Kitobni o'qish: «Визуальное мышление. Скрытые таланты людей, которые думают картинками, схемами и абстракциями»

© 2022 by Temple Grandin

© Богданов С., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Всем тем, кто мыслит иначе

Введение

Мы рождаемся на свет бессловесными. Мы видим свет, узнаем лица, различаем цвета и картинки. Мы чувствуем запахи и начинаем распознавать вкусы. У нас появляется осязание, и мы хватаем предметы и сосем большие пальцы. Вскоре мы начинаем узнавать песни, чем и объясняется повсеместное существование колыбельных и детских стишков. Младенцы издают множество звуков. «Мама» и «папа» более случайны, чем хочется верить нетерпеливым молодым родителям. Постепенно язык приобретает господствующее значение: к полутора годам большинство малышей уже имеют за плечами кучу освоенных существительных и глаголов. К двум годам они начинают составлять предложения. К тому времени, когда нужно идти в детский сад, они уже способны говорить сложными предложениями и понимать основные правила языка. В том, что касается общения, язык необходим человеку, как вода и воздух.

Мы исходим из того, что доминирование языка формирует не только основу нашего общения, но и фундамент нашего мышления – и на самом деле на протяжении веков нас учили верить именно в это. Философ XVII века Рене Декарт создал многовековой прецедент, написав: «Я мыслю, следовательно, я существую». В частности, Декарт утверждал, что именно язык отделяет нас от «зверей»: сама наша человеческая сущность опирается на язык. Перенесемся на несколько сотен лет вперед – мы все так же описываем теории разума с привязкой главным образом к языку. В 1957 году лингвист Ноам Хомский опубликовал свою революционную книгу Syntactic Structures («Синтаксические структуры»), в которой утверждается, что язык, особенно грамматика, является врожденным. Его идеи оказывали влияние на ученых на протяжении более полувека.

Первый шаг к пониманию того, что люди думают по-разному,– это признание того факта, что разные способы мышления действительно существуют. Повсеместная убежденность в том, что все люди запрограммированы на усвоение языка, возможно, и стала причиной того, что мне потребовалось около тридцати лет, чтобы понять, что у меня визуальное мышление. К тому же у меня аутизм, поэтому до четырех лет вообще не говорила. Я научилась читать лишь в восемь лет, и то после глубокого изучения фонетики. Мир пришел ко мне не через синтаксис и грамматику. Он открывался мне посредством изображений. Но в отличие от того, чего могли ожидать Декарт или Хомский, даже без языка мои мысли богаты и ярки. Мир приходит ко мне в виде серии связанных визуальных образов. Это можно сравнить с пролистыванием картинок Google или просмотром коротких видеороликов в Instagram или TikTok. Да, теперь я владею языком, но по-прежнему мыслю преимущественно картинками. Люди часто путают визуальное мышление со зрением. На протяжении всей книги мы будем убеждаться, что визуальное мышление связано не с тем, как мы видим, а с тем, как мозг обрабатывает информацию, как мы думаем и получаем знания.

Поскольку мир, в котором я родилась, еще не выделял различные способы мышления, я была сбита с толку, обнаружив, что другие люди думают не так, как я. Это можно сравнить с тем, что вас пригласили на костюмированную вечеринку, где внезапно вы обнаружили, что являетесь единственным человеком в маскарадном костюме. Было трудно понять разницу между мыслительными процессами большинства людей и моими собственными. После того как я поняла, что не все люди мыслят картинками, моей личной миссией стал поиск ответов на вопросы: как же на самом деле думают люди и есть ли еще такие люди, как я. Впервые я написала об этом двадцать пять лет назад в своих мемуарах Thinking in Pictures («Картинки в голове: И другие рассказы о моей жизни с аутизмом»). С тех пор я продолжаю исследовать распространенность визуального мышления посредством изучения научной литературы, личных наблюдений, проведения неформальных опросов на конференциях по аутизму и образованию, где выступаю, и бесед с родителями, педагогами, общественниками и отраслевыми специалистами.

Далеко не сразу, а постепенно, шаг за шагом, я пришла к выводу о существовании двух типов визуального мышления. В то время я еще не могла этого доказать, но понимала, что есть люди с визуальным мышлением, отличным от моего собственного. Это пространственные визуализаторы, которые видят мир в паттернах и абстракциях. Впервые я осознала это различие, работая с разными инженерами, конструкторами механизмов и сварщиками. Позднее я пришла в полный восторг, встретив подтверждение своих наблюдений в научной литературе. В своих работах исследовательница Мария Кожевникова показала, что существуют предметные визуализаторы, которые мыслят, как я, картинками, и, что я уже давно подозревала, есть еще и пространственные визуализаторы с математическим складом ума – часто упускаемая из виду, но сущностно важная категория людей, мыслящих паттернами.

Это оказало на меня мощное воздействие. Я решила, что мне необходимо расширить личный опыт визуализатора и познакомиться с более широкой историей визуального мышления в нашей культуре, от школьного образования до безопасности на работе и за ее пределами. В этой книге исследуется, каким образом эти два вида мышления оказывают влияние на отдельно взятых людей и на мир в целом. Попутно я познакомлю вас с тем, что называю «отделом толковых инженеров», – историями из моего почти пятидесятилетнего профессионального опыта работы с обоими типами визуализаторов: мыслящими картинками предметными визуализаторами, такими как я, и пространственными визуализаторами, которые мыслят паттернами. Подумайте об этом так: предметные визуализаторы строят поезда, а пространственные визуализаторы заставляют их мчаться по рельсам.

Эта книга также является результатом двух озарений – поистине переломных моментов жизни, которые я пережила за последние несколько лет. В 2019 году я намеревалась совершить поездку по трем современным заводам по переработке птицы и свинины в США. Это регулярная часть моей работы консультантом в сфере поставок продуктов питания. Она заключается за надзором соблюдения предприятиями норм и предписаний регулирующих органов. Я ищу признаки плохого обращения с животными, неисправности оборудования и ненадлежащего поведения сотрудников. Я востребована в своей области благодаря тому, как вижу окружающий мир. Мне бросаются в глаза мельчайшие детали. Я известна тем, что замечаю нечто столь незначительное, как кусок веревки, способный замедлить продвижение скота по прогонному коридору, вызывая тем самым дорогостоящие задержки. На одном из заводов мое внимание привлекло нечто совершенно другое. Ранее практически все предприятия, с которыми я когда-либо работала, использовали оборудование, изготовленное в Америке. Запчасти были всегда в наличии, а рабочие, способные заменить детали и устранить любую неисправность, – наготове. На этом заводе было новейшее оборудование. Оно было красивым, тщательно изготовленным из блестящей нержавеющей стали и имело множество замысловатых движущихся частей. Глядя на него, я представила себе высококвалифицированных и высокооплачиваемых работников, спроектировавших и установивших всю эту красоту. Потом я узнала, что это оборудование доставили морем из Нидерландов в более чем сотне транспортных контейнеров.

Я стояла на рабочем мостике, смотрела на все эти сложные конвейеры и, ни к кому не обращаясь, воскликнула: «А ведь мы так уже не умеем!» Это цена, которую мы заплатили, исключив из наших школ большинство практических занятий, таких как слесарное дело, сварка, черчение и автодело. Детей, которые должны были вырасти и изобрести это оборудование, часто считают плохо успевающими, имеющими проблемное поведение и переводят в систему специального образования. Но многие из них – просто люди с визуальным мышлением. Их отсеивают, поскольку нынешняя учебная программа отдает предпочтение детям с вербальным, линейным мышлением, хорошо справляющимся с тестами. Практических занятий, на которых некоторые из этих «плохих учеников» могли бы проявить недюжинные способности, больше не существует.

Свое второе озарение я пережила позднее в том же году, когда посетила Амфитеатр имени Стива Джобса в штаб-квартире Apple в Купертино, штат Калифорния. Он походил на девственно чистый стеклянный диск из другой галактики. Стены высотой двадцать два фута сделаны из чистого стекла. Никаких опорных колонн. Электрическая проводка, спринклерная система пожаротушения, аудиосистема и системы безопасности невидимы и скрыты внутри швов между стеклянными панелями. Это великолепно. Как я обычно делаю, когда меня что-то интересует, я углубилась в изучение того, как это было построено. Обнаружила, что вся крыша поддерживается этими несущими стеклянными стенами, изготовленными немецкой компанией Sedak, ставшей мировым лидером в производстве крупнолистового стекла. Фантастически легкая крыша из углеродного волокна была импортирована из Дубая. А облицовку и крышу театра спроектировала, изготовила и установила итальянская компания Frener & Reifer. Когда я вошла внутрь, театр был пуст. Стоя в фойе, я снова воскликнула: «А ведь мы так уже не умеем!»

Я быстро поняла, что эти два случая связаны. Они явились свидетельством сейсмического сдвига в американской промышленности. Весной 2021 года я обнаружила на другом заводе по переработке свинины совершенно новое оборудование для резки и упаковки мяса из Нидерландов, Дании и Италии. Несколько недель спустя в свежем номере отраслевого журнала для специалистов мясной промышленности был опубликован гигантский разворот с оборудованием, производимым огромной голландской компанией. Это точка невозврата в кризисе американской изобретательности.

Мы теряем важные технические навыки по трем основным причинам. Во-первых, люди, имевшие производственный опыт, не замещаются с той же скоростью, с какой они покидают рынок труда. Во-вторых, мы передали иностранным компаниям производство не только массовых товаров, таких как одежда, игрушки и бытовая техника, но и высокотехнологичных товаров (например, около 30 процентов айфонов производится в Китае). И последнее, а это моя основная сфера интересов: мы отсеиваем людей с визуальным мышлением. Если мы не поощряем и не развиваем таланты и навыки людей, мыслящих иначе, мы не можем интегрировать способы обучения и мышления, которые приносят пользу и обогащают общество. Представьте себе мир, в котором нет художников, промышленных дизайнеров или изобретателей. Никаких электриков, механиков, архитекторов, сантехников и строителей. Это наши визуализаторы, многие из которых затеряны в толпе, и мы не смогли понять, поддержать или оценить их конкретный вклад. Одна из причин, почему я решила написать эту книгу, заключается в том, что утрата навыков в этой стране меня пугает. И это вполне реально предотвратить, если только мы перестанем отсеивать тех самых людей, которые могли бы нас спасти.

Большинство людей, в том числе ученых, не до конца понимают, как работает сознание. Я начну с описания того, что мы знаем о визуальном мышлении и о том, как оно функционирует, и постараюсь объяснить для людей любого типа мышления. С этих позиций я определю, что мы делаем неправильно в образовании (от навязывания единой учебной программы до опоры на предвзятую и устаревшую систему тестирования), в результате чего отсеиваются талантливые дети как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе, нанося ущерб всему нашему обществу. Оказывается, алгебра – это барьер, удерживающий некоторых учащихся от окончания средней школы или получения технического образования в местном колледже. Это люди с визуальным мышлением, способные изобретать механизмы, но, поскольку они не могут найти значение х, мы их отсеиваем. Далее мы рассмотрим, как кризис в сфере образования приводит к кризису безработицы или неполной занятости, чему способствуют предрассудки в отношении технических училищ и муниципальных общественных колледжей¹. В целом поддержание и улучшение инфраструктуры имеет решающее значение, но занимаемся ли мы выявлением, поощрением и обучением строителей, сварщиков, машинистов и слесарей? Другими словами, где современные толковые технари?

Мы рассмотрим примеры блестящего сотрудничества специалистов с вербальным и визуальным мышлением, включая совместную работу композитора Ричарда Роджерса и поэта-песенника Оскара Хаммерштейна, соосноватеей Apple Стива Джобса и Стива Возняка, а также архитектора Рема Колхаса и инженера Сесила Балмонда. Мы рассмотрим исследования, доказывающие, что разнообразие типов мышления членов коллектива дает преимущество коллективу в целом. Затем мы исследуем взаимопересечение гениальности, нейроразнообразия и визуального мышления. Здесь мы опишем художников и изобретателей, среди которых много людей с визуальным мышлением, а также с расстройством аутистического спектра. Их выдающийся вклад в искусство, науку и изобретения меняет ход истории.

Затем мы обратимся к порой роковым, реальным последствиям отсутствия визуализаторов в коллективе. Мы увидим, что такие катастрофы, как разрушительная авария на атомной станции Фукусима в Японии и катастрофы двух самолетов Boeing 737 MAX, унесшие жизни сотен людей, могли быть предотвращены человеком, обладающим навыками визуального мышления. Несмотря на то что люди с визуальным мышлением не являются провидцами, учет нашей точки зрения может помочь предотвратить не только небольшие поломки, но и крупные катастрофы. Мы рассмотрим исследования, показывающие, что команды, состоящие из специалистов одного типа мышления, уступают по эффективности группам людей с несколькими типами мышления. Наличие в вашей команде визуализатора может иметь решающее значение.

И, наконец, я вернусь к предмету, о котором много писала. Будучи зоологом, я всю жизнь так или иначе занимаюсь поведением животных – преподаю, исследую и консультирую. Здесь я хочу сосредоточиться на животных именно потому, что они не владеют речью. Чему они могут научить нас по части нашего мышления?

Как определить, обладаете ли вы визуальным мышлением? Вы увлекаетесь музыкой, хорошо разбираетесь в искусстве, умеете починить любой механизм или предпочитаете рисование, вместо того чтобы написать? Это подсказки. Важно помнить, что визуальное мышление, как и большинство черт характера, существует в собственном спектре. Многие люди используют комбинацию вербального и визуального мышления, чтобы ориентироваться в своем мире. Благодаря историям, исследованиям и идеям, которые я представляю в этой книге, вы сможете найти свое место в этом спектре. Я также стремлюсь помочь родителям направлять детей в соответствии с их сильными сторонами. Очень важно настроить детей на успех, а это начинается с понимания того, каким образом они думают и, следовательно, как учатся. Я также призываю работодателей оценить их человеческие ресурсы, не ограничиваясь резюме, и понять, что готовы предложить люди с визуальным мышлением и нейроотличиями. Я надеюсь, что визуализаторы узнают себя на этих страницах, а люди без навыков визуального мышления осознают перспективы и возможности, исходящие от разных способов мышления. И, наконец, я хочу, чтобы мы всем обществом вернули себе способность творить и внедрять инновации в быстро меняющемся мире и признали ценность каждого человеческого разума, чьи силы не расходуются впустую.

1
Что такое визуальное мышление?

В 1947 году, когда я появилась на свет, медики еще не начали ставить диагноз «аутизм» таким детям, как я. Я демонстрировала большинство моделей поведения, которые сейчас однозначно ассоциируются с аутизмом, включая отсутствие зрительного контакта, истерики, избегание социальных контактов, чувствительность к прикосновениям и видимость глухоты. Главным среди моих симптомов была задержка речи, что привело обследовавшего меня в два с половиной года невролога к выводу о том, что у меня «поврежден мозг». С тех пор я узнала, что значительная часть моего поведения в то время (истерики, заикание, крики и кусание) была связана с моим разочарованием от неспособности говорить. Мне повезло, что раннее логопедическое лечение в конечном итоге помогло мне научиться говорить, но я все еще понятия не имела о том, что не все думают так же, как я, или что всех людей можно условно разделить на два типа: тех, кто думает картинками и закономерностями (более подробно о разнице между ними мы поговорим позднее), и тех, кто думает словами.

Мышление, основанное на словах, является последовательным и линейным. Люди с преимущественно вербальным мышлением склонны воспринимать вещи упорядоченно, поэтому они часто хорошо учатся в школе, где учебный материал в основном подается структурированно и последовательно. Они хорошо понимают общие концепции и обладают хорошим чувством времени, но не обязательно хорошим чувством направления. Вербально мыслящие – это организованные дети и взрослые, у которых на рабочих столах аккуратно разложены папки для каждого проекта. Вербально мыслящие люди хорошо объясняют свои шаги для того, чтобы прийти к ответу или принять решение. Чтобы организовать свой мир, люди с вербальным мышлением разговаривают сами с собой, иными словами, ведут внутренний диалог. Вербально мыслящие легко обмениваются электронными письмами, делают презентации. Они рано начинают разговаривать и много говорят.

По умолчанию вербальные люди, как правило, доминируют в разговоре, они гиперсобранны и общительны. Вполне логично, что они стремятся добиться успеха в профессиях, где необходимо хорошее владение языком: преподаватель, юрист, писатель, политик, администратор. Вы наверняка знаете некоторых из этих людей. Все без исключения редакторы, с которыми я работала на протяжении многих лет, обладали вербальным мышлением. Я заметила, что они предпочитают работать последовательно, то есть мыслят линейно, и им необходимо связывать мысли в последовательность «начало-середина-конец». Когда я дала своему редактору несколько глав этой книги не по порядку, ей было трудно с ними работать. Они не укладывались в ее сознании. Картинки ассоциативны, а предложения строятся по порядку. Без словесного порядка логика для нее была потеряна, и ей требовалось, чтобы я представляла свои идеи в непрерывной последовательности, за которой она могла бы следить.

В свою очередь, люди с визуальным мышлением охватывают мысленным взором образы, позволяющие им создавать быстрые ассоциации. Как правило, визуализаторы любят карты, искусство и лабиринты и зачастую вообще не нуждаются в указателях на местности. Некоторые люди с визуальным мышлением могут легко найти место, где были лишь однажды, поскольку их внутренняя навигационная система записала визуальные ориентиры. Визуально мыслящие, как правило, поздно начинают говорить и им приходится трудно в школе с традиционными методами обучения. Алгебра часто приводит их в смятение, поскольку ее концепции слишком абстрактны и практически не содержат ничего конкретного, что можно было бы визуализировать. Визуализаторам обычно легко дается арифметика, которая напрямую связана с практическими задачами, такими как построение и соединение вещей. Визуально мыслящие люди, такие как я, легко понимают, как работают механические устройства, или получают удовольствие, пытаясь в них разобраться. Мы склонны решать проблемы и иногда кажемся не очень общительными.

В начале 1970-х, будучи аспирантом-зоологом в Университете штата Аризона, я начала изучать поведение крупного рогатого скота. Тогда я еще не знала, что другие люди не думают картинками. Мне было двадцать с небольшим, и вербальное мышление оставалось для меня неродным языком. Мой первый крупный прорыв в понимании того, что люди думают по-разному, произошел, когда я пыталась выяснить, почему скот иногда отказывается идти по прогонному коридору. Я много раз писала и рассказывала об этом опыте: это был момент откровения, определивший мой подход к работе с животными и положивший начало моей карьере.

В то время погонщики скота кричали, били или подталкивали животных электрошокерами, чтобы очередь продолжала двигаться. Я решила посмотреть на происходящее глазами коровы и спрыгнула в скотопрогонный коридор. Оказавшись внутри, я увидела, какие вещи заставляли скот останавливаться: тени, преломления солнечного света, отвлекающие объекты вроде свисающей цепи или даже что-то совсем простое, например веревка, перекинутая через верх коридора. Залезть туда было для меня самым очевидным решением, но никто из скотоводов ни разу об этом не подумал, а некоторые даже сочли меня сумасшедшей. Когда я только начинала работать в этой области, взгляд на мир с точки зрения крупного рогатого скота был радикальной идеей, но это стало отличительной чертой моего подхода к работе со всеми животными.

Я много лет работала в животноводческой отрасли над улучшением методов обращения со скотом и консультировала зоопарки и другие учреждения для содержания животных в неволе, чтобы помочь разобраться в истинных причинах поведения животных. Работая над книгой Thinking in Pictures, я полагала, что моя связь с животными, особенно предназначенными для убоя, возникла из-за моего аутизма. Мне казалось, что нас объединяет реакция «беги», возникающая в ответ на угрозу. Я чувствовала их страх. В каком-то смысле я ощущала себя ближе к животным, чем к людям.

Я пришла к пониманию, что в моем визуальном мышлении есть компонент, помогающий мне видеть то, что упускают другие люди. Я подмечаю неверные или ошибочные, а порой даже опасные детали (эту особенность моего мировосприятия я опишу более подробно в главе о катастрофах). Я не просто замечала преломление солнечного света или цепь в скотопрогонном коридоре – эти вещи просто бросались мне в глаза. Входя в помещение, я сразу же вижу все, что находится не на своем месте, или мельчайшее нарушение порядка точно так же, как человек, мыслящий вербально, выявляет неуместную запятую или опечатку в предложении.

Оказывается, эта способность уходит корнями как в аутизм, так и в визуальное мышление. Лоран Моттрон, психиатр и исследователь в области когнитивной нейробиологии и аутизма из Университета Монреаля, и его коллега Сильви Бельвиль работают с людьми с расстройством аутистического спектра. Их исследования включают изучение способностей обработки поступающей извне информации. В одном исследовании они провели серию тестов с пациентом «Э.К.» с синдромом саванта² (подробнее о савантах мы поговорим в следующей главе). «Э.К.» мог рисовать по памяти, соблюдая идеальные пропорции и с большой пространственной детализацией. Моттрон заметил: «Известно, что аутичные субъекты обнаруживают незначительные изменения в своем окружении быстрее, чем нормальные люди, и фиксируются на мелких морфологических деталях». Позднее Моттрон провел еще одно исследование, изучая людей с визуальным и вербальным мышлением, выполняющих более сложные визуальные задачи. И в данном случае зрительное восприятие играло «главную роль в аутистическом познании».

Ута Фрит – новатор в области психологии развития, изменившая взгляд на аутизм, который благодаря ее работам стал рассматриваться как когнитивное состояние, а не результат холодности матерей (таких в то время называли «матерями-холодильниками»). В одном из первых исследований она и Амитта Шах сравнивали, как люди с аутизмом, «нормальные» люди и люди с интеллектуальными нарушениями выполняют задание, предполагающее складывание различных узоров из цветных кубиков. Они обнаружили, что испытуемые с аутизмом «независимо от возраста и способностей показывали лучшие результаты, чем контрольная группа».

Не думаю, что мне пришло бы в голову прыгнуть в этот скотопрогонный коридор, если бы я не обладала визуальным мышлением. Мне необходимо было видеть мир глазами коров. Для меня это была самая естественная реакция на свете. С другой стороны, я все еще верила, что все думают так же, как и я, сериями связанных реалистичных картинок или коротких, похожих на трейлеры фильмов, которые крутятся в моей голове. Точно так же, как вербально мыслящим было трудно понять визуализаторов вроде меня, я не представляла, что существуют люди с вербальным мышлением. В те годы я еще не знала о работах таких исследователей, как Моттрон и Фрит. Мне бы и в голову не пришло, что можно изучать и количественно оценивать визуальное мышление или что для этого явления уже есть название. С тех пор я много думала о том, почему так происходит.

Визуальное мышление в вербальном мире

Дело в том, что мы живем в культуре, построенной на речи. Вербально мыслящие люди доминируют в общенациональном дискурсе. Слова наполняют эфир и интернет, а проповедники, ученые и политики занимают большую часть общественного пространства. Недаром же мы называем комментаторов «говорящими головами». Доминирующая культура отдает предпочтение вербальным людям, их мир наполнен бесконечными речами.

Психолог Чарльз Фернихоу – директор проекта Hearing the Voice («Слышать голос») в Даремском университете. В его книге The Voices Within («Голоса внутри») рассказывается, как и почему люди повсеместно разговаривают сами с собой – для мотивации, самофокусирования, смены настроения, чтобы сосредоточиться или изменить поведение. В общем и целом, чтобы сознавать себя. Как мы увидим, даже люди с высоким уровнем вербального мышления обладают навыками визуализации, но информация поступает к ним в основном в форме языка. Однако в отчетах о своих исследованиях Фернихоу, как и многие другие, попадает в ловушку определенной предвзятости. Он утверждает, что мышление является прежде всего языковым, более тесно «связанным с языком, чем представляется на первый взгляд». Психолог признает, что задействуются образы, а также сенсорные и эмоциональные элементы, но «они являются лишь частью картины». Несмотря на то что я действительно разговариваю сама с собой, порой даже вслух, когда полностью сконцентрирована на проекте, мое сознание – не плот в море слов. Это океан образов.

* * *

Большинство детей с поразительной скоростью связывают речь с окружающими их вещами. Для вербальных людей речь естественна. Помимо слов и синтаксиса, малыш усваивает интонации и выразительность языка родителя. Однако многим визуально мыслящим людям с расстройством аутистического спектра приходится адаптироваться к доминирующей культуре. Мы не понимаем, что остальной мир передает мысли и чувства посредством слов. Язык не является для нас естественным. Нам очень непросто им овладеть, а также научиться изменять свои голоса по силе, высоте, тембру и длительности для получения правильной интонации. Я научилась модулировать свой голос, внимательно наблюдая за тем, как говорят люди, мыслящие вербально. Это не пришло ко мне естественным образом и не явилось врожденным свойством. Мне до сих пор трудно запомнить длинные последовательности словесной информации. Иногда шутки просто не находят во мне отклика, особенно если произносятся быстро или связаны с игрой слов. Чтобы понять ее, мне нужно преобразовать слова в изображения. Если в шутке присутствует жонглирование словами или странный синтаксис, я, скорее всего, ее не пойму.

Долгое время я ошибочно полагала, что все люди с аутизмом мыслят визуально. Оказывается, некоторые из них очень разговорчивы. Однако, по мнению психолога Грэма Дж. Хитча и его коллег из Манчестерского университета, в раннем возрасте все дети проявляют склонность к визуальному мышлению. Он изучал, как дети обрабатывают информацию, чтобы убедиться, что они полагаются на визуальные, а не на фонетические подсказки в своей памяти. Результаты исследования показали, что у детей старшего возраста зрительная память «замаскирована более распространенным фонетическим компонентом воспоминаний», а это означает, что слова довольно быстро закрывают образы, как один слой обоев ложится поверх другого.

Габриэла Коппенол-Гонсалес, психолог и аналитик данных, которая также отслеживала распространение языка как основного средства общения детей, обнаружила, что до пяти лет дети в значительной степени полагаются на зрительную кратковременную память (КВП). С шести до десяти лет они начинают больше использовать вербальную обработку поступающей информации, а с десяти лет уже напоминают взрослых в том, что касается вербальной КВП. По мере развития вербальной и зрительной систем дети становятся все более склонными к вербальному мышлению. Однако, опираясь на предшествующие исследования КВП у взрослых, исследователи пришли к выводу, что вопреки всем предположениям не все взрослые обрабатывают информацию в первую очередь вербально.

Психолог Линда Сильверман из Института изучения опережающего развития и Центра развития одаренных детей в Денвере более сорока лет работает с одаренными детьми, в том числе с расстройством аутистического спектра. Их всех объединяют трудности с чтением, правописанием, организацией и последовательностью действий. Тем не менее многим из этих детей легко удавалось разобрать предметы, сложить их вместе и решать сложные уравнения, хотя они не смогли бы вам объяснить, как они это сделали. Как правило, им нравились математический анализ и физика, и они хорошо читали карты. Сильверман изучала преподавание ученикам с учетом преимуществ их индивидуальных особенностей восприятия. Рассказывая о различных способах усвоения знаний, психолог показывает слайд, на котором изображены два человека – один с аккуратной файловой папкой, а другой в окружении беспорядочной груды бумаг. «Папочник» и «захламитель», если использовать ее термины. Вы, наверное, знаете, к которой из групп относитесь вы. Что это говорит о вашем типе мышления?

Сильверман справедливо отмечает, что нельзя прийти к однозначным выводам, противопоставляя неаккуратного человека аккуратному в плане знаний, способностей и т. п. Тем не менее именно неаккуратные люди чаще всего стереотипно воспринимаются как менее развитые интеллектуально. Сравнивая ученика с идеально организованной папкой и ученика с набитым бумагами рюкзаком, мы обычно предполагаем, что организованный ребенок учится лучше, да и просто умнее. Возможно, он успешнее только в школе. Гении, как мы убедимся, обычно относятся к «захламителям». Сильверман также правильно отмечает, что, если заставить человека с беспорядочной грудой бумаг разложить все по папкам, он больше никогда ничего не найдет. Такие люди знают, где у них что лежит. В их мысленном представлении этот беспорядок вполне себе упорядочен.

Это абсолютно верно в отношении меня. Мой кабинет завален грудами научных статей, а также стопками черновиков, и все это выглядит произвольной мешаниной. Однако система здесь присутствует. Каждая кучка содержит исходный материал для отдельного проекта. Я легко нахожу нужную стопку и любую необходимую мне бумагу. Пусть способность находить конкретные бумаги в беспорядочной куче и не является показателем гениальности, но это определенно ключ к пониманию того, как устроено мое сознание.

Тем не менее складывается впечатление, что кредит доверия всегда выдается мыслящим вербально. В своей книге The Pattern Seekers: How Autism Drives Human Invention («Искатели закономерностей: Как аутизм способствует человеческой изобретательности») профессор психологии и психиатрии и директор Исследовательского центра аутизма в Кембридже Саймон Барон-Коэн утверждает, что люди с аутизмом несут ответственность за большую часть мировых инноваций: «Эти гиперсистематизаторы с трудом справляются даже с самыми простыми повседневными социальными задачами, такими как установление и поддержание отношений, однако способны с легкостью обнаруживать естественным или опытным путем закономерности, которые другие просто упускают из виду». Это точное описание моего мышления. Барон-Коэн восторженно отзывается о вербальном мышлении, утверждая, что когнитивная революция породила «нашу замечательную человеческую способность к языку». Эта идея доминирует в истории человеческого понимания: предполагается, что посредством некоего алхимического процесса язык преобразует мысль в сознание, в то время как визуальное мышление исчезает где-то на полпути.

Визуально-вербальный континуум

Меня то и дело спрашивают, как можно определить, что ребенок обладает визуальным мышлением. Первые признаки могут проявиться у ребенка в возрасте трех лет, но чаще становятся очевидными, когда ребенку исполняется шесть-восемь лет. Склонность к визуальному и пространственному мышлению проявится в деятельности, к которой они тяготеют. Часто эти дети создают красивые, очень подробные и реалистичные рисунки. Им также нравится строить из кубиков, наборов LEGO и конструкторов или из подручных домашних материалов вроде картона или деревяшек. Они оживляются при виде мозаики, состоящей из тысячи деталей, или проводят долгие часы в подвале или гараже, возясь с инструментами или электроникой, разбирая и собирая разнообразные устройства. Физик-теоретик Стивен Хокинг разбирал модели поездов и самолетов, а затем собрал примитивный компьютер из деталей старых часов и телефонов. Новатор в области теории вычислительных систем, математик Грейс Мюррей Хоппер разобрала на части все семь часов в доме своей семьи. Вы, вероятно, не обрадовались бы, если бы ваш подросток разобрал ваш ноутбук, хотя, наверное, ликовали, если бы он стал следующим Стивом Возняком³.

Взрослым я предлагаю пройти то, что называю тестом ИКЕА, чтобы определить свое место в зрительно-вербальном спектре. Это не строго научный, но довольно надежный способ отделить людей, склонных к вербальному мышлению, от мыслящих визуально. Итак, вы покупаете предмет мебели и готовы его собрать: вы будете читать инструкции или рассматривать картинки? Если я попытаюсь прочитать устные инструкции, то совершенно растеряюсь, потому что не смогу выполнить последовательность шагов. Но, обратившись к рисункам, мой разум начнет вспоминать все, что я собирала в прошлом, и я сразу пойму, как должен выглядеть этот предмет мебели. Возможно, вы заметили, что инструкции IKEA представлены в виде серии иллюстраций, а не письменных инструкций. Я не удивилась, узнав, что человек, создавший компанию, страдал дислексией⁴ и предпочитал изображения словам. Я слышала о том, что некоторые люди с вербальным мышлением впадают в отчаяние, столкнувшись с инструкциями по сборке мебели IKEA, и сильно разочаровываются, пытаясь им следовать. То, что для меня является идеальной дорожной картой, для них – сбивающая с толку бессмыслица. Должно быть, именно поэтому IKEA вступила в партнерство с TaskRabbit⁵, и теперь визуализаторы помогают студентам-филологам собирать книжные шкафы.

Помимо инструкции по сборке книжных шкафов, однозначного теста или обследования на визуальное мышление не существует (пока), но «Визуально-пространственный идентификатор» Линды Сильверман, который она и ее команда в Денвере разрабатывали на протяжении многих лет, очень хорошо проводит различие между теми, кого Сильверман называет мыслящими в «аудиальной последовательности» (основываясь на языке), и людьми с «визуально-пространственным» мышлением (опирающимися на изображения). Если вас интересует, к какой части спектра относитесь вы, уделите время ответам на восемнадцать вопросов «Визуально-пространственного идентификатора», приведенного ниже.

Если вы ответите утвердительно на десять или более вопросов, вам, скорее всего, свойственно визуально-пространственное восприятие.

Помните, что это вербально-визуальный континуум, а не бинарное противопоставление. Очень немногие люди ответят утвердительно на все вопросы. Я ответила «да» на шестнадцать из восемнадцати вопросов, что ставит меня на дальний конец шкалы визуального мышления. У писателей, редакторов и юристов обычно гораздо меньше утвердительных ответов. Мой соавтор, в высшей степени вербальный человек, ответила утвердительно лишь на четыре вопроса. Большинство людей, скорее всего, окажутся где-то посередине, демонстрируя сочетание обоих типов мышления. Творческие или обладающие математическими способностями люди с высокой вероятностью ответят утвердительно на многие вопросы.

Меня часто спрашивают, какой процент людей мыслит визуально. Данных по этой теме пока не так уж много. Но команда Сильверман, проведя исследование, в котором приняли участие 750 учеников четвертого, пятого и шестого классов с широким диапазоном социально-экономического происхождения и показателей IQ, обнаружила, что примерно одна треть имеет ярко выраженное визуально-пространственное мышление, около четверти мыслят строго в аудиальной последовательности и около 45 процентов обладают смешанным типом мышления.

Впервые осознав, что обладаю визуальным мышлением, я перешла в режим ученого и создала свой собственный опросник. Я полагала, что если опрошу достаточное количество людей, задавая одни и те же вопросы, призванные выяснить, как они получают доступ к зрительной памяти, то смогу создать базу данных людей, думающих так же, как и я. Невролог и писатель Оливер Сакс уловил мою склонность к сбору информации и написал об этом статью в журнале New Yorker, которая затем выросла в книгу An Anthropologist on Mars («Антрополог на Марсе»). Это очень точное описание моего мировосприятия. Я как Маргарет Мид⁶ среди так называемых нормальных, или «нейротипичных», людей. Вместо поддержания определенных видов социальных связей мне удобнее изучать образ жизни и привычки людей. «Подлаживаться» – дело сложное. В то время я этого еще не сознавала, но, занимаясь поиском визуализаторов с помощью своего опросника, я искала «своих» людей.

Я начинала свой опрос с того, что просила людей описать свой дом или домашнее животное. Оказалось, что почти все описывали свои дома или домашних животных с конкретными визуальными деталями. Когда же я просила людей описать обычные вещи, такие как тостеры и рожки мороженого, то получала аналогичные результаты. Людям не составляло труда представить их и описать. Неужели все они мыслят визуально? Как ученый я занималась тем, что и всегда: анализировала полученные результаты и выдвигала гипотезы. Я предположила, что именно знакомство с этими объектами могло стать причиной подробных воспоминаний.

Я решила сосредоточиться на знакомых предметах, но таких, с которыми люди в своей повседневной жизни не сталкиваются. Проезжая мимо церкви в своем городе, я задумалась о шпилях. Все знают, что представляют собой шпили, и, вероятно, время от времени их видят, но их роль в нашей жизни не так уж и велика. Даже если вы посещаете церковь, шпиль может быть не тем, на что вы обращаете внимание. Я разговаривала со служителями, которые почти не замечали шпилей в своих церквях. После того как я попросила людей вспомнить о церковных шпилях, результаты полностью изменились.

Я всегда получаю один из трех различных ответов. Визуально мыслящие люди вроде меня описывают конкретные шпили, часто упоминая несколько реально существующих церквей. В их сознании нет ничего расплывчатого или абстрактного. С таким же успехом они могли бы смотреть на фотографию или реалистичный рисунок; настолько ясно они это видят. Далее, есть люди, подобные моему соавтору, на дальнем конце вербального спектра, которые видят две расплывчатые линии в виде перевернутой буквы V, как будто грубо начерченные углем, совершенно неконкретные. Как правило, эти люди обладают вербальным мышлением. Но встречается также много людей, реакция которых находится где-то между двумя этими крайностями. У них в голове возникает образ типичного шпиля в характерном для Новой Англии стиле, собирательный образ церковных шпилей из жизни, книг и фильмов. Эти люди попадают в середину спектра, их мышление представляет собой смесь вербального и визуального. Итак, почти с самого начала я осознала, что существует не два отдельных типа мышления, а скорее континуум.

В другом неформальном эксперименте, проводимом мной на протяжении многих лет в целях выявления людей с визуальным мышлением, участвовали две разнородные группы, с которыми я регулярно беседую: ученики начальной школы и школьные администраторы. Каждой группе я показываю фотографию быка, передвигающегося по прогонному коридору и смотрящего на яркое пятно солнечного света на полу. Подпись гласит: «Нескользящий пол крайне необходим». А затем прошу поднять руки тех, кто видит, что животное смотрит на солнечный луч. Результаты остаются неизменными: половина детей, как правило, поднимают руки. Если же я представляю тот же слайд на конференции школьной администрации, руки почти не поднимаются. Администраторы акцентируют внимание на подписи.

Визуальный мозг и вербальный мозг

В краткой истории открытия зрительной коры профессор Митчелл Гликштейн выделяет ряд врачей, которые занимались различными аспектами того, как мозг обрабатывает зрение. В восемнадцатом веке Франческо Дженнари, студент-медик из Пармы (Италия), поместив мозг на лед и препарировав его, «положил начало изучению церебральной архитектоники: региональных различий в кортикальных структурах головного мозга». Шотландский невролог Дэвид Ферье, ища часть мозга, отвечающую за зрение, случайно обнаружил визуально управляемое движение, или моторную функцию. С появлением русских винтовок с пулями, не разбивавшими черепа солдат, японский врач Тацудзи Иноуэ смог зафиксировать точки входа и выхода пуль и вычислить места повреждения зрения в мозге двадцати девяти солдат, раненных в русско-японской войне 1904–1905 гг. Примерно в то же время британские неврологи придумали еще более доступную схему работы с ранеными английскими солдатами. Две части мозга, наиболее тесно связанные с речью, названы в честь двух неврологов девятнадцатого века, которые выяснили, что разные части мозга играют свои уникальные роли. Французский хирург Поль Брока определил языковой центр в мозге после работы с пациентом, потерявшим речь (афазия). Вскрытие показало наличие поражения в левой лобной части головного мозга, что было подтверждено и последующими вскрытиями. Человек с травмой зоны Брока часто способен полностью понимать речь, но не может говорить. Под влиянием работ Брока польский нейрохирург Карл Вернике обнаружил аналогичную картину поражений, только на этот раз в задней части височной доли. Зона Брока стала ассоциироваться с производством речи, способностью образовывать слова. Она также отвечает за наше понимание невербальных сигналов, таких как жесты, мимика и язык тела. Эта часть мозга находится рядом с моторной корой, позволяющей мозгу управлять ртом. Центр Вернике является локусом понимания речи и близок к слуховой коре. У человека с поврежденным центром Вернике мысли часто путаются, но он способен говорить, хотя и полную бессмыслицу. Эти области связаны большим ассоциативным пучком, не содержащим информации, но объединяющим и речь, и понимание в мышление. Человеческий пучок больше, чем у любого животного, что объясняет сложность нашей речи и искушенность общения.

В то же время эксперименты с использованием высокоинвазивных процедур, включая подключение электродов к различным частям мозга человека или животного, были направлены на то, чтобы показать, как именно функционирует мозг. В одном эксперименте стимуляция одной стороны мозга вызывала движение противоположной стороны тела. Два немецких физиолога, Густав Фрич и Эдуард Хитциг, лечили солдат с травмами головы и выясняли, какая часть мозга способствует произвольным движениям тела, воздействуя электростимуляцией на их затылки. Затем они повторили этот эксперимент с собакой. Дэвид Феррье, тот самый невролог, который открыл моторную функцию, удалял префронтальные доли обезьян и обнаружил, что их двигательные навыки при этом не повреждались, но личностные свойства серьезно изменялись. (Он также станет первым ученым, которого будут судить по Закону 1876 года о жестоком обращении с животными.)

Оливер Сакс отмечал, что большинство исследований мозга исходят из недостатка способностей. Пациент с определенным дефицитом дает ученым возможность найти причину и, обнаружив ее, узнать о работе мозга. В самом известном раннем случае железнодорожный рабочий по имени Финеас Гейдж получил травму головного мозга после того, как железный прут вошел в его голову над скулой и вышел из верхней части черепа. Он чудом выжил и был способен видеть, ходить и говорить, но его личность претерпела существенные изменения, он постоянно извергал ругательства и пренебрегал правилами приличия. Возможно, этот случай впервые приподнял завесу над тайной функцией префронтальной коры. В 2012 году, более 170 лет спустя, исследователи из Лаборатории нейровизуализации Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, используя комбинацию высокотехнологичной аппаратуры и 110 изображений виртуального черепа Гейджа, предприняли новую попытку объяснить утрату исполнительных и эмоциональных функций и то, как это проливает свет на последствия черепно-мозговой травмы и дегенеративных состояний, таких как деменция.

Со временем были разработаны инструменты, позволяющие исследователям заглядывать внутрь мозга без подобных инвазивных процедур. ПЭТ-сканирование⁷ уступило место ЭЭГ⁸, компьютерной томографии и МРТ, которые создают высокоточные изображения головного мозга и используются для диагностики травм головного мозга, опухолей, деменции, инсультов и многого другого. Технология фМРТ (функциональная магнитно-резонансная томография) развивает технологии еще на шаг вперед и показывает деятельность головного мозга.

Тем не менее фМРТ имеет свои ограничения. Я думаю об этой технологии, как о самолете, летающем ночью над комплексом домов, получающих электричество от одного генератора. Если в дом, где находится генератор, ударит молния, свет погаснет во всех домах. Если же молния попадет в дом, в котором нет генератора, все остальные дома останутся освещенными. Технология фМРТ не дает возможности понять, где находится «генератор», если только по нему не ударить, например, электродом. Она не позволяет нам определить, какой узел нейронной сети включает всю систему.

Важно помнить, что мы полагаемся на зрение больше, чем на любой другой орган чувств. Исследования показали, что и рассматривание объекта, и его воображение активируют широкую область затылочной (зрительной) коры и височной доли. Эти две области составляют примерно треть мозга – обширные владения. Первичная зрительная кора у всех млекопитающих расположена в задней части головы, в самой дальней точке от глаз. Мы не знаем, почему она там оказалась, но это место, возможно, способствовало эволюционному развитию восприятия глубины.

Данные хранятся в основном в трех местах вашего мозга. Я думаю о них как о вашем телефоне, рабочем столе компьютера и облаке для архивирования подробных визуальных воспоминаний. Зрительная информация поступает в мозг через глаза и сохраняется в задней части мозга, в зрительной коре, вместе с некоторыми связанными структурами, включая центр сна. Представьте, что вы делаете фотографии или видео с помощью телефона. Вы собираетесь хранить свои фотографии на рабочем столе (средний мозг), где их можно разложить по папкам (собаки, семья, деревья, видео и т. д.), или вам нужно убрать их в облако? Лобная кора сортирует все эти данные точно так же, как это делаете вы, когда решаете, как упорядочить свои фотографии, перемещая их на рабочий стол или в облако. В лобной коре ничего не хранится, но именно там вы организуете свою жизнь – процесс, известный как исполнительное функционирование. Так каким же образом вся информация перемещается по мозгу? Продолжим аналогию: с помощью высокоскоростного интернета, беспроводной связи Wi-Fi или коммутируемого доступа.

На протяжении многих лет я участвовала в многочисленных исследованиях головного мозга, каждый раз с использованием новейших технологий. Как исследовательница я всегда стремилась изучать неизвестные аспекты собственного мозга, чтобы увидеть, смогу ли я раскрыть тайны аутизма и лучше понять, как я думаю. Первое сканирование моего мозга было выполнено на современном на тот момент МРТ-сканере в 1987 году Эриком Куршеном в Медицинской школе Калифорнийского университета в Сан-Диего. Передовое оборудование позволило рассмотреть структуры мозга в красивых и четких деталях. Увидев эти изображения, я воскликнула: «Путешествие к центру моего мозга!» Благодаря этому сканированию я поняла, почему у меня проблемы с равновесием. Мой мозжечок на 20 процентов меньше, чем в головном мозге среднестатистического человека. Другое МРТ-исследование объяснило, почему у меня был высокий уровень тревожности до того, как я начала принимать антидепрессанты. Мое миндалевидное тело (эмоциональный центр) было в три раза больше, чем обычно.

Сканы, которые меня действительно поразили, были сделаны в Университете Питтсбурга Уолтером Шнайдером, изобретателем новой технологии под названием диффузионно-тензорная визуализация (ДТВ, DTI). Его исследования финансировались Министерством обороны в целях разработки системы отслеживания волокон высокой четкости (highdefinition fiber tracking – HDFT) для диагностики травм головы у солдат. Эта технология позволяет визуализировать пучки нервных волокон, передающих информацию между различными частями мозга, и различать, где нервные волокна соединяются друг с другом, а где всего лишь пересекаются. Мои речевые конструкции были намного короче, чем в контрольной группе, что объясняет, почему в детстве я страдала задержкой речевого развития. Но мои визуальные показатели были запредельными – на 400 процентов выше, чем у контрольной группы. Как если бы от задней зрительной коры к лобной коре моего мозга была протянута мощная магистральная линия интернета. Это послужило научным доказательством того, что я мыслю визуально.

Именно глубоко внутри проводящих путей головного мозга все процессы либо протекают гладко, либо у ребенка возникают задержки развития. Один пример: ваши глаза постоянно находятся в движении, однако слова на странице при чтении не прыгают. Это происходит благодаря эффективной стабилизации взгляда в вашем мозге. Плохая работа нейронной сети может стать причиной визуальных искажений или быстрой утомляемости глаз, а также заикания, дислексии и неспособности к обучению.

Важно помнить, что визуальное мышление не связано со зрением как таковым. Все видят, если только не слепы. Визуальное мышление относится к тому, как работает ум, как мы воспринимаем окружающий мир. Несмотря на все попытки проникнуть в мозг, у нас до сих пор нет достаточной информации о том, как создаются и хранятся визуальные файлы или как человек получает к ним доступ. Известно, что, хотя зрительное восприятие и мысленные образы используют одни и те же структуры мозга, они представляют собой разные нейронные явления. Проще говоря, мы понимаем, как работает физиологическое оборудование, но не программное обеспечение.

Нейробиолог Сью-Хен Ли и ее коллеги из Национального института психического здоровья в Бетесде, штат Мэриленд, продвинулись ближе к цели после того, как смогли провести различие между процессами обработки информации мозгом, если человек на объект смотрит и если тот же объект предстает перед его мысленным взором. Когда испытуемого попросили посмотреть на изображения обычных предметов, сканирование фМРТ показало, что информация из глаз поступает в точку ввода в первичной зрительной коре, а затем продвигается вперед в области среднего мозга для обработки и хранения. Когда тех же испытуемых попросили представить эти же предметы, активировались области среднего мозга; информация перемещалась по проводящим путям по-разному.

В более раннем исследовании мужчина в возрасте тридцати лет получил травму головы, лишившую его способности распознавать обычные объекты, хотя он мог представить их в своем воображении. После того как ему дали чашку кофе, он к ней не притронулся, потому что не мог опознать ее среди других предметов на столе. Посещая буфет, он был не в состоянии отличить одно блюдо от другого. Они все выглядели как цветные шарики. Когда ему показывали обычные предметы, он думал, что плоскогубцы – это прищепка. Сканирование мозга выявило возможное повреждение затылочно-височной области – области мозга, обрабатывающей визуальную информацию. Подобные исследования начали прояснять тот факт, что наш внутренний взор полагается на процессор, отличный от зрительной коры.

Еще ранее новаторские исследования в области неврологии начали фокусироваться на визуальном мышлении. В авторитетной научной статье 1983 года нейропсихолог Мортимер Мишкин описал два независимых друг от друга корковых процесса в мозге обезьян: один для идентификации объектов, а другой – для их обнаружения. Исследование, проведенное в Японии в 2015 году, изучало активность мозга, связанную с вербальным и визуальным мышлением. Кадзуо Нисимура и его коллеги попросили испытуемых вспомнить по очереди знаменитый японский храм, двенадцать знаков зодиака и личный разговор, в то время как исследователи измеряли сопутствующую неврологическую активность. Они обнаружили «значительную корреляцию между субъективной „яркостью“ визуальных образов человека и активностью в зрительной области». Магнитоэнцефалография (МЭГ) показала, что люди, мыслящие визуально, во время выполнения этих задач создают образы, в то время как люди с вербальным мышлением больше полагаются на внутренний диалог. Этот метод позволяет измерять быстрые изменения в активированных зонах мозга.

Последующие исследования связали два разных типа мышления, визуальное и вербальное, с правым и левым полушариями мозга. В 2019 году Цюньлин Чен из Юго-Западного университета в Чунцине (Китай), который вместе с коллегой изучал основные когнитивные механизмы творчества, дал четыре задания 502 испытуемым. Их попросили улучшить игрушечного слона, чтобы сделать его более забавным, нарисовать десять фигурок, придумать альтернативные варианты использования консервной банки и посмотреть на неоднозначные изображения, а затем перечислить идеи, которые в связи с ними возникают. МРТ-сканирование мозга показало, что у тех, кто легко справлялся с этими заданиями (люди с визуальным мышлением), наблюдалась более высокая концентрация активности в правом полушарии мозга, в то время как у мыслящих вербально, которым приходилось труднее, наблюдалась большая активность левого полушария мозга. Эти идеи вылились в представление о правополушарном/левополушарном мышлении. Правое полушарие мозга связано с творчеством, а речь и самоорганизация связаны с активностью левого полушария.

Роджер Сперри, американский нейропсихолог и нейробиолог, чьи эксперименты с животными по рассечению мозолистого тела мозга принесли ему Нобелевскую премию по физиологии, признал существование предвзятого отношения к левополушарному мышлению, утверждая, что мы склонны «пренебрегать невербальной формой интеллекта». Последнее, по его словам, проявляется в том, что «современное общество дискриминирует правое полушарие».

После того как исследования начали подтверждать существование визуального мышления, я стала понимать, что вербально-визуальная конструкция является слишком упрощенной. Понятие визуального и вербального мышления – это не бинарная альтернатива «или/или», оно скорее описывает конечные точки спектра, куда попадаем мы все, причем некоторые из нас гораздо ближе к одному концу, чем к другому. Исследование Чена, по сути, подчеркнуло тот факт, что «баланс полушарий» между областями мозга имеет важное значение для вербального мышления. Границы между типами мышления не так-то легко провести ни в самом мозге, ни в навыках, которыми отличаются разные виды мозга. Можно мыслить вербально и иметь математические способности или быть гениальным ученым и увлеченно писать стихи.

Нейрогенетика мозга – еще более сложная наука. Некоторые исследователи выдвинули гипотезу о том, что гены, делающие мозг большим, связаны с генами, способствующими аутизму, что предполагает геномный компромисс: более высокий интеллект за счет утраты отдельных социальных и эмоциональных навыков. Недавние исследования методом секвенирования показывают, что за аутизм отвечает большое количество генов. Доктор Камилло Томас Гуалтьери, детский психиатр из Северной Каролины, называет их «аддитивными факторами с небольшим эффектом». Это объясняет, почему аутизм проявляется в широком спектре – от нескольких характерных признаков до инвалидности. Сложность нашей генетической структуры обеспечивает людям способность адаптироваться к самой разнообразной окружающей среде. Цена же такова, что несколько человек станут тяжелыми инвалидами.

Другие подобные компенсации наблюдались у людей, слепых от рождения; все это ценное пространство мозга может быть перепрофилировано для других функций. В исследовании Раши Пант и ее коллег из Университета Джонса Хопкинса ученые смогли показать, что люди, слепые от рождения, используют части своей зрительной коры для решения математических уравнений, ответов на общие вопросы (да-нет) и выполнения задач на значения слов, в то время как те, кто ослеп в течение жизни, подобного не демонстрируют. Это показывает, что существуют каналы связи между зрительной и языковой системами.

Одна из лучших аналогий, которые я нашла для описания того, как работает визуальное мышление, – это то, как некоторые слепые люди учатся ориентироваться с помощью эхолокации, чаще всего используемой летучими мышами. Летучая мышь издает высокочастотные щелкающие звуки и использует эхо для обнаружения добычи и любых препятствий на своем пути. Эхолокация позволяет летучим мышам «видеть» с помощью звука. Около 25 процентов слепых людей учатся эхолокации, издавая щелчки языком или пальцами или постукивая тростью, чтобы «видеть» как слуховой корой, так и перепрофилированной зрительной корой. Мастер эхолокации способен определить форму, движение и местоположение крупных объектов. Похоже, что мозг может адаптироваться к использованию звука (невизуальной информации) для выполнения задач визуального восприятия. У очень молодого человека мозг обладает большой гибкостью для перепрофилирования. Другое интересное исследование показало, что, если слепые от рождения люди занимались алгеброй, их мозг задействовал зрительную кору, которая не получала входящей информации от глаз. Это не относится к зрячим людям. Изначально существенная часть мозга предназначается для визуального мышления. Если она не используется по назначению, эта область передается под другую функцию. Мозг не позволит ценному пространству пустовать. Это исследование также предполагает, что мозг служит для создания изображений. Если глаза перестают предоставлять информацию, мозг учится создавать изображения, используя другие органы чувств.

Крайним примером является Мэтью Уитакер, которого я впервые увидела в программе «60 минут». У Мэтью, родившегося преждевременно, в двадцать четыре недели, практически не было шансов выжить. Он бросил вызов судьбе и выжил вопреки ожиданиям. Но ослеп в результате заболевания, известного как ретинопатия недоношенных. Когда ему исполнилось три года, дедушка подарил ему небольшое цифровое пианино. Мэтью сразу же начал на нем играть, легко подбирая на слух мелодии знакомых песен, например «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка». В возрасте пяти лет Мэтью стал самым молодым учеником, поступившим в нью-йоркскую Музыкальную школу Филомена М. Д'Агостино Гринберга для слепых и слабовидящих. Его учительница сообщила, что на следующее утро после того, как он прослушал фортепианный квинтет Дворжака, она услышала, как он играл не только партию фортепиано, но и все четыре партии струнных. Сейчас Мэтью путешествует по миру, профессионально исполняя джаз.

Доктор Чарльз Лимб, изучающий нейронные сети художников и музыкантов, сканировал мозг Мэтью, пока тот играл на клавишных, слушал свою любимую музыку, а затем – скучную лекцию. Во время лекции зрительная кора Мэтью бездействовала. Когда же он слушал свою любимую музыку, активировалась вся зрительная кора. Лимб высказал наблюдение: «Похоже, что его мозг берет ту часть ткани, которая не стимулируется зрением, и использует ее или, возможно, с ее помощью воспринимает музыку».

По крайней мере двенадцать новейших исследований мозговой активности, проведенных за последние несколько лет, были сосредоточены на визуальном мышлении и на том, как оно проявляется в различных частях мозга. Новое поколение сканеров способно быстрее и точнее обнаруживать активированные области мозга. Тем не менее современные технологии МРТ по-прежнему могут давать искаженные результаты по вине неточно или неполно прописанных методов, что затрудняет воспроизведение исследований. В своей собственной области знаний я неоднократно сталкивалась с тем, что в разделе «Методы» упускаются важные детали – например, как выбирались испытуемые, породы свиньи или ингредиенты в корме. Подобно преломлению солнечного света в скотопрогонном коридоре, эти тревожные мелочи бросаются мне в глаза. Противоречивые результаты в исследованиях МРТ могут быть связаны с такими, казалось бы, незначительными несоответствиями, как время подачи подсказок испытуемым или продолжительность решения каждой задачи. Но также они могут быть продуктом все той же предвзятости подтверждения⁹, которую мы уже наблюдали в действии: большинство визуальных тестов разрабатываются и проводятся психологами, чаще всего мыслящими вербально. В зависимости от того, кто анализирует эксперимент, результаты могут противоречить друг другу или быть искаженными. Пространственные визуализаторы и предметные визуализаторы видят мир по-разному, что будет рассмотрено нами далее.

Пространственные и предметные визуализаторы

Как я уже упоминала, открытие факта существования двух типов мышления – визуального и вербального – произвело на меня ошеломляющее впечатление. Осознание того, что визуальное и вербальное мышление существует в континууме, явилось новым крупным достижением. Знакомство с новаторской работой Марии Кожевниковой еще больше изменило мое представление о способах визуального мышления.

Кожевникова, преподаватель Гарвардской медицинской школы и научный сотрудник лаборатории визуально-пространственного познания Массачусетской больницы общего профиля, одной из первых стала различать людей с двумя типами визуального мышления: пространственных визуализаторов и предметных визуализаторов. В своем знаковом исследовании 2002 года она разработала ряд анкет и тестов навыков, которые стали золотым стандартом в исследованиях пространственной и предметной визуализации. Используя свой опросник когнитивного стиля «Визуализатор-вербализатор» (VVCSQ), она определила семнадцать студентов Калифорнийского университета в Санта-Барбаре как отличных визуализаторов. Затем испытуемым была предложена серия визуальных тестов, в том числе тест со сложенным листом бумаги, первоначально разработанный в 1976 году как часть набора когнитивных тестов для определения способностей новобранцев военно-морского флота. В ходе теста исследователи показывают испытуемым рисунок сложенного листа бумаги с дыркой. Затем их просят использовать пространственное мышление, чтобы выбрать, какой из пяти рисунков точно отображает, как будет выглядеть лист бумаги (где появятся отверстия), после того как его развернут. В другом тесте участникам показывали схематический рисунок, изображающий движение предмета. Посмотрев на него, я увидела фотореалистичные изображения реальной ситуации, например катания на санях с холма. Однако пространственные визуализаторы с математическим складом ума интерпретировали данный рисунок как абстрактное схематическое изображение движения. Они не видели в своем воображении картинок. В зависимости от результатов испытуемого в этом и других тестах Кожевникова оценивала навыки пространственной визуализации при обработке, восприятии, кодировании и мысленном манипулировании пространственными формами.

В подавляющем большинстве случаев художники и промышленные дизайнеры по результатам тестирования определялись как предметные визуализаторы, а естествоиспытатели – как пространственные визуализаторы. А точнее, визуализаторы со слабыми навыками пространственного восприятия интерпретировали графики как изображения, тогда как визуализаторы с отличным пространственным восприятием правильно интерпретировали графики как абстрактное представление пространственных отношений. Испытуемые с вербальным мышлением не продемонстрировали явных предпочтений ни к визуальным, ни к пространственным изображениям.

Кожевникова сформулировала то, о чем я уже начала подозревать: всех визуально мыслящих людей нельзя объединять в одну группу. Проще говоря, существует два типа визуализаторов. «Предметные визуализаторы», такие как я, видят мир в фотореалистичных изображениях. Мы – графические дизайнеры, художники, квалифицированные рабочие, архитекторы, изобретатели, инженеры-механики и конструкторы. Многие из нас плохо разбираются в таких областях знаний, как алгебра, где полностью полагаются на абстракцию и не предлагают ничего, что можно было бы визуализировать. «Пространственные визуализаторы» видят мир в паттернах и абстракциях. Это люди с музыкальными и математическими способностями: экономисты-статистики, естествоиспытатели, инженеры-электрики и физики. Вы обнаружите, что многие люди с данным типом мышления преуспевают в компьютерном программировании, поскольку способны видеть закономерности в программном коде. Вот как это можно представить: предметный визуализатор создает компьютер. Пространственный визуализатор пишет программный код.

Группа ученых под руководством Марии Хосе Перес-Фабелло из Университета Виго в Испании протестировали 125 студентов факультетов изобразительного искусства, инженерного дела и психологии на вербальное, пространственное и предметное мышление и подтвердили результаты исследования Кожевниковой. Затем Кожевникова еще раз протестировала тех же испытуемых, чтобы оценить их способности к различным типам визуализации. Одни демонстрировали высокие навыки предметной визуализации, в то время как у других отмечались отличные навыки пространственной визуализации, но никто не преуспел в обоих видах визуализации. Человек, обладающий одновременно превосходными навыками пространственной и предметной визуализации, был бы супергением. Представьте, что Моцарт занимается ракетостроением.

В недавнем исследовании Тим Хеффлер и его коллеги из Университета Дуйсбург в Германии изучали паттерны движения глаз предметных визуализаторов, пространственных визуализаторов и вербализаторов, используя опросник для определения их когнитивных процессов, а затем тест со сложенным листом бумаги. После чего испытуемым предлагалась информация как в подробных изображениях, так и в письменной форме на самые разные темы: от завязывания узлов до описания работы бачка унитаза. Предметные визуализаторы больше времени тратили на просмотр изображений, а люди, мыслящие вербально, больше времени уделяли чтению инструкций.

Столкнувшись с тестированием Кожевниковой на определение типа визуального мышления, я сразу поняла, что являюсь предметным визуализатором. Во-первых, я ужасно справилась с тестом со сложенным листом бумаги. Обладая инженерным талантом, я мыслю конкретными, очень детализированными образами. Инженеры-механики, с которыми я работала, сварщики, машинисты и проектировщики оборудования, люди, которые просто что-то мастерят и строят, тоже подходят под это описание. Люди, мыслящие паттернами, известные как «пространственные визуализаторы», обладают способностью выявлять закономерности в отношениях между наборами предметов или чисел. Однако разница между предметными и пространственными визуализаторами, какой бы важной она ни была, почти всегда упускается из виду в исследованиях вербального и визуального мышления. Поиск научной литературы по теме предметной визуализации и инженерных способностей, за исключением работ Кожевниковой, практически не дает никаких результатов.

Затем Кожевникова разработала еще один тест для оценки детального визуального мышления и восприятия, или того, как человек усваивает и обрабатывает информацию. Он называется «Определение зернистости». Испытуемый слышит названия двух разных веществ (например, горсти соли и кучки маковых семян или виноградинки и струны для теннисной ракетки), и его просят определить, какое из них состоит из более мелких частиц, а также является более плотным. Оценивая, как человек использует образы для решения задач, Кожевникова показала, что предметные визуализаторы действовали быстрее и точнее, создавая «высококачественные изображения форм отдельных объектов». Пространственные визуализаторы преуспевают в абстрактном представлении отношений между предметами. Я успешно сдала тест «Определение зернистости». В примере со струной для теннисной ракетки я мысленно увидела, что виноградинка раздавилась, поскольку была слишком большая, чтобы проскользнуть в промежуток между струнами ракетки. Мой результат в тесте «Определение зернистости» был намного лучше, чем у Ричарда Панека, соавтора моей книги The Autistic Brain («Аутичный мозг»), но его результат в тесте со сложенным листом бумаги был намного лучше моего. Эти тесты показали, что он пространственный визуализатор, а я предметный визуализатор.

Просто ради развлечения я прошла онлайн-тест на обладание техническим складом ума, который оценивает способность понимать работу самых обычных механизмов и имеет ограничение по времени. Как визуально мыслящий человек я ожидала, что добьюсь успеха. Сначала тест предлагает вам выбрать между парами изображений и определить изображение с лучшей конструкцией, например болторез с длинными или короткими рукоятками. Я сразу же увидела мысленным взором работу двух болторезов в виде коротких видеоклипов. Из опыта я также знаю, что более длинные рукоятки создают больший рычаг и легче перекусывают болт. В другом вопросе две машины стоят на мосту: одна ближе к опоре моста, а другая посередине моста. Какая машина причинила бы больше ущерба сооружению, если бы конструкция моста была неисправной? Я легко смогла представить, как распределяется транспортная нагрузка на конструкцию, и быстро поняла, что машина посередине будет более опасной. Далее шли вопросы с вариантами ответов о работе различных механизмов. Однако здесь я ответила правильно только на семь вопросов из десяти.

Мой результат отражал один из аспектов мышления предметного визуализатора: нам необходимо больше времени для обработки информации, поскольку сначала нам требуется получить доступ к банку фотореалистичных изображений. Другими словами, мне нужно мысленно выполнить эквивалент поиска в Google, чтобы отыскать изображения для решения определенной проблемы. Различные типы мышления являются сильными сторонами в одной области и недостатками в другой. Мое мышление медленнее, но, возможно, более точное. Быстрое мышление полезно в социальных ситуациях, но медленное и тщательное мышление способствует созданию произведений искусства или разработке механических устройств.

Быстро доставляемая вербальная информация является еще более сложной задачей для предметных визуализаторов, подобных мне. Стендап-комики часто выдают свои шутки слишком быстро, чтобы я могла их понять. К тому времени, как я представила себе первую шутку, комик уже выпалил новые две. Я теряюсь, если вербальная информация подается слишком быстро. Представьте себе, как чувствует себя ученик с визуальным мышлением в классе, где учитель говорит быстро, чтобы успеть объяснить материал.

Новая норма

В наши дни термин «нейротипичный» заменил термин «нормальный». Нейротипиков обычно описывают как людей, развитие которых происходит предсказуемым образом и в предсказуемые сроки. Это термин, которого я старательно избегаю, поскольку определять, что является нейротипичным, так же бесполезно, как спрашивать средний размер собаки. Кто типичен: чихуахуа или немецкий дог? В какой момент немного чудаковатый ботаник становится аутистом? На каком этапе невнимательному ставят диагноз СДВГ¹⁰ или подверженному сменам настроения – биполярное аффективное расстройство? Все это – количественные признаки.

Не так давно типаж зануды-ученого был воплощен в образе физика Шелдона Купера в телевизионном ситкоме «Теория большого взрыва». Шелдон говорит много и монотонно и обладает эмоциональным диапазоном зубочистки. Однако среди своих чудаковатых соседей по квартире он, вероятно, тот, чей интеллект мог бы спасти планету. Они умны; его же интеллект зашкаливает. В этом сериале аутичные черты Шелдона вызывают у зрителей смех, но в обычной жизни все происходит не так. Математиков-вундеркиндов часто задирают или сторонятся. И лишь когда они становятся блестящими программистами, математиками, предпринимателями и учеными-ракетчиками, мы начинаем ценить то, как они видят мир.

Илона Маска так сильно терроризировали в школе, что ему пришлось сделать операцию, после того как группа хулиганов спустила его с лестницы. Он научился программированию и в двенадцать лет продал свою первую видеоигру за 500 долларов. По словам его биографа Эшли Вэнса, Маск перечитал все книги в школьной и местной библиотеках. Затем он изучил два комплекта энциклопедий. Его фотографическая память о фактах и склонность ими делиться не завоевали для него друзей и не оказали влияния на людей. Вместо этого его считали «фабрикой фактов», производившего впечатление классического всезнайки. Я думаю, будет справедливо высказать предположение о том, что интеллектуальная одаренность Маска намного выше нормы. Не так давно в телевизионной программе «Субботний вечер в прямом эфире» он признался, что у него синдром Аспергера¹¹.

Я и сама была довольно странноватой, и надо мной очень сильно издевались в средней школе. Я не могла найти близких по духу людей, пока не начала принимать участие в реализации строительных проектов. Инженеры и сварщики, с которыми я работала, обычно тоже обладали визуальным мышлением. Это объясняло, почему мы так хорошо сотрудничали и ладили. Мы говорили на одном языке. Это была арена, где играли роль только навыки, а не внешность, происхождение, образование и т. д. Моя чудаковатость не имела значения, ведь они видели мою работу.

В начале своей карьеры я завоевала уважение благодаря своей способности рисовать точные чертежи. Люди восхищались моей работой. Я никогда не посещала ни одного урока черчения. Некоторые люди думали, что у меня способности саванта. Но саванты – это люди, которые могут воспроизвести музыкальное произведение или запомнить ошеломляюще длинные фрагменты текста или математические последовательности, прослушав или увидев их один-единственный раз (подробнее об этом в главе о нейроразнообразии и гениальности). У меня же на то, чтобы научиться чертить, ушло несколько недель. Я наблюдала, как составлял чертежи мой коллега, и копировала все, что он делал, вплоть до того, какой карандаш и бумагу он использовал. Затем я взяла план завода и дюйм за дюймом обошла помещение, соотнося каждую линию на бумаге с ее физическим эквивалентом. Оглядываясь назад, можно сказать, что это было чистым проявлением визуального мышления. Я не смогла бы понять чертеж, если бы не связала изображение с его физическим проявлением.

Как уже бывало, скотоводы тоже подумали, что я сошла с ума, бродя по грязному помещению с развевающимися на ветру чертежами. Но в конце концов мне удалось соединить абстрактные формы на плане предприятия с элементами самой конструкции, например, соединив квадраты с опорными колоннами. По всей вероятности, пространственный визуализатор смог бы совершить мысленный скачок, просто прочитав чертеж. Но, физически обследовав помещение, я смогла запустить в голове визуальное моделирование, позволившее мне с высокой точностью создать изображение. Я как будто переносила картинку из своей головы на чертежную бумагу.

Я провела всю жизнь, работая с Шелдонами этого мира, блестящими людьми, которых маргинализируют из-за их странностей. Я работала с парнем, который был чрезвычайно неуклюжим в общении и не имел высшего образования. Если бы он был ребенком сейчас, убеждена, ему бы поставили диагноз «аутизм». Став взрослым, он получил уже около двадцати патентов на изобретения, владеет металлообрабатывающим цехом и разрабатывает оборудование под задачи клиентов. Он делает это в своей голове.

Я работала с другим мужчиной, который страдает дислексией и заикается. Он продает свое запатентованное оборудование по всему миру. Интересно, что бы с ним случилось в современной системе образования? Его успешная карьера началась со школьного курса сварки, позволившего ему продемонстрировать свои навыки. Я сотрудничала с людьми, чей разум способен автоматически превращать двухмерные изображения в трехмерные структуры. Например, как это делает Тони Старк в фильмах «Железный человек», когда касается экрана в своей гаражной мастерской и расцветает трехмерный интерфейс его воображения.

Эти навыки визуального мышления изучали Джи Ён Чо из Университета Кёнхи в Южной Корее и Джури Су из Университета Цинциннати. Они оценивали навыки пространственного мышления, измеряя их влияние на проект дизайна интерьера. Студентам, изучающим дизайн интерьера, сначала были предложены тесты на визуально-пространственные способности. Затем им было поручено разработать трехмерный солнцезащитный экран из отбракованных материалов. Проекты оценивала независимая комиссия. Предметные визуализаторы, получившие низкие баллы при оценке абстрактных математических визуально-пространственных навыков, легко выигрывали на конкурсе дизайнеров. Отсутствие этих навыков абсолютно не повлияло на их способность создавать отличные проекты. Этот вывод в точности подтверждает то, что я наблюдала в каждой сварочной мастерской и строительной компании, с которой мне когда-либо приходилось работать. Исследование Чо и Су, проведенное независимо от работы Кожевниковой, подтверждает ее исследования.

Давайте посмотрим на людей, мыслящих вербально, принимая во внимание визуальное мышление. В научной литературе признается, что некоторые вербализаторы, находящиеся на дальнем конце спектра, понятия не имеют о том, что делать с картинками и диаграммами. В одной из оригинальных работ Кожевниковой студентам было показано графическое изображение, похожее на холм. Для предметных и пространственных визуализаторов холм в подавляющем большинстве случаев предполагал движение вниз. Но вербализаторы, реагируя на изображение, не упомянули движение вниз и вместо этого предлагали, казалось бы, случайные интерпретации. Например, один респондент описал маленькую девочку, катившую тележку по улице и бросившую ее там. Другой вспомнил остановившуюся машину. В более свежем исследовании, опубликованном в журнале Computers in Human Behavior, визуализаторам и вербализаторам предоставляли новую информацию как в виде текстов, так и изображений. Неудивительно, что айтрекинг¹² показал, что визуализаторы фокусировались на изображениях, а вербализаторы – на словах. Но даже рассматривая изображения, вербализаторы часто обращали внимание на такие области, как границы картинки, что не способствовало усвоению новой информации.

Еще одна часть головоломки встала на свое место после того, как я нашла замечательную статью Кожевниковой и ее коллеги Олеси Блаженковой, опубликованную в 2016 году, об исследовании, не требующем сканирования мозга, контрольных групп, опросов или анкет. Командам из шести-восьми учащихся средних и старших классов, одаренных в области искусства, естественных и гуманитарных наук соответственно, было поручено нарисовать неизвестную планету. Это вся информация, которую они получили. Исследователи хотели посмотреть, отражают ли их работы разные типы творчества. Затем рисунки оценивали профессионалы, не осведомленные о цели исследования.

Учащиеся-художники (предметные визуализаторы) нарисовали яркие причудливые планеты. Одна из них была квадратной и вся покрыта изображениями, начиная от пирамид до пингвинов. На другом рисунке была изображена уникальная планета в форме кристалла, а на третьей планете возвышалось фантастическое здание. Естествоиспытатели (пространственные визуализаторы) имели более четкие представления о природе своих планет, все они имели сферическую форму и были лишены цвета, так что больше походили на традиционные изображения планет. Рисунки учащихся-гуманитариев (вербализаторов) были лишены образности и выглядели как пятнистые абстрактные картины. Они подписали свои рисунки, но затем закрасили слова, поскольку посчитали, что не следует их использовать (вербализаторы часто следуют правилам).

Кожевникова и Блаженкова пошли в своей работе еще дальше. Они захотели определить, как учащиеся с разным типом мышления развивают свои идеи по созданию планет. Художники и естествоиспытатели разработали свои «ключевые творческие идеи» в начале проекта так же, как и смешанные группы с разными типами мышления. Художники, предметные визуализаторы, обсуждали внешний вид своей планеты. Естествоиспытатели, пространственные визуализаторы, обсуждали вопросы гравитации, химических процессов и видов жизни. Вербальные гуманитарии давали нарисованным планетам имена, но не могли описать значительную часть того, что изобразили. То, как три группы учащихся подходили к своей работе и затем описывали ее, соответствует трем типам мышления, которые мы обсуждаем.

Странные миры афантазии

На концах спектра визуального мышления находятся люди, страдающие афантазией и гиперфантазией. Человек с афантазией практически не способен создавать перед мысленным взором зрительные образы. Этот термин впервые был придуман неврологом Адамом Земаном из Эксетерского университета в Англии, когда к нему в кабинет пришел мужчина и заявил, что полностью потерял зрительную память: он больше не может узнавать изображения друзей, семьи, знакомых мест. После того как его спросили, какой зеленый цвет светлее: цвет листа или сосновой иглы, он мог ответить по памяти, но не видел разницы в своем воображении. Его стали называть «М.Х.», и его «ментальная слепота», вероятно, возникла в результате инсульта. До этого момента он мог ярко представлять себе людей и вещи в окружающем его мире. ФМРТ показало, что после того, как его попросили что-то визуализировать, части его мозга, связанные с визуализацией, больше не «загорались».

Используя Анкету яркости зрительных образов (Vividness of Visual Imagery Questionnaire, VVIQ), разработанную в 1973 году (и обновленную в 1995 году) Д. Ф. Марксом, Адам Земан и его коллеги продолжили изучение афантазии, опросив почти семьсот испытуемых. VVIQ состоит из шестнадцати вопросов, которые оценивают ментальные образы, включая память, пространственное мышление и способность визуализировать объекты, находящиеся за пределами прямой видимости, по пятибалльной шкале от 1 (нет изображения) до 5 (яркий, как обычное зрение). В целом у 2 процентов студентов была выявлена афантазия. (Если вам интересно, к какой части спектра вы относитесь, можете пройти тест VVIQ онлайн.)

Исследовательская группа Земана также изучала различия между людьми, страдающими афантазией, и теми, кто впадает в противоположную крайность, с гиперфантазией, переизбытком визуальных образов. Профессор когнитивной нейробиологии Джоэл Пирсон описал это состояние в газете «Нью-Йорк таймс» как «напоминающее очень яркий сон, при этом не ясно, имеет ли он отношение к реальности или нет». Участникам было предложено описать три воображаемых места: красивый тропический пляж, музей и оживленный уличный рынок. Люди с гиперфантазией описывают очень подробные картины.

Дальнейшие исследования с помощью функционального МРТ головного мозга показали, что у людей с гиперфантазией наблюдается повышенная активность между префронтальной корой и «зрительной» затылочной корой. В статье Карла Циммера в газете «Нью-Йорк таймс», озаглавленной «Многие люди обладают живым „мысленным взором“, а у других его вообще нет», описывается, как исследователи изучают структуры мозга, ответственные за эти два экстремальных состояния. «На данный момент ученые предполагают, что мысленные образы возникают из сети областей мозга, которые общаются друг с другом», – написал он. Эти характеристики мозга могут быть связаны с творчеством и новыми способами решения проблем.

Неудивительно, что люди с афантазией склонны заниматься естественными науками и математикой, тогда как люди с гиперфантазией тяготеют к творческой работе. Однако, как ни парадоксально, по мнению Земана, люди с афантазией нередко видят образные сны. Он проводит различие между тем, как работает спящий разум, и тем, как работает бодрствующий разум. Исследователь объясняет, что сновидения – это процесс «снизу вверх», который исходит от ствола головного мозга, тогда как видение изображений во время бодрствования происходит «сверху вниз», от коры головного мозга. Другими словами: «Во время бодрствования и во сне в мозге происходят совершенно разные процессы». По данным Земана, 63 процента людей с афантазией видят сны в картинках, и 21 процент видят сны без образов.

Мои сны приходят ко мне так же, как я думаю, яркими цветными фильмами, с небольшим количеством слов. В основном они связаны со страхом или беспокойством по поводу равновесия – например, я нахожусь на крутой крыше, спускаюсь с крутого холма или еду на велосипеде. А еще мне постоянно снится, что я пытаюсь добраться до аэропорта и некое препятствие вынуждает меня опаздывать, например огромная воронка на трассе I-25 (я почти никогда не опаздываю в аэропорт). И, как и многим, мне время от времени снятся сны, в которых я появляюсь голой или частично обнаженной в общественном месте.

Два исследования гиперфантазии посвящены корреляции между гиперреалистичностью образов и посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР). В некоторых случаях участники боевых действий или жертвы психологической травмы, постоянно воспроизводящие в уме ужасающие картины, сообщают об образах настолько ярких, что верят в реальность мыслей и воспоминаний. По мнению психолога Криса Брюина, воспоминания – это адаптивный механизм, который после того, как опасность миновала, сохраняет информацию до тех пор, пока она не будет обработана. В ходе исследования визуальных образов и ПТСР ученые Ричард Брайант и Эллисон Харви оценивали состояние восьмидесяти одного человека, выжившего в авариях на мотоциклах, и определили, что визуальные образы, включая воспоминания и ночные кошмары, играют центральную роль в ПТСР. Даже что-то гораздо менее травмирующее способно вызывать повторяющиеся зрительные воспоминания.

В статье «Слепой разум» исследователи Ребекка Кио и Джоэл Пирсон из Университета Нового Южного Уэльса показывают, что люди, не думающие картинками, часто полагаются на вербальные стратегии, чтобы вспомнить изображения. Другие ученые заходят так далеко, что утверждают, что люди с афантазией хуже запоминают свое прошлое, поскольку с меньшей вероятностью его визуализируют. Если людей с афантазией просят вспомнить свою гостиную или кабинет, они описывают это место, используя вместо образов слова, указывающие направление движения, такие как вправо, влево, вверх и вниз. Визуализаторы могут сказать, что их кабинет находится через зал от плаката Матисса. Люди с афантазией скажут, что он через три двери направо. Они напоминают мне логопеда, которая слышала звон колоколов, но не могла представить себе шпиль часовни. Ее муж выразил это так: «Камера в ее мозгу выключена».

Когда я вспоминаю детство, у меня возникают ясные живописные воспоминания о спуске со снежной горки на санях или ледянке. Своим мысленным взором я вижу трехмерные изображения и видеоролики, полные сенсорных воспоминаний. Я чувствую, как подо мной подпрыгивает ледянка, летящая вниз по накатанному снегу. В детском саду и первом классе у меня были любимые качели, которые одновременно раскачивались и скользили по подвесному транспортеру. Во время перемены я обожала на них кататься. Пока я об этом пишу, я вижу, слышу и ощущаю этот процесс. В начальной школе мне нравились уроки вышивания. Для рукоделия используются специальные нитки, вышивальный шелк, состоящий из трех нитей. Когда я вспоминаю такие подробности, многие люди спрашивают меня: «Как вы можете все это помнить?» Чтобы проверить себя, я поискала в Google и обнаружила, что все правильно запомнила: нитки для вышивания состоят из трех нитей. Если бы я не «увидела» эти нитки в своем воображении, я бы не смогла вспомнить правильное количество нитей. Я даже чувствую и вижу, как игла протыкает нижнюю часть ткани, образуя крошечную палатку, прежде чем проткнуть ткань, чтобы завершить стежок.

Я очень ценю слова Земана, приведенные в статье Циммера: «Насколько я понимаю, это не расстройство. Это интригующая вариация человеческого опыта».

Преимущества визуального мышления

Я всегда заканчиваю свои выступления как на конференциях по поведению животных, так и на образовательных конференциях ответами на вопросы. Обычно мне задают два типа вопросов: общие и конкретные. На конкретные вопросы, например в каком возрасте я начала говорить, ответить просто. Однако на общие вопросы невозможно ответить без дополнительной информации. Вербализаторы склонны использовать нисходящее мышление, что похоже на поиск в интернете по одному ключевому слову. Всплывает миллион результатов. Чем четче будет формулировка вашего поиска, тем выше вероятность того, что вы найдете то, что ищете. Лоран Моттрон обнаружил, что люди с аутизмом меньше полагаются на вербальные части мозга. Его коллега-исследователь Мишель Доусон страдает расстройством аутистического спектра. Он описывает ее способ мыслить как работающий по принципу «снизу вверх», то есть она выдвигает идеи лишь на основе имеющихся фактов. «В результате ее построения никогда не отрываются от земли и почти всегда безошибочно точны». В противоположность этому он описывает свой нисходящий подход так: «Я улавливаю общие идеи и манипулирую ими из меньшего числа источников, а после выражения их в модели возвращаюсь к фактам, подтверждающим или опровергающим эту мою конструкцию. Объединение двух типов мозга в одной исследовательской группе удивительно продуктивно».

Мое восходящее мышление немного похоже на игру на выбывание из двадцати вопросов, в которую я играла в детстве. К примеру, я воспользуюсь этим методом, если меня спросят о прогнозе для неговорящего ребенка с аутизмом – такой общий вопрос мне часто задают на конференциях родители. Чтобы им помочь, мне требуется конкретная информация; использование процесса исключения позволяет определить для них наилучшие варианты. Я отвечаю, задавая ряд вопросов, чтобы сузить круг возможностей – в данном случае возможные причины отсутствия речи у ребенка. Сначала я спрашиваю возраст ребенка. Обучение неговорящего трехлетнего ребенка коренным образом отличается от попыток сделать то же самое с ребенком старшего возраста. Я пытаюсь выяснить, не страдают ли родители расстройством аутистического спектра, спрашивая, чем они занимаются. Они программисты, исследователи, преподаватели математики? Есть ли в анамнезе члены семьи с аутизмом? Это когда некоторые начинают вспоминать «странного» дядюшку или двоюродного брата с когнитивными проблемами. Я хочу знать, какое образование получает ребенок и какие исследования проводились. Меня интересует, как ребенок ведет себя за столом, способен ли соблюдать очередность в процессе игры, а также задаю и другие вопросы, чтобы понять определенные модели поведения. Я не врач, но с помощью вопросов я формирую образ молчаливого ребенка. Очень важно дать ребенку возможность общаться. Существует множество вариантов, таких как набор текста, доски с картинками, язык жестов и электронные говорящие устройства. Иногда я предлагаю полезное вмешательство. Восходящее мышление помогает мне опираться на факты; аутизм не позволяет эмоциям затуманить мой разум.

Совсем недавно доктор Касия Чаварска и ее коллеги из Йельского центра изучения детей продемонстрировали эффективность использования кукол для общения с детьми с расстройствами аутистического спектра. Их выводы прекрасно проиллюстрированы в документальном фильме 2016 года Life, Animated («Жизнь одушевленная»). В нем трехлетний мальчик Оуэн Зюскинд перестает говорить, и ему ставят диагноз «аутизм». Мы наблюдаем переломный момент, когда его отец понимает, что одержимость сына фильмами Диснея дает возможность до него достучаться. Для общения с сыном отец использует марионетку Яго из «Аладдина»¹³, и Оуэн впервые отвечает устно. Вместе они начинают разрушать тюрьму молчания.

Я осознаю, что, возможно, мне не хватает эмоционально окрашенных переживаний, но для меня мышление, менее подверженное влиянию эмоций, скорее всего, в большей степени сосредоточено на решении конкретных проблем. Большинство аутичных людей, независимо от стиля мышления, больше полагаются на логику, чем на эмоции. Может быть, это еще один геномный компромисс, но я не привношу свой эмоциональный багаж ни в одну ситуацию. Я не поддаюсь эмоциям; вместо этого мой разум начинает решать проблему. Это одно из моих преимуществ.

В каком-то смысле можно сказать, что визуальное мышление спасло мне жизнь. Впервые я написала о ранчо моей тети двадцать пять лет назад в книге Thinking in Pictures. Даже тогда я не до конца понимала, как моя подростковая зацикленность на коровах – несомненно, побочный продукт аутизма – привела меня к профессии промышленного дизайнера и зоопсихолога. Когда мне исполнилось сорок, я осознала, что способна думать о вещах более ясно, чем в двадцать лет. Пересматривая свои старые дневники 1970-х годов, я была поражена тем, насколько беспорядочной была модель моего мышления. У меня возникало множество ассоциаций, которые не имели особого смысла. Это происходило по вине огромных пробелов в моей визуальной базе данных. Чем обширнее становилась моя база данных, тем больше связей я могла установить. Это похоже на расширяемую папку для хранения документов. По мере того как я становлюсь старше и приобретаю больше опыта, мне гораздо легче решать задачи, поскольку моя память содержит больше визуальных данных. Мой мир все больше и больше расширяется.

Визуальное ориентирование в мире часто означает поиск визуальных метафор для объяснения новых ситуаций, и я до сих пор их использую. Совсем недавно меня особенно тревожил COVID-19, поскольку я отношусь к группе риска по причине пожилого возраста. Чтобы взять ситуацию под контроль, в самом начале пандемии я сделала то, что делаю всегда, применив приемы восходящего мышления. Я собрала множество исследовательских работ о лекарствах для лечения вируса. Затем классифицировала методы лечения: противовирусные и противовоспалительные. И тут ко мне пришла визуальная аналогия. Я представила, что мое тело – это военная база. Если солдаты иммунной системы успешно контратакуют вирус, он будет побежден. Если же военная база будет захвачена, может возникнуть цитокиновый шторм. Я вижу, как солдаты моей иммунной системы впадают в исступление. Они сбиты с толку и начинают атаковать собственную базу и поджигать все вокруг. Цитокиновый шторм может разрушить легкие и другие системы организма. В этот момент потребуются противовоспалительные препараты, прежде чем вся военная база будет охвачена пожаром.

Мне часто не даются вербальные метафоры, но мой разум подобен автомату по производству визуальных метафор. Иногда меня спрашивают: похоже ли визуальное мышление на рентгеновское зрение?¹⁴ Мой ответ – нет. Визуальное мышление – это способность видеть связанные изображения из ваших «файлов зрительной памяти» и различными способами получать к ним доступ для решения проблем, исследования и интерпретации окружающего мира. Вот почему предметные визуализаторы часто становятся дизайнерами, строителями, архитекторами, механиками и художниками. А пространственные визуализаторы – математиками, программистами, композиторами, музыкантами, естествоиспытателями и инженерами. Часто визуально мыслящие люди неотличимы в толпе. (По ходу книги мы еще со многими из них познакомимся.) Мы не приписываем их навыки одному лишь визуальному мышлению. Мы говорим, что они хорошо владеют руками, отлично разбираются в компьютерах, умеют считать в уме и т. д. Оба типа визуализаторов могут обладать способностями к решению проблем, которые мы не обязательно связываем с визуальным мышлением.

В программе Innovation Boot Camp Корпус морской пехоты продемонстрировал свои превосходные способности к импровизации. Брэд Хэлси, создатель программы, устроил «адскую неделю», чтобы отсеять ученых и инженеров, которые не смогут внести свой вклад в условиях высокого давления. Он обнаружил, что механики грузовиков и радиомеханики из морской пехоты лучше и быстрее инженеров с дипломами Стэнфорда или Массачусетского технологического института справляются с такими задачами, как создание элементарного транспортного средства из груды мусора, изобретение устройства для слежения за автомобилями и разработка сенсорных гранат. Хэлси объяснил, что «инженеры склонны слишком много думать» и плохо справляются, если нужно быстро найти инновационное решение. «Они не любят действовать за пределами своей зоны комфорта. Они очень хороши в своей специальности, но не так успешны в процессе исполнения – при воплощении идеи в вещь». Моя интерпретация такова, что механики грузовиков, скорее всего, были предметными визуализаторами, чьи способности видеть, мастерить и ремонтировать объединены. Говоря, что люди хорошо владеют руками, мы имеем в виду именно такое сочетание навыков: они как будто видят руками. Инженеры – абстрактные пространственные визуализаторы, необходимые для разработки определенных систем, но, возможно, это не лучшие соседи по окопу.

Иногда визуальная аналогия приоткрывает завесу тайны. Известен случай, когда химику Августу Кекуле приснилась змея, ухватившая себя за хвост, тем самым образуя кольцо. Так родилось представление о структуре, известной в органической химии как бензольное кольцо. Писатель Майк Саттон объяснил, что способность Кекуле удерживать в уме сложные визуальные образы очень помогла ему в понимании молекулярных структур. Более позднюю визуальную аналогию провел Ким Нэсмит из Оксфордского университета. Генетики давно знали, что геномы образуют петлю, но они пытались выяснить, как ДНК сохраняет форму, будучи свернута внутри клетки. Нэсмит увлекался альпинизмом. Однажды, когда он возился с веревками и карабинами, к нему пришло визуальное прозрение. Продевание веревок сквозь карабины напомнило ему длинные нити ДНК, соединяющие хромосомы. Чистая визуальная связь. Это было похоже на шнур галстука боло или на многочисленные петли, образующие лепестки ромашек, которые я вышивала в третьем классе.

По словам Раффи Хачадуряна, автора статьи в журнале New Yorker под названием «Скрытая угроза космического мусора», астронавты, выходившие в открытый космос, пришли в ужас, обнаружив, что цилиндрическая поверхность космического телескопа «Хаббл» посечена крошечными кусочками мусора, подобно тому, как щебенка на шоссе деформирует грузовик. Астронавт Дрю Фойстел сказал: «Частичка мусора может появиться откуда угодно и в любой момент». Для разработки технологий борьбы с межзвездным мусором был запущен спутниковый исследовательский проект, известный как RemoveDEBRIS. Инженеры построили спутник, оснащенный баллистическими инструментами, включая титановый гарпун и кевларовую сеть. Данные подходы к поимке космического мусора напомнили мне ранние методы китобойного промысла. После того как инженеры просмотрели видео со своего спутника, один из них сказал: «Как инженеры мы визуализировали это в виде диаграмм, таблиц и графиков. Вряд ли мы задумывались о том, как это будет выглядеть». Их блестящий пространственный ум был способен создать сложные абстрактные имитационные модели, но в команде было бы полезно также иметь предметных визуализаторов. Я сразу же поняла тщетность попыток очистить космос от мусора. Это было бы похоже на попытку избавить землю от камней. Один маленький шажок для человечества. Огромный скачок для предметных визуализаторов.

2
Отсеянные

В 1960-х годах, когда я ходила в школу, уроки труда были распространены практически повсеместно. Я хорошо помню наш учебный кабинет по технологии. Это было помещение в индустриальном стиле с подъемными гаражными воротами. Там стояли деревянные столярные верстаки и огромный контейнер для обрезков фанеры и дерева. Лобзики, молотки, плоскогубцы, отвертки и ручные дрели висели на перфорированной доске аккуратными рядами, в порядке убывания, от большего к меньшему. Именно там я начала учиться пользоваться инструментами и мастерить вещи своими руками. (Одним из моих первых проектов была деревянная лодка, которая, к сожалению, не держалась на плаву.)

Еще больше мне запомнилось отношение к кабинету труда. Там всегда царил идеальный порядок. Прежде чем нас отпускали в конце каждого урока, мы складывали инструменты на место и сметали древесную стружку, как кудри волос с пола парикмахерской. Дома моя комната всегда была зоной бедствия, и мама постоянно уговаривала меня в ней убраться, угрожая лишить возможности смотреть телевизор и получать карманные деньги. Но при этом я глубоко уважала кабинет труда и всегда следовала наставлению мистера Патриарка, нашего учителя: «Оставьте это место чище, чем вы его нашли». Мне нравился мистер Патриарк не в последнюю очередь за то, что он позволил мне и еще одной девочке, проявившей интерес к урокам труда, посещать занятия. Каждый раз это был самый яркий момент моего дня.

С другой стороны гендерного барьера в прежние времена школы предлагали девочкам домоводство. Начиная с девятнадцатого века эти курсы были предназначены для обучения домашним делам вроде кулинарии, шитья, садоводства, воспитания детей и ведения семейного бюджета. Большинство читателей могут предположить, что я ненавижу домоводство, поскольку я была чем-то вроде сорванца и обожала уроки труда. Но мне нравилось работать руками самыми разными способами.

В третьем классе мы начали с вышивания, так что я научилась пользоваться иголкой и ниткой. Некоторые современные дети понятия не имеют, как вдеть нитку в иголку или пришить пуговицу. Когда я училась в четвертом классе, мама подарила мне игрушечную швейную машинку, которая действительно шила. Это была одна из моих любимых вещей, и я шила на ней костюмы для школьного спектакля. В седьмом классе мы уже работали на настоящих полноразмерных швейных машинах, что крайне распалило мой технический ум. Занятия проходили в специальном помещении, где на каждом столе стояла швейная машинка. Мне не терпелось туда попасть. Одним из моих любимых изобретателей был Элиас Хоу, получивший первый патент на швейную машину челночного стежка, которая соединяла нить в игле с нитью, идущей снизу. «Отдел толковых инженеров» – мой термин для обозначения блестящих изобретателей и визуализаторов, где бы они ни находились. Мне нравилось строить выкройки, измерять ткань, точно ее кроить и сшивать. Позднее я применила эти навыки для создания систем содержания домашнего скота, творчески переработав их на новом уровне понимания. То же самое и с кулинарными занятиями. Они были ориентированы на процесс и учили нас, как отмерять и добавлять ингредиенты по порядку. Измерение жидкостей – всегда один и тот же процесс, будь то чашка молока или чан емкостью 3800 галлонов¹⁵.

Я также участвовала в работе драмкружка, выбирая закулисную работу, в которой весьма преуспела. В каждом классе средней школы я работала механиком сцены, кульминацией чего стала постановка в старших классах спектакля «Суд присяжных» Гилберта и Салливана¹⁶, для которой я построила ложу присяжных и место судьи из картона и фанеры. Я разбавила краску, чтобы придать фанере вид дерева, и прорисовала черные линии, напоминающие панели. Подобные программы дают детям возможность проявить технические навыки. Они также создают сообщество увлеченных детей, которые, подобно мне, тяготеют к таким вещам, как освещение сцены и дизайн декораций.

Если вы ходили в государственную школу в 1990-е годы или позднее, возможно, вы не помните подобных программ. Примерно в то время их практически исключили из учебной программы государственных школ, наряду с изобразительным искусством, актерским мастерством, обучением сварке и слесарному делу, с некоторыми региональными различиями. Кульминация этой политики пришлась на 2001 год. В это время реформа образования, известная как «Ни одного отстающего ребенка», по словам Нихила Гоялу (раскритиковал этот закон в своей книге Schools on Trial («Школы под судом»), «обрушилась на американское образование, как цунами». В настоящее время отказ от обучения практическим навыкам уже стал печальной реальностью. Более того, его сменила новая философия – натаскивания на тесты. Подход «зазубрили – заполнили все кружочки»¹⁷ стал нормой. Наследие предыдущих двадцати лет федеральной политики в области образования, от закона «Ни одного отстающего ребенка» (2001) до закона «Каждый ученик успевает» (2015), создало культуру, которая одновременно переоценивает важность тестирования и лишает наши школы многогранной учебной программы.

Цель повышения национальных академических стандартов посредством комплексного тестирования уничтожила предметы, которые не поддавались стандартизированному тестированию. «Начиная с третьего класса количество учебных часов по изобразительному искусству, музыке, естественным наукам и истории было сокращено, поскольку в основном преподавалось то, что тестировалось, а эти предметы не поддавались стандартизированному тестированию»,– пишет Гоял. В 2015 году президент Национальной ассоциации образования Лили Эскельсен Гарсия и президент Национальной ассоциации родителей и учителей Ота Торнтон написали в газете The Washington Post: «Школы с наиболее ограниченными ресурсами, скорее всего, будут сокращать уроки истории, изобразительного искусства, музыки и физкультуры просто потому, что эти предметы не охвачены стандартизированными тестами».

Первые двадцать лет моей карьеры все инженерные и архитектурные чертежи делались вручную. Когда в середине 1990-х годов промышленность перешла на компьютерное черчение, я начала замечать в чертежах странные несоответствия. Центр круга не всегда находился в центре, или не учитывались арматурные стержни для армирования бетона. Чертежам часто не хватает детализации, и они становятся все более похожими на схемы. Многие из тех, кто учился проектировать на компьютерах, никогда не брали в руки карандаш, не прикасались к листу чертежной бумаги и ничего не строили.

Однажды у меня состоялся тревожный разговор с врачом, который обучал интернов. Некоторым из них было очень трудно научиться зашивать порезы, поскольку они никогда не пользовались ножницами. Доктор Мария Семенова, хирург-трансплантолог из Университета Иллинойса, обучила множество хирургов. Она объясняет их сноровку наличием ручного труда в детские годы. Но в настоящее время большинство детей не получают опыта работы руками. Доктор Семенова в детстве вязала крючком. С помощью ножниц она создавала сложные коллажи из фотографий, вырезанных из журналов. Репортер New York Times Кейт Мерфи рассказала о нейрохирурге, чья игра на фортепиано, возможно, помогла развить превосходную ловкость рук. Наверное, успеваемость – не лучший способ выбора врачей, которые будут специализироваться на сложной хирургии.

Беседы с родителями показывают, что большинство исчезнувших из виду детей на самом деле сидят по домам и играют в видеоигры. У меня нет ни малейших сомнений в том, что и я подсела бы на видеоигры, если бы появилась на свет лет на тридцать позже. Быстрая визуальная стимуляция опьяняет. Исследования показали, что аутичные люди более склонны к чрезмерному увлечению видеоиграми. Чтобы избавить молодого человека от зависимости, необходимо заменить игры чем-то столь же увлекательным. Я знаю два случая, когда замещение видеоигр обучением профессии автослесаря оказалось успешным. Ремонтировать настоящие автомобили и изучать двигатели было интереснее, чем участвовать в гонках на симуляторах. Мне известно, что многие родители жалуются, что не могут оторвать своих детей от экранов. Частично это может быть связано с тем, что сами родители прикованы к экранам. А еще они могут бояться проявлять свою власть. Моя мама ограничивала наше время перед телевизором до одного часа в день, да и тот мы получали в качестве награды за выполнение домашних заданий и работы по дому. Некоторые из сегодняшних родителей делают все, чтобы избежать конфликтов. Домашние разборки пугают, но детям необходимо дать возможность понять свои сильные стороны для того, чтобы найти свое призвание. Вы никогда этого не добьетесь, если не оторветесь от экранов и не поместите своих детей в другую среду. Для меня это было ранчо моей тети.

Я много путешествую, и куда бы я ни приехала, я почти не вижу людей, читающих книги или журналы. Родители и подростки уткнулись в свои телефоны. Дети играют в видеоигры. Я далеко не первая, кто это отмечает, но, с моей точки зрения, эта зависимость напрямую связана с более масштабным сбоем: нехваткой в стране квалифицированных рабочих. Людей, умеющих работать руками и, вероятно, обладающих визуальным мышлением, становится все меньше. Каждая минута, проведенная ребенком за видеоигрой, – это упущенная возможность получить знания об автомобилях, самолетах, обучиться работе с инструментом, отдохнуть на природе. Большинство учащихся никогда не проявит свои сильные стороны, не сможет найти свое призвание. Помогло бы восстановление в школьном образовании уроков труда, изобразительного искусства, музыки и домоводства.

Еще один отличный способ познакомить детей с различными идеями и потенциальной карьерой – это экскурсии. В моем детстве экскурсиям придавалось большое значение. Я училась в начальной школе, когда впервые посетила автомобильный завод. До сих пор я отчетливо помню свои наблюдения, как пневматический ключ одновременно завинчивал все пять болтов на колесе. Я видела, как мой отец усердно менял колеса, поочередно отвинчивая по одной гайке. Я помню, что была очарована гаечным ключом, домкратом и рычагом – намек на то, что мое механическое сознание уже заработало. Я могла бы смотреть часами на машину, достигавшую на сверхзвуковой скорости того, на что у моего отца уходила целая вечность. Внутри меня зарождался будущий толковый инженер.

Школьные экскурсии стали еще одной жертвой натаскивания на тесты. В отчете под названием «Почему важны экскурсии» приводятся результаты опроса Американской ассоциации школьных администраторов, который показал, что более половины плановых экскурсий были отменены еще в 2010 году. В отчете также упоминается, что посещение музеев способствует формированию критического мышления, исторической эмпатии и интереса к искусству. Данный положительный эффект был в два-три раза выше у учащихся из менее благополучных семей. В уменьшении количества экскурсий часто обвиняют нехватку финансирования. Репортер New York Times Майкл Винрип рассказал об учительнице из Нью-Йорка, которая брала свою детсадовскую группу на «пешие экскурсии по городу». Там она учила их всему, от математики до лексики, а они встречали на своем пути терминалы оплаты парковки и изучали новые слова, такие как парковка и нарушения. Детсадовцы посетили авторемонтную мастерскую, муниципальную парковку, метро, рынок, несколько мостов и отделение неотложной помощи больницы. Это очень изобретательный подход. Не обязательно отправляться в знаменитый музей или к памятнику. Все, что требуется, – это любопытство и администраторы, готовые позволить педагогам находить возможности обучения в повседневной жизни.

Глава школьного округа посетовал, что не так много учителей проводят пешие экскурсии по городу. «Существует систематическое давление, требующее хороших результатов на тестах, а эти мероприятия не сразу повышают баллы. Чтобы этим заниматься, вам нужно быть готовым смотреть в будущее». Только представьте, какие возможности открывают перед учащимися экскурсии в самые различные места: на фабрику, ферму, мельницу, в дистрибьюторский центр, на профессиональную кухню. Этот опыт напрямую знакомит учащихся с профессиями, о существовании которых они, возможно, даже не подозревали, а также дает представление о том, как устроена и создается повседневная жизнь.

Пожалуй, самый бесполезный вопрос, который можно задать ребенку: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Это один из тех расплывчатых вопросов, которые задают люди с вербальным мышлением. Более полезный вопрос – конкретный: «В чем твои сильные стороны?» Это настоящая отправная точка для развития интересов. Чтобы раскрыть свои таланты, ребенку необходимо многое увидеть и попробовать. Нет другой такой темы, в отношении которой я готова идти до конца, и причина тому двоякая. Во-первых, лишая учащихся возможности найти свое призвание, мы обманываем их ожидания. И вдобавок к этому мы отказываем нашей стране в надежных и разнообразных трудовых ресурсах, которые ей жизненно необходимы.

На мой взгляд, отказ от практического обучения в школах – это худшее, что случилось с образованием за последнее время. Вольно или невольно, но его исчезновение отсеяло целое поколение визуализаторов, чьи способности могли бы расцвести на подобных так называемых дополнительных занятиях. У детей, и в первую очередь у детей с предметно-визуальным мышлением, нет возможности осознать свои сильные стороны, если они целый день сидят за партой. Плюс ко всему это пытка для таких детей, как я, с избытком энергии, которую лучше было бы направить на продуктивную деятельность, создание вещей. Эти способности необходимо развивать, начиная с раннего возраста. Без таких занятий мы не сможем вырастить начинающего строителя, инженера или шеф-повара. Мы отсеиваем дизайнеров, изобретателей и художников. Нам нужны будущие поколения, которые смогут строить и ремонтировать инфраструктуру, модернизировать энергетику и сельское хозяйство, создавать инструменты для борьбы с изменением климата и пандемиями, развивать робототехнику и искусственный интеллект. Нам нужны люди с воображением, чтобы находить перспективные технические решения.

* * *

Эта глава посвящена высоким издержкам отсеивания детей в школе и, как следствие, лишения их достойного будущего. Отсев детей практически сводит на нет их шансы на успех, независимо от того, переводят ли их в систему специального образования или лишают возможности развиваться, оставляя в рамках общепринятых унифицированных моделей обучения. Посмотрите на любую группу детей в классе или поговорите с любым учителем, и станет очевидно, что унификация полезна далеко не всем.

Есть еще одна причина, по которой я подчеркиваю опасность отсеивания детей. Она носит исключительно личный характер. Как человеку с аутизмом, мне приходилось сталкиваться с образовательными проблемами на всех уровнях: я испытывала трудности с развитием, поведением и обучением. В конце концов, я осуществила свою мечту о работе с животными как в агропромышленности, так и в качестве преподавателя аспирантуры. Я работаю, чтобы улучшать наше понимание поведения животных. Эта ирония судьбы никогда от меня не ускользала: сейчас я преподаю ветеринарам, но не смогла поступить в ветеринарную школу. Причина? Меня отсеяли.

Задачник по математике

Это может показаться очевидным, но так оно и было на самом деле: меня отсеяли из школы, потому что я так и не смогла освоить математику. Вернее, не совсем так осваивала. Традиционная арифметика, которую я изучала в младших классах, имела для меня смысл, потому что я могла соотнести ее с реально существующими вещами. Например, дроби можно было соотнести с разрезанием пиццы. Я прекрасно справлялась со старомодной арифметикой, какой ее преподавали в 1950-х годах. В четвертом классе мне нравилось находить углы с помощью транспортира. В шестом я научилась находить площадь сложного пространства, разделив его на квадраты, круги и треугольники. Эта практическая математика в дальнейшем очень пригодилась в моей работе по проектированию животноводческих комплексов.

Позднее, во время обучения проектированию, я легко находила площадь круга, что оказалось важным для практических задач, таких как определение размеров гидравлических и пневматических цилиндров. Однако мне совершенно не давалась алгебра. Здесь я упиралась в стену. Как и многие предметные визуализаторы, я не могла понять абстрактные концепции, а алгебра – это и есть абстрактные концепции. В старших классах мои учителя пытались вбить в меня этот предмет, но без образов, которые можно было бы себе представить, это оказалось делом безнадежным. Меня нужно было бы сразу перебросить на геометрию и тригонометрию. Я лучше всего учусь, если проблему можно визуализировать, а концепции тригонометрии я могла бы изучить, визуализируя, например, тросы на подвесном мосту. Для каждого уравнения мне нужны были реальные примеры.

В результате меня отсеяли. Мне пришлось бросить курсы физики и биомедицинской инженерии, потому что я не владела алгеброй. Это закрывало для меня двери ветеринарной школы и инженерного факультета. Мне пришлось выбрать специальности с более низкими требованиями к математике, такие как психология и зоология. Сегодня у меня, наверное, не было бы шансов поступить и на них, потому что в настоящее время там возросли требования к математике. Недавно я получила электронное письмо от студента, который сообщил, что математический анализ необходим для его специализации по биологии. Я бы никогда не преодолела этот барьер. Когда я училась в колледже, математический анализ не был обязательным требованием для изучения биологии. Биология была единственным предметом, который я любила в старших классах и хорошо им владела.

К счастью, в колледже мне удалось избежать алгебры, заменив ее другими необходимыми дисциплинами по теории вероятностей, матрицам и статистике. Несмотря на это, я начала заниматься с репетитором сразу после того, как провалила первую контрольную по математике. Работая преподавателем, я заметила, что самая большая ошибка моих студентов – слишком долго выжидать, прежде чем обратиться за помощью. В колледже я два часа в неделю занималась с преподавателем математики. А в аспирантуре платила другому аспиранту, чтобы тот мне преподавал. Сомневаюсь, что справилась бы без этих дополнительных занятий. Чтобы не провалить курс статистики, необходимый для получения докторской степени, я придумала конкретные примеры реальных исследовательских проектов для каждого типа статистических тестов. Примеры должны были содержать информацию, которую я могла визуализировать, например исследование, сравнивающее два вида корма в зависимости от прироста живой массы крупного рогатого скота, или влияние обогащения окружающей среды на поведение свиней. Я убеждена, что устранение алгебраического барьера путем замены на другие разделы математики, такие как геометрия, тригонометрия и статистика, решит проблему для многих неуспевающих студентов.

Статья политолога Эндрю Хакера, опубликованная в 2012 году под названием «Нужна ли алгебра?», наделала шума в мире образования. Хакер подверг сомнению необходимость алгебры в школах, отмечая, что преподаваемая там математика не имеет ничего общего с математикой, которую люди используют на своей работе. Он задался вопросом, зачем мы подвергаем учеников «испытанию», которое многие из них, скорее всего, не выдержат, и сообщил, что большинство преподавателей, с которыми он разговаривал, «ссылались на алгебру как на главную академическую причину», по которой дети не могут окончить среднюю школу.

«Обязательная математика, – пишет Хакер, – мешает нам обнаруживать и развивать молодые таланты. В интересах поддержания академической строгости мы фактически истощаем наш запас интеллектуальных ресурсов». Он не выступал за отказ от таких вещей, как базовые или количественные навыки, и я тоже этого не делаю. Как человек с визуальным мышлением, работавший с широким кругом инженеров, разработчиков программного обеспечения, сварщиков, руководителей и других специалистов, я понимаю, насколько важна математика. Но существуют отличные разделы этой науки, разные типы учащихся и виды реального применения науки в жизни. Главное определиться в том, что поможет студентам в их карьере.

В статье New York Times 2017 года «Пытаемся решить большую математическую задачу» Эмили Хэнфорд приводит ошеломляющую статистику: почти 60 процентов студентов местных колледжей нуждаются в особом подходе при обучении математике – более чем в два раза больше, чем тех, кому требуется дополнительная помощь с английским языком. Государственные колледжи с четырехлетним обучением близки к этому показателю: 40 процентам их студентов приходится пройти хотя бы один коррекционный курс, из них 33 процентам – по математике. Но опять же, возможно, снижение успеваемости указывает не столько на то, насколько плохо учащиеся усваивают материал, сколько на то, что именно мы требуем их усвоить. Двухгодичные колледжи традиционно требуют от студентов изучения алгебры. По словам Хэнфорд, некоторые политики наконец начинают подвергать сомнению эту логику.

Эндрю Хакер говорит: «Да, молодые люди должны научиться читать, писать и делить в столбик, хотят они этого или нет». Очень важно, чтобы учащиеся овладели базовыми навыками, такими как умение ясно выражать свои мысли в письменной форме. Некоторые мои недавние аспиранты обладают ужасными навыками письма. Опросив нескольких из них, я обнаружила, что от них редко требовали писать курсовые работы, а учителя никогда не исправляли их грамматику и не оставляли подробных комментариев к их сочинениям. Это неприемлемо. Специалист любой профессии должен уметь доносить свои мысли в письменном виде. Чтобы улучшить навыки их письма, я исправляла грамматику в журнальных статьях студентов, а затем просила их переписывать. Но, по словам Хакера, нет причин заставлять студентов «понимать векторные углы и разрывные функции. Думайте о математике как об огромном валуне, который мы всех заставляем тянуть, не оценивая, к каким результатам приводит вся эта боль».

Кристофер Эдли-младший, бывший декан юридической школы Калифорнийского университета в Беркли, собирается убрать с дороги этот валун. Эдли хочет сократить неравенство и увеличить количество выпускников, отменив требования по алгебре для учащихся, которые не собираются поступать в технические вузы. «Корень зла заключается в алгебре среднего уровня, курсе технических процедур на уровне старших классов средней школы, который большинству учеников никогда не пригодится ни в колледже, ни в жизни», – отмечает Эдли. Он сообщает, что из 170 000 студентов калифорнийских колледжей, которые были направлены на курсы коррекционной математики по результатам стандартизированного теста, более 110 000 не будут соответствовать требованиям для получения степени младшего специалиста или перевода в Калифорнийский университет. Но пилотная программа в Университете штата Калифорния, позволяющая студентам заменить алгебру серией учебных занятий по статистике, показала, что процент успешной сдачи экзаменов увеличивается, если алгебра не требуется. Эдли стремится к более широкому внедрению этой практики. «Неравенство и правовая проблема по-прежнему основаны на грязном секрете математических требований: данные требования в значительной степени произвольны».

В своей статье «Плач математика» математик Пол Локхарт критикует современный подход к преподаванию математики. Разумеется, он обращается к людям, которые вздрагивают при слове «математика», решительно заявляют, что плохо в ней разбираются или просто ее ненавидят, или к таким людям, как я, которые преуспели в одном виде математики, а не в другом. Большинству из нас требовалось три или четыре года обучения в средней школе, начиная с алгебры и далее по цепочке: геометрия, алгебра II, тригонометрия, предварительное исчисление, исчисление. Локхарт пишет: «Если бы мне потребовалось разработать механизм специально для того, чтобы разрушить у ребенка естественное любопытство и любовь к изготовлению моделей, я не смог бы выполнить эту работу так же хорошо, как это делается в настоящее время – у меня просто не хватило бы воображения на то, чтобы выдвигать настолько бессмысленные, унылые идеи, как те, которые составляют суть современного математического образования». Директор одной из школ Нью-Йорка, цитируемый в статье New York Times от 2014 года, поддержал это мнение: «Боюсь, что они создают поколение молодых студентов, которые учатся ненавидеть математику».

Маргарет Дональдсон, профессор психологии развития в Эдинбургском университете, изучает разрыв между преподаванием и обучением в своей статье «Несоответствие между школой и сознанием детей». В ней она размышляет, почему детсадовцы и первоклассники с нетерпением ждут учебы, но в старших классах многим ученикам становится скучно, и они перестают воспринимать учебный материал. «Это желание [учиться] все еще сильно у большинства детей, когда они идут в школу. Как получается, что то, что начинается так хорошо, регулярно заканчивается так плохо? Почему многие дети учатся ненавидеть школу?»

Работа Дональдсон представляет собой отход от трудов влиятельного философа и детского психолога Жана Пиаже. Последний считал, что до семи лет дети ограничены в своей способности познавать мир. Частично он основывал это убеждение на знаменитом исследовании, известном как «Задачи на сохранение». В нем способность детей понимать такие понятия, как «тот же самый» и «не тот же самый», оценивалась путем показа им двух картинок. Первая представляет собой два ряда предметов одинакового размера и равного количества. На второй картинке предметы второго ряда расположены ближе друг к другу, хотя по количеству их столько же, сколько и в первом ряду. Большинство детей не могут понять, что в обоих рядах одинаковое количество предметов, пока им не исполнится шесть или семь лет.

Дональдсон и ее коллега Джеймс МакГарригл задались вопросом, возможно ли, что к такому результату привел подход Пиаже к исследованию, а не недостаток понимания у детей. Они разработали аналогичный тест, в котором детям четырех и шести лет показывали, как непослушный плюшевый мишка переставляет предметы во втором ряду. Получив объяснение или повествование из «реального мира», гораздо больший процент детей пришел к правильному ответу: пятьдесят из восьмидесяти против тринадцати из восьмидесяти. Разница, как предположила Дональдсон, заключается в том, что непослушный плюшевый мишка создавал детям контекст. В отличие от эксперимента Пиаже, предметы не были представлены «стерильно». Дональдсон считает, что «наполненный смыслом контекст» формирует наше мышление. Для того чтобы мы могли понять и реализовать идеи, они должны быть связаны с реальными примерами из жизни.

Анджелина Лиллард из Университета Вирджинии изучала игры детей дошкольного возраста. Она говорит: «Детям нравится делать реальные вещи, потому что им нужна роль в реальном мире». Ее исследование показало, что даже дети четырех-шести лет предпочитают реальную деятельность воображаемым действиям. Если учителя показывают, как математика применяется в реальной жизни, например в спорте, походе по магазинам и даже в видеоиграх, дети видят в обучении смысл.

Для пространственных визуализаторов инструментом обучения может стать практически любой вид спорта или игра, в которой расчет, подсчет очков и оценка шансов имеют основополагающее значение. Отличным примером служат шахматы, которые сами по себе являются динамической математической задачей. Представьте себе класс начальной школы, ученики которого почти год играют в шахматы (под руководством преподавателя), а затем проходят тестирование по математике. Именно это сделали датский исследователь Майкл Рошольм и его коллеги, когда заменили одно из четырех еженедельных занятий по математике обучением шахматам для 482 учеников с первого по третий классы. В среднем школьники, изучавшие шахматы, улучшили свои оценки по математике. Для некоторых детей шахматы могут стать ключом к пониманию математики. Пепе Куэнка, профессиональный шахматист с докторской степенью в области прикладной математики, считает, что шахматы способствуют обучению счету и геометрии, развитию зрительной памяти, пространственного мышления, способности предсказывать и предвидеть последствия. Однако далеко не всем детям шахматы помогают. Я была из тех учеников, которые плохо играли в шахматы. Для предметного визуализатора, подобного мне, схемы были слишком абстрактными, чтобы их можно было запомнить, но мне легко представить, как будет выглядеть реконструированное здание. Как я уже говорила, если я не нахожу визуальную корреляцию, я не способна понять, о чем идет речь. Для успешного развития навыков необходимы самые разнообразные подходы.

Для любого типа учащихся ключевым вопросом является развитие мозга: на каком этапе когнитивные способности ребенка позволяют справляться с абстрактными рассуждениями? Пиаже считал, что дети становятся способными к логике в возрасте одиннадцати-двенадцати лет. Ана Сушак и ее коллеги из Загребского университета предполагают, что переход от конкретного к абстрактному мышлению может произойти в позднем подростковом возрасте, когда префронтальная кора, связанная с абстрактным математическим мышлением, полностью созревает. Их исследования показывают, что алгебру преподают слишком рано и слишком быстро, что путь от конкретного к абстрактному мышлению занимает больше времени. Невозможно просто переключить тумблер в голове учеников летом между седьмым и восьмым классами. Исследователь из Университета Канзаса предполагает, что абстрактное мышление развивается посредством опыта, и это является хорошим аргументом в пользу сохранения всех вышеупомянутых внеклассных занятий.

Трейси Гудсон-Эспи, профессор и исследователь из Аппалачского государственного университета, поставила вопрос следующим образом: «Почему один учащийся может сформулировать арифметическое решение проблемы и при этом не способен думать о проблеме в алгебраических терминах?» Ее исследование включало в себя девять учебных задач, и все они были проблемами из «реального мира». Как и в случае с непослушным плюшевым мишкой Маргарет Дональдсон, задачи были призваны предоставить контекст и смысл, используя примеры, взятые из знакомых ситуаций, таких как аренда автомобилей и льготы для сотрудников. Гудсон-Эспи оценивала учащихся с точки зрения внутреннего процесса решения поставленных задач каждым из них. Затем учащихся подробно опрашивали и записывали на видео, чтобы отследить их умственные процессы во время работы над задачами. Испытуемые разделились на три категории. Учащиеся первой группы для поиска решений использовали арифметические методы, не основанные на образах. Вторую группу составили те, кто полагался на методы построения графических изображений. А в третьей группе оказались те, кто использовал алгебраические подходы. Ее исследование ясно показывает, как каждая группа решает задачи, но не объясняет, почему они делают именно так, а не иначе.

Вот как я интерпретирую выводы Гудсон-Эспи: испытуемые, не использовавшие визуальных инструментов, мыслят вербально. Учащиеся, которые преобразовывали задачу в диаграмму для визуализации (но при этом не были способны совершать алгебраические операции), являются предметными визуализаторами, как и я. А ученики, использовавшие алгебраические методы, – пространственными визуализаторами. Гудсон-Эспи заключает, что для успешного перехода от математики к алгебре учащиеся должны быть способны к рефлексивному и абстрактному способам мышления. «Образы, – пишет она, – являются неотъемлемой частью перехода от одного уровня рефлексивной абстракции к следующему». Это и есть визуальное мышление.

И, несмотря ни на что, мы настаиваем на абстрактном подходе к математическому образованию. Дональдсон использует термин «отстроенный», чтобы описать вещи, вырванные из контекста или непосредственного опыта, их обосновывающего. «Эти навыки, – пишет она, – лежат в основе нашей математики, всей нашей науки, всей нашей философии. Возможно, мы ценим их слишком высоко по сравнению с другими человеческими способностями и качествами, но вряд ли от них откажемся. Мы стали слишком сильно от них зависеть». Дональдсон видит, что система образования вознаграждает тех, кто «понимает», а остальных оставляет с ощущением полной несостоятельности. Оказывается, подобное ощущение более распространено, чем я предполагала.

Национальная оценка прогресса в образовании (National Assessment of Educational Progress, NAEP) 2019 года, известная как «Национальный табель успеваемости», показала, что только «37 процентов 12-классников обладают математическими навыками, необходимыми для поступления в колледж». Представляя эти мрачные цифры, Дэвид Дрисколл, председатель Совета управляющих Национальной оценкой, сказал: «Очевидно, что это неприемлемо… Мы видим, как наши дети теряют свои позиции… Мы должны требовать от них более высоких стандартов». Безусловно, более высокие стандарты равносильны большему количеству галочек в кружочках, тогда как детям необходимо участие в реальных проектах.

Даже после создания фонда президента Обамы Race to the Top, направленного на содействие инновациям и достижениям учащихся, начиная с детского сада и вплоть до 12 класса посредством грантов в размере 4,35 миллиарда долларов, будущее STEM-образования¹⁸ остается мрачным. В статье New York Times «Почему студенты STEM-направлений бросают учебу» Кристофер Дрю пишет: «Первокурсники колледжа пробираются сквозь бурелом математических вычислений, физики и химии в лекционных залах вместе с сотнями других студентов. И затем многие отсеиваются». Сорок процентов студентов факультетов инженерных и естественных наук меняют специальность или бросают учебу. Если к уравнению добавить студентов программы предварительной медицинской подготовки, эта цифра подскакивает до 60 процентов, что «вдвое превышает показатель отсева по всем другим специальностям». Дэвид Э. Голдберг, преподаватель инженерных наук Иллинойского университета в Урбана-Шампейн, назвал эту тенденцию «маршем смерти математических наук».

На этом фоне каждые три года в сознание американцев кометой влетает отчет под названием PISA (Program for International Student Assessment — Программа международной оценки учащихся). И хотя некоторые педагоги и политики считают этот тест крайне ущербным, сопровождающие его заголовки всегда шокируют: «Мы ничего не смыслим в математике». Сокрушительный провал. В 2018 году шестьсот тысяч студентов из семидесяти девяти стран проходили двухчасовой тест, предназначенный для оценки способности решать задачи, а не механического запоминания. Это похоже на Олимпийские игры среднего образования, и Америке еще только предстоит завоевать золото, серебро или бронзу. На самом деле, если бы это были Олимпийские игры, мы бы не прошли даже квалификационный отбор. По математике американские учащиеся не могут сравниться со сверстниками из других развитых стран и даже конкурировать со сверстниками из развивающихся. В последнем PISA страной с лучшими показателями по математике и естественным наукам с большим отрывом стал Китай.

В статье New York Times 2016 года «Чему Америка может научиться у умных школ в других странах» Аманда Рипли пишет: «На данный момент PISA раскрывает жестокую правду об американской системе образования: математика, предмет, надежно предсказывающий будущие заработки детей, по-прежнему остается самой слабой областью Соединенных Штатов при любом уровне дохода». Подводя итог, она говорит, что почти треть пятнадцатилетних учеников не могут достичь «базового уровня способностей».

После появления подобных отчетов возникает тенденция использовать еще больше аналогичных средств для решения проблемы. Чем больше учеников не справляются с математикой, тем больше математики мы им предлагаем и тем чаще их тестируем. Такова логика последних двух десятилетий.

В 1983 году специалист в области психологии развития Говард Гарднер опубликовал свою влиятельную книгу Frames of Mind: The Theory of Multiple Intelligences («Структура разума: Теория множественного интеллекта»). Его теория возникла в результате работы с детьми и взрослыми, перенесшими повреждение головного мозга: их способности и недостатки, связанные с травмами, предоставили убедительные данные для изучения. Гарднер также заметил, что не существует двух людей с одинаковым интеллектом, даже близнецов. И тем не менее мы проверяем людей все тем же образом: с помощью теста IQ и стандартизированных тестов. Игра складывается не в пользу любого человека, чьи сильные стороны не соответствуют методологии тестирования, отдающей предпочтение математическому и лингвистическому интеллекту.

Гарднер изучил работы, посвященные функционированию мозга, вопросам человеческого развития, эволюции и кросс-культурным исследованиям, и пришел к выводу о существовании 8 типов интеллекта: музыкального, логико-математического, лингвистического, пространственного, интраперсонального, интерперсонального, натуралистического и кинестетического. Он призывает нас расширить определение интеллекта: «Очень важно, чтобы мы признавали и уделяли внимание всему разнообразию человеческого интеллекта и всем его комбинациям. Мы такие разные во многом потому, что у всех нас разные комбинации интеллекта». Гарднер убежден в том, что необходимо перестать одинаково оценивать всех детей и заняться поиском новых подходов для того, чтобы им помочь. Даже если вы настаиваете на необходимости алгебры, отмечает он, «алгебру можно преподавать тремя или даже тридцатью разными способами». Несмотря на то что Гарднер не признает визуальное мышление (не говоря уже о различных типах визуального мышления) как отдельную категорию интеллекта, мы согласны с тем, что наша образовательная система не способна распознавать различные типы интеллекта. «Как обучать людей, чтобы каждый в полной мере развивал свой потенциал, до сих пор остается загадкой», – написал он. Но в одном он совершенно уверен: «Мы больше не можем позволить себе разбрасываться светлыми головами».

Схватывать все на лету и слыть недотепой

В восемь лет я все еще не умела читать. Трудно сказать, как долго мне пришлось бы бороться с чтением, если бы я продолжала заниматься по книжкам для малышей про Дика и Джейн и перебирать словарные карточки, как преподавали в моей школе. Вместо этого в третьем классе моя учительница с матерью разработали план, согласно которому мама должна будет учить меня чтению дома. У меня была высокая мотивация научиться читать, потому что мама читала мне и моей сестре почти каждый день. Иногда она читала интересные отрывки из «Оливера Твиста» Чарльза Диккенса. Я никогда не забуду отрывок, где Оливер просит добавки каши в сиротском приюте.

Каждый день после школы мама в течение часа обучала меня фонетике, заставляя проговаривать слоги. Вместо Дика и Джейн она обратилась к книге «Волшебник из страны Оз»¹⁹. Она читала страницу книги, а затем останавливалась на самом интересном месте, подогревая мое желание узнать, что будет дальше. Но, прежде чем мы могли продолжить чтение, мне приходилось произносить вслух каждую букву алфавита, который мама наклеила на стену. После чего она просила меня прочитать слово, затем два слова, три и т. д. Постепенно мама читала все меньше и меньше, и в конце концов я стала читать целые предложения. Ключевыми факторами были фонетика, индивидуальное обучение и мамино чутье выбирать истории, которые завладевали моим вниманием. За несколько месяцев я достигла уровня чтения шестого класса. Без этого вмешательства я бы полностью провалилась в школе.

Работа, которую проделала мама, научив меня читать, в чем-то аналогична Индивидуальной образовательной программе (Individualized Education Program, IEP), которая предоставляет детям с ограниченными возможностями специальную помощь в государственной школе. Во время моего обучения в школе подобной программы не существовало. Специальную помощь и индивидуальное преподавание я получила от мамы. К тому времени, как я пошла в среднюю школу, обычное школьное обучение обернулось для меня катастрофой, наполненной постоянными издевательствами и насмешками. Мои родители смогли отправить меня в специальную школу-интернат для детей с неспособностью к обучению. Я не хотела туда уезжать, но это оказалось одним из самых важных событий в моей жизни. Там произошли две вещи: моим наставником стал учитель естествознания и я приучилась к труду, ухаживая за школьными лошадьми. В результате я обрела призвание на всю жизнь, и мне привили действительно сильную трудовую этику.

В статье под названием «Дети с аутизмом рискуют быть недооцененными» Валери Куршен и ее коллеги сосредоточили внимание на когнитивных способностях аутичных детей с минимальными вербальными навыками. Используя так называемый детский тест включенных фигур, исследователи провели четыре отдельных опроса на познавательные способности и интеллект тридцати аутичных детей с низким уровнем речевого развития и контрольной группы детей того же возраста. Несмотря на то что ни один из детей с расстройством аутистического спектра не смог пройти стандартный тест интеллекта (шкала Векслера), двадцать шесть из них прошли тест включенных фигур, и даже справились с ним быстрее, чем нейротипики их возраста. Лоран Моттрон в статье для журнала Nature сообщает, что аутичные люди проявляют большую активность в сети визуальной обработки, чем в областях мозга, отвечающих за речь. Он пишет: «Это перераспределение функций мозга тем не менее может быть связано с превосходной производительностью».

Задача состоит в том, как предложить более эффективную систему оценки и обучения для учащихся предметных визуализаторов. Суть в том, что потенциал детей, которым не дается математика, недооценивают, и мы теряем присущие им и так необходимые нашему обществу навыки. Для некоторых выходом становится домашнее обучение, особенно в отношении детей с аутизмом.

По данным Национального центра статистики образования (National Center for Education Statistics, NCES), около 1 770 000 детей обучаются на дому. Из этого числа 16 процентов имеют особые потребности. Наиболее частыми причинами, по которым родители выбирают домашнее обучение детей с аутизмом, являются издевательства, решение поведенческих проблем, счастье или благополучие ребенка, а также неудовлетворенность уровнем школьной поддержки. Но к данному решению не следует относиться легкомысленно, поскольку это часто чревато огромным стрессом для всех членов семьи.

В главе о гениальности и нейроразнообразии я расскажу о Томасе Эдисоне, который учился на дому. Это редкая история (и в случае Эдисона, возможно, апокрифическая) о том, как его мать, бывшая учительница, снабжала его всеми нужными книгами, чтобы разбудить его блестящий технический ум.

Родители постоянно спрашивают меня о домашнем обучении. Я не могу ничего посоветовать, пока не узнаю о ребенке больше, но я всегда говорю о том, что, если вы решите обучаться на дому, обязательно предоставьте ребенку возможность общаться с другими детьми. Многие родители используют группы домашнего обучения. Я думаю, что такие группы полезны и для родителей. Чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня. Чтобы вырастить ребенка с аутизмом, нужна деревня и огромная поддержка.

Поиск правильной «точки доступа» к конкретному мозгу и стилю обучения способен изменить правила игры. Научиться ясно излагать свои мысли на письме было для меня трудной задачей, и многие методы обучения того времени были для меня столь же бессмысленными и непонятными, например схематическое изображение предложений. Однако к девятому классу мои навыки письма стали лучше, чем у многих моих последних аспирантов. Во время письма я описываю словами образы, которые вижу в своем воображении. Я научилась хорошо писать, неотступно следуя трем правилам: читала написанное вслух, чтобы определить, правильно ли это звучит; обращала пристальное внимание на комментарии учителя к моим работам и проводила работу над ошибками; писала рефераты по книгам, которые научили меня выделять главное в прочитанном материале. Навыки письма помогли при публикации моих первых статей, и именно благодаря этим статьям я получала работу. Все, что я пишу сейчас, предназначено для передачи информации либо технического, либо практического характера, и я применяю все умения, которыми овладела еще в школе. За свою карьеру я написала более ста статей в научных журналах и восемь книг (две самостоятельно, а остальные с соавторами).

Почему же так много моих студентов не способны излагать методы и результаты своих исследований понятным языком? Сегодня, будучи вынужденной возвращаться к базовым знаниям с магистрами и аспирантами, я глубоко убеждена, что, если бы меньше внимания уделялось тестированию и больше – основам математики и грамматики, студенты, начинающие свою профессиональную карьеру, были бы в гораздо лучшем положении.

Существует еще один способ отсеивать детей в процессе обучения. Стандартизированная учебная программа предполагает, что все учащиеся развиваются с одинаковой скоростью. Даже если ребенок реально недогружен, многие родители обнаруживают, что педагоги настаивают на том, чтобы ограничить его учебными материалами, «учитывающими возрастные особенности». И многие родители не решаются разрешить или попросить ускорить обучение своих детей из-за социальных соображений, проблем, связанных с развитием, или опасений надавить слишком сильно и слишком быстро вытолкнуть ребенка во взрослую жизнь. Эта дилемма отражена в излишне шаржированном сюжете ситкома 1989 года Doogie Howser, M.D. («Дуги Хаузер, доктор медицины») о мальчике, который к четырнадцати годам заканчивает Принстон, а затем медицинскую школу. Врач-подросток и вундеркинд совмещает лечение пациентов с попытками избавиться от своих прыщей на лице.

В силу этих причин – сопротивления системы и беспокойства родителей – только 1 процент учащихся перескакивает через классы или сдает предметы экстерном, хотя исследования показывают преимущества ускоренного обучения, если это необходимо. Согласно данным Грегори Парка и его коллег из исследования «Когда меньше значит больше», опубликованного в журнале Journal of Educational Psychology, учащиеся, обучающиеся по ускоренной программе, в долгосрочной перспективе превосходят сверстников. Они с большей вероятностью получат ученые степени, опубликуют научные работы, получат патенты в области STEM и сделают успешную карьеру.

Точно так же, как мы отсеиваем детей, которым трудно дается математика, боюсь, мы затрудняем движение вперед детям, одаренным способностью к математике (и другим предметам), поскольку не развиваем их потенциал. Одно из решений – позволить детям с явными увлечениями и способностями развивать свои сильные стороны. Возьмите невероятный случай с Кэтрин Джонсон, впервые представленный публике в книге и фильме Hidden Figures ²⁰. В детстве Джонсон любила считать, потом вычислять, а позднее работать на компьютере. Учителя Джонсон заметили ее способности, когда она училась в начальной школе, и ускорили ее обучение, позволив ей сдавать экзамены экстерном. В десять лет она пошла в среднюю школу. Когда ей исполнилось пятнадцать, она поступила в Государственный колледж Западной Вирджинии, который окончила с отличием в восемнадцать лет, не пропустив ни одной математической дисциплины колледжа. После окончания университета Джонсон работала учителем – одна из немногих должностей, доступных чернокожим женщинам в то время.

Джонсон подверглась испытанию, когда НАСА потребовалось больше «трудовых ресурсов» и они задействовали женщин. Она начала работать в НАСА в 1950-х годах, когда явный расизм и сексизм были широко распространены. Женщин называли «компьютерами в юбках», а чернокожих сотрудников разделяли по расовому признаку во всех сферах – начиная от того, где они работали и питались, и заканчивая тем, какими туалетами пользовались. Однако математические расчеты Джонсон сделали возможным пилотируемый космический полет еще до того, как компьютеры стали достаточно продвинутыми, чтобы выполнять необходимые сложные вычисления. Она рассчитала орбитальные пути и пути входа в атмосферу космических аппаратов «Меркурий» и «Аполлон». Ее расчеты позволили астронавтам благополучно вернуться на Землю. Делая расчеты, думаю, Кэтрин Джонсон в своей голове видела многомерные структуры-паттерны.

Какая польза от сдерживания ученика со способностями, явно превосходящими уровень его класса? Что, если мы регулярно позволим учащимся, которые любят математику, удвоить свои усилия путем увеличения количества занятий по математике или посещения занятий в местных колледжах? Билл Гейтс, Стив Джобс, Марк Цукерберг и Илон Маск бросили обучение в колледжах или аспирантурах. Они стремились проверить и применить свои передовые навыки на рынке, направившись прямиком в Кремниевую долину. Но, по крайней мере, у Джобса было желание обойти обязательные дисциплины, которые его не интересовали. Готова поспорить, что предлагаемая учебная программа не была достаточно сложной ни для одного из них.

Ловушка тестирования

«Это будет в тесте?»– слышатся повсюду стоны изможденных учащихся. Как преподавателя этот вопрос беспокоит меня больше, чем любой другой. Вы почти слышите, как закрываются ментальные двери, как будто все, что за пределами теста, – лишнее и не заслуживает внимания. Как мы воспитали поколение людей, для которых обучение свелось к сдаче экзамена? Учеба должна готовить молодого человека как к жизни, так и к карьере.

На моем семинаре по содержанию домашнего скота одним из заданий было создание чертежа в масштабе. По сравнению с тем, что было еще десять лет назад, многим студентам приходится сложнее. Некоторые из них так и не научились пользоваться линейкой для измерения предметов. Иногда они ставят под сомнение ценность подобного задания. Я объясняю, что, если они пойдут покупать диван, им нужно будет измерить его, чтобы определить, поместится ли он в их гостиной.

Одержимость тестированием оборачивается крайне неприятными последствиями: поиском легких путей, списыванием и неудачами. По словам Дэниела Кореца, преподавателя Harvard Graduate School of Education, тесты выявляют неравенство среди студентов в большей степени, чем достижения. Корец потратил три десятилетия на критику системы тестирования. В своей книге The Testing Charade: Pretending to Make Schools Better («Шарада тестирования: притворяясь, что школы становятся лучше») он сообщает, что преподаватели могут лишиться работы, если намеченные результаты не будут достигнуты. И, как уже говорилось, требования улучшить показатели успеваемости влияют на то, какие предметы преподаются. Побочный ущерб огромен: учителя тратят драгоценное время на подготовку к тесту, а общее искажение идеалов преподавания начинает проникать в класс по мере того, как давление на преподавателей нарастает. Боб Шеффер, директор по общественному образованию некоммерческой организации FairTest, был свидетелем всех видов мошенничества в результате нашей зацикленности на результатах тестов, включая привлечение для сдачи экзаменов подставных лиц, имитацию инвалидности в целях предоставления дополнительного времени, оплату за исправление или заполнение правильных ответов, а также подкуп инспекторов, чтобы те смотрели в другую сторону.

Все это кажется детскими забавами по сравнению со скандалом с мошенничеством, который потряс всю страну, когда двум известным актрисам были предъявлены обвинения, и они отбыли тюремное заключение за подкуп тренера крупными суммами денег в целях подделки документов их дочерей для поступлении в колледж. Более пятидесяти повторных обвинительных актов было вручено генеральным директорам, разработчикам и администраторам стандартизированных тестов. По словам Корца, мошенничество распространено повсеместно, и, чтобы объяснить почему, он указывает на так называемый закон Кэмпбелла, который гласит: «Чем чаще какой-либо количественный социальный показатель используется для принятия социальных решений, тем больше он подвержен коррупционному давлению и тем более склонен искажать социальные процессы, которые призван отслеживать».

В настоящее время почти 70 процентов американских детей поступают в колледжи, и этот процент значительно увеличился с 1975 года. Звучит как хорошая новость, но в среднем лишь 41 процент из них завершат четырехлетнее обучение. По словам Эллен Руппел Шелл в бодрящей статье в New York Times «Колледж: возможно, больше это того не стоит», стоимость высшего образования достигла ошеломляющей цифры в 1,3 триллиона долларов в виде студенческих кредитов, увеличившись за десятилетие более чем вдвое. Она также отмечает, что 40 процентов людей, окончивших колледж, зарабатывают лишь немногим больше, чем выпускники средней школы, и этого едва хватает, чтобы покрыть долг за учебу. Она пишет: «Похоже, мы приближаемся к тому моменту, когда даже для студентов средних слоев общества экономическая выгода от получения высшего образования начнет казаться сомнительной». Шелл дополняет это утверждение поразительной статистикой: «25 процентов выпускников колледжей сейчас зарабатывают не больше, чем среднестатистический выпускник средней школы».

Тест школьных способностей (Scholastic Aptitude Test, SAT), первоначально являвшийся расширением теста IQ, был разработан в 1920-х годах. Впервые он был представлен в 1926 году и предназначен для проверки способностей к обучению и стандартизации методов оценки абитуриентов в колледжи. На протяжении десятилетий тест приобрел популярность, несмотря на обвинения в культурной предвзятости. Сегодня тестирование превратилось в большой бизнес. Поскольку экзамен сдают миллионы студентов, он приносит значительную часть годового дохода Совета колледжей в 1 миллиард долларов. В настоящее время уже документально подтверждено, что этот тест дискриминирует цветных и студентов с низкими доходами не только из-за культурных предубеждений, но и потому, что эти группы населения, как правило, менее способны позволить себе репетиторство. Параллельно с тестированием стремительно развивалась индустрия подготовки к экзаменам, начиная с 1938 года, когда Стэнли Каплан начал обучать студентов сдаче SAT в своем подвале в Бруклине. Бизнес по подготовке к поступлению в колледж превратился в индустрию стоимостью 1,1 миллиарда долларов, обслуживающую, конечно же, тех, кто может себе это позволить.

В 1959 году была разработана альтернатива и конкурент SAT. ACT (American College Test) очень похож на SAT, но предназначен для проверки того, что изучается в школе, в отличие от SAT, который в первую очередь проверяет когнитивное мышление. ACT включает в себя естественнонаучный раздел и сорокаминутный дополнительный компонент – эссе. Несмотря на то что невозможно узнать, какой тест ученик сдаст лучше, пока он не пройдет тренировочные тесты по обоим экзаменам, ACT, как и SAT, показывает одинаковый разрыв в успеваемости среди учащихся из числа меньшинств и малообеспеченных слоев населения. В любом случае сдача обоих тестов, не говоря уже о затратах на репетиторство или адекватные консультации, для многих студентов является непозволительной роскошью.

В наших государственных школах на одного школьного консультанта²¹ приходится в среднем 478 учеников. Согласно сообщению Элизабет А. Харрис в The New York Times, это почти вдвое превышает рекомендации Американской ассоциации школьных консультантов. По данным Управления по гражданским правам Министерства образования США, в каждой пятой школе нет ни одного консультанта. Это восемь миллионов детей, не имеющих доступа к консультанту. Американская ассоциация школьных консультантов заявляет: «Тридцать восемь штатов несправедливо обделяют либо цветных учащихся, либо учащихся из малообеспеченных семей, либо и тех, и других». По данным журнала Princeton Review, еще одним показателем того, что система не работает, является высокая текучесть кадров. Многие консультанты уходят из этой сферы после первых нескольких лет работы.

Интернет предоставляет услуги и ресурсы, которые невозможно было себе представить, когда я училась в старшей школе, но он не заменит опыта и рассудительности, необходимых для эффективного использования этих услуг и ресурсов. Если у семьи есть средства, она может восполнить данный пробел с помощью дорогостоящих консультантов колледжа, которые проведут студента через процесс подачи документов, подготовят к вступительным тестам, помогут написать эссе, а также проконсультируют по поводу внеклассных занятий и впечатляющих летних стажировок. Лидером в сфере этих услуг является компания IvyWise, которая работает с учащимися на протяжении всей учебы в средней школе. Стоимость ее услуг может превышать 100 000 долларов в год. На мой взгляд, весь процесс захвачен крупным бизнесом и отсеивает большинство детей, а не только тех, кто мыслит визуально.

Как и в любом учреждении, практика меняется медленно, но в том, что касается доступа к высшему образованию, грядут реальные изменения. Калифорнийский университет, а за ним и целый ряд других колледжей объявили, что они больше не будут использовать результаты тестов SAT или ACT при рассмотрении кандидатур абитуриентов. По данным расследования журнала Forbes, проведенного Сьюзан Адамс, более пятисот колледжей, включая все университеты Лиги плюща²², заняли позицию «необязательного тестирования». Это существенный прогресс.

После отмены требования обязательного тестирования количество заявлений от учащихся резко возросло, особенно в университеты Лиги плюща, говорится в статье New York Times за февраль 2021 года. «Студенты в первом поколении, выходцы из семей с низкими доходами, а также чернокожие, латиноамериканцы и коренные американцы с гораздо меньшей вероятностью представляли результаты тестов при поступлении в колледж», – сообщила Анемона Хартоколлис в Times в апреле 2021 года. Во время пандемии COVID-19 еще 650 вузов отказались от требования обязательного тестирования. Студенты, не решавшиеся поступать по результатам тестов, теперь получают возможность продемонстрировать свои заслуги перед обществом, рассказать об увлечениях, опыте работы и предоставить рекомендации. Это прогресс, особенно для людей с визуальным мышлением.

Традиционное тестирование способностей, помимо многих других своих ограничений, не позволяет распознавать предметных визуализаторов. Два исследования, проведенные Эрханом Хачиомероглу из Университета Центральной Флориды, показывают, что способности старшеклассников к математическому анализу зависят от того, какой у них тип мышления: при этом предметные визуализаторы слабее пространственных визуализаторов. Кроме того, автор исследования обратил внимание на вербальные навыки: учащиеся с отличными вербальными навыками лучше справлялись с математическими вычислениями по сравнению с учениками, имеющими хорошие способности к предметной визуализации. Это исследование ясно подтверждает существование двух типов визуализаторов. Между группами не наблюдалось различий в показателях оценки вербальных навыков. Результаты этих исследований меня действительно беспокоят. Они поддерживают мои опасения, что школы и квалификационные тесты отсеивают талантливых предметных визуализаторов.

Почему учащиеся, показывающие хорошие результаты на традиционных стандартизированных тестах, часто так плохо справляются с более сложными ситуациями реальной жизни, где требуется математическое мышление? Почему учащиеся с плохой успеваемостью в школе часто демонстрируют исключительные успехи в соответствующих ситуациях на практике? Штеффен М. Иверсен из Университета Южной Дании и Кристин Дж. Ларсон из Университета Индианы решили ответить на эти вопросы в своем исследовании «Простое мышление с использованием сложной математики против сложного мышления с использованием простой математики». В нем приняли участие двести студентов первого курса естественнонаучного и инженерного факультетов Университета Южной Дании. Все студенты завершили изучение высшей математики в средней школе и впервые приступили к курсу математического анализа. Они работали индивидуально, а затем в небольших группах, чтобы решить так называемую задачу о штрафных бросках, в которой испытуемым предлагается выяснить процедуру отбора лучших гандболистов для выполнения пенальти на основе набора данных об игроках. Для поиска правильных решений требуются навыки, включающие агрегирование как качественной, так и количественной информации, использование нескольких формул, создание графиков, распознавание закономерностей в данных и понимание правил игры.

Одной из целей эксперимента было выяснение, не упускает ли из виду стандартизированное тестирование, с его направленностью на определенные виды решения проблем, отдельные группы учащихся. Результаты эксперимента показали, что ученики с низкими баллами по предварительным тестам использовали многоэтапную систему ранжирования гандболистов, в то время как учащиеся с высокими баллами сосредоточились на более узкой области исследования, пытаясь вписать данные в уже существующие математические конструкции. Иными словами, ученики, набравшие низкие баллы на начальном тесте, лучше справились с решением реальной задачи, поскольку их мышление более гибкое, в то время как учащиеся, хорошо сдавшие тест, оказались в тупике из-за своего жесткого подхода. Исследование подтверждает разницу между тем, с какими вычислениями ученики справляются в классе, и тем, чего они достигают в реальном мире.

В статье под названием «Предсказывают ли оценки и тесты достижения взрослых?» Леонард Л. Бэрд, преподаватель образовательной политики и лидерства в Университете штата Огайо, делает обзор литературы, оценивающей взаимосвязь между академическими способностями и высокими достижениями. Он изучает исследования по широкому кругу специалистов, от ученых до менеджеров среднего звена, а также по учащимся старших классов и студентам колледжей, включая одаренных студентов. Понятно, что академические способности помогут вам поступить в хорошие колледжи и облегчат поиск высокооплачиваемой работы. Предполагается, что успешные студенты будут добиваться высоких результатов в жизни. Однако Бэрд заключает: «Следует отметить, что высокие академические способности не являются гарантией высоких достижений».

Проект «Лучшие выпускники Иллинойса» отслеживал жизненный путь восьмидесяти отличников на протяжении четырнадцати лет после окончания средней школы. Карен Арнольд, доцент Бостонского колледжа, решила выяснить, являются ли успехи в старших классах предиктором жизненного успеха. Успехи в средней школе действительно коррелировали с успехами в колледже, но после этого ситуация стала нестабильной. «Успеваемость в лучшем случае является косвенным предиктором выдающихся карьерных достижений», – замечает Арнольд. Четверть отличников работали на высших профессиональных должностях. Три четверти имели «надежные, но не выдающиеся карьерные перспективы». Большинство из них работали в традиционных областях (техника, медицина, наука), но лишь немногие занимались творческой деятельностью. Арнольд пишет: «Они не разрушают стереотипы. Они просто лучшие из обычных людей».

Успех в работе соотносится со многими качествами, не отраженными в тестах, включая стрессоустойчивость, творческий потенциал, умение работать с людьми, хорошие коммуникативные навыки и трудовую этику. Успех также приходит, если человек мобилизует свои ресурсы и создает то, что требуется людям, или то, чего они хотят. Я разговаривала с владельцем прекрасной фабрики, производящей деликатесы. Как оказалось, в современной образовательной системе он получил бы все возможные диагностические ярлыки. Ему бы наверняка приписали вызывающее оппозиционное расстройство²³ и, вероятно, поставили бы диагноз «аутизм». Сейчас ему за семьдесят. Можно смело сказать, что это человек, добившийся всего сам. Начав с мытья пищевого оборудования, вскоре он быстро перешел к его ремонту и обслуживанию. Следующим шагом было создание новых устройств. Будучи гением механики, он построил собственную фабрику, используя сочетание стандартного оборудования и совершенно оригинальных запатентованных устройств. Его фабрика выглядит как кондитерская Вилли Вонка²⁴ из нержавеющей стали. Сегодня у него многомиллионный бизнес. Недавно я летала на эту фабрику на его личном самолете. Я связана соглашением о конфиденциальности, поэтому не могу вам описать, чем занимается этот Вилли Вонка, но достаточно сказать, что он блестящий эксцентричный человек с визуальным мышлением.

Я до сих пор считаю, что время, потраченное на уход за лошадьми в школе-интернате, помогло мне стать очень трудолюбивой. Подобно тому, как я наводила порядок в кабинете труда у мистера Патриарки, я тщательно убирала конюшни, что было не из приятных занятий. Я кормила лошадей и ухаживала за ними. Моей наградой была возможность на них покататься. Для подростка это серьезный ежедневный труд. У меня не было возможности пропустить хотя бы день, если я устала или мне нужно было больше времени для выполнения домашнего задания. Тем самым я закалила свой характер и сформировала чувство ответственности, а также заслужила доверие учителей и директора.

В моей отрасли есть люди, которые ведут успешный бизнес, имея лишь диплом средней школы, и при этом их «реальные» навыки превосходят способности многих людей с несколькими учеными степенями. Люди, нанимающие ветеринаров и разъездной агрономический персонал для решения проблем на ранчо и откормочных площадках, говорили мне, что ученик с твердой четверкой часто показывает лучшие результаты, чем отличник. Я наблюдала то же самое.