана «происками дьявола», как выразился Исмаил-бей.

Поражение Захира Ал Умара и Али-бея не положило конец эпохе местных правителей в арабском мире. Мамлюки продолжали доминировать в политической жизни Египта, хотя после смерти Али-бея и Мухаммад-бея никто не смог сосредоточить в своих руках единоличную власть. Вместо этого мамлюкские дома возобновили острую межклановую борьбу, погрузив Египет в состояние нестабильности, сохранявшееся на протяжении всего XVIII века. Османы утвердили свою власть в сирийских провинциях, поставив во главе Дамаска, Сайды и Триполи сильных губернаторов. Более удаленные регионы, такие как Горный Ливан, Багдад и Мосул, по-прежнему контролировались местными правителями, но ни один из них не пытался бросить прямой вызов Стамбулу.

Следующая серьезная угроза османскому господству в арабском мире возникла за пределами империи, в центре Аравийского полуострова. Она исходила от новой силы, которая была тем более опасна, что заявляла своей целью возрождение «чистоты» ислама и постепенно взяла под свой контроль обширные территории, простирающиеся от Ирака через Сирийскую пустыню до священных городов Мекка и Медина. В отличие от Захира Ал Умара и Али-бея, лидер этого движения хорошо известен не только на Ближнем Востоке, но и на Западе: это Мухаммад Ибн Абд аль-Ваххаб, основатель религиозно-политического реформаторского движения – ваххабизма.

Мухаммад Ибн Абд аль-Ваххаб родился в 1703 году в центральноаравийском Неджде, в небольшом поселении Уйайна. Принадлежа к семье потомственных богословов, в молодости он много путешествовал и обучался богословию в Басре и Медине. Именно там он познакомился с ханбалитским правом, наиболее консервативной из четырех религиозно-правовых школ суннитского ислама, и попал под влияние взглядов исламского теолога XIV века Ибн Таймийи. Ибн Таймийя призывал вернуться к нормам раннего ислама времен пророка Мухаммада и его первых преемников, или халифов. И резко осуждал все мистические практики, связанные с суфизмом, считая их отклонением от истинного пути ислама. Ибн Абд аль-Ваххаб вернулся домой в Неджд с четко сложившимися убеждениями относительно «чистого» ислама и горячим стремлением воплотить их в жизнь.

Поначалу молодому реформатору удалось заручиться поддержкой правителя своего родного города. Однако вскоре стала очевидна вся спорность его взглядов. Когда Мухаммад Ибн Абд аль-Ваххаб приказал публично забить камнями женщину, подозревавшуюся в прелюбодеянии, правители и купцы соседних городов были потрясены – и встревожены. В понимании местных жителей это был не ислам. Они потребовали от эмира Уйайны убить радикалиста-богослова, но тот не решился расправиться с Ибн Абд аль-Ваххабом и позволил ему скрыться.

Однако далеко бежать молодому богослову с опасными идеями не пришлось. Его приютил правитель близлежащего оазиса Ад-Дирийа Мухаммад Ибн Сауд. Современные Саудиты ведут отсчет своей государственности с 1744 года, когда произошла историческая встреча Ибн Сауда и Ибн Абд аль-Ваххаба и они договорились, что отныне эмир и его подданные будут исповедовать реформированный ислам Ибн Абд аль-Ваххаба. Это «Дирийское соглашение» установило основные принципы религиозно-политического движения, получившего название «ваххабизм».

В период становления ваххабизма мало кто во внешнем мире понимал, что это такое. Ваххабитов считали новой сектой и обвиняли в неортодоксальности. На самом же деле их взгляды отличались крайней ортодоксальностью, будучи основанными на идее возвращения к изначальному «чистому» исламу и верности только Корану и Сунне. Ваххабиты считали, что чистый ислам существовал примерно до III века после получения откровений Корана, а все, что было привнесено в него позже, отвергали как «чуждые примеси».

Главным догматом ваххабизма была вера в безусловно единого Бога. Ассоциирование с Богом любых других созданий рассматривалось как многобожие (на арабском языке ширк), поскольку вера в то, что у него могут быть помощники или посредники, равносильна вере в более чем одного Бога. Как и многие другие религии, в процессе своего развития ислам претерпел значительные изменения. На протяжении многих веков в рамках ислама возник ряд практик, которые не соответствовали ваххабитскому постулату об абсолютной единственности Бога.

Например, в арабском мире было широко распространено почитание святых и праведников, от сподвижников пророка Мухаммада до многочисленных местных святых, которые имелись у каждого племени и деревни. Общепринятым было поклонение могилам святых, над которыми возводились мавзолеи и мечети, и разным фетишам. (Во многих частях арабского мира эта практика сохраняется по сей день.) Ваххабиты считали недопустимым молиться святым, прося у них покровительства и благ, поскольку тем самым отрицается единобожие, что является самым тяжким из грехов. Они говорили, что почитание святых состоит в том, чтобы следовать их примеру, а не поклоняться их могилам. Таким образом, первыми мишенями ваххабитов стали могилы святых и ежегодные паломничества к ним. Мухаммад Ибн Абд аль-Ваххаб собственноручно разрушал гробницы и рубил священные деревья. Это ужасало остальных мусульман-суннитов, которые воспринимали такое осквернение могил как неуважение к самым почитаемым фигурам в исламе.

Наряду с неприятием поклонения святым Ибн Абд аль-Ваххаб был особенно нетерпим к учениям и практикам, ассоциируемым с суфизмом. Исламский мистицизм имеет множество разных форм – от нищенствующих аскетов до знаменитых вертящихся дервишей. Суфии используют широкий спектр техник – от поста, пения и танцев до самоистязания – для достижения непосредственного переживания Творца. Они организованы в братства, которые устраивают регулярные молитвенные собрания. Суфизм был неотъемлемой частью религиозной и общественной жизни Османской империи. Некоторые ордены строили роскошные обители и привлекали элиту общества, другие призывали к полному аскетизму и отказу от мирских благ. Разные братства собирали под своим крылом представителей разных профессий. Трудно было представить религиозный институт, более тесно связанный с османским обществом. Однако из-за их стремления к мистическому единению с Создателем все причастные к суфизму были осуждены ваххабитами как многобожники. Это было очень серьезным обвинением.

Заклеймив большую часть османского ислама как политеистическую, ваххабиты встали на путь прямой конфронтации с Османской империей. Ортодоксальный ислам предписывает терпимость к другим монотеистическим религиям, таким как иудаизм и христианство, но абсолютно нетерпим к политеизму, т. е. вере во многих богов. Более того, он возлагает на мусульман обязанность открывать политеистам глаза на ошибочность их верований и помогать встать на истинный путь ислама. Если сделать это не удается, мусульмане обязаны начать джихад и сражаться с многобожием, пока оно не будет искоренено. Определяя практики суфизма и почитания святых как многобожие, ваххабизм бросал прямой вызов религиозной легитимности Османской империи.

Неудивительно, что османы просмотрели угрозу со стороны нарождающегося ваххабизма. Это движение возникло за пределами имперских границ, и в период с 1744 года до смерти Мухаммада Ибн Сауда в 1765 году его распространение было ограничено оазисными поселениями в регионе Неджд в Центральной Аравии. Только в конце 1780-х годов ваххабизм добрался до османских границ на юге Ирака и Хиджаза.

В 1790-е годы новая угроза для арабских провинций империи стала очевидной, и Стамбул поручил губернатору Багдада принять меры. Однако багдадский паша оттягивал отправку войск на враждебные земли Аравийского полуострова так долго, как только мог. Только в 1798 году он собрал 10-тысячную армию для борьбы с ваххабитами. Но османские войска ничего не смогли сделать на ваххабитской территории; вскоре они были окружены и вынуждены заключить перемирие с саудовским эмиром Саудом Ибн Абд аль-Азизом. Согласившись на перемирие, ваххабиты не дали обещаний не трогать земли османского Ирака в будущем. У багдадского губернатора имелись серьезные основания для беспокойства.

Первое вторжение на османскую территорию ваххабиты предприняли в 1802 году, напав на священный город Кербела на юге Ирака. Кербела является одним из самых почитаемых городов в шиитском исламе, поскольку здесь в 680 году в битве с войском омейядского халифа был убит Хусейн Ибн Али, внук пророка Мухаммада. В шиитском исламе мученик Хусейн почитается как третий из двенадцати имамов, т. е. преемников пророка, и над его могилой была возведена красивейшая мечеть, увенчанная высоким золотым куполом. Ежегодно тысячи паломников приходили в Кербелу, чтобы возложить драгоценные дары на гробницу имама и принять участие в многодневных мистериях в его честь, то есть совершить наиболее отвратительные, по мнению ваххабитов, ритуалы поклонения умершему святому.

Нападение ваххабитов на Кербелу потрясало своей жестокостью. Вот как местный хронист Ибн Бишр описал это кровавое событие:

Они [ваххабиты] окружили Кербелу и взяли город штурмом. Они убили многих людей в домах и на рынках. Разрушили купол над могилой Хусейна и забрали все, что нашли в усыпальнице и рядом с ней, в том числе покрывало, расшитое изумрудами, сапфирами и жемчугом, покрывавшее могилу. Они забрали все, что нашли в городе, – оружие, одежду, ткани, золото, серебро и драгоценные книги. Невозможно счесть их трофеи. Они оставались в городе одно утро и ушли после полудня, забрав все награбленное. Почти две тысячи человек были убиты в Кербеле71.

Осквернение гробницы Хусейна и разграбление города – но в первую очередь убийство сотен невооруженных мужчин и беззащитных женщин и детей в священном месте – вызвало возмущение по всей Османской империи и создало ваххабитам репутацию жестоких убийц. Жители городов и деревень на юге Ирака, в восточной Сирии и Хиджазе обратились к османскому правительству за защитой от этого нового врага.

Однако справиться с ваххабитами было не так-то просто. Центральная Аравия, где базировалось ваххабитское движение, находилась слишком далеко от имперского центра. Чтобы достичь граничащих с Недждом районов, османским войскам из Анатолии пришлось бы совершить многомесячный пеший марш. Кроме того, как убедился на своем опыте губернатор Багдада, победить ваххабитов на их территории было почти невозможно. Постоянно же держать большую армию на южных границах империи в условиях Аравийской пустыни, учитывая все трудности снабжения продовольствием и водой, было непосильным бременем для государственной казны. Таким образом, османское правительство оказалось бессильно перед угрозой ваххабитов.

Следующим ударом те пошатнули сами основы османской легитимности, атаковав священные города ислама Мекку и Медину. В марте 1803 года саудовский эмир Сауд Ибн Абд аль-Азиз напал на Хиджаз и в апреле вошел в Мекку. Его армия не встретила сопротивления и не прибегала к насилию. Ваххабиты разъяснили жителям Мекки правила своей веры и установили новые порядки: шелковые одежды и курение были запрещены, мавзолеи разрушены, купола сняты. Ваххабиты оставались в Мекке всего несколько месяцев, после чего вернулись в Неджд. Только в 1806 году они решили отвоевать провинцию Хиджаз у Османской империи и присоединить ее к своему быстро расширяющемуся государству.

Когда ваххабиты захватили Мекку и Медину, паломники из Османской империи лишились доступа в священные города и возможности исполнять одно из обязательных предписаний ислама – совершать хадж. Из Османской империи отправлялось два официальных паломнических каравана – из Каира и Дамаска. Во главе каждого верблюды везли махмал – богато украшенный паланкин, в котором находилось покрывало для Каабы (мусульманской святыни в Заповедной мечети в Мекке, где хранится священный черный камень), а также богатые дары и экземпляры Корана. Махмал везли с особой торжественностью, его окружали музыканты, которые били в барабаны и дули в рога. Музыка, богатые дары, украшения для святыни Кааба – все это, по мнению ваххабитов, нарушало «чистоту» ислама, и они запретили ввозить махмал в Мекку, нарушив многовековую традицию мусульман-суннитов.

Один из офицеров, сопровождавших египетский караван в 1806 году, рассказал историку аль-Джабарти о разговоре между человеком, который назывался амир аль-хадж (глава каравана паломников), и ваххабитами:

Указывая на махмал, один ваххабит спросил его: «Что это за дары, что вы везете с собой с таким благоговением?»

«Этот обычай восходит к отдаленным временам. Махмал словно знамя, под которым собираются паломники для совершения хаджа», – ответил глава каравана.

Тогда ваххабит сказал: «Больше этого не делайте и с махмалом не приезжайте, а если вы в другой раз явитесь с ним, то я его уничтожу»72.

В 1807 году сирийские паломники без махмала и музыкантов попытались войти в Мекку, но их не пустили. С махмалом или без, ваххабиты считали мусульман Османской империи многобожниками и закрыли для них главные священные города ислама.

Среди всего многообразия титулов султана Османской империи наиболее важными были титул халифа и титул хранителя двух святынь – Мекки и Медины. Захват Хиджаза ваххабитами и запрет на паломничество поставили под сомнение не только способность османского государства защитить свои территории, но и религиозную легитимность османского султана как защитника веры и священных городов ислама. Серьезность этой угрозы трудно было переоценить. Османы понимали, что, если они не ответят на этот вызов, их империю ожидает крах.

В глазах турок-османов ваххабиты были просто дикими бедуинами, но в Стамбуле понимали, что справиться с ними – непростая задача. Как показали современные войны в Кувейте и Ираке, даже могущественные державы наших дней сталкиваются с огромными логистическими трудностями при ведении военных действий на Аравийском полуострове. Османским войскам нужно было доплыть на парусных кораблях до побережья Аравии и преодолеть большие расстояния по суше в условиях испепеляющей жары, имея очень длинные и уязвимые линии снабжения. Им пришлось бы сражаться на враждебной ваххабитской территории. Нельзя было игнорировать и тот факт, что ваххабиты представляли себя ревнителями веры, исполняющими волю Аллаха. Существовал риск, что османские солдаты откликнутся на их мощное послание и перейдут на их сторону.

Таким образом, об отправке войск из Стамбула в Хиджаз не шло речи. Для такой масштабной кампании османам не хватило бы ни финансовых, ни военных ресурсов. Поэтому Порта начала требовать активных действий от своих провинциальных наместников в Багдаде, Дамаске и Каире. Между тем багдадскому губернатору не хватало сил даже для того, чтобы защитить от ваххабитских рейдов южные районы своей провинции. Курдский губернатор Дамаска Кундж Юсуф-паша пообещал Стамбулу возобновить паломнические караваны, но у него также не было ресурсов для проведения такой кампании. Как заметил сирийский историк Михаил Мишака, Кундж Юсуф-паша «не мог ни собрать достаточно солдат, ни снабдить их достаточным количеством боеприпасов, чтобы изгнать ваххабитов из провинции Хиджаз, которая лежала в сорока днях пути от Дамаска по раскаленным пескам пустыни, где не было ни пищи, ни воды для людей и животных»73.

Был только один человек, способный мобилизовать необходимые силы, разгромить ваххабитов и восстановить власть османского султана в Хиджазе. В 1805 году к власти в Египте пришел великий правитель, человек твердой воли, безграничного честолюбия и необычайных дарований по имени Мухаммад Али. Но, обращаясь к нему за помощью в борьбе с ваххабитской угрозой, османский султан не знал, что спустя несколько лет тот обратит свою мощь против его империи. Мухаммад Али-паша оказался самым опасным из местных лидеров, бросавших когда-либо вызов правлению Стамбула в арабских провинциях. Он был настолько могущественен, что мог угрожать свержению самой династии османских султанов.

Глава 3
Египетская империя Мухаммада Али

В июне 1798 года у берегов Египта, близ портового города Александрия, неожиданно появилась британские военные корабли. На берег сошла группа офицеров, которые сообщили местным властям о готовящемся французском вторжении и предложили свою помощь. «Это земли султана! – возмутился городской глава. – Ни французы, ни кто-либо еще не имеют права посягать на них! Нам не нужна ваша помощь!»74 Одно только предположение, что такая ничтожная страна, как Франция, может представлять угрозу для Османской империи или же что османские подданные могут обратиться за помощью к другой ничтожной стране, такой как Британия, показалось местной знати глубоко оскорбительным. Британцы вернулись на корабли и уплыли. И все забыли об этом происшествии – на несколько дней.

Утром 1 июля жители Александрии проснулись и обнаружили, что их гавань заполнена военными кораблями, а побережье оккупировано иностранными солдатами. Как и предупреждали британцы, французский экспедиционный корпус во главе с Наполеоном Бонапартом вторгся в Египет. Это была первая европейская армия, вступившая на ближневосточные земли со времен крестовых походов. Столкнувшись с подавляющим превосходством противника в численности и огневой мощи, Александрия сдалась через несколько часов. Наполеон усилил городские укрепления, оставил небольшой гарнизон и двинулся на Каир.

Мамлюкская конница встретила французскую армию на южных подступах к египетской столице. Но так называемая «битва у пирамид» стала повторением печально известного сражения на равнине Мардж Дабик в 1516 году. Доблестные мамлюки вытащили сабли и ринулись на французских захватчиков, но не смогли даже приблизиться на расстояние сабельного удара. Выстроившись тесными рядами, французские пехотинцы давали один массированный ружейный залп за другим, пока вся мамлюкская конница не была уничтожена. «Воздух потемнел от пороха, дыма и пыли, – писал аль-Джабарти, – непрерывная стрельба оглушала. Людям казалось, что земля содрогается под их ногами и небо рушится на головы»75. По словам очевидцев, через три четверти часа сражение закончилось. Армия Наполеона вступила в беззащитный Каир.

В течение следующих трех лет французы пытались познакомить египтян со своими нравами и обычаями, с идеями эпохи Просвещения и новейшими достижениями Промышленной революции. Поскольку Наполеон намеревался превратить Египет во французскую колонию, необходимо было убедить египтян в преимуществах французского правления, а не только военной силы. Для этого французскую армию сопровождала группа из 67 ученых мужей, перед которыми стояла двойная задача – изучить Египет и впечатлить египтян превосходством французской цивилизации. Таким образом, оккупация Египта стала первой французской «цивилизационной миссией», призванной распространить либеральные идеи Французской революции по всему миру.

Важнейшим свидетелем оккупации был Абд ар-Рахман аль-Джабарти (1754–1824), ученый, теолог и историк, имевший доступ в высшие слои египетского и французского общества. Аль-Джабарти подробно описал период французской оккупации, отношение египтян к французам, их революционным идеям и удивительным технологиям.

Пропасть, разделявшая французскую революционную мысль и мировоззрение египетского народа, оказалась непреодолимой. Ценности эпохи Просвещения, которые французы считали универсальными, были совершенно неприемлемы для многих египтян как османских подданных и правоверных мусульман. Эта разница в мировоззрениях стала очевидна уже тогда, когда Наполеон обратился к египетскому народу с первым воззванием, в котором говорилось, что «все люди равны перед Богом; только мудрость, таланты и добродетели вносят различия между людьми».

Вместо того чтобы пробудить в египтянах дух либерализма, воззвание Наполеона вызвало непонимание и смятение. В своем подробном комментарии аль-Джабарти ниспроверг большинство «универсальных» ценностей, восхваляемых Наполеоном. Утверждение, будто все люди равны перед богом, он назвал «ложью и глупостью» и заключил: «Они материалисты, отрицающие Бога. Их вероучение состоит в том, чтобы поставить человеческий разум выше Бога и позволить людям жить согласно своим прихотям»76. Слова аль-Джабарти отражали убеждения большинства мусульманского населения Египта, которое отвергало главенство человеческого разума над религиозными откровениями.

Французы не сумели увлечь египтян идеями Просвещения, но были уверены, что их передовые технологии наверняка впечатлят туземцев. Наполеоновские ученые привезли с собой в Египет множество технических новинок. В ноябре 1798 года был организован запуск воздушного шара «Монгольфьер». По всему Каиру были развешаны объявления, приглашавшие горожан посмотреть на чудо полета. По словам аль-Джабарти, французы рассказывали о своем воздушном судне невероятные вещи, утверждая, что «люди, сидя в нем, будут путешествовать в дальние страны, чтобы собирать новости и доставлять сообщения». Заинтересовавшись, он решил увидеть все своими глазами.

Глядя на безжизненно лежащий на земле шар, раскрашенный в красный, белый и синий цвета французского триколора, аль-Джабарти испытал первые сомнения. Французы зажгли горелку, шар наполнился воздухом и устремился ввысь. Толпа ахнула от изумления, что очень понравилось французам. Все шло прекрасно, пока воздушный шар не потерял горелку. Без источника горячего воздуха «Монгольфьер» сдулся и рухнул на землю. Крушение воздушного шара развеяло весь пиетет зрителей к французским технологиям. Аль-Джабарти пренебрежительно написал: «Стало очевидно, что этот шар мало чем отличается от воздушных змеев, которые слуги делают на праздники и свадьбы»77. Местное население не было впечатлено.

Французы не понимали, что египтяне были гордым народом, воспринимавшим иностранную оккупацию как унижение. Наполеон рассчитывал на благодарность и восхищение египтян, но подавляющее большинство местных мусульман не испытывало благоговения перед французской нацией, ее институтами и достижениями – или, по крайней мере, старалось этого не показывать. Хорошим тому примером служит история с демонстрацией химических опытов месье Бертоле (1748–1822).

Эта история также известна нам благодаря аль-Джабарти, который был частым посетителем созданного Наполеоном Института Египта в Каире. Египтянин описал свое изумление знаниями французов в области химии и физики. «Один из самых странных опытов, которые я видел в Институте, был следующим, – писал он. – Один ассистент взял бутыль, наполненную какой-то жидкостью, и отлил немного этой жидкости в чашу. Затем он налил в ту же чашу жидкости из другой бутыли. Смесь в чаше вскипела, от нее пошел цветной дым, потом реакция прекратилась, и содержимое превратилось в кусок желтого вещества. Ассистент вынул его из чаши и дал нам потрогать и рассмотреть. Это был твердый камень желтого цвета». За трансформацией жидкостей в твердое тело последовала демонстрация свойств легковоспламеняющихся газов и взрывчатых свойств чистого натрия. «Когда по куску слегка ударили молотком… раздался громкий взрыв, похожий на выстрел из винтовки». Аль-Джабарти с возмущением написал, что, когда его соотечественники вздрогнули от громкого звука, французы довольно рассмеялись.

Гвоздем программы была демонстрация свойств электричества с использованием лейденской банки – первого электростатического генератора, изобретенного в 1746 году. «Если человек одной рукой прикасается к металлическому стержню, а другой рукой к вращающемуся стеклянному колпаку… он начинает трястись всем телом. Его руки дрожат от кончиков пальцев до самых плеч… Любой, кто коснется этого человека, его одежды или любой части тела, начинает сотрясаться так же, как он, – даже если это будет тысяча человек и больше».

Несомненно, египтяне были впечатлены увиденным, но старались не показывать этого. Адъютант Наполеона, присутствовавший на такой демонстрации, позже писал: «Все эти чудеса, связанные с превращением жидкостей в твердое тело, электричеством и гальванизмом, не вызвали у них никакого удивления… Когда опыты закончились, один мусульманский ученый спросил через переводчика: "Все это забавно, но может ли он сделать так, чтобы я одновременно находился здесь и в Марокко?" В ответ Бертоле покачал головой. "Значит, не такой уж он хороший колдун", – заключил шейх»78.

Аль-Джабарти, размышляя об увиденном в Институте Египта, пришел к совершенно другому выводу: «У них в Институте имеются странные вещества, аппараты и механизмы, делающие такие вещи, которые разум, подобный нашему, не в состоянии постичь»79.

Но подлинные причины вторжения Наполеона в Египет в 1798 году носили вовсе не культурно-цивилизационный, а геостратегический характер. Главным соперником Франции во второй половине XVIII века была Великобритания. Эти две могущественные европейские морские державы боролись за господство во многих регионах, включая оба американских континента, Карибский бассейн, Африку и Индию. Противостояние британских и французских колониальных интересов в Индии разрешилось только с кровопролитной Семилетней войной (1756–1763), в ходе которой британцы победили французов и обеспечили себе гегемонию над субконтинентом. Франция так и не смирилась с потерей Индии.

С началом Французских революционных войн в 1792 году Великобритания и Франция возобновили военные действия. Наполеон искал способ навредить британским интересам в Индии. По его расчетам, оккупация Египта должна была обеспечить французам доминирование в Восточном Средиземноморье и позволить перерезать стратегический наземно-морской путь в Индию, пролегавший от Средиземного моря через Египет до Красного моря и далее в Индийский океан. Британцы знали, что Наполеон собирает в Тулоне крупный экспедиционный корпус, и подозревали, что он планирует вторгнуться в Египет. Мощная британская эскадра во главе с адмиралом Горацио Нельсоном была отправлена перехватить французский конвой с силами вторжения. Фактически англичане опередили французов, первыми прибыв в Египет. Но после короткой и обескураживающей встречи с властями Александрии Нельсон со своими кораблями отправился искать Наполеона в других частях Восточного Средиземноморья.

Французам удалось проскользнуть мимо Королевского флота, и наполеоновская армия стремительно оккупировала Египет. Через месяц эскадра Нельсона все-таки нашла французскую флотилию и в знаменитой битве при Абукире вблизи устья Нила 1 августа 1798 года потопила и захватила все корабли, кроме двух. Во время боя флагманский корабль Наполеона «L'Orient» («Восток») загорелся и взорвался, по словам очевидцев осветив ночное небо ярким огненным шаром. Французы потеряли в этом сражении более 1700 человек.

Разгром французского флота обрек наполеоновскую экспедицию на провал. 20-тысячная французская армия оказалась отрезана от Франции, снабжение было нарушено. Кроме того, поражение нанесло тяжелый удар по боевому духу французских солдат. Ситуация усугубилась еще больше, когда в августе 1799 года Наполеон внезапно покинул Египет и вернулся во Францию, где в ноябре того же года совершил государственный переворот и захватил власть.

После отбытия Наполеона французская армия в Египте оказалась в безвыходном положении. Преемник Наполеона вступил в переговоры с османами по поводу полной эвакуации французов из Египта. Уже в январе 1800 года французы и турки пришли к соглашению, но их планы были разрушены британцами, не желавшими, чтобы опытная многотысячная французская армия присоединилась к легионам Наполеона, сражавшимся с британцами на других фронтах. В 1801 году британский парламент санкционировал отправку в Египет военной экспедиции, чтобы добиться капитуляции французов. Экспедиционный корпус прибыл в Александрию в марте 1801 года и вместе с османской армией двинулся на Каир, захватывая французов в клещи. Французы сдали Каир в июне, а в августе были блокированы в Александрии и капитулировали. В конце концов на британских и османских кораблях французские солдаты были эвакуированы по Францию. Так бесславно закончилась наполеоновская авантюра на Ближнем Востоке.

Французская оккупация Египта продлилась всего три года. Это был уникальный период в отношениях двух народов, когда египтяне и французы получили возможность познакомиться друг с другом, найти точки соприкосновения и разногласий. Но из этой встречи обе стороны вышли с потерями. Французы, изгнанные из Каира летом 1801 года британскими и османскими войсками, уже не были уверенными в себе проводниками революционных идей, несущими миру прогресс и демократию. После нескольких лет пребывания в Египте солдаты были изнурены войной и болезнями, а от их боевого духа не осталось и следа. Многие французы обратились в ислам и женились на египтянках – доказательство того, что они не считали оккупированный ими народ ниже себя. Однако опыт оккупации отразился и на египтянах, пошатнув их уверенность в себе и чувство превосходства над европейцами после того, как они ближе познакомились с французской нацией, ее культурой, идеями и технологиями.

С уходом французов в Египте наступил период безвластия. Трехлетняя оккупация положила конец доминированию мамлюкской элиты, которая потеряла власть в Каире и Нижнем Египте. И теперь османы хотели воспользоваться возможностью утвердить свой контроль над мятежной провинцией, предотвратив восстановление могущественных мамлюкских домов. Однако британцы опасались возможного возвращения Наполеона в Египет и были полны решимости оставить здесь мощную сдерживающую силу. Доверяя больше мамлюкам в деле отражения будущего вторжения французов, они надавили на османов, заставив их простить самых важных мамлюкских беев, которые тут же принялись восстанавливать свои кланы и влияние. Не желая конфликтовать с мощной державой, османы уступили требованиям британцев.

Глава 4
Время реформ

13 апреля 1826 года к французскому паруснику «Трюит», пришвартованному в Александрийской гавани, подошел молодой исламский богослов. Он был одет в халат и тюрбан университета аль-Азхар, древнейшего и самого престижного мусульманского духовного учебного заведения, учрежденного в Каире в 969 году. Взойдя на трап, Рифаа ат-Тахтави остановился. В первый раз в жизни ему предстояло покинуть египетскую землю. Он ехал во Францию в качестве проповедника, сопровождающего большую группу молодых египтян, которые по указу Мухаммада Али-паши направлялись на учебу в Европу. Его ожидали пять лет вдали от родины.

Оказавшись на борту корабля, ат-Тахтави разглядел своих спутников. Все они были очень разными: 44 человека в возрасте от 15 до 37 лет. Самому ат-Тахтави (1801–1873) на тот момент было 24 года. Только 18 членов этой «египетской» миссии были арабами. Остальные говорили по-турецки, что отражало национальное многообразие Османской империи, где Египет был всего лишь одной из провинций, – помимо арабов там были турки, черкесы, греки, грузины и армяне. По указу правителя Египта эти люди должны были изучить европейские науки и языки и по возвращении применить свои знания для проведения реформ в родных землях.

Ат-Тахтави родился в знатной семье исламских судей и богословов в небольшом городке в Верхнем Египте и с 16 лет изучал исламское богословие. Одаренный многими талантами, он был приглашен преподавать теологию в университете аль-Азхар, а в 1824 году поступил на государственную службу, став проповедником в одном из пехотных подразделений новой армии низами. Благодаря этой службе и поддержке со стороны высоких покровителей его включили в состав престижной миссии, отправлявшейся в Париж. Это назначение предопределило всю его дальнейшую жизнь.

С собой в поездку ат-Тахтави взял чистую тетрадь, в которую скрупулезно записывал впечатления о Франции. Его интересовало все до мельчайших подробностей: как французы строят дома, как зарабатывают на жизнь, как отправляют религиозные обряды, каким транспортом пользуются, как устроена их финансовая система, какие у них отношения между мужчинами и женщинами, как они одеваются и танцуют, как украшают жилища, что едят и каковы их застольные обычаи. Ат-Тахтави изучал жизнь французов с любопытством и уважением, но в то же время с объективной беспристрастностью. На протяжении многих веков европейцы путешествовали по Ближнему Востоку и писали книги об экзотических нравах и обычаях местных народов. И вот теперь, впервые в истории, египтянин описывал для своих соотечественников экзотическую страну под названием Франция97.

Его отношение к этой стране было полно противоречий. Как мусульманин и османский подданный ат-Тахтави был убежден в превосходстве своей веры и культуры. Он считал Францию страной неверных, где «нет ни одного подданного-мусульманина», а местные жители «только называются христианами». Однако увиденное не оставило у него сомнений в научно-техническом превосходстве Европы. Он с огорчением писал, что в странах ислама «отсутствуют многие науки»98. Чтобы дать читателям некоторое представление о пропасти, разделяющей исламский мир и западную науку, ат-Тахтави счел необходимым написать, что европейские астрономы «привели доказательства шаровидной формы земли», и углубиться в разработанные ими способы вычисления широт и долгот. Ат-Тахтави осознавал, насколько исламский мир отстал от Европы, и считал, что тот должен – и имеет право – заимствовать научные знания и современные технологии у Запада, поскольку развитие европейских наук начиная с эпохи Возрождения опиралось на прежние достижения арабско-мусульманской науки. «Они признают, что мы были их учителями во всех науках, признают наше первенство». Ат-Тахтави считал, что, заимствуя у европейцев материальную культуру, османы берут то, что принадлежит им по праву99.

Книга ат-Тахтави, названная «Извлечение чистого золота из краткого описания Парижа, или Драгоценный диван сведений о Париже»100, безусловно, интересна тем, что предлагает взгляд египтянина на повседневную жизнь Франции 1820-х годов, но наиболее важной ее частью был проведенный им анализ конституционного правления. Ат-Тахтави перевел все 74 статьи французской конституции – Конституционной хартии 1814 года – и подробно проанализировал ее ключевые положения101. Он считал, что именно в конституции кроется секрет поразительного прогресса французского общества. «Мы познакомим тебя с ними [законами], – писал он, – […] чтобы ты знал, как их умы пришли к заключению, что справедливость и беспристрастие суть гарантии благоденствия королевств и спокойствия их жителей, и как правители и подданные достигли согласия ради того, чтобы их страна процветала, знания умножались, богатства копились, сердца радовались и никто не жаловался бы на притеснения»102.

Подобное восхваление конституционного правления требовало по тем временам немалой смелости. Это были новые опасные идеи, не имевшие корней в исламской традиции. Как признавал ат-Тахтави, большинство принципов французской конституции «отсутствуют в Книге Великого Аллаха и в Сунне Его Пророка»103. Ратуя за столь опасные нововведения, он рисковал вызвать не только осуждение мусульманских богословов, но и гнев египетского паши и османского султана. В конце концов, конституция уравнивает в правах короля и его подданных и вводит разделение полномочий между монархом и избранным законодательным органом. В Египте Мухаммад Али установил жесткий авторитарный режим, а Османская империя была абсолютной монархией. Сама идея представительного правления или ограничения полномочий монарха могла быть воспринята правящими элитами как чуждая и подрывная.

Больше всего реформист-богослов был впечатлен тем, что французская конституция закрепляла права простых граждан, а не привилегии элит. Он предлагал читателям вдуматься в наиболее важные, по его мнению, статьи, в которых утверждалось равенство всех граждан перед законом и право каждого человека «занять любую должность и получить любой чин». Возможность такой социальной мобильности, утверждал он, «побуждает каждого человека к получению образования, которое дало бы ему возможность занять должность более высокую, чем его нынешняя. Таким образом их знания умножаются и их цивилизация не топчется на одном месте». Трудно представить себе более революционную идею в жестко иерархическом обществе, каким был османский Египет в XIX веке.

Но ат-Тахтави пошел дальше, восхваляя закрепленное в конституции право на свободу слова. Французская конституция, объяснял он читателям, «поощряет каждого человека высказывать свое мнение, свои познания и все, что ему приходит на ум». Любой француз может высказать свои взгляды в «ежедневных листках новостей», называемых «журналат» и «газетат». Так многие читатели впервые узнавали о газетах, которых в те времена в арабоязычном мире не существовало. Ат-Тахтави подчеркивал важность того, чтобы простолюдины имели доступ к прессе, «ведь известно, что ничтожному может прийти на ум то, до чего не додумается великий». Но главная польза прессы, по мнению богослова, заключалась в том, что она заставляла людей отвечать за свои поступки. «Если кто-то совершит дело, неважно, хорошее или дурное, но серьезное, журналисты пишут о нем и доводят до всеобщего сведения, поощряя тем самым совершающих добрые дела и обуздывая злонамеренных».

Но, пожалуй, самым дерзновенным выпадом против османских политических традиций стало подробное и одобрительное описание Июльской революции 1830 года, приведшей к свержению короля Карла X и Бурбонской династии. Суннитско-исламская политическая мысль утверждала обязанность подданных повиноваться правителям, даже деспотическим, в интересах общественного порядка. Но ат-Тахтави, который стал очевидцем этой политической драмы, встал на сторону народа, когда Карл X фактически отменил действие конституции и «пренебрег законом, в котором закреплены права французского народа». В попытке восстановить абсолютную монархию Карл X распустил Палату депутатов, ограничил свободу прессы и свободу слова, запретив публичную критику монарха и его правительства. Египтянин с большим сочувствием описывал вооруженное восстание «противников тирании» против своего правителя. Всесторонний анализ Июльской революции особенно примечателен тем, что ат-Тахтави фактически одобрил право народа на свержение монарха ради сохранения своих законных прав104.

После пяти полных впечатлений лет, проведенных в Париже, в 1831 году он вернулся в Египет. И поскольку ат-Тахтави свободно владел французским, ему было поручено создать в Каире бюро переводов, в первую очередь, чтобы переводить на арабский язык специализированную литературу, необходимую для проводимых Мухаммадом Али реформ. Занимаясь переводческой деятельностью, ат-Тахтави нашел время просмотреть свои парижские заметки и подготовить их к публикации. Вероятно, чтобы избежать кары за опасные политические идеи, содержавшиеся в книге, в предисловии он отдавал щедрую дань заслугам Мухаммада Али. Опубликованная на арабском языке в 1834 году и впоследствии переведенная на османский, книга стала настоящим бестселлером. Предлагая объективное описание европейского прогресса в области науки и техники и глубокий анализ политической философии эпохи Просвещения, она ознаменовала собой начало эпохи реформ в османских и арабских землях.

В XIX веке, с расширением контактов с европейскими странами, турки и арабы были вынуждены признать, что Европа значительно превзошла их в военной и экономической мощи. Хотя большинство подданных Османской империи по-прежнему были убеждены в культурном превосходстве своего мира, реформаторы утверждали, что необходимо позаимствовать у европейцев полезные идеи и достижения, если османы не хотят оказаться под пятой у Европы.

Порта и вассальные правители в Египте и Тунисе начали с военной реформы. Вскоре стало очевидно, что содержание современной армии требует расширения доходной базы государства. Чтобы повысить благосостояние народа и увеличить потоки налоговых поступлений, начали внедряться новые административные и экономические практики, опирающиеся на европейский опыт. Расширялся импорт европейских технологий, чему немало способствовали и сами европейские капиталисты, искавшие новые зарубежные рынки сбыта для своих промышленных товаров и оборудования. Султан и его наместники в Тунисе и Каире охотно пользовались плодами европейского технического прогресса, такими как телеграф, железная дорога и пароходы. Разумеется, эти технологии были дорогим удовольствием, и образованные элиты в Стамбуле, Каире и Тунисе, все более обеспокоенные расточительностью своих правителей, заговорили о конституциях и парламентах как важном недостающем элементе реформ.

Каждый этап реформирования должен был укрепить институты Османской империи и ее арабских вассальных государств и защитить их от европейского вмешательства. Однако тут реформаторы серьезно просчитались, поскольку эпоха реформ открыла османский мир для европейцев. Неформальные рычаги влияния через консульства, торговлю и вложения капитала сменились почти официальным европейским контролем, когда сначала Тунис, затем османское правительство и, наконец, Египет не сумели выполнить своих финансовых обязательств перед иностранными кредиторами.

Эпоха османских реформ началась в самый разгар Второго египетского кризиса в 1839 году. Смерть султана Махмуда II и восхождение на трон его 16-летнего сына Абдул-Меджида I вряд ли были благоприятным моментом для начала серьезных перемен. Однако с могущественной армией Мухаммада Али, стоявшей на подступах к Стамбулу, Османская империя нуждалась в европейской поддержке как никогда прежде. Чтобы заручиться европейскими гарантиями своей территориальной целостности и суверенитета, правительство Османской империи считало необходимым продемонстрировать европейским державам свою способность придерживаться европейских норм государственного управления как ответственный член сообщества современных государств. Но Стамбул и сам осознавал назревшую необходимость реформ, поэтому реформаторы постарались закрепить успехи, достигнутые при покойном султане Махмуде II, и продолжить процесс преобразований при его преемнике.

Эта двойная мотивация – стремление с помощью демонстративных усилий завоевать симпатии европейцев и искреннее желание благодаря изменениям обеспечить выживание империи перед лицом внутренних и внешних угроз – характеризовала всю эпоху османских реформ. 3 ноября 1839 года в Стамбуле министр иностранных дел Османской империи Мустафа Решид-паша от имени Абдул-Меджида I огласил перед собранием высокопоставленных османских сановников и представителей иностранных государств знаменитый султанский указ о реформах. С этого указа начался период административных реформ, которые с 1839 по 1876 год должны были трансформировать государство в конституционную монархию с выборным парламентом. Этот период и сами модернизационные реформы стали известны как танзимат – буквально «упорядочение».

Три основных его этапа определялись тремя документами: Указом о реформах 1839 года (Гюльханейский хатт-и-шериф), Указом о реформах 1856 года, подтверждавшим и расширявшим положения предыдущего эдикта, и Конституцией 1876 года. Указы 1839 и 1856 годов несли на себе явный отпечаток западной политической мысли. В первом документе излагалась программа реформ. Она состояла из трех пунктов: «обеспечение подданным нашим полной безопасности относительно их жизни, чести и имущества», создание «регулярной системы исчисления налогов» и изменение условий военной службы путем введения призыва и установления фиксированных сроков ее несения105.

Указ 1856 года подтверждал основные положения указа 1839 года. В свете охраны гражданских прав он предусматривал дальнейшую реорганизацию судебной и пенитенциарной систем. Телесные наказания были ограничены, а пытки запрещены. В указе были предприняты попытки упорядочить имперские финансы путем принятия ежегодных бюджетов, открытых для общественного контроля. Также предусматривались модернизация финансовой системы и формирование современной банковской системы «для создания фондов, предназначаемых к развитию источников материального богатства Империи», в частности благодаря строительству дорог и каналов. «Для достижения сей цели, – говорилось в указе, – изыщутся меры к воспользованию науками, искусствами и капиталами Европы и применению их к делу»106.

Однако полный объем реформ танзимат, проведенных между 1839 и 1876 годами, выходил далеко за рамки этих трех основополагающих документов. В середине XIX века основные институты османского государства и общества претерпели серьезную трансформацию. Для реформирования налоговой базы и обеспечения ее развития государство начало проводить регулярную перепись населения и ввело новые земельные отношения, заменив прежнюю систему аренды и откупа индивидуальным правом собственности на землю, которое больше соответствовало западным представлениям о частной собственности. Система административного управления провинциями была полностью преобразована, чтобы обеспечить прямые каналы управления из имперской столицы через столицы провинций, такие как Дамаск и Багдад, вплоть до уровня деревень.

Эти изменения требовали десятков тысяч образованных государственных служащих новой формации. Поэтому была создана новая система светских начальных, средних и высших школ, где обучение велось по программам европейского образца. Еще одним важнейшим достижением была кодификация османского права в рамках амбициозной задачи согласовать исламское право с западными законодательствами, чтобы сделать османскую правовую систему более совместимой с европейскими правовыми нормами.

Пока преобразования затрагивали только высшие эшелоны власти, подданные Османской империи мало интересовались происходящим. Но в 1850-х и 1860-х годах реформы напрямую коснулись жизни обычных людей. Опасаясь повышения налогов и набора на военную службу, османские подданные сопротивлялись любым попыткам занести их имена в государственные реестры. Родители не отправляли детей учиться в государственные школы, чтобы тех не призвали после учебы в армию. Горожане уклонялись от переписи населения, а крестьяне откладывали земельную регистрацию так долго, как могли. Тем не менее по мере роста численности и эффективности бюрократии население империи смирилось с одним из императивов современного государственного управления: ведением точного учета граждан и их имущества.

Султана процесс реформирования затронул ничуть не меньше, чем его подданных. Его абсолютная власть ослабла, поскольку политический центр тяжести переместился из султанского дворца в правительственную резиденцию Блистательной Порты. Основные законодательные и исполнительные полномочия перешли к Совету министров, который стал высшим правительственным органом империи, а великий визирь возглавил правительство. Султану теперь отводилась церемониальная и символическая роль главы государства. Эта эволюция государственного управления была закреплена и продолжена конституцией 1876 года, оставившей за султаном значительные полномочия, но учредившей парламент. В течение 37 лет османский абсолютизм был заменен конституционной монархией.

Разумеется, любая широкомасштабная программа реформ сталкивается с неприятием и противодействием, особенно когда она пытается внедрить что-то абсолютно новое. Консервативные мусульмане резко осудили танзимат за неисламские нововведения в устройстве османского государства и общества. И самым взрывоопасным стал вопрос, связанный с изменением статуса немусульманских меньшинств, таких как христиане и евреи.

В XIX веке европейские державы все чаще использовали права меньшинств как предлог для вмешательства во внутренние дела Османской империи. Российская империя взяла под свое покровительство православных, составлявших здесь крупнейшую христианскую общину. Франция давно поддерживала тесные отношения с маронитской общиной в Горном Ливане, а в XIX веке взяла под официальный патронаж все католические общины. Британия не имела исторических связей ни с одной церковью в регионе, однако она представляла интересы евреев, друзов и крошечных общин новообращенных протестантов, формировавшихся вокруг протестантских миссионеров в арабских провинциях. Поскольку в силу своего географического положения Османская империя оказалась на перекрестье стратегических интересов европейских держав, последние изыскивали любые предлоги для вмешательства в ее внутренние дела. И проблемы с правами религиозных меньшинств открывали перед ними широкие возможности навязать свою волю Стамбулу – иногда с катастрофическими последствиями как для османов, так и для самих европейцев.

«Спор о святых местах» 1851–1852 годов наглядно показал всем сторонам-участницам, к чему может привести столкновение интересов великих держав на османском перекрестье. Изначально спор возник между католическими и греческими православными монахами по поводу прав и привилегий, касающихся христианских святынь в Палестине. Через какое-то время в него вмешались Франция и Россия, которые принялись отстаивать интересы опекаемых ими общин. Сначала османы уступили требованию французов, передав ключи от храма Рождества Христова в Вифлееме католикам. Чтобы не потерять лицо перед православными христианами, чьими покровителями они являлись, русские решили добиться для греческой православной церкви еще более весомых привилегий. Османы сделали аналогичные уступки русским, после чего французский император Наполеон III направил в Дарданеллы новейший паровой военный корабль, нарушив тем самым Лондонскую конвенцию 1841 года о статусе проливов, и пригрозил начать обстрел османских земель в Северной Африке, если Порта не отменит привилегии православным. Когда османы уступили давлению французов, русские своими действиями спровоцировали войну. То, что осенью 1853 года началось как русско-турецкий конфликт, вылилось в Крымскую войну 1854–1855 годов между царской Россией с одной стороны и коалицией в составе Британии, Франции и Османской империи с другой. Война унесла жизни более чем 300 000 человек, еще больше получили ранения. Последствия европейского вмешательства во внутренние дела империи под предлогом защиты религиозных меньшинств оказались слишком серьезны, чтобы Порта могла позволить этому продолжаться.

В указе о реформах 1839 года Стамбул предпринял попытку вернуть себе инициативу в вопросе защиты немусульманских меньшинств. «Эти императорские льготы распространяются на всех моих подданных, как мусульман, так и немусульман, без всякого исключения», – заявил султан в своем фирмане (указе). Султан и его правительство понимали, что им необходимо громко заявить о своей приверженности полному уравнению прав мусульман и немусульман, чтобы убедить европейские державы в том, что им больше не нужно беспокоиться о благополучии христианских и еврейских общин в Османской империи. Однако на пути к реализации провозглашенной политики равенства имелось серьезное препятствие – противодействие мусульманского большинства империи. Коран четко разделяет мусульман и последователей двух других монотеистических религий, и это разделение закреплено в исламском праве. По мнению многих верующих, попытки османского правительства игнорировать эти различия были равносильны тому, чтобы идти против воли Всевышнего и Его закона.

Тем не менее после Крымской войны османское правительство решилось на это, чтобы предотвратить дальнейшее вмешательство европейских «покровителей» религиозных меньшинств в свои внутренние дела. Указ о реформах 1856 года был приурочен к подписанию Парижского мирного договора, завершившего Крымскую войну. Бóльшая часть положений этого указа касалась прав и обязанностей османских христиан и евреев. Провозглашалось полное равенство всех османских подданных независимо от их вероисповедания: «Всякое отличие или наименование, имеющее целью унизить один класс моих подданных перед другим, ради веры, языка или племени, будет навсегда уничтожено из всех административных протоколов». Указ гарантировал всем османским подданным равный доступ к школам и государственным должностям, а также равную воинскую повинность без различия по религиозному или национальному признаку.

Из-за своего очевидно европейского уклона процесс реформ с самого начала вызывал неоднозначную реакцию в османском обществе. Но до издания указа 1856 года он не вступал в прямое противоречие с Кораном, почитаемым мусульманами как вечное и несотворенное слово Божье. Идти против Корана означало идти против Бога, поэтому неудивительно, что указ вызвал резкое негодование благочестивых мусульман во всех имперских землях. Вот что написал один османский судья из Дамаска в своем дневнике в 1856 году: «В суде был зачитан указ султана, дарующий полное равенство и свободу христианам и содержащий иные нарушения вечного исламского права… Мусульмане посыпают голову пеплом. Мы молим Всевышнего укрепить нашу веру и сделать мусульман победителями»107. Значение этой реформы османские подданные поняли сразу.

Реформы танзимата привели Османскую империю на опасную территорию. Преобразования, противоречащие верованиям и ценностям большинства населения, грозили привести к восстанию против власти правительства и насилию в отношениях между подданными султана.

Османский султан не был первым мусульманским правителем, уравнявшим мусульман, христиан и евреев. Мухаммад Али сделал это в Египте еще в 1820-х годах, хотя им двигала не столько забота о правах религиозных меньшинств, сколько желание обложить налогами и распространить воинскую повинность на всех жителей провинции независимо от их конфессиональной принадлежности. Во время оккупации Великой Сирии в 1830-х годах подобное насаждение равенства вызвало сопротивление со стороны местных ревнителей веры, но Мухаммад Али был достаточно силен, чтобы заставить замолчать недовольных и навязать свою волю. Глядя на реформаторские усилия Мухаммада Али, османы, вероятно, решили, что смогут сделать то же самое, не спровоцировав гражданские беспорядки.

Египетская оккупация также открыла арабские провинции Османской империи для европейской коммерции. Бейрут стал важным портом Восточного Средиземноморья, а торговцы из Европы получили доступ к удаленным от побережья новым рынкам, ранее закрытым для них, таким как Дамаск. В качестве посредников – переводчиков и агентов – европейцы использовали местных христиан и евреев. В результате благодаря своим связям с европейскими коммерсантами и консульствами некоторые христиане и евреи разбогатели, а многие также получили европейское гражданство и вместе с ним – иммунитет от османской юрисдикции.

В 1840-х годах мусульманская община Великой Сирии уже возмущалась привилегиями, которыми пользовались арабские христиане и евреи. Внешние силы нарушили хрупкое равновесие между общинами. Впервые в истории в арабских провинциях начались вспышки межконфессионального насилия. В 1840 году евреи Дамаска были обвинены в ритуальном убийстве католического священника и подвергнуты суровым репрессиям со стороны властей108. В октябре 1850 года толпа мусульман в Алеппо напала на дома зажиточных христиан, в результате чего были убиты десятки и ранены сотни человек. Это стало беспрецедентным событием в истории города, а причиной было недовольство мусульманских торговцев, чьи дела шли неважно, в то время как их христианские соседи стремительно обогащались благодаря коммерческим связям с Европой109.

В Горном Ливане назревали еще более серьезные проблемы. Египетская оккупация 1830-х годов привела к разрушению сложившегося там политического порядка и вбила клин между маронитами, поддержавшими египтян, и друзами, не принявшими новых властителей. Когда после ухода египтян друзы вернулись в Горный Ливан, они обнаружили, что в их отсутствие марониты стали богаты и могущественны и завладели оставленными ими землями. Требование друзов вернуть землю и борьба за власть между общинами привели в 1841 году к вспышке межобщинной вражды, которая с перерывами продолжалась следующие два десятилетия, подпитываемая тем, что друзов поддерживала Британия, а маронитов – Франция.

Османы решили воспользоваться вакуумом власти, чтобы усилить административный контроль над этой провинцией. Они отстранили от власти дискредитировавший себя род Шехабов, правивший с конца XVII века, и разделили Горный Ливан на две части: северная подчинялась маронитам, южная – друзам. Разграничивала их дорога Дамаск – Бейрут. Такое разделение не имело под собой ни географических, ни демографических оснований, поскольку марониты и друзы жили по обе стороны этой границы. В результате напряженность между двумя общинами только обострилась. Маронитская община также страдала от глубокого внутреннего раскола между правящими семьями, духовенством и крестьянами, что выливалось в массовые крестьянские восстания и еще больше осложняло ситуацию. К 1860 году Горный Ливан превратился в пороховую бочку. Друзы и марониты создали вооруженные формирования и приготовились к войне.

27 мая 1860 года трехтысячный вооруженный отряд христиан из города Захле выдвинулся на юг, чтобы отомстить друзам за нападения на крестьян-маронитов. На дороге Бейрут – Дамаск у деревни Айн-Дара их встретил небольшой отряд друзов численностью около 600 человек. В завязавшемся сражении друзы нанесли христианам сокрушительное поражение и перешли в наступление, разграбив несколько деревень. Битва при Айн-Дара положила начало кровопролитной войне на уничтожение. Марониты терпели одно поражение за другим, а друзы захватывали их города и деревни, устраивая то, что сегодня мы назвали бы этнической чисткой. По словам очевидцев, по улицам горных селений текли реки крови.

В течение трех недель друзы захватили весь юг Горного Ливана и долину Бекаа. Последним под их натиском пал христианский город Захле, находящийся к северу от дороги Бейрут – Дамаск. 18 июня он был взят, все защитники убиты, а жители бежали. Христианские силы были разбиты, и друзы стали полноправными хозяевами Горного Ливана. В ходе этой гражданской войны было уничтожено не менее 200 христианских поселений; десятки тысяч христиан погибли, получили ранения или остались без крова110.

События в Горном Ливане усилили межконфессиональную напряженность в Великой Сирии. После указа о реформах 1856 года и уравнивания в правах османских граждан всех вероисповеданий отношения между мусульманской и христианской общинами уже стали обостряться. Многие дамасские историки отмечали, что христиане с обретением равноправия изменились. Они перестали признавать за мусульманами традиционные привилегии, начали носить одежду, которую раньше могли надевать только мусульмане. Они становились все более уверенными в себе и дерзкими. «Дошло до того, – с возмущением писал один мусульманин, – что, ссорясь с мусульманином, христианин не только отвечал на оскорбления, высказанные тем, но и добавлял сверх того»111. Мусульманам Дамаска такое поведение казалось непереносимым.

В этом с ними соглашались даже некоторые христиане. Михаил Мишака, уроженец Горного Ливана, находившийся на службе у правящего рода Шехабов во время египетской оккупации в 1830-х годах, перебрался в Дамаск и сумел стать вице-консулом относительно второстепенного по тем временам государства – Соединенных Штатов Америки. «Когда империя начала осуществлять реформы и провозгласила равенство своих подданных независимо от их религиозной принадлежности, – писал он, – некоторые невежественные христиане зашли слишком далеко в своем понимании равенства и сочли, что отныне никому не обязаны повиноваться и никого не обязаны почитать. Они решили, что теперь самый ничтожный христианин стоит вровень с самым высокопоставленным мусульманином»112. Нарушая сложившиеся веками условности, христиане Дамаска невольно способствовали росту межконфессиональной напряженности, за что им пришлось дорого заплатить.

Мусульмане Дамаска следили за кровавыми событиями в Горном Ливане с мрачным удовлетворением. Они, отчасти небезосновательно, полагали, что ливанские христиане сами спровоцировали друзов своим высокомерным поведением, и радовались поражению христиан, нисколько не сожалея о кровопролитии. Новость о падении Захле «вызвала в Дамаске такое ликование и празднование», писал Мишака, что «можно было подумать, будто империя победила Россию». Растущая враждебность со стороны мусульман стала тревожить христиан Дамаска.

Если реформаторы в Тунисе, Египте и Османской империи рассчитывали с помощью конституционных реформ избежать экономического краха, то их надежды не оправдались. Ранние конституционные движения слишком уважительно относились к своим правителям, чтобы жестко ограничивать их. Они рассчитывали, что их бей, паша или султан окажутся просвещенными правителями, пекущимися о благе своих государств и подданных, и добровольно согласятся поделиться своей властью с представительными собраниями. К сожалению, это были абсолютно нереалистичные ожидания. Тунисский бей, каирский паша и османский султан продолжали править, как прежде, и ничто не могло помешать им вести свои государства к банкротству.

Самой большой угрозой независимости Ближнего Востока были не армии Европы, а ее банки. Османских реформаторов серьезно тревожили риски, связанные с европейскими займами. В 1852 году во время переговоров о привлечении французского займа один из советников отвел султана Абдул-Меджида I в сторону и настоятельно порекомендовал ему не брать в долг: «Ваш отец [Махмуд II] пережил две войны с русскими и много военных кампаний. Давление на него было огромным, но он никогда не занимал деньги за границей. Сейчас в нашем государстве мир. Что скажут люди, если вы начнете брать деньги у иностранцев?» Далее советник продолжил: «Нельзя брать в долг даже пять пиастров, потому что одна ссуда потянет за собой другую и конца им не будет. И государство пойдет ко дну под грузом долгов». Хотя Абдул-Меджид был убежден этими словами и отказался от займа, через два года он вернулся к европейским кредиторам127.

Как уже говорилось, в 1863 году Хайр ад-Дин подал в отставку с поста главы Верховного совета, чтобы не быть причастным к первому иностранному займу. Позднее он с горечью описал недальновидную финансовую политику, приведшую его страну в 1869 году к постыдному банкротству: «После исчерпания всех ресурсов регентства премьер-министр принялся один за другим делать внешние займы, и менее чем за семь лет Тунис, который никогда никому не был должен, оказался обременен колоссальным долгом в 240 миллионов пиастров [6 млн фунтов стерлингов, или 39 млн долларов США]»128. По оценкам Хайр ад-Дина, на протяжении всей эпохи реформ доходы тунисского государства оставались на одном уровне, составляя около 20 млн пиастров в год, и, следовательно, на протяжении семи лет подряд расходы превышали поступления в государственную казну на 170 процентов. В 1869 году была создана Международная финансовая комиссия, которая установила полный контроль над финансами Туниса, фактически лишив его государственного суверенитета.

В 1875 году банкротство объявило османское правительство, которое за 20 лет сделало 16 займов на общую сумму почти 220 млн фунтов стерлингов (1,21 млрд долларов США). С каждым новым займом империя все больше попадала в экономическую зависимость от европейцев. После вычета скидок, необходимых для привлечения скептически настроенных инвесторов, и разного рода комиссий и сборов, взимаемых за размещение займов на европейских рынках, правительство Османской империи получило всего 116 млн фунтов стерлингов (638 млн долларов США), бóльшая часть которых пошла на обслуживание османского долга (около 19 млн фунтов стерлингов, или 104,5 млн долларов США, на погашение и более 66 млн фунтов стерлингов, или 363 млн долларов США, на выплату процентов). Таким образом, у правительства остался всего 41 млн фунтов стерлингов (225,5 млн долларов США) для инвестиций в свою экономику при общей сумме долга в 220 млн фунтов стерлингов (1,21 млрд долларов США). Как и предупреждал советник Абдул-Меджида, под грузом долгов османское государство пошло ко дну.

В течение следующих шести лет, пережив очередную катастрофическую войну с Россией (1877–1878) и понеся территориальные потери по Берлинскому трактату 1878 года, османы наконец-то пришли к соглашению со своими европейскими кредиторами. В 1881 году была учреждена Администрация османского публичного долга, возглавляемая советом из представителей основных государств-кредиторов (Великобритании, Франции, Германии, Австро-Венгрии, Италии, Нидерландов и самой Османской империи). Председательство ротировалось между Францией и Великобританией. Под контроль Администрации были переданы целые сектора османской экономики: доходы от соляной монополии, рыбные налоги, шелковая десятина, гербовые сборы, пошлины на алкоголь, а также часть ежегодных выплат, получаемых от османских провинций, шли на погашение внешних долгов. Поначалу в ведении Администрации оказалась даже высокодоходная торговля табаком, но вскоре была создана специальная администрация для надзора за монополией на покупку и продажу табака. Экономика и финансы Османской империи попали почти в полное подчинение Администрации османского публичного долга, которую европейские державы использовали не только для того, чтобы навязывать свою волю султанскому правительству, но и для того, чтобы открыть османскую экономику для европейских железнодорожных, горнодобывающих и других коммерческих компаний129.

Хотя Каир признал банкротство последним после Стамбула и Туниса, в 1876 году, положение Египта было бы куда лучше, если бы он сделал это намного раньше. Он шел по тому же пути, что и Османская империя. За период с 1862 по 1873 год Египет сделал восемь иностранных займов на общую сумму 68,5 млн фунтов стерлингов (376,75 млн долларов США). После вычета скидок и комиссий от этой суммы осталось всего 47 млн фунтов стерлингов (258,5 млн долларов США), из которых около 36 млн фунтов стерлингов (198 млн долларов США) пошло на погашение долга и выплату процентов. Таким образом, для инвестиций в свою экономику египетское правительство получило всего 11 млн фунтов стерлингов (60,5 млн долларов США) при общей сумме долга 68,5 млн фунтов стерлингов (376,75 млн долларов США).

Поскольку привлекать средства на покрытие долгов становилось все труднее, хедив Исмаил начал продавать государственные активы. С помощью внутренних займов ему удалось собрать 28 млн фунтов стерлингов (154 млн долларов США). В 1872 году египетское правительство приняло закон о предоставлении землевладельцам, которые заплатят земельный налог за шесть лет вперед, 50-процентной скидки на будущий земельный налог на неограниченный срок. Эта отчаянная мера не смогла спасти тонущий корабль, и в 1875 году хедив продал правительственный пакет акций Суэцкого канала британцам за 4 млн фунтов стерлингов (22 млн долларов США), вернув всего четверть из 16 млн фунтов стерлингов (88 млн долларов США), в которые, по оценкам, обошлось Египту строительство канала. Лишившись ключевых активов, египетское казначейство в апреле 1876 года попыталось договориться об отсрочке процентных платежей по госдолгу. Это было равносильно объявлению банкротства, и международные коллекторы, как стервятники, налетели на Египет.

За период с 1876 по 1880 год все финансовые потоки Египта были взяты под контроль экономическими советниками из Великобритании, Франции, Италии, Австрии и России, которых заботили главным образом интересы иностранных кредиторов. Как и в Стамбуле, была учреждена официальная комиссия. Один нереалистичный план сменялся другим, на жителей Египта легло непосильное налоговое бремя. С каждым новым планом европейцы все больше участвовали в управлении финансовыми делами Египта.

Этот европейский контроль упрочился в 1878 году, когда в кабинет министров были «приглашены» два представителя европейских держав. Британский экономист Чарльз Риверс Вильсон стал министром финансов, а француз Эрнест-Габриэль де Блиньер – министром общественных работ. Уже в следующем году Европа наглядно продемонстрировала свою власть над Египтом, когда хедив Исмаил под предлогом кадровых перестановок вывел Вильсона и де Блиньера из кабинета министров. Правительства Великобритании и Франции в ультимативной форме потребовали у османского султана убрать строптивого египетского наместника. В одночасье Исмаил был смещен и заменен его более сговорчивым сыном Тауфиком130.

С банкротствами Туниса, Стамбула и Каира реформаторское движение на Ближнем Востоке прошло полный круг. Процессы, начатые с целью усиления Османской империи и вассальных государств и защиты их от внешнего вмешательства, вместо этого сделали их уязвимыми перед усиливающимся доминированием европейцев. Со временем неформальный контроль перерос в прямое колониальное правление, и вся Северная Африка была поделена между набирающими силу имперскими державами Европы.

Глава 5
Первая волна колониализма: Северная Африка

Предпосылки для колонизации арабских земель были заложены намного раньше, но по-настоящему европейский империализм в арабском мире начался в последней четверти XIX века. Как было сказано в предыдущей главе, открытие ближневосточных стран для европейских технологий и финансирования, вылившееся в безответственную расточительность местных правительств, позволило европейским державам распространить свое влияние на все османские земли от Северной Африки до Аравийского полуострова. Банкротство Османской империи и ее автономных североафриканских провинций снизило барьеры для установления более прямых форм европейского контроля.

К 1880-м годам Северная Африка стала ареной сосредоточения европейских имперских амбиций. Отстаивание своих национальных интересов в южном Средиземноморье заботило европейские державы куда больше, нежели сохранение территориальной целостности Османской империи. «Самоотверженный» лондонский протокол 1840 года был забыт, и в последующие десятилетия произошел раздел Северной Африки. В 1881 году Франция захватила Тунис, в 1882 году Великобритания оккупировала Египет, в 1911 году Италия заняла Ливию, а в 1912 году был установлен франко-испанский протекторат над Марокко (единственной североафриканской страной, сохранившей независимость от Османской империи). К началу Первой мировой войны вся Северная Африка перешла под прямое колониальное правление европейских держав.

То, что эпоха европейского империализма в арабском мире началась именно с Северной Африки, объяснялось целым рядом причин. Североафриканские территории находились далеко от центра Османской империи и пользовались значительной автономией от Стамбула. В отличие от них, арабские провинции в Великой Сирии, Месопотамии и на Аравийском полуострове располагались ближе к имперскому центру и в ходе реформ 1839–1876 годов были тесно интегрированы в политическую и экономическую жизнь империи. Если Дамаск и Алеппо были провинциями, то Тунис и Египет – вассальными государствами. Другими словами, те факторы, которые способствовали большей автономности североафриканских территорий, такие как их особый статус в составе империи и формирование собственных правящих династий, сделали их и более уязвимыми для европейской колонизации.

Безусловно, сыграла роль и географическая близость этих государств к Южной Европе, в частности к Испании, Франции и Италии. Они находились в зоне досягаемости как для доставки промышленных товаров и потоков капитала, так и для переброски военной силы. Другими словами, если для Османской империи Северная Африка находилась на отдаленных рубежах, то для Европы она была «под боком». И с подъемом новой волны империализма на исходе XIX века для европейцев было вполне естественно обратить свои взоры на ближнее зарубежье.

Наконец, имелась и еще одна причина для европейской колонизации Северной Африки – прецедент. Давнее присутствие французов в Алжире подготовило почву для возникновения у них притязаний на Тунис и Марокко и дало Италии основания искать удовлетворения своих имперских амбиций в Ливии. Хотя история не знает сослагательного наклонения, вполне вероятно, что, если бы не историческая случайность, приведшая к вторжению Франции в Алжир в 1827 году, колониального раздела Северной Африки могло бы не произойти.



Как и Тунис, Алжирское регентство номинально было частью Османской империи, но пользовалось значительной автономией во внутренних и внешних делах, включая право устанавливать прямые отношения с европейскими государствами. Правящая элита Алжира состояла из османских военных, которые в свое время прибыли из Стамбула и создали административный совет, избиравший собственного правителя – дея. Османский султан формально подтверждал назначение избранного дея и требовал с Алжира выплаты дани. Единственным должностным лицом в Алжире, который официально назначался Стамбулом, был главный шариатский судья. Во всем остальном власть османского султана над Алжиром носила церемониальный характер.

Автономный статус давал алжирским деям возможность устанавливать собственные коммерческие и политические отношения с Европой без посредничества Стамбула, но без могущества стоявшей за ними Османской империи у них было мало рычагов влияния на европейских партнеров. Итак, история, о которой идет речь, началась с того, что в период с 1793 по 1798 год во время французских военных кампаний в Италии и Египте Алжир поставлял революционному правительству пшеницу в кредит. В последующие годы Алжир неоднократно требовал у Франции погасить долг, но все его просьбы натыкались на глухую стену. Прошло несколько десятилетий, а французы так и не выполнили своих финансовых обязательств, и эта сделка стала источником растущих разногласий между двумя государствами.

В 1827 году отношения между алжирским деем Хусейн-пашой (правил в 1818–1830 гг.) и французским консулом Пьером Девалем достигли точки кипения после того, как французское правительство в очередной раз проигнорировало письмо алжирца с требованием погасить долг за зерно. Во время жаркой дискуссии с Девалем Хусейн-паша вышел из себя и ударил того по лицу мухобойкой.

В своих докладах вышестоящим лицам Деваль и Хусейн-паша приводят очень разные версии случившегося131. Как рассказывал Деваль министру иностранных дел Франции, он явился на аудиенцию во дворец дея и застал того в очень возбужденном состоянии. «Почему ваш министр не ответил на письмо, которое я ему написал?» – раздраженно спросил Хусейн-паша. На это Деваль ответил ему ровно и вежливо: «Я имел честь принести вам его ответ, как только получил его». Услышав это, дей взорвался: «Почему он не ответил мне лично? Кто я ему – чернь, босяк, с которым не стоит считаться?! Вы, французы, – негодяи, безбожники, идолопоклонники!» С этими словами он вскочил с места, бросился на консула и нанес ему три «жесточайших» удара мухобойкой, которую держал в руках. А после этого велел французу убираться.

Арабская мухобойка представляет собой пучок конских волос, прикрепленных к небольшой рукоятке. Не совсем понятно, как таким инструментом можно нанести «жесточайшие» удары, но французский консул твердо стоял на том, что таким образом была поругана честь Франции. Свой доклад министру он завершил словами: «Если ваше превосходительство не желает придавать этому делу то серьезное и публичное внимание, которого оно заслуживает, я прошу, по крайней мере, разрешить мне уйти в отставку».

В своем докладе великому визирю Османской империи дей признал, что ударил Деваля мухобойкой, но возложил всю вину за эту провокацию на него. По его словам, он три раза писал французам с требованием погасить долг, но не получил ни одного ответа. Он вызвал французского консула на аудиенцию и поднял этот вопрос «в вежливых выражениях, с изначально дружественным настроем»:

«Почему я не получил ответа ни на одно из писем, отправленных мною вашему [французскому] правительству?» На это консул высокомерно заявил, что «король Франции и Французское государство вправе не отвечать на письма, которые вы им посылаете». Далее он осмелился выразить презрение к мусульманской религии и Его Величеству [султану], покровителю всего мира. Не в силах стерпеть это оскорбление, превзошедшее все границы допустимого, и призвав на помощь мужество, присущее лишь мусульманам, я нанес ему два или три легких удара мухобойкой, которую держал в своей смиренной руке.

Какая бы из этих двух версий ни была ближе к истине, очевидно, что французы не собирались расплачиваться по долгам 30-летней давности, а алжирцы не собирались прощать им эти долги. После инцидента с мухобойкой французы потребовали возместить ущерб, нанесенный чести Франции, в то время как алжирцы продолжили настаивать на погашении задолженности. Ни одна из сторон не желала уступать в этом споре, и катастрофические последствия не заставили себя ждать.

На нанесенное им «оскорбление» французы ответили ультиматумами. Сначала они потребовали, чтобы алжирцы приветствовали флаг Франции орудийным салютом, но дей категорически отказался. Затем французы установили морскую блокаду порта Алжира, что нанесло больше ущерба марсельским торговцам, чем алжирским корсарам, чьи быстрые суда легко проскальзывали между французскими военными кораблями. Ситуация зашла в тупик, и в конце концов через два года французы решили спасти лицо и отправили своего дипломата провести переговоры с деем. Но алжирцы открыли пальбу из орудий и не позволили кораблю с посланником даже приблизиться к берегу. Алжирский инцидент перерос в серьезную проблему для французского короля Карла X, который на тот момент и без того находился в незавидном положении.

Попытки Карла Х (правил в 1824–1830 гг.) восстановить абсолютную монархию вернули Францию к предреволюционным временам, грозившим новым народным восстанием (в своих заметках о Франции Рифаа ат-Тахтави подробно описал этот бурный период). Его премьер-министр Жюль де Полиньяк считал, что иностранная военная кампания поможет сплотить французское общество вокруг престола. Но было очевидно, что другие европейские державы, в частности Британия, могут выступить против этой кампании, которая неизбежно приведет к изменению баланса сил в Средиземноморье. Поэтому Полиньяк отправил послов в Лондон и к другим европейским дворам, чтобы убедить всех в том, что предстоящее вторжение в Алжир преследует самые благородные цели: положить конец пиратству, христианскому рабству и выплате пошлин, которые Алжирское регентство взимало с европейцев за обеспечение безопасности судоходства. Заявив, что Франция печется об общеевропейских интересах, Полиньяк рассчитывал заручиться международной поддержкой французского вторжения в Алжир.

В июне 1830 года французский экспедиционный корпус численностью 37 000 человек высадился к западу от алжирской столицы. Очень скоро разгромив алжирские войска, 4 июля французы вступили в город. Но эта триумфальная победа уже не могла спасти Карла X, который был свергнут в том же месяце в ходе Второй французской (июльской) революции. Как писал египетский богослов Рифаа ат-Тахтави, живший в то время в Париже, французы гораздо больше радовались свержению непопулярного короля, чем оккупации Алжира, для которой, по его мнению, «не было других причин, кроме удовлетворения его [Карла X] прихоти»132. Тем не менее после падения монархии Бурбонов французы остались в Алжире. Это было одним из немногих долговременных наследий ничем не примечательного правления Карла X. С капитуляцией Хусейн-паши 5 июля 1830 года завершилось 300-летнее османское господство над Алжиром и началась эпоха французского колониального правления, продлившаяся 132 года.


Хотя французы разгромили османский гарнизон в столице Алжира, эта победа не обеспечила им контроля над всей страной. Но, если бы они решили ограничить свое присутствие прибрежными городами, им бы не грозило столкнуться с организованным сопротивлением. Европейцы уже долгое время оккупировали ряд стратегических портов на североафриканском побережье. Захват французами столицы Алжира в июле 1830 года и портового города Оран в январе 1831 года мало чем отличался от присутствия испанцев в крепостях-колониях Сеута и Мелилья (которые по сей день остаются испанскими владениями). Однако французы имели далеко идущие планы. Они хотели колонизировать плодородные прибрежные равнины, заселив их французскими поселенцами в рамках так называемой политики «ограниченной оккупации». И такая колонизация вызвала ожесточенный отпор со стороны коренного населения Алжира.

Оно состояло из арабов и берберов – неарабской этнической общности, обратившейся в ислам после мусульманских завоеваний VII века. Имея собственный язык и культуру, берберские народы населяли всю Северную Африку, но особенно много их было в Алжире и Марокко. Арабы и берберы сохранили свою независимость от алжирских деев, сопротивлялись любым попыткам обложить их налогами и не позволяли турецкому гарнизону распространить османское господство за пределы крупных городов, таких как Алжир, Константина и Оран. Они не горевали из-за падения регентства, но проявили перед французскими захватчиками ничуть не больше покорности, чем перед турками.

Когда французы начали колонизировать прибрежные равнины, местные племена организовали мощное сопротивление. Оно началось на западе страны недалеко от Орана. Арабы и берберы обратились к лидерам своих суфийских орденов (мистических мусульманских братств), многие из которых вели свое происхождение от семьи пророка Мухаммада. Поскольку суфийские ордены были организованы в сети лож, охватывавших весь Алжир и имевших среди своих членов многих влиятельных людей, это была самая подходящая структура для организации оппозиционного движения.

Одним из наиболее могущественных суфийских братств в западном Алжире был орден Кадирийа, во главе которого стоял мудрый шейх по имени Мухи ад-Дин. Несколько крупных племен региона обратились к Мухи ад-Дину с просьбой принять титул султана и возглавить священную войну арабов западного Алжира против французских захватчиков. Но тот отказался, сославшись на старость и немощность, и предложил избрать лидером своего сына Абд аль-Кадира, который на тот момент уже показал себя мужественным и опытным воином в борьбе с французами.

Абд аль-Кадир (1808–1883) был провозглашен эмиром, т. е. вождем арабских племен западного Алжира, в ноябре 1832 года, когда ему исполнилось всего 24 года. Так началось восхождение одной из самых ярких фигур в новой истории Ближнего Востока. В течение следующих 15 лет Абд аль-Кадир сплотил народ Алжира в борьбе с французской оккупацией. Не будет преувеличением сказать, что еще при жизни он стал легендой – не только в арабском мире, но и в Европе.

Для французов Абд аль-Кадир был «благородным арабом», современным Саладином, чьи религиозные убеждения и цельность личности делали его мотивы – защитить свою страну от иностранной оккупации – безупречными. Благодаря его дерзости и бесстрашию на поле боя, а также грамотному использованию партизанского стиля ведения войны его небольшое войско одерживало победы над французской армией, более современной и лучше вооруженной, чем та, что разгромила мамлюкские силы в Египте. Его подвиги запечатлел на своих батальных полотнах французский живописец и дипломат Орас Верне (1789–1863), официальный историограф Алжирской военной кампании. Виктор Гюго посвятил Абд Аль-Кадиру стихотворение, где назвал того le beau soldat, le beau prêtre (буквально – «верный воин и священник»).

Для арабов Абд аль-Кадир был потомком пророка Мухаммада (шерифом) и сыном одного из самых уважаемых суфийских шейхов, что наделяло его непререкаемым религиозным авторитетом. Они поклялись ему в верности и были вознаграждены за это победами против сильнейшего врага. Подвиги Абд аль-Кадира будоражили умы и сердца людей во всем арабском и исламском мире – в их глазах он был «повелителем правоверных», защищавшим мусульманские земли от иностранных захватчиков.

Абд аль-Кадир вел войну поразительно грамотно. Однажды французам удалось захватить его бумаги, и они с удивлением обнаружили, что он получал очень надежную информацию о дебатах во французской Палате депутатов по поводу военной кампании в Алжире. Он знал, насколько непопулярна война во французском обществе, знал, что на правительство оказывается давление с требованием пойти на переговоры с алжирскими повстанцами133. Вооруженный этими сведениями, Абд аль-Кадир вел войну таким образом, чтобы заставить французов самим искать мира.

Он вынудил французских генералов заключить с ним два мирных договора на его условиях, в которых четко определялись границы территорий, подконтрольных французам, и узаконивалась власть эмира в созданном им эмирате. Первый договор был подписан в феврале 1834 года с генералом Луи Демишелем, второй – Тафнский договор о взаимном признании – был заключен в мае 1837 года с генералом Робертом Бюжо. Последний договор признавал власть Абд аль-Кадира над двумя третями сухопутной территории Алжира134. Но под напором экспансионистских амбиций с обеих сторон оба договора просуществовали недолго.

Яблоком раздора стал восточный город Константина, завладеть которым стремились и Абд аль-Кадир, и французы. Последние утверждали, что Константина находится за пределами территорий, признанных договором 1837 года как часть эмирата Абд аль-Кадира. Алжирцы возражали, что договор четко обозначил границы французской территории и завоеванием Константины французы их нарушили. Французская и алжирская позиции вновь оказались непримиримы. Абд аль-Кадир обвинил французов в нарушении договора и возобновил военные действия. 3 ноября 1839 года он написал генерал-губернатору Франции послание:

Мы находились в мире, и границы между вашей страной и нашей были четко обозначены… Теперь же вы объявили, что все земли между Алжиром и Константиной более не должны мне подчиняться. Вы разорвали наш договор. И дабы не быть обвиненным в предательстве, предупреждаю вас, что собираюсь продолжить войну. Подготовьтесь, предупредите своих путешественников, всех, кто живет в отдаленных местах, словом, примите все меры предосторожности, кои сочтете необходимыми135.

Войска Абд аль-Кадира напали на беззащитные поселения французских колонистов-земледельцев на равнине Митиджа к востоку от столицы Алжира. Сотни мирных жителей были убиты и ранены, их дома сожжены. Правительство в Париже встало перед выбором: уйти из страны или же оккупировать ее полностью. Париж выбрал последнее и отправил внушительный экспедиционный корпус во главе с генералом Бюжо, чтобы окончательно «подчинить» алжирские земли французскому правлению.

Но добиться полной победы оказалось непросто. Алжирцы были хорошо организованы и сплочены. Абд аль-Кадир разделил свой эмират на восемь провинций, каждая со своим губернатором, администрация которого доходила до уровня племен. Губернаторы получали жалованье и были обязаны поддерживать в своих провинциях порядок и обеспечивать сбор налогов для нужд эмирата. Назначенные судьи обеспечивали соблюдение мусульманского права. В целом система правления была мягкой и действовала в рамках исламского права, что поощряло крестьян и представителей племен платить налоги.

Правительство эмирата собирало достаточно налогов, чтобы содержать небольшую, но очень эффективную добровольческую армию, доказавшую свою высокую боеспособность. По оценке самого Абд аль-Кадира, его силы насчитывали 8000 пехотинцев, 2000 всадников и 240 артиллеристов с 20 пушками и были поровну распределены между восемью провинциями. Они использовали классическую тактику партизанской войны: внезапно нападали на французов, заставая их врасплох, наносили им значительный урон и покидали поле боя, как только противник подтягивал силы и получал перевес.

Абд аль-Кадир также построил ряд городов-крепостей на высокогорном плато, чтобы обеспечить своей армии безопасные укрытия на случай контратак французов. В 1848 году, находясь в плену в Тулоне, Абд аль-Кадир так объяснил свою стратегию: «Я был уверен, что в случае возобновления войны буду вынужден уступить вам [французам] все центральные города внутри страны, но вы не сможете добраться до Сахары, потому что ваши средства передвижения будут тормозить вашу армию и не дадут вам продвинуться так далеко»136.

Стратегия алжирского эмира заключалась в том, чтобы завлечь французов вглубь страны, где их силы будут рассредоточены и изолированы друг от друга и их проще будет разгромить. Разговаривая с французским пленным в городе-крепости Тагдемт, Абд аль-Кадир предупредил: «Вы умрете от болезней в наших горах, а те, кого не унесет болезнь, погибнут от пуль моих всадников»137. Это были годы наивысшего расцвета его эмирата, и Абд аль-Кадир был уверен, что со своей хорошо организованной армией и поддержкой населения он победит французов.

Однако он не мог предвидеть той волны насилия и жестокости, которую французы обрушили на народ Алжира. Чтобы лишить Абд аль-Кадира поддержки со стороны населения, генерал Бюжо прибег к тактике опустошения. Его солдаты сжигали целые деревни, угоняли скот, уничтожали урожай и выкорчевывали сады. Им был дан приказ не брать пленных, и они убивали всех подряд, в том числе мирных жителей, включая женщин и детей. Любого из людей аль-Кадира при попытке сдаться также убивали. Чтобы избежать горькой участи, целые племена и деревни начали обращаться против эмира. Кроме того, эта тактика серьезно подорвала сельскую экономику, и налоговые поступления эмирата сократились.

Войску Абд аль-Кадира становилось все труднее выдерживать натиск французов, а местное население от поддержки перешло к неприкрытой враждебности. Семьи его солдат подвергались нападениям со стороны алжирцев, и Абд аль-Кадир собрал жен, детей и пожилых родственников в огромном лагере, который назывался зимала. По описанию самого Абд аль-Кадира, он представлял собой целый город с населением не меньше 60 000 человек. Чтобы дать представление о размере зималы, он утверждал, что «когда араб терял место стоянки своей семьи, порой ему требовалось два дня, чтобы отыскать ее [среди множества других]». Зимала также служил для тылового обеспечения армии Абд аль-Кадира, поскольку там имелись оружейные мастера, седельники, портные и другие ремесленники.

Неудивительно, что зимала стал главной мишенью французов, которые хотели подорвать боевой дух алжирских солдат и оставить войско Абд аль-Кадира без помощи из тыла. Благодаря точным разведданным о местоположении французской армии и хорошему знанию местности Абд аль-Кадиру целых три года удавалось прятать зималу от врага. Но в мае 1843 года кто-то выдал французам расположение лагеря. Абд аль-Кадир и его люди слишком поздно узнали о нападении французов, чтобы вмешаться. «Будь мы там, – впоследствии сказал он на допросе, – мы бы защитили наших жен и детей, и для вас это был бы страшный день. Но Всевышний не пожелал этого. Я узнал о несчастье лишь через три дня. Было уже слишком поздно!»138

1.Эти слова Басмы Буазизи приводятся в статье: "Controversy over 'the Slap' That Brought Down a Government," Asharq Al-Awsat, 2 февраля 2011 года; слова Фаиды Хамди цитируются в статье: Karem Yehia, "Tunisian Policewoman Who 'Slapped' Bouaziz Says 'I Was Scapegoated by Ben Ali,'" Ahram Online, 16 декабря 2014 года. См. также: Yasmine Ryan, "The Tragic Life of a Street Vendor: Al-Jazeera Travels to the Birthplace of Tunisia's Uprisingand Speaks to Mohamed Bouazizi's Family," AlJazeera.com, January 20, 2011; Kareem Fahim, "Slap to a Man's Pride Set Off Tumult in Tunisia," New York Times, January 21, 2011.
2.Фаида Хамди изложила свою версию случившегося в ряде интервью. См.: Yehia, "Tunisian Policewoman Who 'Slapped' Bouazizi,"; Radhouane Addala and Richard Spencer, "I Started the Arab Spring. Now Death Is Everywhere, and Extremism Is Blooming," Daily Telegraph, December 17, 2015.
3.Roger Owen, The Rise and Fall of Arab Presidents for Life (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012); Joseph Sassoon, Anatomy of Authoritarianism in the Arab Republics (Cambridge: Cambridge University Press, 2016).
4.Samir Kassir, Being Arab (London: Verso, 2006), из предисловия автора.
5.Фаида Хамди обсуждает ношение мусульманского платка в «Интервью с Фаидой Хамди», размещенном на канале CorrespondentsDotOrg на YouTube 11 июля 2012 года, https://www.youtube.com/watch?v=JSeRkT5A8rQ.
6.George Will, "Take Time to Understand Mideast Asia," Washington Post, October 29, 2001.
7.Eugene Rogan, The Fall of the Ottomans: The Great War in the Middle East, 1914–1920 (New York: Basic Books, 2015). Перевод на русский: Роган Ю. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018.
8.Суфизм – одна из основных и наиболее распространенных форм мистицизма в исламе. – Прим. науч. ред.
9.Смерть пророка Мухаммада вызвала один из первых расколов в исламе, поскольку у его последователей возникли разногласия по поводу того, кто должен стать его преемником, или халифом, и возглавить мусульманскую общину. Часть мусульман признавали преемство исключительно за потомками Пророка и назвали главой общины Али Ибн Абу Талиба, который, будучи двоюродным братом и зятем Пророка, был его ближайшим родственником. Это течение ислама получило название «шииты» – от арабского «шиат Али», или «партия Али». Но большинство мусульман утверждали, что халифом должен быть самый благочестивый мусульманин, способный лучше других следовать «сунне», т. е. пути, указанному пророком Мухаммадом. Эти мусульмане стали называться «суннитами». На протяжении большей части исламской истории сунниты были преобладающим большинством в мусульманской общине, особенно в арабском и турецком мире, в то время как в Южной Аравии, Персии и Южной Азии укоренились различные варианты шиитского учения.
10.Бей – в Османской империи титул, которым наделялись высокопоставленные лица. – Прим. науч. ред.
11.Хроники Мухаммада Ибн Ахмада Ибн Ийаса (ок. 1448–1524) «Самые замечательные цветы среди событий эпохи» (Bada'i' al-zuhur fi waqa'i' al-duhur) были впервые изданы в Каире в 1893–1894 годах. Существует английский перевод выдержек, касающихся османского завоевания Сирии и Египта: W. H. Salmon, An Account of the Ottoman Conquest of Egypt in the Year A. H. 922 (A. D. 1516) (London: Royal Asiatic Society, 1921) – и полный перевод на французский язык Гастона Вьета: Gaston Wiet, Journal d'un bourgeois du Caire: Chronique d'Ibn Iyâs, vol. 2 (Paris: S. E. V. P. E. N., 1960). Приведенные в этой книге фрагменты взяты из обеих публикаций: Salmon, Account of the Ottoman Conquest, 41–46, и Wiet, Journal d'un bourgeois du Caire, 65–67.
12.Salmon, Account of the Ottoman Conquest, 92–95; Wiet, Journal d'un bourgeois du Caire, 117–120.
13.Там же, 137–139.
14.Там же, 140–43.
15.Wiet, Journal d'un bourgeois du Caire, 171–172.
16.Там же, 187.
17.Праведные халифы – Абу Бакр, Умар, Усман и Али – были первыми преемниками пророка Мухаммада, правившими ранней мусульманской общиной в VII веке. Их сменили халифы династии Омейядов, которые правили из Дамаска в 661–750 годах.
18.Thomas Philipp and Moshe Perlmann, eds., 'Abd al-Rahman al-Jabarti's History of Egypt, vol. 1 (Stuttgart: Franz Steiner, 1994), 33.
19.Salmon, Account of the Ottoman Conquest, 46–49; Wiet, Journal d'un bourgeois du Caire, 69–72.
20.Хроники Шамс ад-Дина Мухаммада Ибн Али Ибн Тулуна (ок. 1485–1546) «Основные сведения о турецких губернаторах Великого Дамаска» были отредактированы и переведены на французский язык Анри Лаустом: Henri Laoust, Les Gouverneurs de Damas sous les Mamlouks et les premiers Ottomans (658–1156/1260–1744) (Damascus: Institut Français de Damas, 1952).
37.Великая Сирия (араб. аш-Шам, или Сурийа аль-кубра) – исторический регион, включавший в себя территории современных Сирии, Ливана, Палестины, Синая, Иордании, восточного Ирака и части юго-запада Турции. В русской историографии иногда называется также Левантом. – Прим. науч. ред.
38.Ахмад Мухаммад аль-Халиди ас-Сафади. «Книга истории эмира Фахр ад-Дина аль-Маани» (Kitab tarikh al-Amir Fakhr al-Din al-Ma'ni); хроники были отредактированы и изданы Асадом Рустумом и Фуадом аль-Бустани под названием «Ливан в эпоху эмира Фахр ад-Дина II аль-Маани» (Asad Rustum and Fuad al-Bustan, Lubnan fi 'ahd al-Amir Fakhr al-Din al-Ma'ni al-Thani, Beirut: Editions St. Paul, 1936, reprinted 1985).
39.Abdul-Rahim Abu-Husayn, Provincial Leaderships in Syria, 1575–1650 (Beirut: American University in Beirut Press, 1985), 81–87.
40.Al-Khalidi al-Safadi, Amir Fakhr al-Din, 17–19.
41.Там же, 214–215.
42.Там же, 150–154.
43.Daniel Crecelius and 'Abd al-Wahhab Bakr, trans., Al-Damurdashi's Chronicle of Egypt, 1688–1755 (Leiden: E. J. Brill, 1991), 286.
44.Там же, 291.
45.Там же, 296.
46.Там же, 310–312.
47.Winter, Egyptian Society Under Ottoman Rule, 24.
48.Ахмад аль-Будайри аль-Халлак. «Ежедневные события Дамаска, 1741–1752 гг.» (Ahmad al-Budayri al-Hallaq, Hawadith Dimashq al-Yawmiyya 1741–1762, Cairo: Egyptian Association for Historical Studies, 1959, 184); George M. Haddad, "The Interests of an Eighteenth Century Chronicler of Damascus," Der Islam 38 (June 1963): 258–271.
49.Budayri, Hawadith Dimashq, 202.
50.Там же, 129.
51.Там же, 219.
52.Там же, 57.
53.Там же, 112.
70.Этот драматический рассказ о смерти Захира Ал Умара содержится в хронике Михаила ас-Саббага (ок.1784–1816) «История шейха Захира Ал Умара аз-Зейдани» (Mikha'il al-Sabbagh, Tarikh al-Shaykh Zahir Аl'Umar al-Zaydani, Harisa, Lebanon: Editions St. Paul, 1935, 148–158).
71.Рассказ приводится в книге: Alexei Vassiliev, The History of Saudi Arabia, London: Saqi, 2000, 98. (Васильев А. М. История Саудовской Аравии. – М.: Наука, 1982.)
72.Philipp and Perlmann, Abd al-Rahman al-Jabarti's History of Egypt, vol. 4, 23.
73.Mikhayil Mishaqa, Murder, Mayhem, Pillage, and Plunder: The History of Lebanon in the Eighteenth and Nineteenth Centuries (Albany: SUNY Press, 1988), 62.
74.Thomas Philipp and Moshe Perlmann, eds., 'Abd al-Rahman al-Jabarti's History of Egypt, vol. 3 (Stuttgart: Franz Steiner, 1994), 2.
75.Philipp and Perlmann, 'Abd al-Rahman al-Jabarti's History of Egypt, vol. 3, 13.
76.Там же, т. 3, 8.
77.Там же, т. 3, 51.
78.M. de Bourienne, Mémoires sur Napoléon, 2 vols. (Paris, 1831); рассказ приводится там же, 57, 63.
79.Philipp and Perlmann, 'Abd al-Rahman al-Jabarti's History of Egypt, vol. 3, 56–57.
97.Полный английский перевод и комментарии к работе ат-Тахтави «Извлечение чистого золота из краткого описания Парижа, или Драгоценный диван сведений о Париже» приводятся в книге: Daniel L. Newman, An Imam in Paris: Al-Tahtawi's Visit to France (1826–1831) (London: Saqi, 2004). (Рифаа Рафи ат-Тахтави. Извлечение чистого золота из краткого описания Парижа, или Драгоценный диван сведений о Париже. – М.: Наука, 2009.)
98.Newman, An Imam in Paris, 99, 249.
99.Там же, 105, 161.
100.Рифаа Рафи ат-Тахтави. Извлечение чистого золота из краткого описания Парижа, или Драгоценный диван сведений о Париже / Пер. В.Н. Кирпиченко. – М.: Наука, 2009. – Серия «Литературные памятники».
101.Анализ конституции приводится там же, 194–213.
102.Здесь и далее цит. по пер. В.Н. Кирпиченко.
103.Коран и Сунна (собрание преданий о жизни и деятельности пророка Мухаммада) – два основных источника в исламе. – Прим. науч. ред.
104.Анализ революции 1830 года ат-Тахтави приводится там же, 303–330.
105.Перевод указа о реформах 1839 года приводится в кн.: J. C. Hurewitz, The Middle East and North Africa in World Politics, vol. 1 (New Haven, CT: Yale University Press, 1975), 269–271.
106.Текст указа о реформах 1856 года приводится там же, 315–318.
107.Дневник Мухаммада Саида аль-Устувана, османского судьи в Дамаске, был отредактирован и издан Асадом аль-Устувана под названием «Свидетельства очевидца событий в Дамаске в середине XIX века, 1840–1861» (As'ad al-Ustuwana, Mashahid wa ahdath dimаshqiyya fi muntasif al-qarn al-tasi' 'ashar (1840–1861), Damascus: Dar al-Jumhuriyya, 1993), 162.
108.Jonathan Frankel, The Damascus Affair: "Ritual Murder," Politics, and the Jews in 1840 (Cambridge: Cambridge University Press, 1997).
109.Bruce Masters, "The 1850 Events in Aleppo: An Aftershock of Syria's Incorporation into the Capitalist World System", International Journal of Middle East Studies 22 (1990), 3–20.
110.Leila Fawaz, An Occasion for War: Civil Conflict in Lebanon and Damascus in 1860 (London: I. B. Tauris, 1994); Ussama Makdisi, The Culture of Sectarianism: Community, History, and Violence in Nineteenth-Century Ottoman Lebanon (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 2000).
111.Мемуары Абу ас-Сууда аль-Хасиби, знатного мусульманина из Дамаска, приводятся в книге: Kamal Salibi in "The 1860 Upheaval in Damascus as Seen by al-Sayyid Muhammad Abu'l-Su'ud al-Hasibi, Notable and Later Naqib al-Ashraf of the City," in William Polk and Richard Chambers, eds., Beginnings of Modernization in the Middle East: The Nineteenth Century (Chicago: University of Chicago Press, 1968), 190.
112.Mikhayil Mishaqa, Murder, Mayhem, Pillage, and Plunder: The History of the Lebanon in the Eighteenth and Nineteenth Centuries, 244.
127.Этим советником был Ахмед Джевдет-паша, см.: Charles Issawi, The Economic History of Turkey, 1800–1914 (Chicago: University of Chicago Press, 1980), 349–351; Roderic Davison, Reform in the Ottoman Empire, 1856–1876 (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1963), 112.
128.Mzali and Pignon, "Documents sur Kheredine", 189–190.
129.Owen, Middle East in the World Economy, 100–121.
130.Там же, 122–152.
131.Оба текста приводятся в книге: Hurewitz, The Middle East and North Africa in World Politics, vol. 1 (New Haven, CT: Yale University Press, 1975), 227–231.
132.Newman, An Imam in Paris (London: Saqi, 2004), 326–327.
133.Alexandre Bellemare, Abd-el-Kader: Sa Vie politique et militaire (Paris: Hachette, 1863), 120.
134.Оригинальные тексты обоих договоров с переводом на английский язык приводятся в книге: Raphael Danziger, Abd al-Qadir and the Algerians: Resistance to the French and Internal Consolidation (New York: Holmes & Meier, 1977), 241–260. Карты с указанием территорий, подконтрольных Франции и эмирату Абд аль-Кадира, приведены там же, 95–96 и 157–158.
135.Этот рассказ приводится в книге: Bellemare, Abd-el-Kader, 260.
136.Bellemare, Abd-el-Kader, 223.
137.A. de France, Abd-El-Kader's Prisoners; or Five Months' Captivity Among the Arabs (London: Smith, Elder and Co., n.d.), 108–110.
138.Bellemare, Abd-el-Kader, 286–289. Сын Абд аль-Кадира рассказал о том, как нападение на зималу отразилось на боевом духе солдат, в книге: Tuhfat al-za'ir fi tarikh al-Jaza'ir wa'l-Amir 'Abd al-Qadir (Beirut: Dar al-Yaqiza al-'Arabiyya, 1964), 428–431.

Bepul matn qismi tugad.

4,4
109 baho
87 496,35 s`om
Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
04 sentyabr 2019
Tarjima qilingan sana:
2019
Yozilgan sana:
2009
Hajm:
1064 Sahifa 57 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-0013-9152-4
Mualliflik huquqi egasi:
Альпина Диджитал
Yuklab olish formati: