Kitobni o'qish: «Черная капелла. Детективная история о заговоре против Гитлера»

Tom Dunkel

WHITE KNIGHTS IN THE BLACK ORCHESTRA: THE EXTRAORDINARY STORY OF THE GERMANS WHO RESISTED HITLER

© 2022 by Tom Dunkel

Published by arrangement with The Robbins Office, Inc. International Rights Management: Greene & Heaton

Литературный редактор Александра Кириллова

В дизайне обложки использован элемент оформления::

©️ musmellow / Shutterstock.com;

В оформлении авантитула использованы иллюстрации:

©️ edel, musmellow / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Новикова Т.О., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Посвящается моему брату Биллу – самому давнему моему другу и главному знатоку истории. И нашему отцу, которого, как и миллионы американцев, призвали на «Священную войну»

Никто не совершил большей ошибки, чем тот, кто ничего не сделал, поскольку думал, что может сделать слишком мало.

Эдмунд Берк, ирландский писатель и политик XVIII века

1
Дома и за рубежом

Воскресным декабрьским утром 1930 года главный пастор Абиссинской баптистской церкви в Нью-Йорке объявил войну Великой депрессии. Более четверти населения Гарлема (преимущественно чернокожие) не имело работы, и он больше не мог видеть их отчаяние. В свои шестьдесят пять лет Адам Клейтон Пауэлл-старший все еще был фигурой внушительной и читал яркие проповеди. И на сей раз его получасовая речь привела в восторг паству. Люди хлынули в зал общины внизу церкви.

– Секира при корне дерев лежит, – гремел Пауэлл, повторяя слова Евангелия от Луки. – Безработные черные, ведомые голодным Богом, придут в негритянские церкви, алкая плодов! И, не найдя ничего, скажут: «Сруби их и брось в огонь!»¹

В Абиссинской церкви открыли бесплатную раздачу супа и создали фонд помощи безработным. Достопочтенный пастор объявил, что жертвует свое жалованье за четыре месяца, чтобы показать достойный пример.

Паства отреагировала с неожиданным энтузиазмом. Многие направились к алтарю, роясь в карманах. Деньги сыпались в чаши для пожертвований. Одна женщина отдала бумажник с зарплатой за неделю. В конце службы дьяконы насчитали полторы тысячи долларов наличными и чеками. С характерной нескромностью Пауэлл объявил:

– Это самая впечатляющая кульминация проповеди в моей жизни!²

И Дитрих Бонхёффер тоже никогда не видел ничего подобного. А он прошел большой путь, чтобы принять участие в этой проповеди.

К двадцати одному году немецкий богослов Дитрих Бонхёффер успел получить степени бакалавра, магистра и доктора. Какое-то время он работал помощником пастора в лютеранской церкви Барселоны. К двадцати четырем и он окончил докторантуру по системному богословию в университете Берлина, но для посвящения в сан в Германии был еще слишком молод. Чтобы не терять времени, он решил проучиться два семестра в Объединенной теологической семинарии в Нью-Йорке. Эту семинарию по праву считали колыбелью прогрессивного христианского просвещения. В сентябре Бонхёффер отплыл в Америку на корабле «Колумб».

Объединенная теологическая семинария располагалась в кампусе Колумбийского университета, всего в трех с небольшим километрах – и на колоссальном расстоянии в плане доходов – от Абиссинской баптистской церкви. Вместо того чтобы посещать соседнюю Риверсайдскую церковь – пышное, неоготическое здание, вдохновленное знаменитым Шартрским собором и построенное на деньги богатых прихожан, среди которых был и Джон Д. Рокфеллер, – Бонхёффер предпочитал на велосипеде отправляться на 138-ю Западную улицу. К абиссинским баптистам. Франклин Фишер, чернокожий семинарист из Алабамы, как-то предложил ему заехать и познакомиться³. Бонхёффер не только стал прихожанином церкви, но и подружился с достопочтенным Пауэллом и вскоре начал преподавать в воскресной школе, совершать визиты к прихожанам и проводить еженедельные занятия женской группы по изучению Библии. Он считал «личное знакомство с неграми» столь же ценным, сколь занятия в семинарии ⁴.

Пауэлл обратился к религии, когда ему было около тридцати. А Бонхёффер с детства знал, что хочет стать священником. В пятнадцать лет он изучал иврит, греческий и французский языки, а также латынь ⁵. Братья поддразнивали его за такой выбор профессии. Они заявляли, что организованная религия – скучная и устаревшая, на что Дитрих отвечал: «Тогда я ее реформирую!» И он не шутил.

В семье Бонхёффер было восемь детей. Дитрих и его сестра-двойняшка Сабина были шестым и седьмым ребенком. Состоятельные светские родители редко посещали церковь. Отец – Карл Бонхёффер – возглавлял отделение психиатрии и неврологии в госпитале Шарите´, крупнейшей учебной больнице Берлина. Его взгляды были абсолютно традиционными, и он не желал иметь ничего общего с Зигмундом Фрейдом и его психоаналитическим бредом. Мать – Паула Бонхёффер – окончила университет, но посвятила себя детям. В первые, самые важные для формирования личности ребенка годы она сама обучала всех своих детей. «Позвоночник немцам ломают дважды, – часто говорила она. – Сначала в школе, потом – в армии»⁶.

Бонхёфферы жили в роскошном особняке в Грюневальде. В этом зеленом берлинском районе жили кинозвезды и крупные промышленники. Также у семьи был летний дом в горах Гарца. Дети строго подчинялись правилам (упорно учились, давали возможность взрослым спокойно общаться за обеденным столом, уверенно пожимали руку другим людям – слабые, вялые рукопожатия были запрещены). Имели глубокие знания в области искусства, музыки и культуры. За детьми постоянно присматривали няни, экономки и даже кухарки. В старших классах Дитрих признавался Сабине: «Я должен вырваться и жить самостоятельно, без постоянной опеки». Наверное, поэтому много лет спустя он пренебрег роскошной Риверсайдской церковью, предпочтя ей бедную Абиссинскую ⁷.

Светлые шелковистые волосы, немецкий акцент, изысканные манеры Старого Света и природная скромность (приятель сухо замечал, что Дитрих «не из тех, кто выставляет свои достоинства напоказ») делали Бонхёффера, казалось бы, абсолютно неуместным в Гарлеме ⁸. Однако он всем сердцем полюбил этот квартал, запоем читал книги У. Э. Б. Дюбуа⁹и стихи Лэнгстона Хьюза¹⁰. Бонхёффер прекрасно играл на рояле – он вырос на сонатах Моцарта. Но в Гарлеме он изменил своим вкусам. Все вечера он проводил в прокуренных джазовых клубах – например, «Коттон» или «Топ Хэт». Он высоко ценил негритянские спиричуэлс ¹¹. В его комнате частенько звучал проникновенный баритон Пола Робсона: «Go down Moses! Way down in Egypt land. Tell old Pharaoh, Let my people go!»¹².

В этом городе все находило отклик в душе молодого богослова; все, кроме «ужасающей абсурдности» сухого закона. В письме к родителям Бонхёффер отмечал: «Если бы кто-то попытался испробовать Нью-Йорк на полную катушку, это означало бы практически смерть». Методичный Дитрих отправился в Америку с блокнотом, куда записал подходящие ответы любопытным ньюйоркцам, которые захотят узнать, испытывают ли немцы чувство вины за развязанную ими Первую мировую войну. Этого вопроса ему не задали ни разу.

Самый большой сюрприз ожидал его в семинарии. Американцы уделяли очень мало внимания изучению Священного Писания и Библии. «Здесь нет теологии», – жаловался Бонхёффер ¹³. Однако не оценить обширной в остальном учебной программы он не мог. Рейнгольд Нибур¹⁴, бывший социалист, неокальвинист, недавно пришел в Объединенную семинарию. Бонхёффер записался на его курс «Этические взгляды в современной литературе». Книга Синклера Льюиса «Элмер Гентри¹⁵»показалась ему довольно провокативной, он любил Ибсена и полностью отвергал циничного Джорджа Бернарда Шоу. Один из студентов познакомил его с идеями пацифизма и всехристианского единства – экуменизма, более идеалистическими, чем фирменное «практическое богословие» Рейнгольда Нибура.

Бонхёффер стремился проводить каждую минуту за рубежом с пользой. День благодарения он провел в Вашингтоне вместе с Франклином Фишером. Там они осмотрели мемориал Линкольна. Со швейцарским соучеником в Рождество Бонхёффер отправился на Кубу. Затем Дитрих решил стать настоящим американцем и получить водительские права. Он отправился на экзамен – и провалился. Товарищ по семинарии, Пауль Леман, дал ему полезный совет: хочешь сдать экзамен в Нью-Йорке – дай на лапу экзаменатору¹⁶. Взятка?! «Я никогда так не сделаю!» – возмутился Бонхёффер.

Дитрих отправился на экзамен во второй раз. И снова провалился. В третий раз его сопровождал Леман. Бонхёффер отправился на экзамен – и сдал!

– Я смог! – воскликнул он.

– Конечно, – пожал плечами Леман. – Я дал тому парню пять долларов.

Получив права весной 1931 года, Бонхёффер вместе с французским студентом отправился в Мексику. На стареньком «Олдсмобиле», позаимствованном у друга, они проехали четыре тысячи миль. Больше всего Дитриха изумлял, причем неприятно, закоренелый расизм американцев. Как белые могут восхищаться гениальным аранжировщиком, композитором и дирижером Дюком Эллингтоном и при этом запрещать ему пить воду из одного с ними фонтанчика просто потому, что он чернокожий? В Германии ничего подобного не было.

Пока не было.

В Нью-Йорк Бонхёффер отправился за три недели до немецких выборов 1930 года. В них принимал участие новый кандидат, мюнхенский антисемит со смешными усиками, Адольф Гитлер. К изумлению экспертов, ему за очень короткий срок удалось полностью изменить политический ландшафт Германии. Его националистическая буйная партия заняла на выборах второе место, и Гитлер получил возможность расправить плечи. Его полувоенная организация штурмовиков (Sturmabteilung, SA, СА, или в просторечии «коричневорубашечники») и элитная охрана (Schutzstaffel, SS, СС – «чернорубашечники») с каждым днем казались все менее комичными. Теперь они внушали страх.

В ноябре Бонхёффер получил письмо от младшего брата, адвоката Клауса. «Народ заигрывает с фашизмом, – писал Клаус. – Если эта радикальная волна захлестнет и образованные классы, боюсь, нации поэтов и философов придет конец». Мать тоже беспокоилась – у фрау Бонхёффер возникло тягостное чувство, что «скоро появится правительство нацистов»¹⁷. А вот отец, Карл Бонхёффер, сохранял оптимизм. В апреле 1931 года он уверял сына, что риски политической катастрофы явно «завышены» и не стоит поддаваться панике. «Помимо всего прочего, – писал он, – даже нацисты не так глупы, чтобы полагать, будто мы способны вести войну».

Через три месяца учеба в Нью-Йорке закончилась. Дитрих Бонхёффер собрал чемодан, упаковал недавно приобретенную коллекцию записей спиричуэлс, отплыл в Европу. Ему было любопытно увидеть, насколько изменилась родная страна и он сам.

2
Послевоенный туман

Адольф Гитлер родился в Австрии, но во время Первой мировой войны служил в баварской армии. За четыре года ему удалось получить лишь звание ефрейтора – всего на одну ступень выше, чем рядовой. Он был дважды ранен, но единственным тяжким последствием войны для него стало абсолютное нежелание мириться с условиями Версальского договора. Германии пришлось выплатить колоссальные репарации в размере 33 миллиардов долларов, а также практически отказаться от армии – отныне в стране не могло быть больше 100 тысяч солдат и 36 военных кораблей. Последним унижением стал пункт о виновности в развязывании войны. Германия должна была принять на себя исключительную ответственность «за причинение всех потерь и всех убытков, понесенных Союзными и Объединившимися правительствами и их гражданами вследствие войны»¹⁸.

В сентябре 1919 года, все еще продолжая служить в Мюнхене, ефрейтор Гитлер стал 55-м членом недавно созданной крайне правой Немецкой рабочей партии. В следующем году он ушел из армии и принял на себя руководство пропагандой. Благодаря ему партия изменила название – отныне это была Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (членов партии называли нацистами). Именно Гитлер придумал броский флаг с черной свастикой на красно-белом фоне. Вскоре Адольф Гитлер стал главой новой партии.

8 ноября 1924 года Гитлер решил свергнуть баварское правительство. Центром заговора стала большая мюнхенская пивная «Бюргербройкеллер». Заговор завершился грандиозным провалом. В результате так называемого пивного путча нацистская партия была объявлена вне закона, а лидер ее приговорен к пяти годам в тюрьме Ландсберг за государственную измену. Впрочем, в заключении Гитлер провел всего восемь месяцев. Условия были весьма комфортными, и за это время он написал книгу – автобиографию и одновременно политический манифест. Перед Рождеством 1924 года Гитлера выпустили, и он сразу же принялся за восстановление нацистской партии. Через несколько месяцев увидел свет его труд «Моя борьба»¹⁹. Хотя за первый год было продано всего 9473 экземпляра, выход книги существенно упрочил политическую репутацию автора²⁰. Гитлер описывал планы нацистской партии по восстановлению Германии – среди прочего отказ от Версальского договора и избавление от вредоносных коммунистов, социалистов и евреев.

В «Моей борьбе» упомянут лишь один американец – реакционный автомобильный магнат Генри Форд. «Биржевыми силами Американского союза управляют евреи, – писал Гитлер. – Лишь один великий человек, Форд, к их ярости, все еще сохраняет полную независимость»²¹. Лидер нацистов был давним почитателем Форда, фотография американского предпринимателя даже висела на стене его мюнхенского кабинета²². Чуть раньше, за год до выхода книги, американский журналист спрашивал Гитлера, считает ли он, что Форд должен баллотироваться в президенты Соединенных Штатов. «Хотел бы я иметь возможность послать своих штурмовиков в Чикаго и другие крупные американские города, чтобы помочь ему на выборах, – ответил Гитлер ²³. – Мы видим в Генри Форде лидера зарождающегося фашистского движения в Америке»²⁴.

Германия не успела оправиться от Первой мировой войны, как начала ощущать влияние набирающей обороты Великой депрессии, начавшейся в Соединенных Штатах. Безработица перевалила за 8 % и стремилась к 30 %. Промышленное производство сократилось, инфляция стремительно росла. Батон хлеба стоил больше миллиона рейхсмарок ²⁵. Курс доллара превышал четыре триллиона рейхсмарок за доллар. Немецкие деньги практически ничего не стоили – дети клеили из них воздушных змеев. Взрослые видели, как их сбережения буквально превращаются в дым – рейхсмарки использовали для розжига²⁶.

Еще больше осложняла ситуацию политическая нестабильность. С 1871 года и до конца Первой мировой войны в Германии правила наследственная монархия. Однако после поражения в войне кайзер Вильгельм II отрекся от престола и позорно бежал в Нидерланды. Послевоенная Веймарская республика стала демократическим экспериментом – настолько смелым, что право голоса получили даже женщины (что было внове для Европы того времени), и настолько хаотичным, что в выборах принимали участие более трех десятков партий.

Реконструируя свою политическую систему, немцы во многих отношениях строили машину с двумя моторами. По новой конституции номинальным командующим армией становился президент, избираемый народным голосованием на семь лет. В то же время он был наделен дополнительными полномочиями, благодаря чему в период кризиса мог подчинить себе другие ветви власти. Реальная конституционная власть оказалась сосредоточена в руках канцлера и кабинета министров – кандидатов должен был одобрить рейхстаг, или нижняя палата парламента. Представительство каждой партии в рейхстаге определялось результатами выборов – за каждые 60 тысяч голосов партия получала одно место. Члены второй, менее влиятельной палаты, рейхсрата, назначались немецкими землями.

Во главе веймарского правительства всегда оказывалась левоцентристская Социал-демократическая партия, но ей ни разу не удалось получить парламентское большинство. Приходилось полагаться на весьма непрочные коалиции. На выборах 1928 года социал-демократы получили 30 % голосов, чего хватило лишь на 153 места в рейхстаге, насчитывавшем в то время 491 место. Поэтому пришлось заключать шаткий союз с тремя мелкими партиями. На тех выборах нацисты набрали чуть больше двух с половиной процентов. Однако все больше немцев считали, что решительный лидер – приверженец ультранационалистических идей предпочтительнее бесхребетного правительства. Пусть Гитлер и не обладал какими-то достоинствами, его уверенности оказалось достаточно. Яркий оратор, он постоянно твердил, что коммунисты и евреи довели Германию до гибели. Сначала Гитлер выступал перед буйными завсегдатаями пивных, а вскоре уже собирал огромные митинги, в которых принимали участие более 20 тысяч его последователей²⁷.

К 1930 году доля социал-демократов на выборах сократилась до 24 %, тогда как нацистам удалось занять второе место с 18 %. Социал-демократы сформировали очередную сомнительную коалицию, которая вскоре рухнула. В 1925 году президентом был избран престарелый Пауль фон Гинденбург (ему, бывшему фельдмаршалу Первой мировой войны, было уже за восемьдесят). Используя свои дополнительные полномочия, он назначил правительство меньшинства, возглавляемое более умеренной партией Центра. Германия топталась на месте, все сильнее погружаясь в трясину депрессии.

В 1932 году Гинденбург вновь победил на выборах и вновь создал коалицию партии Центра. Первого июня он отверг кандидатуру Гитлера и предложил пост канцлера убежденному консерватору, избегавшему всяческой театральности, Францу фон Папену. Но Папен получил настолько мизерную поддержку в рейхстаге, что Гинденбургу пришлось срочно объявлять новые парламентские выборы, которые состоялись в июле. Нацисты вели свою кампанию под девизом «Вся власть Адольфу Гитлеру». Они утверждали, что только Гитлер способен предотвратить назревающий коммунистический переворот²⁸. И это сработало. Нацисты получили 37 % голосов и стали крупнейшей политической силой, хотя и не обладавшей никакими способностями к искусству формирования коалиций. Они не смогли найти партнеров для формирования правительства. Третий раунд выборов назначали на ноябрь.

На сей раз нацисты потерпели поражение и потеряли 34 места в рейхстаге. Началась долгая борьба за посты в правительстве. В конце концов, Папен разыграл настоящий дворцовый гамбит. Он убедил Гинденбурга сделать Гитлера канцлером, а сам смирился с понижением до вице-канцлера. Так он рассчитывал стать кукловодом своего неопытного соперника. Политическому союзнику Папен хвастливо говорил: «За два месяца мы задвинем Гитлера так далеко в угол, что ему останется только визжать»²⁹.

Восьмидесятипятилетний Пауль фон Гинденбург принял присягу канцлера Адольфа Гитлера в полдень 30 января 1933 года. Новый канцлер поклялся «приложить все свои силы к обеспечению благополучия немецкого народа, защищать конституцию и законы немецкого народа… обеспечить справедливость и правосудие для всех»³⁰.

В тот вечер по улицам Берлина прошло факельное шествие, во главе которого с каменными лицами шли штурмовики СА. Руки взметнулись в римском салюте – «Хайль, Гитлер!» Так наступило будущее.

Во время Первой мировой войны трое старших сыновей Паулы и Карла Бонхёффер были призваны в армию. Представить себе, что второй сын, Вальтер, возьмет в руки оружие, было невозможно, однако в восемнадцать лет он отправился на фронт. В апреле 1918 года, прослужив всего месяц, он получил ранение во время артобстрела³¹. «Сегодня мне сделали вторую операцию, – писал он родителям из полевого госпиталя. – Но в мире есть много гораздо более интересного, чем моя рана». Через три часа он умер. Паула несколько недель провела в постели, не в силах справиться с горем. Ее муж, который всегда описывал семейные события в дневнике, после гибели Вальтера еще десять лет не мог взяться за записи.

Бонхёфферы боялись, что трагедия повторится. Вся семья испытывала отвращение к Гитлеру не только из-за его политики, но и из-за постоянных угроз нарушить мир в Европе. Меж тем, когда в конце июня 1931 года Дитрих вернулся в Берлин, эти угрозы становились все реальнее.

Пока Гитлер занимался консолидацией власти, Бонхёффер приступил к работе, о которой мечтал всю жизнь. Технический колледж Берлина пригласил его на должность студенческого пастора. В ноябре он наконец-то был посвящен в сан. Через два месяца он начал преподавать в Берлинском университете. На основе своих лекций по Книге Бытия Бонхёффер написал книгу «Творение и падение», в которой среди прочего отметил: «В Библии есть только две истории искушения: искушение первого человека и искушение Христа… Либо искушается Адам во мне – и тогда падение ждет нас. Либо искушается Христос во всех нас – и тогда на падение обречен Сатана».

Пастор Бонхёффер никогда не испытывал искушения заигрывать с нацистами. Он совершил один из первых публичных актов сопротивления новому режиму. Через два дня после инаугурации Гитлера Дитрих Бонхёффер в 17:45 подошел к микрофону – пятнадцать минут он в прямом эфире выступал в программе «Берлинский радиочас». Эта передача выходила каждую неделю и была посвящена немецкой молодежи.

Другие ораторы говорили о сельской молодежи или о том, чем сегодняшние студенты отличаются от своих предшественников. Бонхёффер выбрал более весомую тему: «Изменившееся представление о фюрере у молодого поколения»³². Свое выступление он закончил почти прямым намеком на Гитлера. «Если тот, кто обладает огромной властью, подчинится желаниям своих последователей, которые всегда стремятся сделать из него кумира, образ вождя постепенно превратится в образ вождя, вводящего в заблуждение, – предостерегал Бонхёффер. – Вожди, которые мнят себя богами, насмехаются над Богом»³³. Это были мудрые и смелые слова. Но никто их не услышал. Когда Бонхёффер подошел к кульминации своего выступления, звук отключили. Сначала священник решил, что это чьи-то происки, но оказалось, что он просто превысил отведенное ему время и у звукооператора не было выбора – он обязан был начать следующую программу³⁴. Твердо решив донести свои мысли до публики, Бонхёффер отправил текст радиовыступления в местную газету, где его и опубликовали³⁵.

В тот же зимний вечер в эфир вышел другой оратор. Канцлер Гитлер сделал свое выступление на удивление коротким и милым. Обращение к соотечественникам длилось всего 13,5 минуты. Он говорил, что безработицу следует сократить «за четыре года», что он был бы «счастлив, если бы мир, сокращая вооружения, сделал ненужным любое наращивание нашей военной мощи». Ни sturm. Ни drang. Ни бури. Ни натиска. Никаких военных барабанов³⁶.

«Вступив в должность, – писал журналист The New York Times, – господин Гитлер говорил гораздо более умеренно – и по тону, и по выбору слов, – чем в последние два года»³⁷.

Впрочем, в тот же день, до выступления на радио, Гитлер произнес более типичную для себя речь перед членами нацистской партии. Он заверил их, что разберется с намерением «убийц-коммунистов» разрушить зарождающийся Третий рейх. «Сохраняйте спокойствие! – призвал он своих сторонников. – Час разрушения этого ужаса придет!»³⁸

3
Шум и ярость

Генри Форд продолжал работать, несмотря на то что его состояние оценивалось примерно в сто миллионов долларов США. Среди прочего президент Ford Motor Company занимался газетным бизнесом. Страницы газеты Dearborn (Michigan) Independent стали его рупором. В начале 1920-х он решил отказаться от анонимности и выпустил сборник статей о политике и культуре под собственным именем. Четырехтомный труд носил название «Международное еврейство. Важнейшая проблема мира». Адольф Гитлер держал на столе в приемной стопку этих книг для интересующихся³⁹. Это был настоящий Генри Форд, без тормозов. Главы назывались по-разному: «Как действует международная еврейская денежная сила», «Евреи – помощники Бенедикта Арнольда⁴⁰». Глава 47 третьего тома называлась «Еврейский джаз становится нашей национальной музыкой». Эта музыка явно была не по душе любителю стиля кантри со Среднего Запада.

«Популярная музыка – монополия евреев. Джаз – еврейское творение, – негодовал Форд. – Обезьяньи крики, визг джунглей, ворчание, писк и вздохи пещерной любви маскируются несколькими лихорадочными нотами… Неудивительно, что, где бы ни обнаружилось пагубное влияние на общество, везде находишь группу евреев!»⁴¹

О, кстати: безумные танцы под джазовую музыку, типа чарльстона, ведут к беспорядочным половым связям⁴².

Обезьяньи крики? Пещерная любовь? Ошеломленный нападками Форда Юлиан Фус, невысокий худощавый очкарик, пианист, деливший время между Соединенными Штатами и родной Германией, в 1927 году приехал в берлинскую студию вместе со своим небольшим оркестром и записал инструментальную вещицу Let’s All Henry Ford. Пьеса была написана в стиле свингующего чарльстона со странными элементами кантри, скрипичными риффами и завываниями труб. Название пьесы перекликалось с названием джазового хита Let’s All Go to Mary’s House, очень модного несколькими годами ранее.

Информационное и новостное агентство Associated Press называло Фуса «королем берлинского джаза». Он стал первым немецким джазменом, сыгравшим «Рапсодию в стиле блюз» американского джазового композитора Джорджа Гершвина. У него были и другие записи, в том числе Bananas’ Skin Stomp и Auf Wiedersehen, Herr Doktor⁴³. В интервью канадской газете Фус говорил, что поначалу немцы считали эту энергичную, не подчиняющуюся строгим правилам музыку «слишком шумной». Но со временем отношение изменилось.

«Сегодня джаз слушают все – за исключением некоторых национал-социалистических ворчунов, которым все еще хочется вернуть венские вальсы, чего, конечно же, никогда не будет».

Германия находилась на грани политических и социальных перемен. Гитлер умело сочетал харизму культа личности с ностальгической ксенофобией. Если перейти на музыкальные термины, его форте⁴⁴представляло собой строго регламентированный венский вальс авторитаризма – полную противоположность свободному и раскованному джазу многопартийной демократии. Штурмовики и эсэсовцы не теряли времени. Они ясно давали понять обществу, что приход к власти Гитлера знаменует рассвет новой, более мускулистой Германии.

А Фус тем временем обосновался в Берлине. Вместе с женой Лили он приобрел ночной клуб, где и сам порой играл на пианино. Вскоре ставший популярным клуб «У Юлиана Фуса» располагался в западной части города, по соседству с отелем «Эдем». Здесь с удовольствием собирались художники, актеры и журналисты. Одним мартовским вечером 1933 года в клуб пришли два штурмовика и набросились на Фуса. Они обзывали его «грязным евреем» и «подонком» и обвиняли в том, что он якобы не вернул долг кредитору. Конечно же, это была ложь. Лили вызвала полицию, и штурмовиков выгнали.

Через две с половиной недели уже шестеро молодчиков (четверо из них – штурмовики) вломились в клуб в пять утра и потребовали выпивку⁴⁵. Фус объяснил, что после трех часов ночи спиртное подают только членам клуба. Это совсем не обрадовало незваных гостей. Двое принялись избивать Фуса с криками «грязный еврей». Фус был весь в крови. Один штурмовик навел на работников клуба пистолет, а другой четырежды выстрелил в стены и потолок. Разбушевавшихся молодчиков вновь пришлось успокаивать с помощью полиции.

Король берлинского джаза действительно был евреем – и в Германии он больше не чувствовал себя в безопасности.

В юности Фус ездил к родственникам в Нью-Йорк. Америка так ему понравилась, что он остался там на несколько лет и в 1916 году получил американское гражданство. Во время Первой мировой войны его даже призвали в армию, но в боевых действиях он не участвовал. Уже тогда Германия находилась на грани безумия, и двойное гражданство стало для него настоящим спасением.

Оправившись после того избиения, Юлиан Фус закрыл свой клуб и в 1934 году вернулся в Нью-Йорк, не имея ни малейшего желания возвращаться в Берлин.

Франц фон Папен просчитался. Адольф Гитлер, став канцлером, «визжать» не собирался. У него были другие планы. Он воплотил их в жизнь всего за месяц. 27 февраля 1933 года около девяти часов вечера вспыхнуло величественное здание Рейхстага. Спасти его было невозможно. На месте пожара полиция арестовала молодого безработного каменщика, нидерландского коммуниста Маринуса ван дер Люббе. Гитлер объявил пожар «знамением Божьим» и сообщил, что поджог, совершенный ван дер Люббе, был частью коммунистического заговора. Лидеры Германской коммунистической партии заявили, что они к этому непричастны, а ван дер Люббе – орудие нацистов. Именно нацисты, утверждала немецкая компартия, заставили юношу поджечь Рейхстаг – так они хотели оправдать истребление своих политических соперников.

Что до ван дер Люббе, он утверждал, что действовал в одиночку. Сомнений в его виновности не было, его осудили и обезглавили. Также арестовали трех болгарских коммунистов, впрочем, за неимением доказательств их вскоре освободили.

Германский парламент обосновался в здании Кролль-оперы – отличная сцена для вагнерианской драмы нацистской политики. Разъяренный тем, что болгарам удалось избежать наказания, Гитлер твердо решил, что отныне все процессы о государственной измене будет рассматривать «народный суд», Volksgerichtshof. Канцлер использовал поджог Рейхстага, чтобы убедить Гинденбурга в необходимости якобы временных ограничений гражданских свобод. Так, была отменена свобода прессы, свобода собраний, свобода слова, неприкосновенность личности и право на приватность телеграфного и телефонного сообщения.

Эти меры стали всего лишь прелюдией к принятию закона о чрезвычайных полномочиях, подписанного уже 23 марта 1933 года. Рейхстаг во всех смыслах признал свое бесправие, предоставив Гитлеру практически неограниченные полномочия. Все стороны жизни были пересмотрены в соответствии с видением мира этого уже совсем не комического персонажа. Согласно «арийскому параграфу» закона о чрезвычайных полномочиях, на государственную службу отныне принимали только людей чистейшего арийского происхождения – в результате тысячи евреев мгновенно лишились работы. Это называлось выравниванием, Gleichsaltung: синхронизация всех сторон немецкой жизни, превращение страны в единое сердце нацизма. Новая политика затронула и культуру. Появился безобразный унизительный термин «негритянско-еврейский джаз». Отныне джаз считался декадентской и противоречащей арийским ценностям музыкой ⁴⁶. В кафе и танц-холлах появились таблички «Свинг запрещен» – это стало первым шагом к полному отказу от «декадентщины».

Джазмен Юлиан Фус был не единственным.

Уже в первые дни Третьего рейха сторонники нацистов нападали на евреев и других «врагов государства» практически повсеместно. Всего за два месяца правления Гитлера евреи, имевшие паспорта других государств, подали в свои посольства в Берлине 150 жалоб на насилие⁴⁷. До 600 тысяч евреев – граждан Германии – никому не было дела. Они стали самой легкой добычей. Искать помощи было бесполезно – полиция не торопилась реагировать на жалобы «ублюдков». Рядовые немецкие граждане все видели и слышали – страна полнилась слухами.

13 марта 1933 года банда штурмовиков похитила Макса Ноймана, одного из владельцев семейного универмага в Кёнигсберге, столице Восточной Пруссии. Кёнигсберг находился в шестистах с небольшим километрах к северо-востоку от Берлина. Ноймана жестоко избили, магазин разграбили. Через три дня Нойман скончался от травм.

Двадцать первого марта сорокапятилетний доктор Арно Филиппшталь, еврей и убежденный социалист, принимал в своем берлинском кабинете пациентку – члена нацистской партии. В качестве лечения он прописал ей масло печени трески, но она отказалась его принимать. Тогда доктор в шутку предложил: «Может быть, вам стоит прочесть “Отче наш” или спеть “Песню Хорста Весселя”⁴⁸».

Через два часа штурмовики выволокли Филиппшталя из кабинета, затолкали в машину и отвезли в свои казармы, где целую неделю зверски его избивали. В конце концов он оказался в муниципальной больнице. В истории болезни было записано, что он поступил «в тяжелом состоянии». Филиппшталь впал в кому и через пять дней скончался.

Артур Вайнер был адвокатом и занимал видное место в еврейской общине промышленного города Хемниц в 250 километрах к югу от Берлина. Штурмовики арестовали его в собственной квартире 10 апреля. Через два дня тело Вайнера нашли в песчаном карьере в 72 километрах от города. Его убили выстрелом в голову.

Во внутреннем отчете полиции Хемница перечислен тридцать один случай пыток, совершенных штурмовиками в этом городе с апреля до середины июля. Среди жертв были евреи, однако в первую очередь преследованию подвергались члены профсоюзов, социал-демократы и коммунисты. Вот что говорилось в отчете:

Если задержанный не говорил того, что хотел узнать допрашивающий его член СА, штурмовики избивали его резиновыми дубинками и другими предметами. Такая пытка в ходе допроса повторялась несколько раз. Жертв связывали, раздевали догола и избивали до потери сознания… Им втыкали в ягодицы раскаленные железные пруты, а на ночь помещали в ящики, где тем приходилось сворачиваться, словно змеям… Раны засыпали перцем, а потом промывали уксусом.

Семеро человек из тридцати одного скончались от пыток.

Американская журналистка Дороти Томпсон провела журналистское расследование и написала ряд статей для нью-йоркской газеты Jewish Daily Bulletin. Опубликованные в мае и июне 1933 года, они вызвали большую шумиху в Германии и за рубежом. Томпсон выросла в Нью-Йорке, но в 1920 году перебралась в Европу, долгое время жила в Вене и Берлине. Она успела выйти замуж и развестись с венгерским писателем, имела длительные лесбийские отношения с немецкой художницей, писала о европейской политике для филадельфийской газеты Public Leader, возглавляла берлинское бюро New York Post. В 1928 году она вышла замуж за американского писателя Синклера Льюиса и, как сказали бы тогда, остепенилась. Семья жила в Нью-Йорке и Вермонте.

У Дороти Томпсон было множество стильных шляп, дерзкие манеры и неустрашимая преданность профессии. Запугать ее было невозможно. Говоря журналистским сленгом того времени, она была настоящей «акулой пера». В Jewish Daily Bulletin она писала, что после выборов в Германии развернулась настоящая кампания насилия, в ходе которой «сотни» людей погибли, а «десятки тысяч» были арестованы.

В мюнхенской газете Völkischer Beobachter, или «Народный наблюдатель», которая долгое время была главным рупором нацистской партии, писали об апрельском рейде в одном из кварталов Берлина. Более 120 штурмовиков и полицейских устроили облаву в квартале, населенном преимущественно польскими евреями. По словам немецкого журналиста, все прошло «тихо и спокойно». Томпсон рассказала об этих событиях совершенно иначе. Она писала, что штурмовики ворвались в синагогу, уничтожили свитки Торы, остригли бороды ортодоксальным евреям и жестоко избили всех, кто попался им под руку.

Адрес одной из жертв Томпсон получила от своих друзей в польском консульстве. Вместе с Эдгаром Маурером, берлинским корреспондентом Chicago Daily News, она отправилась по этому адресу. Журналисты поднялись по лестнице и постучали в дверь квартиры. Дверь со скрипом отворилась.

– Кто вы? – шепотом спросила женщина.

– Иностранные журналисты.

– Убирайтесь! – и дверь захлопнулась.

Томпсон не отступала. Наконец женщина смягчилась и впустила незваных гостей. Она сказала, что им нужно поговорить с ее мужем, но того пока нет дома. Они разговаривали. Через некоторое время в гостиную, шаркая ногами, вошел мужчина в больничном халате – муж той женщины.

– В польском консульстве нам сказали, что с вами произошло несчастье, – обратилась к нему Томпсон. – Мы никому не расскажем, что вы нам рассказали.

– Я ничего вам не расскажу, – отрезал мужчина, – но польский консул сказал вам правду.

Он распахнул халат – все его тело было забинтовано, от колен до шеи.

– Я ничего вам не скажу, – повторил мужчина⁴⁹.

В начале поездки Томпсон отправила письмо Льюису. Ей хотелось поделиться с мужем, свидетелем чего она стала в Германии. «Все действительно так плохо, как пишут в самых сенсационных статьях… Это настоящий взрыв садистской и почти патологической ненависти, – писала она. – Больше всего меня поражает не столько беззащитность либералов, сколько их немыслимая (для меня) покорность. Здесь нет мучеников во имя демократии»⁵⁰.

Любопытно, что в другом письме, которое Томпсон примерно в то же время отправила своей лондонской подруге Харриет Коэн, концертирующей пианистке, спутнице овдовевшего британского премьер-министра Рамсея Макдональда, она высказывалась более откровенно. Возможно, журналистка надеялась, что подруга покажет письмо премьер-министру, убежденному пацифисту. Томпсон писала, что штурмовики Гитлера «с безумным азартом» преследуют евреев и других «врагов государства». «Они избивают их железными прутами, выбивают им зубы рукоятками револьверов, ломают им руки… мочатся на них, заставляют стоять на коленях и целовать Hakenkreuz [нацистскую свастику]… Я чувствую, что начинаю ненавидеть Германию. Мир напрочь прогнил от ненависти»⁵¹.

В конце марта 1933 года генерал Герман Геринг встретился в Берлине с иностранными журналистами. Корпулентный жизнерадостный Геринг исполнял в правительстве обязанности «министра без портфеля». Он подтвердил, что после выборов имели место печальные инциденты с жертвами – поразительное признание. Впрочем, быстро исправился – добавил, что «отдельные акты беззакония» были «незначительными» и в подобных обстоятельствах избежать подобного невозможно. «Лес рубят – щепки летят, – сказал он, прежде чем перейти к традиционным разглагольствованиям. – В ходе национальной революции жертв было не больше, чем в несчастной Германии во время междоусобного конфликта»⁵².

Изменения вихрем неслись по стране. Первого апреля прошел однодневный бойкот еврейских магазинов и компаний. На витринах многих магазинов появились наклейки: ярко-желтый круг на черном фоне (международный символ карантина). На других витринах штурмовики красной или белой краской написали «Жид»⁵³. Сторонники нацистов вышли на улицы с плакатами «Немцы, защищайтесь!», «Нет покупкам в еврейских магазинах!». Бойкот стал символической демонстрацией силы. Поддерживать еврейские фирмы и магазины пока не запрещалось, но как писали в Völkischer Beobachter, «евреям нужно, понять, что мы больше не намерены торговаться с ними. Мы нанесем удар в самое больное место – по их кошелькам».

Почти все евреи поняли, что происходит. Им было запрещено заниматься рядом профессий, снимать крупные суммы с их же собственных счетов. Они даже страну покинуть не могли – правительство отказывалось выдавать паспорта. «Среди евреев царит страшное отчаяние, – писала британская газета Manchester Guardian. – Им не разрешают ни жить в Германии, ни покинуть ее»⁵⁴.

В мае запылали костры из книг. Во всех немецких университетах прошли настоящие митинги. В Берлине около сорока тысяч нацистов собрались на площади перед оперным театром, чтобы разжечь костер, достойный погребальных костров викингов. Пламя взвивалось в ночное небо. Оркестр играл военные марши. Студент в нацистской форме обратился к толпе с требованием сжечь все «негерманские» книги, прежде чем они успеют пагубно повлиять на неокрепшие умы⁵⁵.

Пламя пожрало книги Зигмунда Фрейда. Кто-то крикнул: «Он фальсифицировал нашу историю и унизил величайших исторических деятелей!» За Фрейдом последовал пацифистский роман Эриха-Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен» – за «унижение немецкого языка и высочайших идеалов патриотизма». Книги сгружали в огонь грузовиками. Томас Манн… Карл Маркс… Американский писатель Эптон Синклер… Гуго Прейсс – а ведь этот человек написал Конституцию Веймарской республики.

Из тени выступил мелкий, прихрамывающий человечек, министр пропаганды Йозеф Геббельс. Он обратился к толпе: «Еврейский интеллектуализм мертв. Национал-социализм проложит свой путь. Душа немецкого народа найдет самовыражение… Прошлое сгорит, а из пламени наших сердец возникнет новое!»⁵⁶

Нацисты устраивали митинги и бойкоты, они сжигали книги, а мир наблюдал и выжидал. Неужели Гитлер действительно задумал все то, о чем говорил до избрания на пост канцлера? Неужели он начнет действовать – или ответственность нового поста умерит его пыл?

У немецкой прессы не было выбора – журналистам приходилось благожелательно освещать деятельность нового правительства. Их иностранные коллеги не испытывали давления государственной цензуры, а потому высказывались о нацистах совершенно откровенно. Дороти Томпсон, Эдгар Маурер и другие писали жесткие статьи, но на каждую из них находился ответ репортера, например Christian Science Monitor, который считал, что Гитлер принес «в темные земли яркий факел надежды» и «лишь малая доля» евреев страдают от этого важного процесса.

В июле 1933 года Анна О’Хейр Маккормик, энергичный репортер The New York Times, получила редкую возможность взять у Гитлера интервью прямо в Рейхсканцелярии. Змей ее очаровал. «Диктатор Германии – скромный и простой человек, – писала Маккормик на первой полосе газеты. – Голос его так же скромен, как и его черный галстук, глаза смотрят открыто, с детским любопытством». Для самых интересующихся читателей журналистка добавляла: у Гитлера «чуткие руки художника»⁵⁷.

Гитлер заверил американскую журналистку, что главная его задача – разработать «программу общественных работ», «перерезать красную ленту» и создать сильную национальную идентичность немцев. К сожалению, рейхстаг стал на пути его реформ, поэтому «он исчез». То же относилось и к оппозиционным политическим партиям.

В ответ на «фантастические» обвинения в жестоких преследованиях политических противников и евреев Гитлер заявил, что нацистский переворот прошел исключительно мирно, «без битья стекол».

Все это было откровенным враньем, но машина нацистской пропаганды усердно рождала такую ложь, а общество замерло в испуганном молчании. Отныне распространение «информации, губительной для Германии» считалось преступлением, и суровое наказание следовало незамедлительно. Двадцатипятилетнюю машинистку компании «Кодак» в Берлине Эдит Хаммершлаг приговорили к полутора годам заключения – она сказала коллегам, что слышала о евреях, которым нацисты вы́резали глаза⁵⁸. Моряк с торгового судна из Бруклина, Торстен Джонсон, получил полгода заключения. Во время стоянки в Штеттине он выпивал на берегу и во всеуслышание заявил, что Гитлер – «чехословацкий еврей»⁵⁹.

Иностранные правительства занимали умеренную позицию, стремясь избежать конфронтации. Иные действия могли «нарушить дружеские чувства» между государствами и народами, как деликатно выразился госсекретарь США Корделл Халл в меморандуме, обращенном к американским дипломатам в Германии⁶⁰. Частные разговоры были пронизаны страхом и смятением. Через два дня после апрельского бойкота еврейских магазинов генеральный консул США в Берлине Джордж Мессерсмит написал Халлу об усилении репрессий в Германии. «Ситуация складывается таким образом, что рядовому гражданину опасно высказывать неблагоприятное мнение о существующем режиме. Даже в общении с лучшими друзьями рядовые немцы не могут свободно выражать свою точку зрения»⁶¹.

4
Церковь и лишение гражданства

В апреле 1933 года Сабина Бонхёффер и ее муж, Герхард Лейбхольц, профессор юридического факультета Гёттингенского университета, чье положение в силу «арийского параграфа» оказалось под угрозой, попросили Дитриха провести похоронную службу по отцу Герхарда. Он был обращенным евреем, детей воспитывал в протестантском духе, но крещен не был. И по нацистскому расовому закону, и по правилам лютеранской церкви (для отпевания требовалось доказательство крещения), Лейбхольц-старший не имел права на христианское погребение⁶².

Пастор церкви Бонхёффер советовал не проводить службу. Несмотря на желание родных, он подчинился – и вскоре написал письмо сестре и зятю, в котором горько сожалел о своем решении: «Как мог я так сильно бояться в наше-то время?.. Все, о чем я могу просить, так это только о том, чтобы вы простили мою слабость».

Терзался не один Бонхёффер. Церковные власти также столкнулись со сложными институционными дилеммами. Как сосуществовать с нацистами? Около 30 % немцев были католиками. Через шесть месяцев после прихода Гитлера к власти Папа Римский Пий XII, который в молодости был послом Ватикана в Германии, обсудил с правительством договор о взаимном невмешательстве в дела друг друга – «Конкордат». Протестантов в Германии насчитывалось 45 миллионов, и динамика отношений была более сложной. Протестанты относились к нескольким десяткам относительно самостоятельных церквей – от лютеранской до евангелической церкви Старопрусской Унии. Эти церкви довольно условно объединялись под эгидой Немецкой евангелической церкви, которую чаще называли Немецкой протестантской церковью.

Протестантский блок являл собой потенциально довольно мощного противника нацистской партии, и нацисты активно стремились проникнуть в Протестантскую церковь. Партию поддерживала группа «Немецкие христиане», которая выступали за учреждение контролируемой государством Немецкой протестантской национальной церкви (Reichskirche). На митингах скандировали лозунг «Один народ! Один Бог! Один Рейх! Одна Церковь!». Некоторые заходили еще дальше – предлагали исключить Ветхий Завет из Библии, поскольку там слишком много историй мерзких евреев.

Правительство начало подталкивать священников и конгрегации к принятию «арийского параграфа» об этническом очищении. Такое вторжение в церковные дела возмутило многих лютеранских активистов, которые объединились вокруг консервативного теолога Карла Барта из Университета Бонна и протестантского богослова Мартина Нимёллера. Во время Первой мировой войны Нимёллер был командиром подводной лодки, затем пережил духовное просветление и к этому времени уже стал пастором церкви Святой Анны в берлинском пригороде Далем. Эти диссиденты называли себя «Движением молодых реформаторов за обновление Церкви». В одном из первых публичных заявлений они категорически отказались исключать неарийцев из лона Церкви, заявив: «Государство призвано судить; дело же Церкви – спасать».

Дитрих Бонхёффер стал одним из молодых реформаторов. Он глубоко осмыслил конфликт между Церковью и государством в своей весьма острой статье «Церковь и еврейский вопрос». Статья получила широкое распространение в пасторских кругах и в июне 1933 года была опубликована в протестантском журнале о политике и культуре Vormarsch («Прорыв»). Подобный шаг, конечно же, привлек внимание нацистских бюрократов⁶³.

В своей статье Бонхёффер повторил некоторые христианские догмы, оскорбительные для евреев: например, что после смерти им придется выбирать – либо принять Иисуса как Спасителя и попасть на Небеса, либо вечно гнить в аду с другими еретиками. И все же он высказал совершенно новую точку зрения – осудил преследование евреев нацистами и напомнил христианам, что вера требует противодействия подобной несправедливости. Если невозможно остановить локомотив государственных репрессий обычными способами, Церковь обязана «не только помогать жертвам, попавшим под его колеса, но и ставить палки в эти колеса»⁶⁴.

Нельзя сказать, что его статья поменяла мировоззрение многих из тех, кто служил на теологическом факультете Берлинского университета. Бонхёффер, не веря своим глазам, смотрел, как студенты и преподаватели начинают носить на рубашках и пиджаках булавки со свастикой. Одному из друзей по Объединенной теологической семинарии он говорил: «Самые разумные люди полностью потеряли и голову, и Библию».

В середине июля 1933 года Гитлер приказал Немецкой протестантской церкви в течение десяти дней провести выборы всех местных и региональных советов. Это была откровенная попытка обеспечить поддержку церковного руководства. Выборы оказались столь же яростными, как и политическая кампания, – в определенном смысле это и была политическая кампания. Группа молодых реформаторов обосновалась в Далеме. Однажды вечером в церковь пришли агенты гестапо и конфисковали все предвыборные материалы. На следующий день Бонхёффер и достопочтенный Герхард Якоби отправились в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе и подали жалобу первому руководителю гестапо Рудольфу Дильсу. Некоторые конфискованные материалы были возвращены. Дильс предупредил пасторов, чтобы они не поднимали шума, если не хотят оказаться в Дахау. В этот концлагерь, недавно созданный неподалеку от Мюнхена, отправляли всех политических оппонентов режима.

Накануне церковных выборов Гитлер выступил по радио и призвал слушателей голосовать за кандидатов от «немецких христиан, которые твердо стоят на позициях национал-социалистического государства». Выборы были назначены на воскресенье. Бонхёффер все еще являлся капелланом Технического колледжа Берлина. Для утренней проповеди он избрал слова из Евангелия от Матфея о камне, на котором Иисус основал свою Церковь.

«Нам будет непросто, – сказал прихожанам пастор Бонхёффер. – Возможно, с человеческой точки зрения, великие времена для Церкви – это времена разрушений».

Возможно, Бонхёффер чувствовал, что грядет. «Немецкие христиане» подвергали ожесточенной критике лютеранских умеренных и реформаторов и получили подавляющее большинство практически во всех церковных советах – до 70 %. Конечно, без фальсификаций не обошлось, но влияние гитлеровской пропаганды бесспорно. Голосование оказалось таким катастрофическим, что с Движением молодых реформаторов за обновление Церкви было покончено. Вместо него Нимёллер, Бонхёффер и еще порядка двадцати их единомышленников создали Чрезвычайную пасторскую лигу по сопротивлению гитлеризму. Так они надеялись противостоять слиянию Протестантской церкви с нацистской партией⁶⁵.

Разочарованный результатами выборов Бонхёффер сменил приоритеты и сосредоточился на экуменической деятельности. Несколько лет он путешествовал по Европе и принимал участие в разнообразных симпозиумах, в том числе в Конференции молодежной комиссии международного отдела Всемирного союза за продвижение международного обмена через церкви. В сентябре 1933 года присутствовал на собрании Всемирного союза в Гранд-отеле в Софии. Ему удалось убедить делегатов принять резолюцию, осуждающую «государственные меры против евреев в Германии» и «арийский параграф» как противоречащий «Евангелию Иисуса Христа».

Софийская резолюция стала моральной победой, но весьма недолговечной. Через неделю представители Национальной протестантской церкви собрались в исторической замковой церкви Виттенберга, где погребен создатель протестантизма Мартин Лютер. Пастор Людвиг Мюллер, нацист из Восточной Пруссии, сторонник государственного контроля над Церковью, был избран лютеранским епископом – теперь он именовался «рейхс-епископом»⁶⁶.

Единственной хорошей для членов Чрезвычайной пасторской лиги новостью из Виттенберга стало известие о том, что Гитлер решил не заставлять священников принимать его «арийский параграф». Этот вопрос не стоил того шума, какой поднялся в международной прессе. Кроме того, Гитлер и без того породил в стране такой хаос, что Немецкая протестантская церковь более не представляла реальной политической угрозы.

В октябре Гитлер осмелел настолько, что вывел Германию из Лиги Наций – зловещий сигнал для международного сообщества. Через два дня Бонхёффер собрал чемоданы и вновь покинул континент. Ему предложили двухлетнее совместное пасторство в двух немецких лютеранских церквях в Лондоне. Бонхёффер сообщил рейхсепископу Мюллеру, что не станет проповедовать нацистские взгляды «Немецких христиан». Ему предложили подумать, но он отказался. Епископ ответил ему и другим непокорным пасторам: «Какие же вы сложные люди!»

Бонхёффер все острее чувствовал свой отрыв практически от всего немецкого народа. Перед отъездом в Лондон он отправил письмо своему наставнику Карлу Барту. Тот считал поездку в Лондон ошибкой, но Бонхёффер объяснил: «Настало время удалиться в пустыню».

5
Опасная ситуация

У Соединенных Штатов было десять консульств в Германии. Один из самых опытных американских дипломатов – сорокавосьмилетний Раймонд Гейст – работал в Берлине с 1929 года. Он защитил докторскую диссертацию по философии в Гарварде, затем изучал английскую литературу в Колумбийском университете. Гейст свободно говорил на немецком, французском, итальянском, испанском и греческом, знал латынь и немного арабский. Он почти ежедневно взаимодействовал с государственной полицией гестапо, поскольку дипломатические кризисы следовали один за другим⁶⁷. Гейст был профессиональным «решалой»: когда американского джазового музыканта избили в его собственном ночном клубе или когда пьяный матрос из Бруклина оскорблял диктатора, Гейста будили среди ночи⁶⁸. Благодаря его вмешательству приговор Торстену Джонсону за неуважение к Адольфу Гитлеру сократили с шести месяцев до двух⁶⁹.

Гейст был холостяком и жил со старшей сестрой. В свободное время он часто ездил на велосипеде по Берлину, порой забираясь километров на восемьдесят от города⁷⁰. Крупный, мощный мужчина несся на велосипеде по дороге, обгоняя автомобили. Его вполне можно было принять за циркового медведя, вырвавшегося на свободу. Во время велосипедных и автомобильных поездок Гейст собирал важную информацию. Он заметил, что после избрания Гитлера в стране активно началось военное строительство – он насчитал не менее полусотни проектов: аэропорты, казармы, тренировочные площадки, установки противовоздушной обороны. В 1933–1934 годах Гейст не раз видел, как в полях и лесах тренируются штурмовики, явно готовясь к войне, как мальчишки из гитлерюгенда отрабатывают военные приемы в лесах, причем ими часто руководили военные. Среди прочего маршировать и метать гранаты учили мальчиков в возрасте 10–14 лет.

Как генеральный консул, Джордж Мессерсмит читал отчеты Гейста и других консулов в разных городах Германии. Его собственные служебные записки становились все более жесткими. «За малым исключением, люди, входящие в это правительство, обладают менталитетом, недоступным ни для моего, ни для вашего понимания, – писал он 26 июня 1933 года заместителю госсекретаря Уильяму Филлипсу. – Некоторые из них настоящие психопаты и в обычное время находились бы в лечебнице… Здесь происходит настоящая революция, и ситуация очень опасна»⁷¹.

Несмотря на сгущающийся над Германией мрак, Мессерсмит не верил, что Гитлер удержит власть. В середине ноября он писал госсекретарю Халлу о своем изумлении – как целая страна могла быть настолько «загипнотизирована и затерроризирована»? Как люди могут спокойно воспринимать безумный бред оголтелого нациста об уберменшах – эдаких арийских суперменах, сверхлюдях, которым суждено править миром? «Это движение, основанное на пропаганде, зрелищах и лжи. Совершенно немыслимо, чтобы шестьдесят пять миллионов немцев терпели его бесконечно»⁷².

Возможно, это казалось столь «немыслимым», потому что терпеть приходилось другим. Как человек мог сопротивляться этой нацистской мании? Какую цену пришлось бы заплатить? Кому можно доверить свои секреты? И саму свою жизнь! Джорджу Мессерсмиту не приходилось задавать себе такие вопросы. Он мог покинуть Германию в любой момент по своей воле – и сделал это в апреле 1934 года, когда президент Франклин Рузвельт назначил его послом в Австрии. Мессерсмит сел в самолет и оставил гитлеровскую пропаганду, зрелища и ложь позади. Десятки миллионов немцев остались.

Одним из них был Гарольд Пёльхау.

Первого апреля 1933 года – в день общенационального бойкота евреев – Пёльхау вышел на новое место работы, в берлинскую тюрьму Тегель. Это была гражданская должность. Он был одним из девяти священников (семь протестантов, два католика), обеспечивавших духовные потребности заключенных, которые размещались в десятке помещений⁷³. Пастору Пёльхау было двадцать девять лет – худощавый рыжеволосый мужчина, ученик либерального богослова Пауля Тиллиха, который был консультантом его диссертации в Университете Франкфурта-на-Майне. Пёльхау вырос в семье консервативного лютеранского пастора, но его всегда волновали вопросы социальной справедливости. В Тегеле он проповедовал шестистам заключенных, содержавшихся в суровых условиях. Полные порции мяса заключенные получали лишь три раза в год: на Пасху, Троицу и в Рождество. Религиозные службы разрешались, но скамьи в часовне были через каждые несколько футов разделены деревянными перегородками, так что заключенные даже во время службы оказывались в своеобразных камерах.

Надзиратели в целом относились к Пёльхау с симпатией. Заключенные могли выходить в сад, который он разбил на небольшом участке земли рядом с тюрьмой. Охранники не досматривали его вещи.

Через год, 17 апреля 1934 года, жизнь Гарольда Пёльхау изменилась. В тот день он должен был исповедовать приговоренного к смерти, которого никогда раньше не видел. Казнь должна была происходить в нескольких милях от Тегеля, в тюрьме Плётцензее – городском «центре» смертной казни⁷⁴. Казалось, Германия вернулась в Средние века. Заключенный и трое его подельников были приговорены к смерти за вооруженное ограбление и убийство⁷⁵. На рассвете заключенного вывели в тюремный двор. Представитель суда зачитал обвинительное заключение и приговор. Вперед выступили два помощника палача, одетые в черное. Они повалили приговоренного на землю так, чтобы его голова лежала на мясницкой колоде. Одним взмахом топора палач обезглавил несчастного – словно курицу на ферме. Пёльхау затошнило. Брызнувшая кровь попала на его одежду. «Отвечавший за казнь офицер пожалел меня, – позже вспоминал пастор, – и сказал, что я могу уходить».

Через два месяца после жуткого знакомства с самой мрачной стороной работы тюремного священника Пёльхау присутствовал при казни Ричарда Хеттига, двадцатишестилетнего коммуниста. По версии обвинения, он застрелил эсэсовца, впрочем, доказательства были весьма сомнительны⁷⁶. Пёльхау назвал эту казнь «юридическим убийством». Хеттиг стал первым немцем, приговоренным нацистами к смерти по политическим мотивам.

Традиционно смертные приговоры в Германии выносили редко – два-три раза в год. А потом к власти пришел Гитлер. В 1933 году в Германии казнили 64 человека, в 1934-м – уже 79⁷⁷. Новый народный суд еще только входил во вкус. Чем больше было арестов и смертных приговоров, тем мрачнее становилась работа пастора Пёльхау. Он стал проводником смерти. Ему все чаще приходилось исповедовать и утешать обреченных на смерть. Он приходил в их камеры в тюрьме Тегель вечером накануне казни, разговаривал, молился, забирал прощальные письма. Но большая часть времени проходила в молчании. «Сколько еще осталось?» – спрашивал узник. Пастор смотрел на часы. Вопрос – часы. Вопрос – часы. На рассвете появлялся тюремный сапожник, который забирал обувь и вещи приговоренного. Затем Пёльхау сопровождал его в тюрьму Плётцензее. Дорога в зеленом фургоне занимала минут пятнадцать. Приговоренный успевал выкурить последнюю сигарету или написать прощальную записку. Когда все кончалось, Пёльхау сообщал о казни родственникам – мучительное поручение, ведь нацисты не предупреждали о казнях. О том, что их время пришло, узники узнавали накануне вечером.

Какая мучительная, но возвышенная обязанность – быть последним, кто пытается помочь ближнему своему – облегчить переход из этого мира в иной. Пёльхау мучили кошмары. Смертных приговоров становилось все больше, палачи точили топоры, а он смотрел, как свет угасает в глазах мужчин и женщин.

Когда июньским утром 1934 года обезглавленное тело Ричарда Хеттига везли из тюрьмы Плётцензее, пастор Пёльхау даже не представлял, каким путем пойдет Германия. Он и подумать не мог, что потеряет счет душам, которых он проводил в последний путь. И все же он перестал считать – ограничился лишь примерной оценкой – около тысячи обреченных.

6
«Мышление на крови»

Пока Дитрих Бонхёффер нес свое «пустынное» служение в Лондоне, Дороти Томпсон в августе 1934 года вернулась в Берлин. Она остановилась в элегантном отеле «Адлон» у Бранденбургских ворот, исторического въезда в город. Через девять дней портье позвонил в ее номер и сказал: «Мадам, к вам человек из тайной полиции»⁷⁸.

«Пусть войдет», – ответила Томпсон.

Через несколько минут в дверь вежливо постучали. Молодой гестаповец в гражданской одежде протянул Томпсон письмо: «Властям стало известно, что вы недавно вновь приехали в Германию. Ввиду ваших антинемецких публикаций в американской прессе немецкие власти по причинам национального самоуважения более не могут позволить вам и дальше пользоваться нашим гостеприимством»⁷⁹.

Чтобы не высылать журналистку насильно, правительство предложило Томпсон «покинуть территорию Рейха» в течение суток.

Она только что вернулась из американского посольства, где встречалась с послом Уильямом Доддом. В неформальной обстановке они обсуждали новый проект Дороти Томпсон, посвященный Третьему рейху. Томпсон тут же позвонила послу и спросила: «Что мне делать?» Он велел обратиться к Раймонду Гейсту, что журналистка и сделала⁸⁰. Гейст начал действовать. От своих источников в гестапо он узнал, что статьи Томпсон, напечатанные год назад в Jewish Daily Bulletin, привели Гитлера в бешенство. Еще больше лидер национал-социалистов разъярился, узнав, что в апреле 1932 года в Cosmopolitan Magazine Томпсон назвала его бледной тенью итальянского диктатора Бенито Муссолини: «…бесформенный, почти безликий… неуравновешенный, неуверенный… истинный прототип “маленького человека”»⁸¹.

Томпсон выслали из страны почти через год после того, как Германию вынужденно покинул ее друг Эдгар Маурер. В мае 1933 года он получил Пулитцеровскую премию за статьи о Гитлере для газеты Chicago Daily News. После этого немецкие власти буквально открыли охоту на него. К сентябрю посол Додд сообщил Мауреру, что американское посольство более не может гарантировать его безопасность, и журналисту пришлось принять предложение возглавить парижское отделение.

Для Дороти Томпсон Гейст сумел выторговать лишь один день отсрочки. Следующим же вечером она села на Северный экспресс, отправлявшийся в Париж. Британские и американские журналисты провожали ее на вокзале Фридрихштрассе и в знак поддержки преподнесли букет красных роз. Как только поезд прибыл в Париж, Томпсон окружили французские репортеры. Ее засыпали вопросами. «Канцлер Гитлер более не человек, – заявила Томпсон. – Он – религия»⁸². Она могла многое рассказать, но приберегала информацию для собственной статьи, которая вскоре вышла в The New York Times. Томпсон писала, что любой немец, который заговорит о «культе личности» Гитлера, мгновенно окажется в тюрьме⁸³.

«К счастью, я – американка, поэтому меня всего лишь выслали в Париж. Другим повезло меньше».

Захват нацистами немецкого общества Томпсон называла «самой фантастической и нереальной революцией в истории», фантасмагорией животных импульсов и первобытных инстинктов, которые низводят человека до уровня «мышления на крови»⁸⁴. Идеологическое окружение Адольфа Гитлера было невероятно мрачным и жестоким.

Военизированная машина СА, возглавляемая капитаном Эрнстом Ремом, суровым ветераном Первой мировой войны с лицом, покрытым шрамами, постепенно превращалась в обузу. Количество буйных непокорных штурмовиков уже в двадцать раз превышало численность регулярной немецкой армии. Генералы не могли контролировать этих молодчиков в коричневых рубашках. Хотя Рем поддерживал Гитлера с самых первых дней в Мюнхене, но этот открытый и никого не стыдящийся гомосексуал не входил во внутренний круг нацистской партии. Рем чувствовал, что Гитлер тяготеет к элите и больше не хочет строить по-настоящему бесклассовое немецкое общество. «Теперь он общается только с реакционерами… Сошелся с генералами из Восточной Пруссии. Теперь они его приближенные», – жаловался Рем Герману Раушнингу, консервативному политику из Данцига, тоже охладевшему к нацизму⁸⁵.

Гитлер понимал – нужно что-то делать. Он несколько месяцев анализировал ситуацию с Ремом. Главными его советниками в этом вопросе стали Герман Геринг и Генрих Гиммлер – глава столь же страшной, но гораздо более дисциплинированной СС⁸⁶. Шефу гестапо, Рудольфу Дильсу, который ранее предупреждал Бонхёффера, чтобы тот был осторожен, поручили сплести хитроумную сеть лжи и выставить Рема предателем на содержании французского правительства. Это позволило Гитлеру зачистить СА и значительно укрепить свою политическую и личную репутацию⁸⁷. Гитлер, Геринг, Гиммлер и еще несколько приближенных составили список «нежелательных персон»⁸⁸.

Субботним утром 30 июня эсэсовцы начали настоящую резню, которая продлилась два с половиной дня. Иногда им помогали гестаповцы. Десятки штурмовиков были выстроены у стены военной академии Лихтерфельде и безжалостно расстреляны⁸⁹. Последний канцлер злополучной Веймарской республики, генерал Август фон Шлейхер, открыл дверь своей виллы – и его тут же изрешетили пулями. Следом убили его жену. Застрелили двух помощников Франца фон Папена. Католического священника Бернхарда Штемпфле тоже застрелили – он помогал редактировать книгу Гитлера и, по-видимому, знал слишком много. Отставного баварского политика Густава-Риттера фон Кара, который отказался в 1923 году поддержать пивной путч Гитлера, убили, его тело изуродовали и выбросили в болото.

Около шести утра Гитлер лично вытащил Эрнста Рема из постели в отеле «Ханзельбауэр» на озере Тегернзее, примерно в полусотне километров от Мюнхена. Рема и старших офицеров СА ранее вызвали в отель на важное совещание в субботу. «Рем, – резко сказал Гитлер своему давнему соратнику, у которого еще не выветрился хмель после пятничной попойки, – ты арестован». Рема посадили в машину. Штурмовиков окружили, отправили в подвал. Позднее их привезли в Мюнхен и поместили в тюрьму Штадельхайм – по иронии судьбы именно здесь Рем отбывал короткий срок после путча 1923 года.

К концу дня многие штурмовики были уже мертвы. Гитлер раздумывал, что делать с Ремом. Геринг и Гиммлер советовали проявить твердость. В воскресенье грязную работу выполнил Теодор Эйке, комендант концлагеря Дахау. Вместе с адъютантом он прибыл в тюрьму Штадельхайм. Рему выдали пистолет с одной пулей, чтобы он застрелился сам. Его оставили в одиночестве. Рем стреляться не стал. «Если я должен умереть, – прорычал он, – пусть Адольф сделает это сам». После этих слов «гости» выхватили оружие и застрелили Рема на месте.

Субботняя чистка вошла в историю как «ночь длинных ножей». По примерным оценкам Гитлера, было убито 77 человек⁹⁰. Скорее всего, эта цифра занижена вдвое, а то и втрое. Впрочем, министра юстиции Франца Гюртнера это не волновало. На спешно созванном заседании кабинета министров он официально подтвердил право СС осуществлять аресты и суды. Гюртнер заявил, что Отечество имеет право защищать себя от «предательского нападения»⁹¹. Кабинет объявил действия правительства «законными, поскольку они являются актом самозащиты государства»⁹². Гитлер привел тот же сомнительный аргумент, выступая перед рейхстагом. Он заявил, что у него не было выбора – с подлым капитаном Ремом и предателями нужно было разобраться быстро и решительно. «Если кто-то спросит меня, почему я не прибег к официальному правосудию, я могу сказать лишь одно: в этот решающий час я один отвечал за судьбу немецкого народа и стал верховным судьей немецкой нации»⁹³.

Через две недели рейхспрезидент Пауль фон Гинденбург умер от рака легких. Похороны Старика, как его любовно называли, положили конец заигрыванию Германии с демократией. С этого момента нужды в выборах больше не было. Канцлер Гитлер стал одновременно и главой государства, и главой правительства. Из уважения к Гинденбургу он отклонил предложение принять мантию президента и провозгласил себя фюрером. Девятнадцатого августа был проведен специальный референдум, на котором немецкий народ отдал верховную власть одному человеку, некоронованному императору ХХ века. «За» проголосовали 90 % избирателей.

На следующий день был переписан кодекс чести армии. С этого момента военные принимали присягу не своей стране, но своему фюреру.

7
Я пишу, я говорю

Убийство Рема и последующие чистки воспринимались как акт предательства немецкой нации. Кровавая резня стала одной из причин, по которой долговязый и очень прямолинейный штатный прокурор Министерства юстиции Ганс фон Донаньи начал тайно собирать досье преступлений нацистов. Свое досье он назвал «Хрониками позора». Он собирал документы о взятках, насилии, антисемитизме, запугивании, промывании мозгов немецкой молодежи. Донаньи ставил на будущее. Когда Германия вновь вернется к политическому равновесию, его досье станет свидетельством жестокостей нацистов и, возможно, доказательством для будущих судов. А пока этот счастливый день не настал, Донаньи серьезно рисковал. Узнай хоть кто-то о существовании «Хроник», Донаньи убили бы.

Донаньи проявлял осторожность. Свои заметки он печатал на разных машинках⁹⁴. О его деятельности знали только те, кому он безоговорочно доверял. Одним из таких людей был министр юстиции Франц Гюртнер. Гюртнер занимал свой пост с 1932 года, но, как и Донаньи, не вступил в нацистскую партию. У Гюртнера и Донаньи сложились хорошие профессиональные отношения, и министр не мешал составлять «Хроники позора». Но в то же время он самым тесным образом общался с Гитлером, предпочитая мягко отговаривать его от наиболее одиозных в своей кровавости идей и не перегибать палку. Свое положение он сравнивал с положением врача. Нацизм – это болезнь, но, возможно, не смертельная. «Пока у больного лихорадка, – говорил Гюртнер жене Донаньи, Кристине, – врач не может отойти от постели пациента, даже если считает, что больше ничего сделать не может»⁹⁵. О возможности заразиться из-за тесного контакта с больным Гюртнер не думал.

Сложись жизнь Ганса фон Донаньи иначе, он был бы не «хроникером позора», а руководителем Берлинского филармонического оркестра. Его отец, Эрнст, учился в Королевской венгерской академии музыки в Будапеште. Уже в возрасте восемнадцати лет он сочинил фортепианный квинтет до минор, получивший высокую оценку «главного романтика», композитора Иоганнеса Брамса. Эрнст женился на немецкой пианистке Элизабет Кунвальд, и они переехали в Берлин – точнее, в Грюнвальд, престижный район, где жила семья Бонхёффер. В 1913 году, когда Гансу было одиннадцать лет, родители развелись. Эрнст вернулся в Будапешт и продолжил карьеру пианиста и дирижера. Элизабет давала уроки музыки – доходы значительно снизились, и семье пришлось перебраться в менее престижный район.

Ганс учился в той же гимназии, что и Бонхёфферы. Он подружился с Дитрихом и сблизился с его сестрой Кристиной. Видя, как тяжело приходится матери, после окончания школы Ганс поступил на юридический факультет, позабыв о музыке. В 1924 году он переехал в Гамбург и поступил на работу в Министерство иностранных дел, затем перешел в Институт иностранных дел и попутно защитил диссертацию. Выбор темы очень точно отражал профессиональную репутацию Донаньи: «Международный договор аренды и требование Чехословакии об аренде территории в гавани Гамбурга» – очень далеко от праздных рассуждений.

В личной жизни у Ганса все складывалось хорошо. Ему удалось покорить сердце Кристины Бонхёффер, и в 1925 году они поженились. Представители «старых семей» – Гогенцоллерны, Фюрстенберги, Безелагеры – всегда тянулись друг к другу, сходились, сплетая родословные, земли и гербы (на гербе Бонхёфферов изображен лев, сжимающий в лапах бобовый побег; на гербе Донаньи – золотой пеликан и пучок стрел)⁹⁶. Семьи Бонхёффер и Донаньи заключили двойной союз: старший брат Кристины, Карл-Фридрих, вскоре женился на сестре Ганса, Грете.

Кристина была на два года младше Ганса. Ради создания семьи она бросила учебу на факультете зоологии Берлинского университета. В 1929 году Донаньи вернулись в Берлин. К этому времени у них уже было трое маленьких детей. Работа Ганса в Гамбурге принесла прекрасные плоды: к двадцати семи годам он стал личным помощником Франца Гюртнера в Министерстве юстиции. Хотя Донаньи был открытым сторонником демократии Веймарской республики, свою должность он сохранил и после прихода к власти нацистов. Летом 1933 года Гюртнера и Донаньи пригласили на совещание в Бергхоф – шале Гитлера в Баварских Альпах, неподалеку от Берхтесгадена. Гитлер произвел на Донаньи неизгладимое впечатление.

«Этот человек безумен», – сказал он Кристине, когда вернулся домой⁹⁷.

Время шло. Донаньи выплескивал свое раздражение на страницы «Хроник позора». Десятого декабря 1934 года он записал, что начальник тюрьмы в Штеттине выразил недовольство по поводу «акта милосердия» по отношению к «заключенному Кюсснеру». Кюсснера приговорили к 18 месяцам заключения за вооруженное ограбление, совершенное в форме СС. Но «всего через два с половиной месяца он был условно освобожден»⁹⁸. Десятого мая 1935 года прокурор из города Галле сообщал о жалобе заключенного Вальтера Глаубрехта на неподобающее отношение. Глаубрехт находился в концентрационном лагере Лихтенбург, где его вынуждали «бегать кругами», а штурмовики преследовали его, «избивая дубинками». Глаубрехт сообщал, что в лагере есть «камера призраков», где узников «подвергают мукам безо всякой причины и даже избивают до смерти. Официальной причиной смерти объявляют сердечный приступ». В записи от июля 1935 года рассказано о происходящем в Магдебурге. Кто-то услышал, как человек по фамилии Зонтаг сказал: «Я был и остаюсь верен кайзеру». Через пару дней в его дом ворвалось более семидесяти нацистов и парней из гитлерюгенда, «в результате чего жилищу был причинен значительный ущерб».

Четырнадцатого мая 1935 года Донаньи записал в своей хронике, что подал Гюртнеру некий документ, а тот переслал его министру внутренних дел Вильгельму Фрику. Именно Фрик отвечал за создание и управление растущей сетью концлагерей, где содержались политзаключенные. В переданном документе говорилось о жестоком обращении с заключенными-коммунистами. Гюртнер уже не раз выговаривал Фрику за «многочисленные случаи» жестокого обращения. Он говорил, что заключенных мучают не только для получения информации, но часто «просто так или по садистским мотивам». Гюртнер упоминал, что охранники одного лагеря схватили женщину-заключенную и подвергли ее жестокому избиению «кнутами и хлыстами». Узников лагеря Хоенштайн подвергали известной еще в Средние века пытке каплей: на головы несчастных часами капала вода. В Гамбурге четырех заключенных на несколько дней привязали к крестам и в качестве еды выдавали лишь немного хлеба. Подобные действия «оскорбляют немецкую душу», писал Гюртнер. Если это немедленно не прекратится, Министерство юстиции будет вынуждено предпринять меры. Чтобы Фрик понял всю серьезность заявления, Гюртнер добавлял, что «во время подавления бунта Рема фюрер приказал расстрелять трех членов СС за жестокое обращение с заключенными».

Среди политических заключенных, которые регулярно подвергались избиениям и преследованиям, был журналист и поэт, убежденный антифашист Карл фон Осецкий. Донаньи в силу своей должности знал о большинстве юридических махинаций Третьего рейха и досконально изучил дело Осецкого. Хранитель «Хроник позора» видел в судьбе Осецкого предостережение – критиковать нацистскую Германию становилось все опаснее.

Маленький, с орлиным носом и выступающей челюстью, Осецкий напоминал боксера среднего веса, который не боится пропустить удар. Во время Первой мировой войны он был на фронте и домой вернулся пацифистом. В мирной жизни он стал редактором разоблачительного еженедельника Die Weltbuhne («Мировая сцена»). Именно в Die Weltbuhne в 1929 году Осецкий опубликовал свое расследование: пилоты веймарского правительства тренировались и испытывали самолеты в Советском Союзе, что было грубым нарушением Версальского договора.

Осецкого обвинили в государственной измене, и в конце 1931 года он был осужден. Он отказался от возможности бежать в Швейцарию и заявил: «Если хотите по-настоящему бороться с гнилью в государстве, это нужно делать изнутри. Голос из-за границы – это пустой звук»⁹⁹. Осецкого приговорили к восемнадцати месяцам заключения, но, к счастью, отбыл он лишь семь – к Рождеству 1932 года его освободили.

Долго наслаждаться свободой не пришлось. Осецкий всей душой верил в разоружение, и планы Адольфа Гитлера ему претили. Даже за решеткой он писал обличительные статьи о нацистах. «Национализм и антисемитизм, – заявлял он – это орудия фашизма. Сегодня в воздухе чувствуется сильный запах крови».

Гитлер слышать подобное не хотел. Так что на следующее утро после пожара Рейхстага в феврале 1933 года Осецкого арестовали и отправили в отдаленный лагерь Эстервеген в Нижней Саксонии. Узник под номером 562 был помещен в «предупредительное заключение». Гитлер продолжал устранять потенциальных противников и несогласных¹⁰⁰.

8
Паства под рукой моей

В Лондоне насчитывалось шесть немецких лютеранских церквей. В середине октября 1933 года Дитрих Бонхёффер принял под свою руку церковь Святого Павла в районе Уайтчепел и Немецкую евангелическую церковь в Сайденхэме, на юго-востоке города. В церковь Святого Павла ходили рабочие – синие воротнички, Сайденхэм считался более престижным районом – здесь в церковь ходили коммерсанты в твидовых костюмах и экспаты из немецкого дипломатического корпуса¹⁰¹. В обеих церквях службы велись на английском. Бонхёфферу говорили, что у него заметен сильный американский акцент.

Бонхёффер поселился в доме священника в Сайденхэме – в большом двухэтажном кирпичном здании в неовикторианском стиле. Дом располагался на вершине холма, откуда в ясные, солнечные дни можно было видеть Биг-Бен и Вестминстерский дворец. Бонхёффер занимал две просторные комнаты наверху. Не верх роскоши – деревянные полы скрипели, из окон дуло, центрального отопления не было, горячую воду давали непредсказуемо, по всему дому бегали мыши. Вдобавок приходилось терпеть унылую британскую погоду и еще более унылую британскую еду. Впрочем, когда Бонхёффер привез из Германии свой фонограф, записи, множество книг и рояль, в доме стало уютнее. Родители одолжили ему кое-что из мебели и одну из своих экономок¹⁰².

Пастор и прихожане быстро поладили, однако в основе этого лежала не только и не столько приязнь. Полиглот с множеством ученых степеней внушал пастве священный трепет. Свои – весьма заумные – проповеди он писал заранее. Прихожане внимали молодому интеллектуалу, не всегда понимая, о чем он говорит.

Пастор Бонхёффер был прекрасно воспитан, методичен и отличался перфекционизмом. Лишь при игре в пинг-понг им овладевал настоящий азарт. Пастор очень внимательно относился к деталям и требовал абсолютно точного исполнения гимнов. На его слух, прихожане церкви Святого Павла пели каждый стих медленнее предыдущего, словно у них садились батарейки. Поэтому каждую службу Бонхёффер просил церковного органиста задать темп побыстрее. Впрочем, это не помогало. Тогда пастор решил создать хор, который сможет правильно спеть хотя бы рождественские гимны.

Бонхёфферу было всего двадцать семь, однако он прекрасно управлялся с двумя церквями, пусть бумажная работа его и угнетала. Он был пастором, а потому знал о мечтах и чаяниях, радостях и печалях множества относительно незнакомых людей. И каждая жизнь заслуживала целого романа. «Невозможно представить, чтобы в таком малом приходе происходило столько событий», – писал он родителям.

Ближе всего пастор сошелся не с прихожанами. Выходец из Берлина Юлиус Ригер был на пять лет старше Бонхёффера. Он тоже защитил докторскую степень и получил степень по богословию. В Лондон Ригер приехал в 1930 году и служил в лютеранской церкви Святого Георгия в Ист-Энде, неподалеку от церкви Святого Павла¹⁰³. Накануне отъезда Бонхёффера в Великобританию Ригер как раз был в Берлине. Пасторы встретились в ресторанчике возле зоопарка. Город бурлил – только что стало известно, что Германия вышла из Лиги Наций.

«Это приближает начало войны», – вздыхал Бонхёффер. Ригер считал это алармизмом – у страха глаза велики. Но он разделял веру Бонхёффера в экуменизм и его восхищение епископом Чичестерским, членом британской палаты лордов Джорджем Беллом, одним из пионеров этого движения. До приезда в Лондон Бонхёффер знал Белла лишь заочно. Но это быстро изменилось.

С Беллом у пастора сложились самые сердечные отношения. Оба родились в один и тот же день, 4 февраля, только с разницей в двадцать три года. Оба разделяли интерес к искусству, музыке и политике. У епископа было множество друзей за рубежом. К радостному удивлению Бонхёффера, Белл лично знал Махатму Ганди, возглавившего народное восстание против британского колониального владычества. Во время учебы в Объединенной теологической семинарии Бонхёффер прочел мемуары Ганди. Идея ненасильственного гражданского неподчинения так его заинтересовала, что он даже собирался совершить паломничество в Индию. Не может ли тактика Ганди сработать и в нацистской Германии?

В октябре 1934 года Белл написал Ганди письмо: «Мой друг, молодой человек, немецкий пастор в Лондоне… буквально требует, чтобы я познакомил его с вами. Он хочет изучить общинную жизнь и методы обучения. Не будете ли вы так добры, чтобы позволить ему приехать к вам?»¹⁰⁴

За несколько недель до Рождества Бонхёффер получил ответ. Ганди приглашал его приехать в ашрам на севере Индии – в одиночку или вместе с кем-то. «Чем раньше, тем лучше», – добавлял он, заранее предупреждая, что придется терпеть безумную жару и вегетарианскую кухню.

Сопровождать Бонхёффера вызвался Юлиус Ригер. Бонхёффер показал приглашение Рейнгольду Нибуру, своему профессору по Объединенной теологической семинарии и отъявленному прагматику. Тот счел подобную поездку плохой и даже опасной затеей¹⁰⁵. Гитлеру не было никакого дела до моральных увещеваний. Ненасильственное сопротивление нацистам можно было сравнить с воздушными поцелуями разъяренному медведю. И все же Бонхёффер от своей идеи не отказался. Дипломат из немецкого посольства любезно предоставил ему несколько легких костюмов, и пастор любовался ими, предвкушая несколько месяцев в знойной Индии¹⁰⁶.

Но примерить обновки Бонхёфферу так и не довелось.

Пастор скучал по Берлину. Он звонил домой почти каждый день и искал любые поводы, чтобы хотя бы ненадолго вернуться на родину. В Лондоне он продолжал участвовать в церковной политике к вящему раздражению представителей Немецкой протестантской национальной церкви. В марте 1934 года глава международного отдела Теодор Хеккель потребовал, чтобы Бонхёффер подписал обязательство «с этого момента воздерживаться от любой экуменической деятельности».

Бонхёффер любезно отказался. Больше того, чтобы утереть нос Хеккелю, в августе он выступил на экуменической конференции в Дании, где страстно отстаивал пацифизм, называя его важнейшим условием для мира во всем мире. Он говорил, что христиане не должны «использовать оружие друг против друга, потому что тем самым они направляют оружие свое в самого Христа».

Экстренная пасторская лига, в которой Бонхёффер, Карл Барт и пастор Мартин Нимёллер играли важную роль, была распущена в мае 1934-го. Но их это не устрашило, и они создали свою ветвь Национальной протестантской церкви. Их Исповедующая церковь не имела никаких связей с нацистской партией и решительно выступала против обожествления Гитлера. К ним вскоре присоединились более двух тысяч пасторов.

Немецкое правительство не могло одобрить подобной агитации. В январе 1935 года Мартин Нимёллер самым странным образом выяснил, что его телефон прослушивают. Он входил в небольшую группу религиозных деятелей, которым Адольф Гитлер предложил высказать свои мнения Рейхсканцелярии.

В начале совещания Герман Геринг прочел расшифровку одного из личных телефонных разговоров Нимёллера. Чтобы запугать пастора еще сильнее, тем же вечером в его церковь ворвались восемь гестаповцев. Они искали доказательства незаконной деятельности, но так ничего и не нашли¹⁰⁷. Нимёллер был весьма своеобразным критиком нацизма. В 1933 году он проголосовал за Гитлера, и в целом антисемитизм ему не претил (в одной проповеди он открыто обвинил евреев в распятии Христа)¹⁰⁸. Для Нимёллера камнем преткновения было вмешательство нацистов в политику Лютеранской церкви, а вовсе не жестокое обращение с евреями.

Досталось и резкому Карлу Барту. В ноябре 1934 года его уволили из Университета Бонна за отказ принять обязательную клятву верности Гитлеру и начинать занятия с церемониального нацистского приветствия. На дисциплинарных слушаниях Барт зачитал выдержку из «Апологии» Платона и заявил, что профессору богословия не подобает «начинать комментарии к Нагорной проповеди со слов “Хайль Гитлер”»¹⁰⁹. По его мнению, это святотатство. Барт был столь убедителен в своих речах, что если вначале его хотели временно отстранить от работы, то в итоге решили уволить. Впрочем, ему сразу же предложили факультет в Университете Базеля, и он благополучно вернулся в родную Швейцарию.

О злоключениях Барта Бонхёффер прочел в London Times. «Не могу поверить, что это правда, – писал он брату, Карлу-Фридриху, – но если это так, то, похоже, я должен вернуться домой, чтобы в университетах был хоть кто-то, кто может сказать нечто подобное». Время для возвращения было выбрано случайно, хотя и довольно удачно. Отправляясь в Лондон, Бонхёффер взял академический отпуск и прекратил преподавать в Берлинском университете, и ничто не мешало ему из этого отпуска выйти. Кроме того, новая Исповедующая церковь решила действовать вне поля притяжения нацистской Национальной протестантской церкви. Они создали две небольшие независимые семинарии и собирались открыть еще три. Бонхёффер согласился возглавить одну такую семинарию. Проведя в Лондоне всего полтора года, он сложил с себя пасторские обязанности. К середине апреля 1935 года Бонхёффер вновь ступил на немецкую землю.

Семинария Бонхёффера носила имя Бранденбургская семинария проповедников Исповедующей церкви Старопрусского союза, или просто Семинария проповедников. В пяти ее отделениях занимались около сотни священников. Бонхёффер курировал двадцать три из них. Он спешил превратить свою семинарию в настоящее учебное заведение. На побережье Балтийского моря он арендовал несколько лачуг (пастор и его семинаристы часто гуляли среди дюн, одетые в строгие костюмы с галстуками), но в июне нашел кое-что получше – заброшенную школу близ Финкенвальде, в 240 километрах от побережья, на реке Одер.

До Берлина можно было доехать за три часа, и Бонхёффер каждую неделю садился в свой кабриолет «Ауди» и катил в столицу, чтобы прочесть лекцию в Берлинском университете. Там он узнавал последние политические сплетни от родных и друзей. Вдобавок всегда можно было рассчитывать на информацию от Ганса фон Донаньи – о чистке Рема (по его словам, убили 207 человек, а не 77, как утверждал Гитлер) или о новых расовых законах.

Финкенвальде целиком зависел от пожертвований и поставок. В письме Карлу-Фридриху Бонхёффер писал, что не жалеет о принятом решении: «Я твердо верю, что стою на верном пути – впервые в жизни». Ему посчастливилось найти двух верных помощников. Рут фон Кляйст-Ретцов была вдовой. Ей принадлежало огромное поместье в соседнем городке Кляйн-Кроссин. Истинная христианка и убежденная противница нацистов, она побывала на нескольких службах в Финкенвальде и сразу же стала верной поклонницей и меценатом Бонхёффера¹¹⁰. Она пожертвовала семинарии мебель и ковры, а пастору предоставила кабинет в своем поместье, где он мог спокойно писать и размышлять. Они так сблизились, что Кляйст-Ретцов попросила пастора Бонхёффера крестить нескольких своих внуков.

Богослова Эберхарда Бетге уволили из лютеранской семинарии в Виттенберге за недопустимую близость к Исповедующей церкви. И тогда он перебрался в Финкенвальде. Бонхёффер играл на рояле, но внешне напоминал виолончель. Высокий, худощавый Бетге играл на флейте – и именно на нее был похож¹¹¹. Он был на три года младше Бонхёффера – спокойный, темноволосый, очень добрый сын сельского пастора. Они подходили друг другу так хорошо, что быстро стали неразлучны. Закончив работу в Финкенвальде, Бетге остался верным помощником Бонхёффера.

«Не знаю ни единого человека, который тебя терпеть бы не мог, а вот я не по душе очень многим, – писал Бонхёффер Бетге, и это была не шутка. – Ты открыт и скромен по натуре, я же замкнут и очень требователен».

Как и в лондонских церквях, Дитрих Бонхёффер оставил яркий след в Финкенвальде. Он хотел, чтобы семинаристы жили в общем доме. В музыкальной гостиной стояли два рояля. Бонхёффер следил, чтобы религиозное образование включало в себя знакомство с записями негритянских спиричуэлс. Каждый день начинался и заканчивался с общего чтения Библии, чтения гимнов и молитвы в столовой, а не в часовне. Утренние занятия включали получасовую медитацию. Многим «братьям» Финкенвальде было трудно к этому привыкнуть. Некоторые засыпали, другие жаловались, что, пока они пытаются проникнуть в глубины подсознания, их товарищи курят трубку. Но Бонхёффер требовал, чтобы они продолжали медитировать. В программе преобладали не научные дисциплины, а практические навыки. Студенты писали проповеди, изучали ритуалы крещения, венчания и отпевания. «Брат Бонхёффер», как к нему обращались, раз в неделю обсуждал со студентами текущие события. Он говорил о пацифизме, об этических аспектах гражданского восстания и убийства злонамеренного диктатора¹¹².

Меж тем благодаря набирающему обороты маховику милитаризации экономика Германии заметно оживилась. Пусть личных свобод становилось все меньше, зато средняя зарплата росла. Нацисты все яростнее затыкали несогласных и навязывали народу идею тотальной унификации (Gleichschaltung). Длинные руки гестапо и СС дотягивались всюду. Бонхёффера предупредили, чтобы в телефонных разговорах он не упоминал епископа Джорджа Белла: имя этого высокопоставленного британского священника и политика могло привлечь ненужное внимание. Так епископ Белл стал «дядей Джорджем». Схожие меры безопасности предпринимала и вернувшаяся в Берлин семья Бонхёффер. Боясь доносов, Паула и Карл перестали говорить о политике в присутствии слуг.

Второго декабря 1935 года вышел «Пятый указ о применении закона для защиты Немецкой евангелической церкви». Это была попытка задушить упрямую и независимую Исповедующую церковь. Она больше не могла собирать деньги, распространять печатные материалы, делать публичные заявления, обучать семинаристов или проводить рукоположение.

Дитрих Бонхёффер писал друзьям: «Теперь все, что мы тут делаем, незаконно». Но прекращать он не собирался.

9
Партийный праздник

Раз в год нацистская Германия вспоминала о роскоши и величии Римской империи. В сентябре не менее миллиона самых верных последователей собирались в средневековом Нюрнберге на партийный съезд – нечто среднее между политическим собранием, актом всеобщего единения в шатрах и причудливыми музыкальными представлениями в духе Басби Беркли¹¹³. Праздник разворачивался на площади в 15,5 квадратных километра и длился целую неделю. Парад с участием военной техники. Марширующие солдаты. Стремительно несущаяся кавалерия. Гитлерюгенд. Факельные шествия. Толпы нацистов, размахивающих флагами со свастикой. Лучи прожекторов, пронзающие небо. Пламя, пляшущее в гигантских высоких чашах. И конечно, выступления канцлера Гитлера, приводившие толпу в экстаз.

Немецкий журналист, который более десяти лет освещал обращения Гитлера, говорил, что тот обладал потрясающим ораторским даром и буквально гипнотизировал слушателей… и себя самого: «В кульминационные моменты своих выступлений он очаровывался сам собой»¹¹⁴. Берлинский корреспондент новостной службы Уильяма Рэндольфа Херста, Уильям Ширер, во время партийного съезда 1934 года видел, как тысячи нацистов собрались на улице перед отелем, где остановился Гитлер. Люди хотели хотя бы одним глазком увидеть фюрера. В конце концов он вышел на балкон, чтобы собравшиеся могли его поприветствовать – почти Папа Римский, благословляющий верующих на площади Святого Петра. Толпа «смотрела на него, словно он был мессией, – записал Ширер в дневнике, – их лица стали абсолютно нечеловеческими»¹¹⁵.

Каждый съезд имел свою тему. В 1935-м он был посвящен «Митингу свободы», ставшему главным событием года. Гитлер изгнал демонов Первой мировой войны, провозгласив отказ от Версальского договора и возвращение к военной повестке. Рейхстаг утвердил так называемые нюрнбергские законы 15 сентября. Эти законы окончательно утверждали антисемитизм, открывая путь для нечеловеческой жестокости в отношении еврейского населения.

Одни нюрнбергские законы всего лишь усложняли евреям жизнь: евреи не могли нанимать женскую прислугу моложе сорока пяти лет или носить нацистские флаги. Другие были более серьезными. Закон о защите немецкой крови и немецкой чести объявлял преступными сексуальные связи между истинными арийцами и евреями, не говоря уже о браке. Закон о гражданстве предоставлял полные права только лицам «немецкой или родственной крови». Евреи и другие неуказанные национальности оказались гражданами второго сорта. Правила определения еврейства были произвольными и постоянно пересматривались. Человека однозначно признавали евреем, если у него было трое-четверо бабушек и дедов еврейской крови. Один или два еврея в роду отправляли человека в серую зону смешанной расы (Mischling), но пока что он все же считался гражданином Рейха.

На составление нюрнбергских законов ушло более года. В начале июня 1934 года министр юстиции Франц Гюртнер провел совещание с семнадцатью членами «комиссии по реформе уголовного права». Интересно, что примером для подражания комиссия избрала Уголовный кодекс США, единственной страны западного мира, где запрещались смешанные браки и сохранялась сегрегация – подобные законы существовали более чем в тридцати штатах. Заместитель Гюртнера, Роланд Фрейслер, чья позиция по этническому вопросу была наиболее жесткой, заявил: «Эти штаты явно имеют абсолютно недвусмысленное законодательство, и это законодательство идеально нам подходит»¹¹⁶.

На июньском совещании присутствовал и Ганс фон Донаньи. Вместе с Гюртнером он оказался в меньшинстве в своих попытках смягчить расовые законы Германии. Донаньи указывал, что США подходят к расовым проблемам слишком узко и исключительно с точки зрения «черные против белых» – никаких упоминаний о евреях у них нет. «Законодательство говорит о белой расе, противопоставляя ее всем цветным расам, – говорил Донаньи. – А поскольку евреи принадлежат к белой расе, им гарантируются все права белых»¹¹⁷.Неизвестно, повлияли на комиссию эти слова или что-то еще, но в итоге нюрнбергские законы каким-то образом все-таки подразделяли еврейство – сотни тысяч «смешанных» евреев были избавлены от полномасштабных расовых ограничений.

Нюрнбергские съезды демонстрировали откровенный трайбализм – тем более опасный, что немецкая нация не просто зациклилась на себе, но и вела себя агрессивно по отношению к другим. Это окончательно убедило американского консула Раймонда Гейста в том, что развитие Германии – больше, чем действия демонического властолюбца, навязывающего свою железную волю запуганному и послушному населению. В этом причудливом танце партнеров было даже не двое. Нацизм вовсе не был безжалостно навязан «свободолюбивому и мирному населению», – писал Гейст в служебной записке одному из своих начальников в Госдепартаменте. Наоборот. Немцы «воинственны в душе» и не склонны к демократии. Они тяготеют к диктатуре, которая отражает их «национальный характер» и «национальные устремления».

Гейст настаивал, что внешние наблюдатели не осознают всей серьезности происходящего и курс отношений с Германией должен быть скорректирован. Политические реалии страны были неочевидными для внешнего наблюдателя и устрашающими. «Германия – это гитлеризм, а не Гитлер – это Германия»¹¹⁸.

Друзья и почитатели Карла фон Осецкого прекрасно осознавали это тонкое отличие. Они стали искать помощи за пределами страны. Они рассказали миру о положении Осецкого, благодаря чему возникло целое международное движение. Более 500 сторонников из 13 стран выдвинули его на Нобелевскую премию мира 1935 года¹¹⁹. Германский эмигрант Альберт Эйнштейн присоединился к этому движению¹²⁰. Первоначально кампания была всего лишь способом выказать свое отношение к Гитлеру, но вскоре приобрела практический смысл. Почему не признать одинокий голос, который осуждает ремилитаризацию Европы и подвергается чудовищным пыткам за свою позицию?

К раздражению Нобелевского комитета в Осло, загадочный кандидат успешно набрал голоса. Немецкое правительство ожидаемо выразило неудовольствие этим фактом. Одна нацистская газета советовала норвежцам «не провоцировать немецкий народ, вручая премию предателю»¹²¹. В ноябре комитет принял безопасное решение – вообще не присуждать Премию мира в 1935 году. Положение Осецкого это решение никак не облегчило. В том же месяце помощник президента Международного Красного Креста, Карл Буркхардт, посетил лагерь Эстервеген и встретился с Осецким.

Судя по увиденному, никто в Германии не обратил внимания на составленную Францем Гюртнером служебную записку о пытках в концентрационных лагерях. Нобелевский номинант предстал перед ним «трясущимся, смертельно бледным существом, не испытывающим никаких чувств; один глаз у него заплыл, несколько зубов были выбиты, он подволакивал сломанную и плохо зажившую ногу… Этот человек достиг высшего предела страданий, какие только можно себе представить»¹²².

После очередного избиения охранники потребовали, чтобы Осецкий подписал заявление об отказе от любой критики немецкого правительства¹²³.

Он не отрекся ни от единого слова.

10
Враги государства

Несмотря на стесненность в средствах, Дитрих Бонхёффер и 26 семинаристов в марте 1936 года совершили десятидневную поездку в Швецию. Там они встретились с двумя лютеранскими архиепископами, выдающимися экуменистами, друзьями Джорджа Белла. Бонхёффер несколько раз выступил публично¹²⁴. Датская и шведская пресса уделили этому визиту большое внимание. В некоторых стокгольмских газетах писали даже, что приехавшие в страну немецкие христиане «подвергались преследованиям» в Германии.

Противник Бонхёффера в отделе внешних связей Национальной протестантской церкви, Теодор Хеккель, обратился к сотрудникам немецкого посольства в Стокгольме и потребовал следить за пастором Исповедующей церкви, «поскольку его влияние не способствует интересам Германии». Хеккель также написал во внутренний комитет Национальной церкви. По его словам, он «чувствует себя обязанным» известить всех, что Бонхёффер «пацифист и враг государства»¹²⁵.

Пока Бонхёффер находился в Скандинавии, Гитлер пошел на первую военную провокацию. Он приказал немецкой армии занять Рейнскую область – это было запрещено по Версальскому договору, но на сентябрьском съезде в Нюрнберге Германия аннулировала этот договор. Рейнская область – узкая полоска немецкой земли вдоль границы с Францией. После войны она была объявлена демилитаризованной зоной – для защиты Франции от возможных нападений с этого направления. Французское и британское правительства, опасавшиеся войны, предпочли не заметить демарша Гитлера.

Вернувшись в Финкенвальде, Бонхёффер сделал провокационный шаг: он – вопреки дискриминационному Пятому закону правительства – рукоположил двух пасторов Исповедующей церкви. В июне представители Исповедующей церкви подали в Рейхсканцелярию большой меморандум, в котором критиковали «борьбу с христианской церковью» со стороны нацистского правительства и систему ценностей, которая «навязывает христианам антисемитизм и заставляет ненавидеть евреев». Пасторы выражали обеспокоенность тем, что «фюрер стал объектом поклонения, которого достоин только Бог»¹²⁶.

Вряд ли этот меморандум попал на стол Гитлера. Но трения между церковными диссидентами и государством еще более усилились во время подготовки Берлина к летним Олимпийским играм 1936 года. Бонхёффер побывал в Берлине в августе, вскоре после открытия Игр. В книжном магазине он увидел открытку с тревожным посланием:

 
Мы, закрыв Олимпиаду,
Надаем ИЦ по заду.
Не забудем про евреев,
Всех ублюдков одолеем.
 

ИЦ – это была Исповедующая церковь. Несчастья не заставили себя долго ждать. Двухнедельные Игры начались 1 августа. Всего через шесть дней у Бонхёффера отозвали лицензию на преподавание – на основании того, что он продолжал сотрудничать с находящейся вне закона семинарией проповедников, а также из-за самовольной, неодобренной Министерством образования поездки в Данию и Швецию. Кроме того, штурмовики СА (после убийства Рема их стало меньше, но они по-прежнему были грозной силой) жестоко избили молодого пастора Исповедующей церкви в Бранденбурге. В октябре арестовали двух бывших семинаристов Финкенвальде. Их отправили в новый концлагерь близ Берлина, Заксенхаузен¹²⁷.

В то же время в новостях вновь появился самый известный враг немецкой нации. Двадцать четвертого ноября 1936 года Нобелевский комитет изменил решение и присудил Премию мира за 1935 год Карлу фон Осецкому. Денежное выражение премии составило 39 тысяч долларов США¹²⁸. Американский посол в Берлине Уильям Додд пытался избежать политических последствий этого решения. Он неуклюже заявил: «Хотя Осецкий и смелый человек, его вряд ли можно считать достойным статуса нобелевского лауреата»¹²⁹.

Сторонники Осецкого в Нью-Йорке не считали себя обязанным вести себя дипломатично. Они устроили праздничный митинг в колледже Купер-Юнион. Мэр Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардия заявил, что благодаря конституционной защите подобные выступления в Соединенных Штатах не требуют особой отваги, но в нацистской Германии «на это способен только настоящий человек». Карл фон Осецкий стал таким человеком и заслужил Нобелевскую премию. «Это постыднее для гитлеровского правительства, – добавил мэр, – чем любые демонстрации всего мира»¹³⁰.

Нобелевский комитет заявил, что отдает честь Осецкому как человеку, «который борется за свободу мысли, свободу слова и свободную конкуренцию идей»¹³¹. Оставалась одна проблема: сам Осецкий по-прежнему пребывал за решеткой. В июле, когда толпы журналистов съехались в Германию на Олимпиаду, его перевели из концлагеря в берлинскую больницу Вестэнд, где продолжали содержать под охраной.

«Если правительство Германии позволит, я был бы счастлив поехать в Норвегию, чтобы принять премию, – сказал Осецкий репортеру журнала Time, которому удалось попасть в больницу. – В Нобелевской речи я не стану копаться в прошлом»¹³².

Нобелевская речь Осецкого так никогда и не прозвучала. Разъяренный решением Нобелевского комитета Гитлер объявил, что больше ни один немец никогда не примет этой премии ни в одной категории. Третий рейх сам учредит ежегодную премию за достижения в области науки и искусства. Вдобавок семья Осецкого, пытаясь вытащить его из тюрьмы, доверилась нечистоплотному адвокату, который скрылся со всеми деньгами.

Генерал Герман Геринг никогда не упускал возможности покрасоваться перед прессой. И по поводу Нобелевской премии он тоже высказался: «Попытки оскорбить Германию в глазах всего мира путем присуждения Премии мира предателю не становятся позором для Германии, – заявил он, – но делают смехотворными тех, кто принял это решение»¹³³.

Геринг выступал много и по разным поводам. Он не раз появлялся на страницах дневника Дороти Томпсон. Высылка из Германии сделала ее настоящей знаменитостью. NBC пригласила журналистку на радио, а газета New York Herald Tribune заказала целую колонку. Томпсон делила время между домом в Вермонте и таунхаусом на Манхэттене, где на стене кабинета висела в рамочке копия указа о высылке¹³⁴.

Осенью 1936 года Томпсон описала в своем дневнике частный разговор «друга из нейтральной европейской страны» с Герингом.

Геринг заявил, что на континенте скоро развернется эпическая война. Он почти со смехом сказал: «Мы намереваемся захватить все земли к востоку от нас. Нам нужны новые территории для растущего населения Германии». Когда ему напомнили, что свободных земель в Европе нет, что страны к востоку и югу от Германии давно и плотно заселены, Геринг хмыкнул и ответил: «Die werden wir ausfegen» («Мы их просто сметем»).

Вспоминая этот разговор и откровенные угрозы, друг Томпсон сказал ей: «Генерал был любезен и обаятелен, но в его присутствии у меня волосы вставали дыбом. Я убежден, что он действительно имел в виду то, что сказал. Но когда я рассказал об этом соотечественникам, они лишь посмеялись».

Такая реакция не удивила Томпсон. Она продолжала пристально следить за нацистами. Само существование «криминально безумного общества» должно было настораживать трезвомыслящих людей. Нацистская Германия превосходила все мыслимые пределы жестокости. Но почему-то американский дипломат Джордж Мессерсмит не воспринимал это всерьез. Дороти Томпсон постепенно пришла к выводу, что «неверие человечества» было своего рода тайным оружием Гитлера¹³⁵.

11
Переступив черту

Ганс фон Донаньи продолжал бороться с нацистами с помощью пишущей машинки. «Хроники позора» все росли. Он фиксировал все случаи жестокости, которые привлекали его внимание. 18 января 1937 года он записал: «Демонстрация членов партии и гитлерюгенда перед домом суперинтенданта Бернекера в Хайльсберге. Демонстранты выкрикивали оскорбления и угрозы». Хайльсберг располагался в 290 километрах к югу от Берлина. В Немецкой протестантской церкви чин суперинтенданта равнялся католическому епископу. Бернекеру не повезло. «Распространился ложный слух о том, что он неблаговидно высказывался о лидере движения и выражал неприятие немецкой формы приветствия». В качестве меры предосторожности Донаньи никогда не упоминал Гитлера по имени, а также использовал эвфемизм «немецкая форма приветствия» вместо «Хайль Гитлер!». Он ответил, толпу настраивали против Бернекера «отчасти посредством листовок, где его безосновательно называли врагом государства». Все это так подействовало на суперинтенданта, что он даже попросил о защите местное отделение гестапо¹³⁶.

Ненасильственные выступления, подобные произошедшему в Хайльсберге, казались предвестниками весьма тревожных времен. Донаньи наблюдал, как рушатся последние столпы правосудия. В октябре министр юстиции Франц Гюртнер, человек весьма специфических моральных убеждений, составил документ, согласно которому официальным инструментом смертной казни становилась гильотина. Она сменила ручной топор. И это могло предвещать рост количества смертных приговоров¹³⁷.

Поначалу Гитлер колебался, опасаясь нелестных параллелей с «революционным террором» во Франции¹³⁸. Но в итоге все же подписал документ. Вскоре были заказаны двадцать гильотин. Рабочие помещения в тюрьме Плётцензее планировалось превратить в место казней.

Донаньи стал замечать, что его начальник все больше симпатизирует Гитлеру. 30 января 1937 года те члены кабинета министров, которые еще не стали членами нацистской партии, были приглашены к фюреру. На встрече Гитлер вручил каждому золотой партийный значок¹³⁹. Среди одаренных был и Гюртнер. Теперь он входил в круг приближенных к фюреру лиц. Первый его помощник такого приглашения не получил. Его положение было иным. И более неоднозначным.

В личном деле Ганса фон Донаньи в Министерстве юстиции хранился 55-страничный документ, ставший преградой, которую тот безуспешно пытался преодолеть¹⁴⁰. Самого документа он не видел, но мог легко догадаться о его содержании: «Фон Донаньи – человек острого ума, вызывающей восхищение проницательности, очень предприимчивый и успешно справляющийся с устными и письменными выступлениями… Он никоим образом не согласен с расовыми законами Третьего рейха… Он говорил, что расовые взгляды национал-социалистов немыслимы, поскольку противоречат христианской позиции Протестантской церкви»¹⁴¹.

Далее в отчете говорилось, что, помимо религиозных взглядов, у Донаньи были и личные мотивы не вступать в партию. Он вырос в смешанной семье. Только одна его бабка была немкой, дед и бабушка были венграми, а дед по материнской линии – евреем, хотя «по внешнему виду этого не скажешь».

Гитлеровцы были одержимы чистотой арийской расы. Новые макиавеллианцы из верхних эшелонов власти изучали генеалогические истории друзей и врагов, пытаясь разглядеть на семейных древах отравленные плоды, которые можно было бы использовать в собственных интересах. Мартин Борман, назначенный Гитлером рейхсляйтер и личный секретарь заместителя фюрера Рудольфа Гесса, проявлял особый интерес к генеалогическим исследованиям¹⁴². Он и еще несколько человек (в том числе социопат Роланд Фрейслер из Министерства юстиции) знали тайну Донаньи. Тот факт, что Донаньи сумел так высоко продвинуться в Третьем рейхе, говорил о его исключительных способностях как юриста. И еще об уважении и даже симпатии к нему со стороны Франца Гюртнера.

Во время чисток Рема 1934 года Донаньи говорил Гюртнеру, что тому следует подать в отставку, поскольку честный юрист не может менять законы во имя зловещих целей Гитлера. Гюртнер этому совету не последовал. Но и Донаньи за подобное свободомыслие он не уволил и в гестапо о «Хрониках позора» не сообщил. Их отношения оказались настолько прочными, что Гюртнер даже хвалил Донаньи перед Гитлером¹⁴³. На встрече с фюрером он сказал, что его заместитель, хотя и вырос в смешанной семье, достоин абсолютного доверия. Этот отзыв очень помог Донаньи. «Донаньи не должен терпеть никаких притеснений из-за своего расового происхождения», – сказал Гитлер. В октябре 1936 года фюрер подтвердил свою точку зрения письменно: он заявил, что Ганс фон Донаньи может оставаться на государственной службе и пользоваться всеми привилегиями истинного арийца за одним исключением: ему навсегда запрещено вступление в Национал-социалистическую партию¹⁴⁴.

Но зачем все это? К чему заигрывать с дьяволом? Донаньи считал, что нужно работать внутри системы, чтобы хоть как-то нарушать планы нацистов. Именно это он и делал в комиссии, которая сформулировала нюрнбергские расовые законы. Кроме того, он занимал достаточно важный пост в Министерстве юстиции и мог активно помогать конкретным людям, попавшим в беду. Как и у большинства немцев, у него были друзья, пострадавшие от нацистов. Один из его профессоров из Гамбургского университета, Курт Перельс, потерял работу из-за дискриминации по «арийскому параграфу» и покончил с собой. Донаньи советовал Сабине Бонхёффер и ее мужу из смешанной семьи задуматься об эмиграции – преследование евреев постепенно набирало обороты. Узнавая о готовящихся действиях против Исповедующей церкви, он сообщал об этом своему зятю Дитриху и другим пасторам. Он встречался с пастором Мартином Нимёллером, чтобы обсудить свою проблему с гестапо.

Отчаявшиеся берлинцы часто приходили в кабинет Донаньи со своими ужасающими историями. Они просили о помощи. Заслуженный ветеран Фриц Арнольд, потерявший правую ногу на Первой мировой войне, был лютеранином еврейского происхождения. Его друг, Юлиус Флисс, ослепший на один глаз из-за ранения в голову, тоже. Флисс был одним из пациентов Карла Бонхёффера. Жена Арнольда играла в карты с матерью Донаньи. Оба были юристами, и им грозил отзыв лицензии из-за этнических чисток. Арнольд попросил о помощи Донаньи. К сожалению, тот мало что смог сделать – лишь выиграть немного времени, прежде чем запрет на профессию вступил в действие.

Но все же оставались кнопки, на которые можно было нажимать в самых важных и экстренных случаях. Донаньи ничего не смог сделать для Гельмута Хирша. Гестапо арестовало Хирша в штутгартском отеле в декабре 1936 года – у него якобы обнаружили два чемодана, набитых взрывчаткой. Двадцатилетний Хирш, немецкий еврей, приехал в Германию, хотя вся его семья, напуганная Гитлером, перебралась в Прагу. Что привело его в Штутгарт, неизвестно. Родители считали, что он поехал кататься на лыжах с друзьями. Но в Праге он вступил в группу антинацистски настроенных эмигрантов «Черный фронт». Гестапо пришло к выводу, что он – марионетка террористов, чьей целью, возможно, было устранение самого Гитлера или, что вероятнее, отъявленного нюрнбергского нациста, участника мюнхенского пивного путча, главного редактора антисемитской еженедельной газеты Der Stürmer Юлиуса Штрейхера.

В марте 1937 года Хирш предстал перед судом. Заседание было тайным. Хирша признали виновным в «государственной измене» и приговорили к смерти. Поскольку отец и дед юноши имели также гражданство США, власти Соединенных Штатов неохотно выступили в его защиту. Двадцать четвертого апреля в тюрьме Плётцензее Хирша навестил вездесущий Раймонд Гейст. Он сообщил, что американское правительство добивается его освобождения, хотя сам Хирш не провел на территории США ни минуты. Хирш ему не поверил. Он готовился к худшему. «Я не жду помилования, – сказал он Гейсту. – Я готов и жду смерти с абсолютным спокойствием». Газета The New York Times была настроена менее пессимистично: «Все еще ожидается, что Гитлер хотя бы смягчит приговор, чтобы продемонстрировать свое великодушие. Ведь на момент ареста Хирш был несовершеннолетним»¹⁴⁵.

Через три дня Гейст встретился с Францем Гюртнером в Министерстве юстиции и потребовал освобождения Хирша по гуманитарным причинам (ему не исполнилось еще двадцати одного года) и в связи с предвзятостью суда¹⁴⁶. Посол Додд отправил Гитлеру личное письмо с аналогичной просьбой. Кроме того, он встретился с министром иностранных дел Константином фон Нейратом.

Третьего июня в шесть часов вечера Гейст вернулся в тюрьму Плётцензее. Гельмут Хирш отказался с ним встречаться. Он только что узнал, что Гитлер не проявил милосердия. На следующее утро его должны были казнить – он стал первой жертвой только что установленной в тюрьме гильотины.

Ганс фон Донаньи не участвовал в переговорах о судьбе Хирша, зная, что Гюртнер и Гейст ничего не добьются, сколько бы ни старались. В созвездии личности Гитлера сочувствие было черной дырой. По своей должности Донаньи должен был встречаться со всеми высокопоставленными нацистами, и он считал их психопатами. Коварный Борман. Наглый позер Геринг. Мизантроп и мастер пропаганды Геббельс.

Бывший крестьянин Генрих Гиммлер, по какой-то причине испытывавший симпатию к Донаньи, с извращенной гордостью говорил о своих бешеных псах – эсэсовцах: «Я знаю, в Германии есть люди, которые трясутся при одном лишь виде этих черных мундиров»¹⁴⁷. Рейнхард Гейдрих подчинялся непосредственно Гиммлеру. Он был настолько бесчувственным, что даже Гитлер называл его «человеком с железным сердцем».

В этой череде жутких персонажей Донаньи знал лишь одного более или менее приличного человека. Фриц Видеман был капитаном в полку, где во время Первой мировой войны служил капрал Гитлер. Когда нацисты пришли к власти, они встретились, и Видеман стал адъютантом Гитлера в Рейхсканцелярии. Они с Донаньи подружились. Видеман стал надежным источником информации о происходящем в верхах власти.

Осенью 1937 года он принес ужасающие известия¹⁴⁸. В пятницу, 5 ноября, Гитлер собрал высшее военное командование в Рейхсканцелярии. Совещание длилось четыре часа. Фюрер заявил, что возродившейся Германии необходимо жизненное пространство – Lebensraum. Только тогда страна сможет развиваться и процветать. Для осуществления этого плана был единственный путь: «Каждому поколению нужна своя война, и я позабочусь, чтобы это поколение ее получило!»

Донаньи не мог поверить собственным ушам. Неужели Гитлер окончательно рехнулся?! Германия еще не восстановилась после последней войны, а он хочет начать новую? Это же будет катастрофа! Этого человека нужно остановить – при необходимости даже силой.

Видеман с ним согласился: «Согласен, здесь поможет лишь револьвер. Но кто это сделает?»¹⁴⁹

У обоих замерло сердце. Они говорили об устранении лидера страны. Неужели действительно настало время убить Гитлера?

12
Дорогая милость

Взбунтовавшись против Католической церкви, Мартин Лютер решил сделать Библию более доступной для народа. Он двенадцать лет переводил Священное Писание с латыни на немецкий. Свой труд он закончил в 1534 году. Через 403 года, в феврале 1937 года, семинаристы Финкенвальде преподнесли Дитриху Бонхёфферу коллективный подарок на тридцать первый день рождения: факсимильное издание «Библии Лютера», памятник другой эпохи религиозной и политической смуты¹⁵⁰.

Главной работой и заботой Бонхёффера в нацистской Германии оставалась семинария проповедников. Но когда позволяло время, он работал над книгой. Он писал, уединившись в тихом уголке общего дома или закрывшись в своем кабинете в поместье Кляйст-Ретцов. Книга имела рабочее название «Хождение вслед» (Nachfolge), значительное место в ней занимали размышления о Нагорной проповеди Иисуса. Центральной идеей стала «дешевая милость» – выражение, позаимствованное у достопочтенного Адама Клейтона Пауэлла. Но Бонхёффер наделил этот термин собственным смыслом. Под «дешевой милостью» он понимал поверхностное благочестие случайных христиан, жизнь которых представляет собой бесконечный цикл грехов и лживых исповедей. Они лишены искреннего раскаяния и морального чувства. А вот «дорогая милость» требует энергичной жизни в духе веры без компромиссов и поисков более удобных путей. «Она – дорога, поскольку зовет идти вслед, она – милость, поскольку зовет идти вслед Иисусу Христу, – писал Бонхёффер. – Она – дорога, так как стоит человеку всей жизни, она – милость, так как только она и дарит жизнь человеку»¹⁵¹.

В гитлеровской Германии развернулась битва за душу нации – битва между дешевой и дорогой милостью. Миллионы христиан убедили себя, что можно быть богобоязненными и почитающими Библию нацистами. А может быть, их убедил Адольф Гитлер – умы в его руках были податливее глины. Неудивительно, что он был поклонником Генри Форда. Гитлер разработал политическую систему массового производства покорных немцев, подобных автомобилям, сходящим с конвейера.

Чтобы обеспечить постоянное поступление человеческого материала, нацисты пошли дальше молодежных программ гитлерюгенда. В апреле 1937 года они открыли первые десять «школ Адольфа Гитлера» – интернатов, где должны были обучаться самые способные немцы в возрасте от 12 до 18 лет. Затем лучшие ученики могли поступить в учебные лагеря – так называемые орденсбурги¹⁵². В дальнейшем планировалось создать более пятисот «Домов молодежи Гитлера».

Будущие граждане и солдаты воспитывались в нацистском духе на пропагандистских материалах, таких как газета Der Stürmer, где в апреле 1937 года была опубликована грязная статья о том, как немецкие евреи совершали «ритуальные убийства» неевреев, чтобы очиститься от грехов по закону Талмуда. В статье говорилось, что в праздник Пасхи «кровь жертв следует проливать насильно» и добавлять ее в ритуальное вино и мацу. После пасхальной трапезы глава семьи произносит: «Да погибнут все язычники – как дитя, чья кровь в этом хлебе и вине!»¹⁵³

Немцы, которые не хотели иметь ничего общего с этим диким антисемитизмом и нацистским конвейером, становились изгоями общества. Все, кто был связан с Исповедующей церковью и семинарией проповедников, знали, что их дни сочтены. С 1937 года время истаивало все быстрее.

Пауль Шнайдер, самый страстный из пасторов Исповедующей церкви, человек, наделенный дорогой милостью, отвечал за две деревенские церкви в Рейнской области. Полиция десятки раз допрашивала его по поводу критических публичных заявлений в адрес правительства. В мае 1937 года его арестовали и отправили в тюрьму города Кобленц – Шнайдер выступил против школы Гитлера и пригрозил местным нацистам церковным наказанием и даже отлучением от церкви¹⁵⁴. В июне офицеры гестапо разогнали собрание Исповедующей церкви в Берлине и арестовали восьмерых пасторов и активистов¹⁵⁵.

Первого июля Бонхёффер и Эберхард Бетге ехали из Финкенвальде в Берлин, чтобы лично обсудить последние события с Мартином Нимёллером. В его приход Далем они приехали следующим утром – но обнаружили там только жену Нимёллера и двух других пасторов. Четыре агента гестапо ворвались в дом рано утром и увезли Нимёллера на допрос. Пока Бонхёффер осмысливал услышанное, к дому подкатили черные машины. Они, словно стая ворон, блокировали все входы и выходы. Из машин вышли гестаповцы. Начался обыск, который продлился семь часов. Все это время никто не мог выйти из здания¹⁵⁶.

Преследования и аресты пасторов Исповедующей церкви продолжались. Бонхёффер пытался защитить выпускников своей семинарии. Когда полиция задерживала кого-то из них, он писал их родителям, чтобы хоть как-то утешить: «Нам часто бывает трудно понять промысел Божий в Его Церкви. Но мы можем обрести покой, зная, что сын ваш страдает во имя Господа».

Летняя сессия в Финкенвальде закончилась в начале сентября 1937 года, и всех распустили на несколько недель. Бонхёффер (как всегда, вместе с Бетге) отправился в Баварию, а потом к сестре Сабине в Гёттинген. Вернувшись, Бонхёффер и Бетге обнаружили Финкенвальде пустым. В их отсутствие гестаповцы приказали экономке и работнику уехать и опечатали помещение. Генрих Гиммлер решил закрыть Исповедующую церковь, издав такой приказ: «Настоящим приказываю: в соответствии со статьей 1 указа президента Рейха от 28 февраля 1933 года о защите народа и государства… так называемая Исповедующая церковь распускается, а все теологические курсы и учебные конференции под ее эгидой запрещаются».

Термины «распускается» и «запрещаются» толковались однозначно. Но некоторые члены Исповедующей церкви были юристами, например старший брат Бонхёффера и двое его зятьев, один из которых работал в Министерстве юстиции. Адвокаты всегда чуют промахи, и здесь тоже удалось найти лазейку. Хотя семинарии Исповедующей церкви были объявлены незаконными, немецкие законы все еще позволяли организовать так называемые коллективные пастораты. Это был более неформальный вид обучения: священники из разных церквей одного географического региона вместе руководили и обучали пасторов-учеников. И кто знал, посещают эти ученики семинарские классы, проводимые Бонхёффером и другими пасторами Исповедующей церкви, или нет?

Под давлением Гиммлера три семинарии проповедников были закрыты. Три другие преобразовались в коллективные пастораты – и в том числе семинария Бонхёффера. Ему пришлось искать новое помещение. В результате он переехал на 160 километров дальше по побережью. Учеников разделили на две группы по десять человек. Они жили в шестидесяти с лишним километрах друг от друга в городе Кёслин и усадьбе Гросс-Шленвиц. Бонхёффер и Бетге постоянно ездили туда-сюда. Бонхёффер называл это «кочевой жизнью». Рояль он бросил. Мебель, книги и записи для фонографа в результате постоянных переездов частично потерялись, частично испортились. И все же у Бонхёффера был коллективный пасторат, и занятия начались в первую неделю декабря. Прямо перед открытием он получил письмо от Карла-Фридриха. Брат писал, что родители потрясены закрытием семинарии в Финкенвальде и надеются, что Дитрих не станет более привлекать внимания правительства.

Бонхёффер ответил: «Мне жаль, что мама и все вы так сильно беспокоитесь… Конечно, никто из нас не горит желанием оказаться в тюрьме. Но если придется, мы сделаем это – во всяком случае я надеюсь – с радостью, поскольку цель наша высока и достойна».

В конце ноября 1937 года мюнхенское религиозное издательство выпустило книгу «Хождение вслед». Для Бонхёффера это было великое событие. Один экземпляр с дарственной надписью («В знак братской благодарности!») он отправил Мартину Нимёллеру, который не смог встретить дар с радостью – шел шестой месяц его одиночного заключения в берлинской тюрьме Моабит. Против него выдвигали все новые обвинения – «откровенные нападки на государство», «выступления с агитационными речами» с церковной кафедры¹⁵⁷. Нимёллер был одним из восьми сотен пасторов и прихожан Исповедующей церкви, которые в течение того года оказались в тюрьмах.

В начале января 1938 года около тридцати последователей Исповедующей церкви собрались в лютеранской церкви Далема, где находился приход Нимёллера. Среди них был и Бонхёффер. Очень скоро приехали гестаповцы. Всю ночь их допрашивали, правда без особой жестокости. То, что пастор Бонхёффер опубликовал новую книгу, никого не заинтересовало. Хотя никаких обвинений ему не предъявили, на его репутации появилось новое пятно. Ему уже было запрещено преподавать, а теперь он больше не мог появляться в Берлине и земле Бранденбург. К счастью, доброе имя отца все еще имело вес. Карл Бонхёффер сумел добиться послабления этих ограничений. Гестапо разрешило визиты в Берлин, но никакими церковными делами заниматься в столице пастор не мог.

Бонхёфферу повезло. Нимёллеру нет. Он предстал перед закрытым «особым судом» (Sondergericht) в тюрьме Моабит. В марте 1938 года на глазах жены Эльзы и старшей дочери пастор Нимёллер был осужден¹⁵⁸. Судья, как и ожидалось, признал его виновным по всем пунктам, но добавил, что он – человек «бесспорной искренности» и действовал по «совершенно благородным побуждениям». С этими добрыми словами судья приговорил его к тюремному заключению на срок, который он уже провел в тюрьме, и скромному штрафу в две тысячи рейхсмарок. Счастливый Нимёллер шепнул Эльзе: «Это лучше, чем оправдание»¹⁵⁹.

«Лучше» продлилось недолго. Гитлера немедленно уведомили о приговоре Нимёллеру. Он пришел в ярость¹⁶⁰. Пастора он считал невыносимо высокомерным и лишенным какого бы то ни было уважения. Гитлер экстренно собрал кабинет министров и заявил, что хочет отменить приговор Нимёллеру – пусть обвиняемый останется в тюрьме. Гюртнер сообщил, что юридических оснований для этого нет.

«В таком случае, – рявкнул Гитлер, – этот человек будет моим личным узником!»

Днем Нимёллера освободили из Моабита. Он думал, что едет домой. Но через несколько минут его схватили два агента гестапо и доставили в концлагерь Заксенхаузен в двадцати километрах от Берлина¹⁶¹. Для нового узника уже была готова одиночная камера. Он не совершил преступления, но останется в Заксенхаузене, пока Адольф Гитлер не решит его отпустить.

Не повезло и пастору Паулю Шнайдеру. Он отбыл два месяца в тюрьме Кобленца и был освобожден при условии, что не вернется в Рейнскую область и в две свои церкви¹⁶². Шнайдер проигнорировал этот приказ. Третьего октября 1937 года он триумфально произнес проповедь в одной из своих церквей. Агенты гестапо задержали его, когда он направлялся во вторую¹⁶³.

Гитлер объявил пастора Шнайдера, как и Нимёллера, «своим личным узником». Шнайдера бросили в тюрьму Кобленца, а затем перевезли в Веймар, а оттуда – в концлагерь Бухенвальд.

Шнайдер был несгибаемым и непримиримым солдатом Христа. Он сразу же вступил в конфликт с начальником лагеря – слишком много проповедовал и не снимал шапку во время церемониального подъема нацистского флага. За это он оказался в одиночной камере. К нему относились как к Осецкому: избивали дубинками, хлестали кнутами, приковывали в положении стоя, морили голодом. Одному из работников лазарета в Бухенвальде Шнайдер сказал: «На теле моем нет ни единого места, не покрытого синяками»¹⁶⁴.

Нимёллер и Шнайдер страдали в заключении. Дитрих Бонхёффер продолжал писать книги и трудиться в своей подпольной семинарии. Ему оставалось лишь благодарить Бога и гадать, когда появятся гестаповцы и когда придется заплатить за свою дорогую благодать?

13
Совещания и перестановки

Рейхсканцелярия располагалась на оживленном перекрестке Вильгельмштрассе и Беренштрассе в одном из старейших особняков Берлина. Роскошное здание в стиле рококо было построен в середине XVIII века, а в 1878 году передано федеральному правительству. Особняк не раз ремонтировали, но Адольф Гитлер все же считал его недостойным Третьего рейха: «Этот дом подошел бы какой-нибудь компании по производству мыла»¹⁶⁵. Чтобы угодить фюреру, здание перестроили – добавив личные апартаменты и большой банкетный зал. Зловещим намеком на грядущие ужасы стало специально построенное бомбоубежище¹⁶⁶. Но и это не устроило Гитлера. Нацистские архитекторы занялись проектированием нового здания Рейхсканцелярии.

На ноябрьское совещание 1937 года, когда были сказаны слова о войне для каждого поколения, Гитлер пригласил лишь пятерых. Именно об этом совещании Фриц Видеман позже рассказывал Донаньи¹⁶⁷. За огромным дубовым столом в тот день собрались министр иностранных дел Константин фон Нейрат, фельдмаршал Вернер фон Бломберг, генерал Вернер фон Фрич, командующий флотом адмирал Эрих Рёдер и Герман Геринг, который числился командующим авиацией, хотя по Версальскому договору Германии было запрещено иметь военно-воздушные силы. Записи вел помощник Гитлера, полковник Фридрих Хоссбах¹⁶⁸.

Казалось, в тот ноябрьский день в голове Гитлера жужжал рой разъяренных пчел. Двухчасовой монолог с мелодраматическими завываниями он начал с того, что сообщил собравшимся: если с ним что-то случится, они должны воспринять сказанное им сегодня как «завещание и последнюю волю»¹⁶⁹.

Хоссбах записал, что Гитлер заявил, что намерен «сохранить расовое общество и расширить его… Будущее Германии будет целиком зависеть от решения проблемы жизненного пространства… Всемирная история – история Римской и Британской империй – доказала, что расширение можно осуществить только через слом сопротивления и готовность к риску».

Гитлер заявил, что для выживания Германии в долгосрочной перспективе нужно обеспечить страну надежными источниками продуктов питания и сырья. Он предвидел противодействие со стороны «ненавистных врагов, Британии и Франции», которые страшатся подъема «немецкого колосса» в самом центре Европы. Но ничто не должно помешать «нашему нападению на чехов и Австрию… Присоединение Чехословакии и Австрии даст пропитание пяти-шести миллионам человек… Это сократит и улучшит наши границы, освободит военные силы для других задач и позволит сформировать новую армию в двенадцать дивизий».

За крахом монархии Габсбургов после Первой мировой войны ожидаемо последовал раздел великой Австро-Венгерской империи. Из пепла возродилась небольшая Австрия и новая конституционная республика Чехословакия. В обеих странах проживало немало этнических немцев. В Чехословакии около трех миллионов немцев жили в пограничных регионах Моравия и Богемия, экономическим центром которых был крупный промышленный район Судетской области, которую Гитлер надеялся присоединить к Рейху, собственноручно перекроив региональную карту с целью «сокращения и улучшения границ».

Согласно записям Хоссбаха, Гитлер сказал о своей «неизменной решимости» разобраться с проблемой Lebensraum «самое позднее к 1943–1945 годам», но если представится возможность, то, возможно, «уже в 1938 году».

Политика Гитлера перестала напоминать партию в покер с непомерно высокими ставками. Куда больше его действия походили на жонглирование банками с нитроглицерином. Бломберг и Фрич пытались было сосредоточить внимание на колоссальных рисках подобного мероприятия, но Геринг отмел все их сомнения. Как пишет Хоссбах, споры «временами были очень резкими»¹⁷⁰. Фельдмаршал и командующий армией сомневались в необходимости и разумности военного конфликта с Британией и Францией. Гитлер же уверял, что у обеих стран сейчас не хватит воли сопротивляться. Фрич сказал, что французы с легкостью направят огромную армию на Восточный фронт, чтобы захватить имеющиеся у Германии укрепления. Бломберг же не считал, что чехи станут легкой добычей. Нейрат высказал сомнения относительно предложенного Гитлером сценария: Британия и Франция ввяжутся в ограниченную войну с Италией Муссолини, а Германия без помех захватит Австрию и Чехословакию. Министр иностранных дел считал, что фюрер выдает желаемое за действительное.

Адмирал Рёдер не отличался разговорчивостью, но однозначно высказался в поддержку агрессивной политики расширения отечества, предложенной Гитлером¹⁷¹.

Ноябрьское совещание не должно было стать проверкой на преданность – просто так уж вышло. Никто не возразил Гитлеру. Никто не вступил в открытую конфронтацию. Просто даже самые робкие сомнения Гитлер расценил как предательство. Геринг и Генрих Гиммлер умело манипулировали страхами и настроениями фюрера, подталкивая его к действиям, которые попутно вели к расширению их собственных сфер влияния (чаще всего за чужой счет). Фельдмаршал Вернер фон Бломберг, на чей пост претендовал Геринг, стал первой жертвой.

В январе 1938 года пятидесятидевятилетний вдовец неожиданно женился на двадцатилетней секретарше из Военного министерства Эрне Грюн. Свидетелями на свадьбе были Гитлер и Геринг. Бломберг совершил ошибку – еще до бракосочетания сообщил Герингу, что у его невесты довольно сложное прошлое, таинственно назвав ее «дочерью народа».

Через десять дней после свадьбы Геринг узнал, что имел в виду Бломберг. Берлинская полиция изучила досье фрау Бломберг. В результате документы оказались на столе генерала Геринга в Министерстве авиации. Геринг никак не ожидал, что скромная невеста, красневшая от любой сколь-нибудь откровенной шуточки, окажется вовсе не такой уж целомудренной. У нее было немало контактов с полицией – ее обвиняли в проституции и позировании для порнографических открыток. А мать ее вообще держала бордель!

Такой случай упускать было нельзя, и 25 января Геринг показал досье Эрны Грюн Гитлеру, который всегда был ханжой. Реакция оказалась ожидаемой. «Если немецкий фельдмаршал женится на шлюхе, – прошипел Гитлер, – то в этом мире может произойти что угодно».

Прошло всего несколько дней, и Вернер фон Бломберг, человек, буквально поднявший из пепла обескровленную немецкую армию, прервал медовый месяц в Италии, чтобы подать заявление об отставке.

Всего через неделю, 4 февраля, Гитлер провел совещание кабинета министров, которое стало последним. Перестановки следовали одна за другой. Константин фон Нейрат был отправлен в отставку, а пост министра иностранных дел занял гитлеровский прихвостень Иоахим фон Риббентроп. Лишился своего поста и Фрич. Гиммлер накопал компромата: когда-то Фрич состоял в гомосексуальных отношениях с уличным торговцем, которому платил деньги за эротические услуги, – поведение, позорящее немецкого офицера.

Эти перемены в правительстве привели к перестановкам и в армии – планы зрели давно, вдобавок Геринг с Гиммлером всячески подталкивали фюрера к действиям. Пятьдесят четыре генерала, заподозренных в недостаточно активной поддержке нацистов, получили другие назначения или отправились в отставку. Военное министерство перестало существовать, вместо него появилось Верховное командование вооруженных сил (Oberkommando de Wehrmacht, OKW, ОКВ). К ОКВ относились армия, авиация и военно-морской флот. Геринг получил повышение до фельдмаршала и вскоре принялся расхаживать, как павлин, с маршальским жезлом в руках. Но завидный пост руководителя ОКВ получил другой гитлеровский ставленник – генерал Вильгельм Кейтель. Впрочем, и он не руководил армией. Руководил Гитлер. Поздним вечером 4 февраля 1938 года бывший капрал сообщил по национальному радио: «С этого момента я принимаю командование всеми вооруженными силами на себя».

Некоторые иностранные корреспонденты заинтересовались перестановками в правительстве и армии. Анонимный источник сообщил одному из репортеров, что реорганизация была вызвана «различиями в точках зрения» Гитлера и генералов старой гвардии¹⁷². Впрочему, немецкий народ пребывал в блаженном неведении – в тот день правительство конфисковало тиражи восемнадцати иностранных газет¹⁷³. Немцы знали только гитлеровский вариант развития событий. Бломберга и Фрича благодарили за долгую и достойную службу, а причиной их оставки были названы проблемы со здоровьем.

Нацистская газета Völkischer Beobachter вышла с кричащим заголовком: «Мощнейшая концентрация всех сил в руках фюрера!»

Бломберг принял свою судьбу спокойно и стал гражданским лицом. Его пост фельдмаршала какое-то время оставался свободным. Фрича на посту главнокомандующего армией сменил генерал Вальтер фон Браухич, хотя и тут не обошлось без проблем: Гитлер выплатил 80 тысяч рейхсмарок, чтобы прикрыть историю его развода. В отличие от Бломберга, Вернер фон Фрич отказался смириться с отставкой. Разъяренный выдвинутыми против него обвинениями в гомосексуализме, он потребовал «суда чести», чтобы отстоять свое имя. Генерала очень высоко ценили в армии, и Гитлер не мог отказать ему в этом требовании. За помощью он обратился к министру юстиции Францу Гюртнеру. Тот приказал расследовать скандал с Фричем и ясно дал понять, каких результатов желает. «Вы сами поймете, за какой конец веревки потянуть», – сказал Гитлер¹⁷⁴.

Гюртнер не желал участвовать в этом неблагодарном деле. Он спихнул дело Фрича на сотрудника Министерства юстиции, слово в слово повторив приказ Гитлера, прекрасно понимая, что этот человек проведет абсолютно беспристрастное расследование. Человеком этим был Ганс фон Донаньи.

14
Балансирование на грани

Изгнанный из Берлина Дитрих Бонхёффер остался на Балтийском побережье, а его семинария теперь маскировалась под коллективный пасторат. Он сосредоточился на преподавании и начал размышлять о новых книгах – о христианской этике и общественной жизни. В Библии говорится, что всему свое время. Бонхёффер решил, что сейчас время залечь на дно.

Ганс фон Донаньи сообщал ему о новых военных планах Гитлера. Эти разговоры велись в семье Бонхёффер так часто, что их стали называть «дядя Руди». В этом названии скрывался намек на шурина Паулы Бонхёффер, отставного генерала Первой мировой войны Рюдигера фон дер Гольца. Таким образом, Дитрих мог откровенно писать матери и не беспокоиться, что гестапо поймет смысл его посланий. Вряд ли простые фразы типа «Я слышал, что в ближайшем будущем мы можем не ожидать перемен в нашей работе. Не связано ли это с дядей Руди?» могли вызвать подозрения. На самом же деле в письме говорилось: «Ганс сообщил, что правительство на какое-то время оставит Исповедующую церковь в покое. Не означает ли это, что все заняты подготовкой к грядущей войне?»

Почти все в Германии чувствовали, что находятся под слежкой того или иного рода. Дипломаты не составляли исключения. Когда Джордж Мессерсмит исполнял в Берлине обязанности генерального консула, его телефон прослушивался (он слышал подозрительные щелчки на линии). Гестапо постоянно держало его под визуальным наблюдением¹⁷⁵. Когда Гитлер в 1933 году стал канцлером, Мессерсмита дважды пытались сбить машиной прямо перед посольством США. Он не мог сказать, принадлежали ли машины СС, СА или гестапо, но Раймонду Гейсту он сообщил, что в намерениях водителей у него сомнений нет: оба пытались его убить.

Прошло пять лет. Положение дипломатов становилось все хуже. В марте 1938 года Уильяма Додда сменил Хью Уилсон. Всего через две недели он написал Мессерсмиту, который поднялся по карьерной лестнице до поста помощника госсекретаря, служебную записку. Уилсон спрашивал, может ли Госдепартамент прислать ему для хранения секретных документов надежный сейф, снабженный «современной системой кодовых и механических замков, чтобы мы могли быть полностью спокойны».

Уилсон писал, что здание посольства, по-видимому, напичкано подслушивающими устройствами. Ни посол, ни другие сотрудники старались не обсуждать в помещении важные вопросы, «даже в моем личном кабинете». Для обеспечения секретности они выходили на улицу или беседовали в машине.

У дипломатов были собственные способы сбора информации, и глаза и уши Раймонда Гейста играли не последнюю роль¹⁷⁶. Он регулярно бывал в штабе гестапо, а кроме того, имел немало надежных источников в правительстве. Преодолев отвращение, он сумел наладить личные отношения с так называемыми своими дьяволами – командующим дивизией СС «Мертвая голова» Теодором Эйке (он руководил концлагерями) и начальником берлинской полиции Вольфом фон Хельдорфом. Через последнего Гейсту иногда удавалось получать паспорта для евреев, пытающихся покинуть Германию (естественно, сам Хельдорф в обмен получал несколько сотен тысяч рейхсмарок)¹⁷⁷.

Незадолго до обращения Хью Уилсона к Мессерсмиту с просьбой о новом сейфе для посольства, Гейст написал своему старому начальнику «личное и конфиденциальное» письмо, в котором делился свежими политическими слухами¹⁷⁸. Гейст все больше убеждался, что дальнейшие этнические чистки евреев неизбежны: «Они более не могут владеть в Германии никакой собственностью, а эмиграция весьма затруднена». Кроме того, «хорошо информированный источник, близкий к Министерству иностранных дел», подтвердил слух о том, что Гитлер нацелился на Австрию, и «в ближайшем будущем будут предприняты какие-то шаги». Еще один «надежный источник» сообщил Гейсту, что Бенито Муссолини во время визита в Германию в сентябре дал Гитлеру дружеский совет: действуй самостоятельно, и «если он хочет чего-то добиться, советоваться с генералами не следует».

Фюрер явно прислушался к совету итальянского диктатора. Через пять месяцев он отправил десятки генералов в отставку и взял армию под полный контроль.

Ганс фон Донаньи привлек внимание правительства, поскольку именно ему поручили щекотливое дело Фрича. Вскоре Донаньи пришлось постоянно контактировать с Карлом Заком, судьей военного суда Рейха. Зак помог Донаньи составить юридический документ, в котором аргументированно утверждалось, что дело Фрича подлежит юрисдикции военного суда, а не одного из особых судов Гитлера¹⁷⁹. Было решено, что дело будет рассматривать трибунал из пяти человек, а решение вынесут в ходе нормального судебного разбирательства.

Возглавить трибунал Гитлер поручил Герингу. В состав вошли адмирал Рёдер и генерал Браухич. Все они были абсолютно преданы Гитлеру и готовы выполнить любой его приказ. Браухич выглядел и вел себя так, словно состоял из зефира. Жар от присутствия Гитлера плавил его и лишал дара речи. Он даже признавался другому генералу: «При встрече с этим человеком мне кажется, что кто-то меня душит, и я не могу выдавить ни слова»¹⁸⁰.

Зак был человеком решительным. Он знал, что Фрича оклеветали.

Донаньи это тоже знал. Он был преисполнен решимости возглавить беспристрастное расследование Министерства юстиции, полагаясь на помощь Зака. На стороне Фрича был еще один человек: в суде его представлял граф Рюдигер фон дер Гольц, опытный адвокат. Гольц был членом нацистской партии – и кузеном Кристины и Дитриха Бонхёффера, а также тезкой и сыном генерала фон дер Гольца.

Чтобы похоронить Фрича, военные прокуроры вызвали опытного «свидетеля». В длинном послужном списке Отто Шмидта имелись кражи, подделка документов и шантаж. На момент процесса Фрича он отбывал в тюрьме семилетний срок. На свободе вел жалкую жизнь, занимаясь самыми неприглядными криминальными делишками. Под его началом находилась группа мужчин-проституток, которые заманивали клиентов, а потом неожиданно появлялся Шмидт и представлялся полицейским. Клиенты были рады отдать любые деньги, лишь бы избежать ареста. Шмидт утверждал, что в 1933 году стряс с Вернера фон Фрича 2500 рейхсмарок, когда застал генерала с Йозефом Вайнгартнером по прозвищу Баварец Джо возле вокзала Ваннзее.

Эти показания удалось разбить в пух и прах. В начале марта 1938 года Зак вместе с помощником изучили списки населения кварталов вокруг вокзала Ваннзее и нашли настоящее золото. Они обнаружили некоего отставного капитана армии Ахима фон Фриша и на следующий же день пришли к нему. Фриш не стал отпираться. Он подтвердил, что действительно имел отношения с Баварцем Джо, что их застукала полиция и ему пришлось раскошелиться. Он даже сохранил расписку на 2500 рейхсмарок, выплаченных некоему «детективу Крогеру» – излюбленный псевдоним Отто Шмидта.

Вдобавок защита получила важную информацию от двух высокопоставленных свидетелей. Артур Небе возглавлял уголовную полицию (крипо, подразделение СС), а Вольф фон Хелльдорф – берлинскую полицию. Долгие годы Небе и Хелльдорф (оба занимали высокое положение, и мотивы их действий не до конца ясны) поставляли Донаньи информацию для его «Хроник позора».

Небе оказал защите наибольшую помощь. Он объяснил, как и почему гестапо получило информацию по делу Фрича. В 1936 году Отто Шмидта в очередной раз арестовали. Во время допроса он упомянул, что знает о незаконных сексуальных отношениях некоего военного. Берлинская полиция неверно истолковала услышанное – предположила, что упомянутый Шмидтом Фриш – это известный генерал Вернер фон Фрич.

Когда об этом сообщили Гитлеру, тот просто отмахнулся. На этом все и закончилось бы, но через год Гиммлер, Гейдрих и Геринг решили вернуться к закрытому делу – уже из политических соображений. Они увидели возможность сместить Фрича и поставить во главе армии более сговорчивого генерала. Гитлер не возражал. Однако сотрудники гестапо провели тщательную проверку и быстро поняли, что обвинения в адрес Фрича беспочвенны. Но истина мешала грязным планам руководства, поэтому они надавили на Отто Шмидта и заставили его дать ложные показания.

Небе и Хелльдорф передали эту информацию защите через полковника абвера (службы внешней военной разведки) Ханса Остера. В молодости он служил под началом Вернера фон Фрича. Обвинения в адрес заслуженного генерала привели его в ярость – он даже называл дело генерала «собственным». Как и Донаньи, Остер испытывал отвращение к Гитлеру и к «ночи длинных ножей» в июне 1934 года. В те дни в собственном доме был убит его давний друг, генерал Фердинанд фон Бредов¹⁸¹.

Остер был сыном протестантского священника из Дрездена, но избрал военную карьеру и весьма преуспел. Он служил в кавалерии и артиллерии, а в конце Первой мировой войны перешел в Генеральный штаб. Остер оставался истинным христианином и теоретически выступал против насилия. «Профессиональный солдат должен быть убежденным пацифистом, – говорил он, – потому что знает войну и понимает, какая это огромная ответственность».

От коллег Остера отличала не только философия. Он держался с совершенно нетипичным легким обаянием. На фотографиях большинство офицеров вермахта сидят или стоят почти в кататоническом состоянии. Высокий, стройный, бравый кавалерист Остер всегда принимал элегантные позы, какие можно видеть на голливудских снимках: в профиль с сигаретой в руке, мечтательно откинувшись на спинку кресла, взгляд через плечо с легкой полуулыбкой, словно какая-то фройляйн только что ему подмигнула.

Один генерал, который считал Остера слишком самоуверенным всезнайкой, саркастически заметил, что он был «человеком, который слышит, как растет трава». Но ошибка, явно произошедшая из-за чрезмерной самоуверенности, чуть не стоила Остеру карьеры. В декабре 1932 года его уволили из армии за роман с женой другого офицера¹⁸². При этом сам Остер был женат. Примерно через полгода он поступил на гражданскую службу в абвер. Адмирал Вильгельм Канарис, возглавивший разведку в 1935 году, вернул отставного майора на реальную службу и вскоре повысил до подполковника.

Остер возглавлял центральный дивизион абвера и выполнял функции связующего звена. На его столе стояло множество секретных телефонов для связи с сотнями шпионов и оперативников, работающих по всему миру¹⁸³. И секретов он знал больше, чем кто-либо в Третьем рейхе. При этом Остер открыто демонстрировал свое презрение к нацистской партии и Гитлеру и частенько даже на службе называл фюрера «свиньей».

Судья Зак познакомил Ханса Остера с Гансом фон Донаньи. Они быстро выяснили, что их объединяет отвращение к Адольфу Гитлеру. Они продолжали общаться – и рано или поздно из этих бесед вырос бы заговор. Во имя спасения Германии фюрер должен быть устранен. Можно ли сделать это мирно при поддержке армии? Или Гитлера следует убить и захватить власть, возможно рискуя начать гражданскую войну?

Вскоре Остер привлек к этим беседам адмирала Канариса, который критиковал Гитлера более осторожно. Донаньи пригласил своего шурина, Рюдигера Шлейхера, юриста из Министерства авиации, убежденного противника нацистов. Шлейхер был женат на Урсуле Бонхёффер, а ее младший брат Дитрих узнал об идее антиправительственного заговора позднее.

Дело Фрича позволило выяснить, тревожит ли поведение Гитлера кого-то настолько, чтобы принять участие в заговоре – конечно, при определенных условиях: правильно выбранное время, подходящие обстоятельства… Все остальные возможности уже исчерпаны. Подобные разговоры могли привести в тюрьму или на плаху, но их вели очень многие – и это поражало.

Остер был вне себя от гнева. Нападки на Фрича так его разъярили, что он хотел даже напасть на штаб-квартиру гестапо. Он твердил, что нацистов «следует выкурить оттуда и занять здание». Остер связался с Карлом Гёрделером, бывшим мэром Лейпцига. Гёрделер давно разочаровался в нацистах и хотел, чтобы Гитлер ушел. Вместе они пытались вербовать военных за пределами Берлина¹⁸⁴. Остер отправился в Ганновер, где побеседовал с генералом Вильгельмом Улексом, командующим 11-м армейским корпусом, чем очень его напугал. Гёрделер пообщался в Лейпциге с генералом Вильгельмом Листом. Тот отреагировал положительно, но осторожно. Лист сказал, что, если заговор не возглавят высокопоставленные генералы, ни он сам, ни другие военные не выступят против Гитлера.

В конце января 1938 года Остер и Канарис встретились с начальником Генерального штаба Людвигом Беком в его кабинете. Суровый пруссак с квадратной челюстью, свободно говоривший по-французски и отличавшийся весьма эклектичными вкусами, Бек был столпом военного истеблишмента. Он знал мельчайшие детали боевого планирования и операций. Его репутация была настолько безупречна, что перед ним пасовал даже Гитлер. Во время одного из разговоров с Францем Гюртнером о деле Фрича Гитлер, в редкий момент откровенности, признался: «Единственный, кого я боюсь, это Бек. Этот человек может выступить против меня».

Бек, и, пожалуй, только Бек мог придать военному путчу серьезность, необходимую для успеха. Но он не присоединился к заговорщикам. К присяге (присяге Отечеству, а не Гитлеру) он относился серьезно: «Словам “бунт” и “революция” не место в лексиконе немецкого офицера». Он также твердо верил в соотечественников. Потребуется терпение, говорил он, но нацистская партия непременно «сточится о кремень благородных качеств немецкого народа».

Тем не менее готовность генерала терпеть тех правительственных чиновников, которые открыто обсуждали идею заговора, вдохновила Остера и Донаньи. Поведению Бека легко найти объяснение: он прочел заметки с совещания 5 ноября и оценил фиксацию фюрера на идее «жизненного пространства» – рассуждения его он назвал «поразительными по полному отсутствию здравого смысла».

Дело Вернера фон Фрича рассматривали в суде 10 марта 1938 года. Суд состоялся в здании бывшего генерального штаба, еще одном архитектурном призраке XIX века, расположенном неподалеку от Рейхсканцелярии. Генерал явился в парадной форме со всеми наградами на груди. Он был абсолютно уверен, что его оправдают.

В одиннадцать часов Герман Геринг начал заседание. Фрич в короткой речи отверг все обвинения, а затем настала очередь первого свидетеля, Отто Шмидта¹⁸⁵. Долго ему говорить не пришлось. Через несколько минут Геринг его прервал и объявил перерыв в заседании. Безо всяких объяснений он выскочил из зала, сжимая в руках жезл.

Фельдмаршала вызвали в Рейхсканцелярию по экстренному делу. Гитлер решил, что для решения кризиса «жизненного пространства» нужно действовать безотлагательно. И он хотел, чтобы его генералы привели в действие его армию.

Донаньи, Остеру и узкому кругу заговорщиков больше нельзя было обсуждать свои планы. Настало время действовать.

15
«Покажите, что вы настроены решительно»

В ноябре 1937 года – через две недели после заявления Гитлера о том, что каждому поколению нужна своя война, – Геринг пригласил первого графа Галифакса, Эдварда Вуда, быть его гостем на Международной охотничьей выставке в Берлине. Лорд Галифакс входил в кабинет министров нового премьера, консерватора Невилла Чемберлена. Пробыв в должности всего полгода, Чемберлен придерживался примирительной позиции относительно Гитлера. Он даже в определенной степени сочувствовал его желанию вернуть часть территорий, которые Германия потеряла после Первой мировой войны.

Галифакс был страстным любителем охоты на лис (и при росте два с лишним метра, пожалуй, самым высоким), но настоящая цель поездки в Германию заключалась в посещении Берхтесгадена и встрече с Адольфом Гитлером в его горной резиденции. Галифаксу предстояло оценить немецкого канцлера. Они устроились в удобных креслах и стали обсуждать текущие дела. Галифакс сказал, что Германии стоило бы вернуться в Лигу Наций. Гитлер стал жаловаться на невозможность взаимодействия с демократическими правительствами. Галифакс сообщил, что Британия хотела бы, чтобы Германия сумела мирным образом разрешить проблемы с соседями. Гитлер уклончиво ответил, что «при разумном отношении можно достичь» соглашения с Австрией и Чехословакией.

Светская беседа продолжилась за кофе. Галифакс какое-то время был вице-королем Индии. Гитлер заметил, что ему очень нравится фильм «Жизнь бенгальского улана» – приключенческая драма в стиле Киплинга с Гэри Купером в роли колониального британского офицера, который несет службу на севере Индии¹⁸⁶. Гитлер требовал, чтобы все члены СС посмотрели этот фильм, полагая, что так они лучше осознают идею расового превосходства. Фюрер даже дал лорду Галифаксу совет, как Британии лучше справиться с этим раздражающим движением за независимость в Индии: «Расстреляйте Ганди!»

А если это не поможет, можно расстрелять десяток руководителей партии Конгресса. «А если не поможет и это, расстреляйте двести – и так далее, пока не будет восстановлен порядок. Вы увидите, как быстро они сдадутся! Нужно лишь показать, что вы настроены решительно».

Расстрелять самого известного пацифиста мира?! Тем вечером Галифакс записал свои впечатления от Гитлера в дневнике: «Он показался мне очень искренним. Он явно верит в каждое свое слово… Что же касается политической ценности беседы, я не склонен оценивать ее высоко»¹⁸⁷.

Гитлер хотел показать миру, что он настроен решительно. И сделал он это на примере Австрии. В мае 1932 года канцлером ультраконсервативного коалиционного правительства стал Энгельберт Дольфус, лидер Христианско-социальной партии. Он держал Германию на расстоянии, предпочитая фашизм Бенито Муссолини, основанный на жестком католицизме. Он был готов сделать Австрию придатком Италии.

К маю 1934 года Дольфус переписал конституцию и стал настоящим диктатором, объявив вне закона все оппозиционные партии. Через два месяца 154 австрийских нациста, получив из Германии оружие и взрывчатку, штурмом взяли Венскую канцелярию. Дольфус был убит, однако мятеж быстро подавили. Пост канцлера занял министр образования Курт фон Шушниг.

Новое правительство сохранило тесные связи с Италией, но постоянное давление со стороны Гитлера сделало свое дело. В июле 1936 года правительство согласилось вести Австрию более «немецким курсом»¹⁸⁸. Совершенно ясно, что эти уступки ни к чему не привели. Гитлер настоял на встрече с Шушнигом в Берхтесгадене 12 февраля 1938 года. Канцлер Шушниг прибыл в назначенное время и целый день слушал, как Гитлер излагает ему закон – свой закон. «У меня есть историческая миссия… Я собираюсь решить так называемую австрийскую проблему – тем или иным образом… Не думайте, что хоть кто-то в мире может оспаривать мои решения!»

В конце долгого дня, в течение которого Гитлер открыто намекал на возможность военного вторжения, Шушниг согласился с целым рядом весьма тяжелых требований: Германия получает контроль над экономикой Австрии, в Австрии восстанавливают нацистскую партию, всех нацистов выпускают из тюрем, Германия получает право назначать пронацистски настроенных министров на самые важные посты – в Министерстве финансов, военном министерстве и в Министерстве внутренних дел. От полного триумфа Гитлера отделяло лишь одно: Шушниг заявил, что подписывать такое соглашение может только президент Австрии Вильгельм Миклас.

Миклас тянул около недели, но в итоге подписал соглашение. Лишь тогда он и Шушниг запоздало поняли, что лишили свою страну суверенитета. В поисках выхода Шушниг 9 марта объявил, что в течение четырех дней нужно провести общенациональный плебисцит: почему бы не позволить австрийскому народу самому решить, чего он хочет – союза с Германией или полной независимости.

Подобный демарш привел Гитлера в ярость. На следующее же утро, в четверг, 10 марта, он поднял по тревоге немецкую армию. Именно из-за этого Герман Геринг покинул заседание по делу Фрича и поспешил в Рейхсканцелярию. На сей раз фюрера поддержали даже скептически настроенные генералы. Генерал Кейтель, глава только что созданного ОКВ, спросил Людвига Бека о планах вторжения. «Мы ничего не готовили», – ответил Бек. Гитлер решил эту проблему, сообщив генералу Беку, что у него есть два дня на обеспечение всей логистики. Бек приступил к работе.

В пятницу в два часа ночи Гитлер издал директиву по операции «Отто»¹⁸⁹. В ней говорилось: «Все силы армии и военно-воздушных сил… должны быть готовы к вторжению и/или к иным действиям 12 марта 1938 года не позднее двенадцати часов дня».

В середине февраля агенты абвера под руководством адмирала Вильгельма Канариса распространили дезинформацию об активности немецкой армии возле границы с Австрией. Эти слухи должны были напугать президента Микласа и сделать его более сговорчивым. Когда вторжение стало реальностью, Канарис приказал своим агентам собрать информацию о реакции европейских правительств – в первую очередь Франции, Британии и Италии¹⁹⁰.

Геринг работал на телефонах – буквально не покладая рук. В пятницу 11 марта до одиннадцати вечера он сделал более двадцати звонков, пытаясь убедить австрийцев сдаться. В феврале по настоянию Гитлера министром внутренних дел был назначен молодой юрист, член австрийской нацистской партии, Артур Зейсс-Инкварт. Он стал правой рукой Геринга в Вене. Для ведения переговоров в Вену вылетел берлинский предприниматель, сторонник нацистов, Вильгельм Кеплер.

В 14:45 Зейсс-Инкварт сообщил Герингу хорошие новости: канцлер Шушниг отменил назначенный на 13 марта плебисцит. Через двадцать минут Геринг перезвонил и сказал, что этого мало. Шушниг должен в течение двух часов подать в отставку и назначить новым канцлером Зейсса-Инкварта. Кеплер уже направляется в его кабинет с проектом телеграммы, которую австрийское правительство должно отправить Гитлеру. Это была официальная просьба о вводе немецких войск для поддержания стабильности и порядка.

Зейсс-Инкварт перезвонил Герингу в 17:26 и сообщил, что президент Миклас принял отставку Шушнига, но отказал ему в праве самому назначить своего преемника. «Скажите президенту, что если известные вам условия не будут приняты немедленно… Австрия перестанет существовать, – рявкнул Геринг. – Вторжение начнется сегодня же по всем фронтам»¹⁹¹.

Через час Геринг вновь беседовал по телефону с Кеплером и Зейссом-Инквартом. Они сообщили, что Миклас непреклонен. Геринг сказал, что у президента осталось два часа, чтобы изменить решение.

У стен канцелярии собрались толпы австрийских нацистов. Они перекрыли дороги и орали: «Повесить Шушнига! Хайль Гитлер!» Шушниг слышал эти крики из своего кабинета. Он лично обратился к Микласу, который категорически не соглашался утверждать канцлера, назначенного нацистами. Шушниг решил обратиться к нации по радио прямо из канцелярии. Он сказал, что подает в отставку, что армии отдан приказ не поддаваться на провокации и не открывать огонь. «Даже в этот ужасный час мы не готовы к кровопролитию… Боже, защити Австрию!»

В берлинской Рейхсканцелярии возбужденный Адольф Гитлер не стал медлить. Еще не пробило девяти, а он уже отдал приказ немецкой армии выступать¹⁹². Через несколько минут Геринг позвонил Кеплеру в Вену, и тот рассказал о радиовыступлении Шушнига. «Прежнее правительство приказало армии не оказывать никакого сопротивления», – сказал он.

Герингу не было до этого дела. «Главное, – проворчал он, – чтобы вся власть была в руках Инкварта». А затем он продиктовал текст фальшивой телеграммы, которую Зейсс-Инкварт должен отправить Гитлеру. «Временное правительство Австрии… считает своей задачей сохранение мира и порядка в стране… Для этой цели правительство обратилось к правительству Германии с просьбой как можно быстрее ввести войска»¹⁹³.

Журналист Уильям Ширер оставил свою службу в Берлине в сентябре 1937 года и уехал из Германии. Он поселился в Вене и стал репортером радио CBS. В ту драматичную ночь он бродил по улицам возле вокзала Карлсплац, Венской оперы и немецкого туристического бюро, в витрине которого висел огромный плакат с изображением Адольфа Гитлера. Он оказался в толпе возбужденных людей. Они только что узнали об отмене плебисцита и радостно вопили в унисон: «Зиг хайль! Хайль Гитлер!»

Ширер вспомнил, где видел такие же возбужденные лица раньше: когда освещал митинги нацистов в Нюрнберге. Обожание в глазах. Крики до хрипоты. Заразительная истерия. Тогда он подумал: «Это конец Австрии».

Запертый в канцелярии президент Вильгельм Миклас пришел к тому же выводу около полуночи. Никто не придет на помощь его стране. Как приказал Геринг, он назначил канцлером Зейсса-Инкварта и утвердил всех одобренных нацистами членов кабинета. Позже Миклас говорил, что чувствовал себя «преданным и дома, и за рубежом».

Ширер направился в свою квартиру в центре города, но вооруженные охранники направили на него ружья и отказались впустить в здание. Единственным выходом для него стала работа в бюро CBS в Лондоне. Утром 12 марта он приехал в аэропорт, чтобы в семь часов вылететь в Лондон. Повсюду он видел офицеров гестапо. В блокноте Ширер записал: «Этим утром Вену невозможно узнать. Почти на каждом доме развеваются флаги со свастикой. Где они раздобыли их так быстро?»

Немецкая армия выдвинулась в субботу на рассвете. Вскоре танки и солдаты вошли на территорию Австрии. Адмирал Вильгельм Канарис остался ночевать в своем кабинете в штаб-квартире абвера в комплексе Бендлерблок на Ландверканале в центре Берлина¹⁹⁴. Всю ночь он изучал депеши от агентов абвера. В Британии и Франции все было спокойно. Никаких признаков военного ответа.

Агенты абвера, внедренные в подразделения вермахта в Австрии, наблюдали, как вторжение превращается в парад победы. Практически никакого сопротивления. Мужчины, женщины и дети высыпали на улицы крохотных деревушек и больших городов. Все радостно приветствовали немецкую армию. Вторжение назвали Blumenkrieg, то есть Войной цветов.

Канарис на военном самолете вылетел в Вену, чтобы принять участие в торжествах. Геринг был уже там. В воскресенье, 13 марта, – на этот день канцлер Шушниг хотел назначить общенациональный плебисцит, – он позвонил министру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу, который находился в Лондоне. Он позвонил в девять утра, попивая кофе на балконе своего номера в гостинице. «Погода прекрасная, – сказал Геринг. – Небо безоблачное, птички поют»¹⁹⁵.

Но нужно было сделать еще кое-что – замаскировать некоторые неприятные факты. Геринг велел Риббентропу связаться с британским правительством: «Скажите Галифаксу и Чемберлену следующее: “Не следует считать, что Германия выдвинула ультиматум. Шушниг врет… Более того, хочу заявить, что Зейсс-Инкварт страстно просил нас в телефонном разговоре и в телеграмме ввести войска”».

В тот день Гитлер триумфально вернулся в город своего детства Линц. Его сопровождали четыре тысячи солдат и полицейских¹⁹⁶. Операция «Отто» прошла так успешно, что он приказал новому канцлеру Артуру Зейссу-Инкварту и его кабинету составить «закон об аншлюсе», что они и сделали. Согласно этому закону границы и барьеры между обеими странами ликвидировались, Австрия фактически становилась немецкой провинцией. На следующий день Гитлер произнес речь с балкона венского дворца Хофбург. Его слушали несколько тысяч человек, собравшихся на площади. «Величайшая миссия моей жизни была выполнена… И сейчас я перед лицом истории объявляю: моя Родина стала частью Германского рейха!»¹⁹⁷

Единение, конечно же, имело свою цену. В Вену, чтобы принять управление Австрийским национальным банком, прибыл президент Рейхсбанка, Ялмар Шахт. Институт президентства был устранен, и Вильгельм Миклас отправился в отставку. Смещенный канцлер Курт фон Шушниг оказался в тюрьме. Генрих Гиммлер и его эсэсовцы выслеживали евреев и «неблагонадежных лиц» и сотнями кидали их в тюрьмы. Многие вскоре оказались в Маутхаузене, где на холмах неожиданно появился первый австрийский концлагерь. Добро пожаловать в Германский рейх!

Пока Гитлер решал свою «австрийскую проблему», в Берлине 17 марта возобновился суд чести над генералом Вернером фон Фричем. Председательствовал вновь Герман Геринг. Впрочем, все уже было практически решено. Отто Шмидт свидетельствовал настолько неубедительно, что в конце концов был вынужден признать: «Да, я солгал». Дело рассыпалось, и на следующий день Фрича оправдали¹⁹⁸. Генерал вернул свое доброе имя, но не карьеру. Его назначили почетным полковником в его старый 12-й артиллерийский полк – унизительное назначение для того, кто был главнокомандующим всей немецкой армией.

Ханс Остер советовал Фричу спасти репутацию – вызвать главного архитектора аферы, Генриха Гиммлера, на старомодную дуэль на пистолетах. Донаньи составил официальный вызов. Вручить его Гиммлеру должен был генерал Герд фон Рундштедт, которого Фрич выбрал своим секундантом¹⁹⁹. Впрочем, Рундштедт не стал торопиться. Он выждал, когда страсти улягутся, и убедил Фрича отказаться от этой идеи.

Дуэль на пистолетах выглядела комично старомодно посреди ужасов, творящихся в нацистской Германии. Записи в «Хрониках позора» Ганса фон Донаньи становились все более мрачными.

29 декабря 1937 года: «Главный прокурор Мюнхена: расследование гибели узника Ризенфельда в Дахау прекращено. Заключенный находился в предварительном заключении по подозрению в нарушении расовых законов с 6 ноября 1937 года. Двенадцатого ноября он занимался перевозкой гравия. Заключенный постоянно падал, явно умышленно… В 17:30 доставлен в лазарет без сознания. Умер там же 14 ноября». Главный прокурор постановил, что Ризенфельд страдал «отеком легких, вызванным параличом сердца. Никаких признаков жестокого обращения»²⁰⁰.

22 марта 1938 года: «Главный прокурор Мюнхена: 17 марта редактор газеты Тилеман был найден повешенным в своей камере в Дахау. Со 2 июля 1937 года находился в одиночном заключении. Главный прокурор прекратил расследование самоубийства, поскольку не обнаружил следов силы, приложенной третьими лицами».

2 апреля 1938 года: «Главный прокурор Мюнхена: Маттеус Вагнер находился в предварительном заключении в концентрационном лагере Дахау с 11 марта 1937 года… 30 марта 1938 года он был обнаружен повешенным в паровой системе строящегося лагерного лазарета. Он остановился между трубами… и повесился лежа… Никаких следов силы, приложенной третьими лицами, не обнаружено. Самоубийство».

Умер еще один известный узник. Лауреат Нобелевской премии Карл фон Осецкий скончался в берлинской больнице 4 мая. Он все еще находился под охраной. Осецкому было сорок восемь лет. В марте адвоката, похитившего деньги у семьи, поймали и приговорили к двум годам каторжных работ²⁰¹. Осецкий получил около 35 тысяч долларов США, но не мог ничего потратить²⁰². Согласно свидетельству о смерти, он умер от менингита, хотя родственники подозревали, что его намеренно заразили туберкулезом. В тюрьме он находился с февраля 1933 года, причем в самых нечеловеческих условиях. Журнал Time сообщил читателям об уходе «тяжело болевшего, измученного и избитого лауреата Нобелевской премии Осецкого».

Пока немецкая армия зачищала Австрию, Адольф Гитлер 28 марта встретился в Берлине с Конрадом Генлейном. Этот тридцатипятилетний банковский клерк создал в Чехословакии Судето-немецкую партию, финансируемую Министерством иностранных дел Германии.

Молодая Чешская Республика была самым демократическим государством в Центральной Европе. С 1935 года страну возглавлял прозападный политик Эдвард Бенеш. Несмотря на плюрализм и открытость общества, чехи очень негативно относились к немецкому меньшинству, сосредоточенному в Судетской области. С конца Первой мировой войны правительство приказало вести обучение в немецких школах на чешском языке, убрало все немецкие названия улиц и городов и конфисковало земли у многих немецких собственников. Гитлер хотел использовать растущее недовольство судетских немцев в собственных интересах. Если начнутся беспорядки, Германия сможет вмешаться под предлогом защиты угнетаемых немецких братьев. Генлейну Гитлер посоветовал быть несговорчивым в переговорах с правительством, требовать больше автономии и усиливать и без того напряженную ситуацию. «Судето-немецкая партия должна выдвигать требования, которые будут неприемлемы для чешского правительства», – сказал Гитлер.

Почти год агенты абвера под руководством адмирала Вильгельма Канариса активно действовали в Чехословакии. Они выявляли склады вооружения, выискивали потенциальные посадочные площадки для самолетов, составляли списки мостов и вокзалов, которые немецкой армии нужно взять под контроль. Были сделаны первые наброски плана вторжения под кодовым названием «Грюн». 21 апреля 1938 года Гитлер приказал генералу Кейтелю достать эти черновики и вдохнуть в них жизнь.

Через две недели генерал Людвиг Бек, который поддержал «решение чешского вопроса путем силы», направил Гитлеру служебную записку, в которой указывал, что время для подобной операции неблагоприятное. Британия, Франция, Россия и Соединенные Штаты будут защищать Чехословакию. Гитлер стоял на своем. Двадцатого мая Кейтель представил новый план вторжения. Тем же вечером в Праге президент Бенеш, встревоженный ростом напряженности в Судетской области, объявил мобилизацию чешской армии и призвал 180 тысяч резервистов.

Гитлер приказал сотрудникам Министерства иностранных дел в Берлине заверить чешского посланника, что Германия не планирует нападать на его страну. Не прошло и недели, как 28 мая он вновь созвал высшее руководство в Рейхсканцелярии. На совещании присутствовали Бек, Геринг, Браухич и Кейтель. Оскорбленный воинственными действиями президента Бенеша Гитлер чуть не в истерике заявил: «Чехословакия должна быть стерта с карты мира! Это мое непреклонное решение!»

Через 48 часов он подписал приказ о приведении в исполнение плана «Грюн». Кейтель сделал приписку: «Исполнение плана “Грюн” должно быть завершено не позднее 1 октября 1938 года».

За четыре месяца Адольф Гитлер мог втянуть в войну всю Европу. Полковник Остер считал, что ситуация должна стать катализатором военного переворота. Ганс фон Донаньи размышлял, насколько далеко может зайти христианин в борьбе с нацистской чумой. Будут ли морально оправданы крайние меры? Он попросил своего зятя разъяснить ему библейское изречение, осуждающее насилие: «Все, взявшие меч, от меча и погибнут»²⁰³.

Это изречение содержится только в Евангелии от Матфея. Дитрих Бонхёффер разъяснил его так: никто не имеет права на грех. Насилие по отношению к Гитлеру будет оценивать сам Бог. Но при этом пастор Бонхёффер добавил, что бывают времена, когда праведники должны делать этически сложный выбор. Иногда сама история требует, чтобы они приняли ответственность и обнажили мечи.

16
Большая сделка

Вильгельм Канарис, Людвиг Бек и Ханс Остер любили начинать свой день с прогулки верхом на лошадях в Тиргартене среди розовых кустов и могучих кленов. Они подставляли лицо солнцу и слушали мерный стук копыт ²⁰⁴. Непростой весной 1938 года в Берлине цвели не только розы, но и кое-что еще – заговор по свержению Адольфа Гитлера.

Строить планы такого рода следовало осторожно. Когда Канарис, разрываемый противоречиями, вступал в приглушенные беседы о том, что делать с Гитлером, он часто заканчивал словами: «Мы говорим не об измене, мы обсуждаем безопасность Рейха»²⁰⁵. Но даже само слово «измена» было… изменническим.

Заговорщики не были безумными революционерами – напротив, военные и чиновники, абсолютные консерваторы в политическом плане. У некоторых имелись собственные авторитарные устремления. Но разочарование в нацизме охватывало военные штабы, министерства юстиции, внутренних и иностранных дел, берлинскую полицию. Даже главный переводчик Гитлера, Пауль Шмидт, начал делиться секретами за спиной фюрера²⁰⁶.

Зарождающуюся оппозицию с молчаливого всеобщего согласия возглавили Карл Гёрделер и Людвиг Бек. Около двадцати человек были готовы выступить против Гитлера. Репутация и высокое положение Бека в армии делали его идеальным кандидатом на роль лидера, хотя он сам не был до конца уверен, готов ли ее сыграть. Гёрделер обладал сильным характером и, казалось, неиссякаемой энергией. Он был готов наводить мосты в отношениях с либералами и объявленными вне закона профсоюзными лидерами²⁰⁷. Кроме того, он обладал большой свободой передвижений. К антигитлеровскому лагерю примкнул промышленник из Штутгарта Роберт Бош. Он сделал Гёрделера директором по внешней торговле компании Bosch Group, которая производила электрооборудование. В конце 1930-х компания Боша стала производить детали двигателей и другие компоненты для немецкой армии и авиации²⁰⁸. Такая работа позволяла Гёрделеру свободно путешествовать по стране и выезжать за границу.

Ханс Остер старался держаться в тени. Он оставался движущей силой всего заговора. Остер обладал прекрасными организаторскими способностями и был прирожденным заговорщиком. Один оперативник абвера называл его кабинет «портом захода» для всех, кто не разделял идеалы нацистской партии. Другой прозвал приемную кабинета Остера «голубятней», полной «таинственных людей», которые входили и выходили. Об Остере с восхищением говорили, что он сумел создать «собственную разведывательную сеть внутри контрразведки»²⁰⁹.

Заговорщики надеялись на бескровный переворот и мирную передачу власти демократической монархии во главе с принцем Вильгельмом Прусским. Он был старшим внуком императора Вильгельма II и мирно жил в добровольном изгнании в Нидерландах с конца Первой мировой войны. Чтобы реализовать эти прекрасные мечты, требовалось не только тщательнейшее планирование, но также удача и поддержка внутри Рейха. Гёрделер, Бек и Остер вели смелую (или, возможно, наивную) игру, вербуя сторонников. Они обращались за помощью к другим странам, в частности к Британии. Предполагалось, что если британский премьер-министр Чемберлен публично объявит о безусловной солидарности с Чехословакией, то генералы и офицеры вермахта отвернутся от Гитлера и не позволят втянуть Германию в продолжительную и безнадежную войну.

Но для этого немецким заговорщикам нужно было убедить британское правительство в своей искренности и способности выполнить свое обещание по устранению Гитлера. Трудная, почти невозможная задача.

Гёрделер отправился на разведку в марте 1938 года. С фальшивым югославским паспортом он отправился в Лондон, где встретился с чиновником Министерства иностранных дел. Впоследствии тот сообщил своему руководству, что милый немецкий джентльмен, намеревающийся свергнуть Адольфа Гитлера, показался ему «чрезмерно оптимистичным». Роберт Бош познакомил Гёрделера с британским инженером А.П. Янгом. Янг был знаком с главным дипломатическим советником британского правительства, сэром Робертом Ванситтартом. В конце апреля Гёрделер вернулся в Лондон и дважды встретился с Ванситтартом. Гёрделер оказался не в меру разговорчив – он совершил роковую ошибку, заявил, что, сколь бы безумен ни был Гитлер, Германия вполне законно претендует на Судетскую область. Сэр Роберт этот аргумент не принял. Как, впрочем, и многое другое из того, что пытался внушить ему Гёрделер.

Наступил июль. Генерал Бек оставил сомнения и включился в заговор. Он попросил заговорщика, видного дипломата из Министерства иностранных дел, Эриха Кордта, добиться от англичан недвусмысленного заявления. Насколько понимал Кордт, заявление должно быть таким, чтобы его можно было использовать для «подталкивания армии к активному бунту»²¹⁰. Кордт отправился в немецкое посольство в Лондоне и обратился к своему британскому другу, имевшему хорошие контакты в правительстве. Увы, пользы это не принесло.

Британцы вели себя вежливо, но не торопились откликаться на авансы. Немцы продолжали стучаться в закрытые двери. На первой неделе августа Гёрделер вновь встретился с А.П. Янгом на балтийском побережье. Они общались два дня, но все тщетно, хотя Гёрделер предлагал Невиллу Чемберлену прекратить любые переговоры с нацистами, пока те не перестанут преследовать евреев²¹¹.

В середине августа Остер и Канарис решили отправить собственного эмиссара²¹². Им стал сорокавосьмилетний адвокат, монархист, друг Канариса, представитель старинной аристократической померанской семьи – барон Эвальд-Альберт-Фридрих-Карл-Леопольд-Арнольд фон Кляйст-Шменцин. Перед вылетом в Лондон он встретился с Беком. «Привезите мне убедительное доказательство того, что, если мы нападем на Чехословакию, Британия вмешается, – сказал Бек, – и я положу конец этому режиму»²¹³.

Кляйст путешествовал по-баронски. В аэропорт Темпельхоф его отвез кузен, генерал Пауль-Людвиг-Эвальд фон Кляйст. Таможню проходить не пришлось – машина доставила его прямо к самолету. Приземлившись в Лондоне, Кляйст отправился в роскошный отель «Парк-Лейн» в респектабельном районе Мэйфэр. Британский корреспондент в Берлине снабдил его необходимыми контактами и рекомендациями²¹⁴. Вечером Кляйст ужинал с бароном Джорджем Амброузом Ллойдом, бывшим верховным комиссаром Египта, тесно связанным с британской разведкой MI6. Кляйст сообщил, что вторжение в Чехословакию произойдет «в конце сентября и никто не сможет это остановить, если Британия не выскажет открыто свою позицию господину Гитлеру». Барон Ллойд передал эту информацию лорду Галифаксу.

На следующее утро Кляйст встретился с сэром Робертом Ванситтартом в Министерстве иностранных дел и передал ту же информацию. Он сказал, что вторжение начнется до 27 сентября, но при этом серьезно упростил политическую ситуацию в Германии, заверив собеседника: «В Германии есть только один экстремист, и это Гитлер». Ванситтарт поделился записями этого разговора с Галифаксом, а тот проинформировал премьера Чемберлена. Реакция последнего была, мягко выражаясь, сдержанной: «Я понимаю, что фон Кляйст яростно настроен против Гитлера… Однако, думаю, мы должны отнестись к его словам сдержанно»²¹⁵.

Гораздо большего Кляйст добился от одного из членов парламента, консерватора, не разделявшего спокойного отношения партии и Чемберлена к Адольфу Гитлеру и индийскому движению за независимость.

Уинстон Черчилль принял Кляйста в своем загородном поместье Чартвелл. Он прокатил гостя по поместью, показал все достопримечательности, в том числе сад, посаженный им для жены Клементины. В саду благоухали ее любимые белые и розовые розы. Кляйст уехал, предсказав, что в Германии «в ближайшие 48 часов появится новая система управления», если генералы Гитлера выступят против него, а они это сделают, если Британия недвусмысленно даст понять, что нападать на Чехословакию нельзя.

Черчилль считал так же. После встречи он сказал Галифаксу, что к немецким заговорщикам нужно относиться серьезно. Он написал Кляйсту письмо поддержки. «Для меня честь принять вас, человека, готового рисковать всем ради сохранения мира в Европе, – писал Черчилль. – Уверен, что пересечение границ Чехословакии немецкой армией или самолетами станет началом мировой войны… А последующее кровопролитие потрясет всю Британскую империю»²¹⁶.

Это было то самое заявление, которого так жаждали немцы. К сожалению, это письмо годилось лишь для того, чтобы повесить его в рамочке на стену. Черчилль был членом палаты общин, но не мог говорить от лица премьер-министра. Слова его были искренни, но не имели политического веса.

Черчилль это знал. В частной беседе он сказал Кляйсту, что он сам и остальные заговорщики могут укрепить отношения с британским правительством единственно возможным образом: «Принесите нам голову Гитлера»²¹⁷.

Вопрос устранения Адольфа Гитлера был сложным. Ханс Остер считал, что его нужно убить. Избавиться от нацистской чумы. Вбить кол в сердце, как вампиру. Более зрелые и спокойные Бек, Гёрделер и Канарис так далеко не заходили. Когда Беку пришлось принести присягу Гитлеру в августе 1934 года, он пробормотал: «Это самый черный день в моей жизни». Чувства его не изменились, но нарушить кодекс чести он не мог. «Убийство всегда остается убийством», – заявил он.

Был выработан более сдержанный курс действий. Если Гитлер вторгнется в Чехословакию, заговорщики немедленно его арестуют. А вместе с ним Геринга, Гиммлера и Гейдриха²¹⁸. Затем психиатры оценят психическое состояние Гитлера. Юридической стороной вопроса занимался Ганс фон Донаньи, а его «Хроники позора» могли служить убедительным доказательством²¹⁹. Кроме того, Остер раздобыл медицинские документы Гитлера времен Первой мировой войны. Донаньи и еще один заговорщик, Отто Джон, юрист из немецкой авиакомпании «Люфтганза», уже проконсультировались с уважаемым психиатром, который был готов выступить экспертом в суде, с тестем Донаньи, Карлом Бонхёффером. Изучив документы Гитлера, доктор Бонхёффер весьма аккуратно высказал свое предварительное впечатление: «Судя по этому, с высокой степенью вероятности можно сказать, что этот человек не в своем уме».

Несколько дней Бек и Остер общались почти непрерывно. Они готовили заговор, собирали головоломку государственной измены. Захватить Гитлера в Рейхсканцелярии должна была группа под командованием офицера абвера, майора Фридриха Хайнца. Глава связистов, майор Эрих Фельгибель должен был проследить за блокировкой всех каналов связи.

Как бы тщательно ни был бы спланирован переворот, риск гражданской войны оставался очень высоким. Поэтому Бек рассматривал и другие варианты. В мае 1938 года он написал Гитлеру три служебные записки, пытаясь убедить его пересмотреть отношение к Чехословакии. Генерал предупреждал, что немецкая армия не готова к ведению полномасштабной войны²²⁰. Гитлер ни разу не ответил. Шестнадцатого июля Бек передал письмо молчаливому главнокомандующему Вальтеру фон Браухичу, напомнив, что преданность фюреру должна иметь границы. «Долг солдата подчиняться приказам заканчивается, когда знания, совесть и чувство ответственности не позволяют ему выполнить определенный приказ, – говорилось в письме. – Исключительные времена требуют исключительных мер»²²¹.