Kitobni o'qish: «Прочерк»

Глава первая. Обмен идёт

К вечеру Тимоша перестал брать грудь. Открывал рот, искал, находил и отпускал, будто забывал, зачем начал. Марфа взяла его на руки и взвесила. Она умела взвешивать без весов: пятнадцать лет на ссыпном пункте научили её отличать килограмм от девятисот наощупь. Ребёнок в её руках весил меньше, чем должен.

Она сказала Прохору: «К телефону».

Прохор до темноты чинил керогаз, который не чинился. Он отложил ключ, посмотрел на керогаз так, как смотрят на врага, с которым придётся жить, и вышел за ватником.

Телефон висел в правлении на гвозде, и гвоздь держал всю округу: скорую, ветеринарную, пожарную и начальство. Правление стояло через два двора; в десятом часу в Долгом гасили электричество, и Марфа шла к нему в темноте, неся свёрток за пазухой, как носят горячее.

Дежурная сидела под портретом в рамке — такой же портрет висел в школе, в клубе и, наверно, в самом Светлогорье.

— Обмен идёт, — сказала она и положила трубку, не спросив, кто и зачем.

— Какой обмен?

— Всереспубликанский. — Она посмотрела на свёрток и добавила, уже не так твёрдо: — До утра.

Марфа села на лавку у стены. Тимоша дышал часто и мелко. Прохор стоял у телефона и смотрел на него, как на упрямый мотор. Раза три он снимал трубку — в ней шипело и пело. На четвёртый раз сквозь шипение прорезался женский голос с радиоузла: «Соединяю Приречное».

— Больница, — сказал в трубке усталый голос.

— Ребёнку две недели, — сказала Марфа. — Не берёт грудь. Дышит часто.

Голос помолчал.

— Не везите, — сказал он. — По такой дороге не довезёте. Бензина нет, скорая стоит с весны, подписано. — Он опять помолчал и сказал тише: — Пойдёте пешком — идите по обочине. Мост у старой мельницы развалился. Несите тепло.

Дежурная отвернулась к окну. Марфа запоминала не слова — дорогу.

Обратно шли молча. По дороге Прохор сказал:

— Я понесу.

Марфа собрала узелок. Пелёнки взяла с верхней полки — всё детское в доме жило на верхней полке, и доставала его оттуда только она. Пока она собиралась, из тарелки под потолком прорезался диктор: «...Держава с честью выполнила обязательства по сдаче зерна. Особые успехи — в нашем районе...» Марфа услышала слово «район» и подумала, что это зерно она взвешивала сама.

Ночью по большой дороге ездят только двое: скорая и начальство. Скорая стояла. Их обогнали один раз — легковая с блестящей крышей подняла из колеи грязь и не сбавила хода. Прохор нагнулся над свёртком, и они шли дальше по обочине, где твёрже.

От Долгого до Приречного вдоль дороги шли столбы радиоузла, и из тарелок ночью шипело: обмен шёл. За лесом стояло зарево — там горел город.

Мост у старой мельницы был развален ещё в половодье, и его не починили, потому что в ведомости он был починен. Они перешли речку по жердине, и Прохор шёл впереди, подсвечивая Марфе дорогу собственным телом.

Двенадцать вёрст Марфа считала сама, без столбов.

Деревня Приречное спала. Больница стояла на бугре у реки — длинный дом под железом, и горело в нём одно окно. Одно на весь корпус; остальные окна были темны, и в темноте их нельзя было отличить от пустых.

Прохор стучал долго. Потом внутри зашаркали шаги, и открыл старик в валенках, с халатом, накинутым на плечи. Из-за его спины тянуло теплом и карболкой.

— Две недели, — сказала Марфа. — Со вчера не ест.

Старик уже забирал свёрток, ещё слушая.

— Вес рождения?

— Три двести, — сказала Марфа. — Сейчас потерял грамм триста.

Старик впервые посмотрел на неё — так смотрят на цифру, которой не ждали.

— Герман Львович, — сказал он уже из палаты. — Ждите тут.

В коридоре было тепло; топили печку. На стене висел плакат: женщина в белом платке держала младенца, и под ней было написано: «Каждой семье — здорового ребёнка». Прохор снял шапку, положил на колени и стал смотреть в тёмное окно. Там, за рекой, стояло зарево Светлогорья.

— Света-то сколько, — сказал он.

Марфа не ответила. Она слушала дверь, прикрытую в конце коридора. Оттуда не доносилось ничего — ни плача, ни голоса, и это было хуже всего, потому что плач она знала наизусть и плач был бы хорошей новостью. В Долгом она умела по плачу сказать, чего ребёнку надо; здесь, за чужой дверью, оставалось одно — слушать.

За дверью звякнуло железом, потом что-то зашуршало, и Марфа не смогла разобрать, что это значит. Она не знала ничего и потому начала считать. Вёрсты кончились, зерно осталось на ссыпном пункте — считать было нечего, кроме ударов собственных рук на коленях.

Считать она умела лучше всех в районе.

В Долгом, в пустом доме, до утра горела лампа, которую Прохор не потушил, — единственный раз в жизни, когда он бросил дело недоделанным.

⁂

⁂

Глава вторая. Так пишут

Тимоша умер до света.

Марфа сидела рядом на табуретке, положив руку ему на одеяло, и считала вдохи. Считать она умела лучше всех в районе, и считать теперь было единственное, что она могла делать руками. Дыхание было частое, мелкое, потом реже, потом такое редкое, что между счётом стало хватать времени слышать, как за окном река трогает берег. Она сбивалась и начинала сначала, как проверяют вес, отставив гири. Потом она сбилась и не стала начинать.

Герман Львович вошёл сразу, как позвали, — будто стоял за дверью все сорок лет своей медицины. Сорок лет он лечил тех, кто выжил: настоящая его работа должна была начинаться на сутки-двое раньше — в поле, в бане, у телефона, на котором обмен идёт. Он послушал трубкой, выпрямился и посмотрел на настенные часы.

— Пять двадцать, — сказал он вслух, хотя никто не спрашивал, и записал в тетрадь дежурств карандашом. Всю эту ночь время оказалось единственным, что можно было исправить.

Утром он писал справку. Бланк был казённый, с гербом в углу, меньше копейки. «Справка. Выдана гр-ке... в том, что ребёнок её, мужского пола, двух недель от роду...» Графа «причина смерти» стояла третьей, и на ней рука его остановилась.

Правда помещалась в строку: пневмония; помощь своевременно не оказана — скорая не выехала за неимением горючего; обращение позднее — за неимением связи и дороги. Два года назад из райздрава пришло методическое письмо: младенческую смертность в годовых сводках отражать по врождённой патологии, не загромождая отчётность бытовыми причинами, подрывающими картину достижений. Письмо он сжёг тогда же. Помнил наизусть. Вся его жизнь теперь помещалась в то, что он помнил наизусть.

Он вывел «пневм...», посмотрел на это слово и зачеркнул так, что чернело насквозь. «Врождённый порок» написать он не мог: порока не было, он осматривал сам. Промокнул и вывел ровно: «внезапная смерть новорождённого». Слово «внезапная» вышло ровным — рука умела писать нужное сама, без него.

Свёрток он вынес сам и отдал Прохору. Справку отдал Марфе.

Марфа развернула её в коридоре и прочла.

— Это правда? — спросила она.

— Так пишут, — сказал Герман Львович.

Она кивнула. Она знала, как пишут. Но спросить хотела не у бумаги — у человека, который ночью не спал.

— Спасибо, что открыли, — сказала она.

Он не нашёлся ответить. Проводил их до сеней и открыл наружную дверь — это было последнее, что он сумел открыть.

Домой шли при свете, и дорога была другая. Из тарелок на столбах выходил марш, потом голос: «...В Светлогорье состоялось торжественное вручение медалей „Мать Державы“ многодетным матерям города и района...» Марфа слушала дорогу под ногами. У мельницы мост лежал в речке, где лежал.

Похоронили на другой день, полдеревни пришло. Прохор вырыл ямку сам, на горке за огородами; мёрзлая земля отступала от лопаты плохо, и он копал дольше, чем нужно, — единственное, что в те два дня он мог делать дольше, чем нужно.

Вечером Марфа встала на табуретку и положила справку на верхнюю полку, к детскому. Прохор встал рядом и протягивал руки, хотя она давно не нуждалась в его руках.

Лампу в тот вечер погасил он.

⁂

⁂

Глава третья. Дрова

На другой день Прохор вынес в сарай жерди и начал пилить.

Пилить он умел лучше, чем говорить. Мерил на глаз — глаз за двадцать лет не подводил ни разу: он чинил в Долгом всё, что чинится, — и пилил медленно, потому что оградку решил делать дольше, чем нужно. Такую, каких здесь не делают: четыре колышка, перекладина, и углы он прошёл рубанком, чтобы не щепило.

Марфа перемыла посуду, хотя перемыла её ещё вчера, и пересчитала муку в ларе, хотя мука пересчитываться не просила.

К сумеркам она вышла во двор, неся рукавицы. Прохор пилил у сарая. От сарая через огород была видна горка, где сегодня утром приминали землю, и снег между сараем и горкой лежал нетоптанный. Марфа протянула рукавицы. Он отложил ножовку, вытер ладони о фартук и надел.

Оградка выходила маленькая. Такую он делал впервые, и руки знали это, и потому руки работали внимательно.

— Хватит, — сказала Марфа.

Прохор опустил ножовку.

— Я больше не буду, — сказала она.

Объяснять было нечем: всё, что нужно было сказать, стояло через огород.

Прохор открыл рот и закрыл. Слово, которое он держал под языком не первую зиму, повернулось и легло обратно. Он кивнул и допилил перекладину.

К темну он отнёс оградку за огороды.

Вечером он затопил печь и клал полено за поленом, и печь приняла больше, чем ей было нужно: топить так, впустую, как в городе, в Долгом не топил никто. Марфа смотрела и молчала. Слово «хватит» она сказала один раз и больше не возвращалась к нему: про печь оно было бы неправдой.

Дров хватило до самого утра.

Марфа заснула, не считая. Впервые за много лет.

⁂

⁂

Глава четвёртая. Чистовик

Слух пошёл неточный, как все слухи: говорили, что Гужова объявила — больше не буду. Марфа не объявляла. Но слух был верный.

Клавдия Степановна писала два вечера. Сперва черновик огрызком карандаша, потом начисто пером. Чернильница осталась от школы — «непроливайка» с отбитым носиком. Написала «просим» — посмотрела, зачеркнула. Написала «требуем» — посмотрела и оставила оба слова: пусть читают два раза.

Вышло пять пунктов, коротких, как урок:

В исполнительный комитет районного Совета. Копии: правлению совхоза «Заветы Ильича», районному отделу здравоохранения.

От жителей села Долгое.

1. Открыть в селе фельдшерско-акушерский пункт (закрыт).

2. Отпускать больнице в с. Приречное горючее для санитарной машины по установленной норме, а не по остатку.

3. Починить мост у старой мельницы (дорога Долгое — Приречное). В ведомости мост значится исправным.

4. Прочистить колодец № 2, затопленный паводком, и сдать воду на анализ.

5. Обеспечить правлению с. Долгое телефонную линию вне расписания всереспубликанского радиообмена.

Под пунктами она оставила место для подписей.

К сумеркам дошла до Гужовых. Прохор сидел у печи и дочинивал керогаз — тот самый, что не чинился: он был из тех, кто не бросает.

— Я не с соболезнованием, — сказала Клавдия Степановна вместо здравствуйте. — С соболезнованием я пришла бы раньше. Я с листом.

Она учила обоих, и её сажали, как сажают учителя, — на лавку к стене, где видно всю избу. Марфа прочла лист. Прочла два раза, как проверяют вес.

— Мала? — спросила Клавдия Степановна.

— Такая, что исполнили бы за неделю, — сказала Марфа. — Потому и не исполнят.

Клавдия Степановна выпрямилась. Она услышала не сочувствие — счёт.

— Подписи собирать?

— Нечего подписывать, — сказала Марфа. — Мы ничего не делаем.

Клавдия Степановна посмотрела на неё долго. Ученица придумала то, чего нет в правилах, — отсутствие. Учительница провела чертой место для подписей — одной чертой, через всё.

— А есть что подтвердить? — спросила она. — Что это не с досады.

Марфа встала. Прохор подвинул табуретку, не дожидаясь. С верхней полки Марфа достала тетрадь в клетку, старую, с обтрёпанным углом, и открыла первую страницу.

Клавдия Степановна читала дольше, чем нужно было бы для справки. Строк в тетради было больше, чем пунктов в листе, — вот всё, что можно было сказать точно. Она была учительница и умела пересчитывать, но пересчитывать это она не стала.

Потом она положила лист рядом с тетрадью. У каждого пункта нашёлся предок. Она переводила тетрадь на казённый язык два вечера, не зная, что переводит.

— Я собиралась писать воззвание, — сказала она. — Воззвание написано. И давно.

Она закрыла тетрадь и подала Марфе.

— Завтра понесу в правление.

От печи, не поднимая головы, Прохор сказал:

— Понесём.

С четвёртого класса он руки не поднимал никогда, а спрашивали — отвечал верно. За все школьные годы она слышала его голос реже, чем звонок.

Домой Клавдия Степановна шла с листом за пазухой, как носят горячее. Мимо тёмных окон шла и не отличала пустых от ждущих.

⁂

⁂