Kitobni o'qish: «Жизнь без труда или труд во спасение?»

© Т. Ю. Сидорина, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

* * *

Введение

Книги, которые мы пишем или только замышляем написать, начинают жить своей жизнью, даже не будучи завершенными. Книга, которую вы держите в руках, первоначально называлась «Не хочу работать». Название говорило само за себя: я хотела написать о том, что современный человек, который живет трудом и благодаря труду и который считает труд одной из неотъемлемых потребностей, вовсе не обязан жить, выстраивая свою жизнь вокруг труда. Я хотела рассказать, что современное отношение к труду сформировалось в определенную историческую эпоху. В иные эпохи люди не всегда почитали и превозносили труд, а проводили значительную часть времени в празднествах, спортивных состязаниях, а в некоторых обществах просто танцевали.

Почему я хотела написать эту книгу? Прежде всего я хотела объяснить себе и другим, что человек не должен тратить жизнь на ежедневный многочасовой труд, труд – принуждение, труд – обязанность, объяснить, откуда появилась всеобщая трудовая повинность, а вовсе не потребность, которая определяет жизнь современной цивилизации. В СССР я успела получить образование, узнала, что труд – это первая обязанность советского человека, что среди прав человека одно из первых мест занимает именно право на труд, но в тоже время есть и почетная обязанность трудиться.

Сама же я никогда не испытывала потребности в труде, и почетная обязанность трудиться меня тяготила. Заинтересовавшись этим вопросом, я поняла, что труд – это всего лишь один из видов человеческой деятельности. Помимо труда есть управление, творчество, игра, коммуникация, и человек может самостоятельно решать, какую часть жизни он посвящает собственно труду, и вообще выбирать, каким видом деятельности он будет заниматься и будет ли вообще заниматься какой – либо деятельностью.

СССР был империей труда, и человек воспринимал себя частью этой великой трудовой мегамашины. Однако и в противостоящем мире капитала на протяжении ХХ столетия царила подобная трудоцентристская парадигма, обусловленная задачами индустриальной эпохи.

Вряд ли среднестатистический человек по ту сторону железного занавеса, как и советский человек, в середине ХХ в. представлял себе жизнь, свободной от ежедневного утомительного труда, обязанности обеспечивать потребности своей семьи, «в поте лица добывая хлеб свой».

Почему же на рубеже XX–XXI вв. отношение к труду изменяется, появляются крамольные мысли о нежелании работать, попытки оправдать это нежелание, обратиться к другим видам деятельности, даже менее оплачиваемым, не всегда способным обеспечить насущные потребности, но более интересным? Почему столь актуальным становится изречение «не хлебом единым жив человек»?

Причем меняется не только отношение к труду, но и сама сфера труда. Меняется его профессиональная структура: на смену индустриальным профессиям приходят профессии информационной эпохи, что с одной стороны, обусловлено веяниями времени, достижениями научно – технического развития, а с другой – определяет расстановку сил на рынке труда и в сфере занятости и меняет привычные жизненные стереотипы, складывавшиеся в течение столетий.

Казалось бы, труд – одно из основных условий существования и развития человеческого общества. И ничто не способно поколебать это устоявшееся представление. Однако особенности постиндустриальной эпохи свидетельствуют о серьезных изменениях характера и содержания процесса труда. И эти изменения, о которых пойдет речь в нашей книге, совпадают с желанием современного человека освободиться от столь тяготивших его тенет труда. Немецкий философ Фридрих Юнгер еще в середине ХХ в. писал, что современному человеку свойственна мучительная тоска по свободному времени. И большинство людей верят, что техника берет на себя часть работы, облегчая жизнь человека, предоставляя время для разнообразного досуга¹.

Но облегчая процесс труда, заменяя человека на производстве и даже в сфере обслуживания, техника обостряет ситуацию в сфере занятости. Исследователи все чаще говорят о кризисе труда, понимая под этим рост безработицы, становящуюся более явной неопределенность роли труда, его статуса и значимости.

И если значительная часть человечества тяготится тяжелым трудом в его классическом понимании и мечтает о творческой работе, свободном времени, досуге (и эти возможности становятся ощутимой реальностью благодаря достижениям науки и техники), то не меньшей части населения Земли трудовая деятельность по – прежнему необходима: сокращается рынок труда, где были востребованы рабочие профессии, возможное освобождение человека от тягот труда оборачиваетсчя перспективой утраты источников существования.

Человек оказывается перед дилеммой: обрести столь желанную жизнь без труда, но и без материального обеспечения или ухватиться за труд как за соломинку и постараться выжить. Безусловно, такая дилемма существовала всегда и, видимо, это один из законов социального развития. Но короткий период социального благосостояния второй половины ХХ столетия позволил распространиться надежде на освобождение от труда как от тяжкой обязанности. Первые десятилетия XXI века развеяли эти иллюзии и возвращают труду его утраченный статус.

Что выбирает современный человек – отказывается от труда или обращается к нему как спасению?

Труд в индустриальную эпоху

В современном мире работа предстает как явление планетарного масштаба, как процесс, осуществляемый всем человечеством. В этой связи напрашивается желание представить работу как некое фундаментальное основание, соотнести ее с образом и даже смыслом жизни, что, кстати, не раз уже делалось в истории ХХ в.

«ХХ век принес моду восхвалять мир труда и провозглашать славу труду, – пишет немецкий философ Ф. Юнгер. – Человек труда стал декларируемым, мифологизируемым героем мира социализма, царства рабочих и крестьян»². В мире индустриального труда, подразумевавшего наличие нужды и тяжелой работы, воспеваются «биржи труда, военизированные трудовые лагеря и трудовые достижения»³.

Такой подход к труду выражает распространенную трактовку этого социального феномена. Но всегда ли он именно так воспринимался? Насколько крепка эта сцепка – человек – труд?

Существуют исследования, прямо или косвенно доказывающие несостоятельность этого (ставшего фундаментальным) основания нашего мировосприятия. Многие исследователи (Л. Мамфорд, М. Салинз, Й. Хейзинга, Б. Малиновский, А.Я. Гуревич и др.) подчеркивают, что трудовая деятельность не всегда была неоспоримым атрибутом человеческого общежития.

На протяжении столетий понятие «труд» и сам процесс труда в европейской культурной традиции претерпели существенные трансформации как по содержанию, так и по восприятию. Труд пережил периоды презрительного отношения, поклонения и восхищения, разочарования, отчуждения и, возможно, конца.

Сменившая традиционную, индустриальная эпоха принесла ставшее устойчивым понимание труда как труда индустриального. Характер и направленность этого труда были соответственно обусловлены потребностями развивавшейся промышленности, достижениями научно – технической революции, последовавшими социальными трансформациями.

Труд в индустриальную эпоху обрел такую значимость во всех сферах жизни человека и общества, что трактовка труда, сложившаяся в это время, начала постепенно рассматриваться в качестве базовой, становясь классической, объединившей фундаментальные характеристики труда как одного из основных социальных феноменов.

Что представляет собой классическая трактовка феномена труда? Является ли она инвариантной? Соответствует ли современный труд его классическим образцам?

«Одной из мифологем развитого индустриального и постиндустриального обществ, – заявляет И. Джохадзе, – является глубоко укоренившееся в сознании людей представление о труде как специфически целерациональной деятельности, объединяющей всех ″здоровых″ и ″полноценных″ членов социума, ″создающей продукт″ и с необходимостью обусловливающей существование – человека – в – мире. Труд политически санкционируется, экономически поощряется, юридически и этически легитимируется. Вне его жизнь человека не мыслится как ″нормальная″ и социально приемлемая. При этом под трудом понимают, главным образом, регламентированную профессиональную деятельность, связанную с производством и потреблением. Вменяемой человеку в обязанность трудовой деятельности противопоставляется все непосредственно к ней не относящееся, считающееся второстепенным, случайным, производным, в первую очередь – досуг. Целерациональный труд оправдывает жизнь человека и наделяет ее смыслом [Курсив мой. – Т.С.]»⁴.

Подобная трактовка труда распространена повсеместно, и современный человек воспринимает ее органично.

Почти столетие назад О. Шпенглер писал, что труд обретает свою нынешнюю трактовку в XVIII в.: «″Труд″ делается великим словом в этических размышлениях … во всех языках он утрачивает презрительный оттенок. Машина трудится и вынуждает к сотрудничеству людей»⁵.

Время технической цивилизации, 1930 – е годы – это эпоха труда, время великих строек и трудовых побед⁶.

Союз советских социалистических республик – СССР – воплощение идеи индустриального государства, цивилизации труда. Решение проблем трудоустройства – обеспечение декларированного в Конституции СССР права на труд – взяло на себя государство⁷.

Это явилось решающим шагом для утверждения и воплощения в жизнь ключевой социальной доктрины молодого советского государства – концепции всеобщности труда, согласно которой все граждане, независимо от индивидуальных особенностей, должны работать на благо Родины, осуществлять намеченные грандиозные планы.

В СССР программы обеспечения занятостью соответствовали принципам плановой экономики. Летом 1930 г. рынок труда был упразднен, а Наркомат труда и его органы на местах были реорганизованы.

В период индустриализации руководителям страны она представлялась огромным заводом, работающим по единому плану, единой программе, заранее утвержденной номенклатуре, в соответствии с установленными приоритетами. Продукцию давали на душу населения – тыс., млрд кубометров. Началась эпоха организации трудового энтузиазма сверху. Его подстегивали пропагандистскими и репрессивными мерами, стимулировали мотивами соревновательности⁸.

Социалистическое строительство в конце 1920–1930 – х гг. приобрело невероятные масштабы. Это время называют эпохой великих строек, ставших примером проведения широкомасштабной политики государства в экономике.

Жизнь – в – производстве стала в СССР формулой существования человека. СССР создавался как всесоциалистических республик. Издание ЦИК СССР. Москва— Кремль, 1937. С. 28 /.

мирно – историческое производительное сообщество, членами которого выступали люди труда. Отправной точкой в обосновании данной миссии, по мнению отечественного исследователя А. Ашкерова, служила моргановско – энгельсовская гипотеза о происхождении человека, а ее финальной точкой – образ коммунистического общества, где ликвидация разделения труда станет условием единения работы с творчеством⁹.

При этом труд превращался «в некое ритуальное продолжение революционного процесса. Если речь заходила о труде, то она неизменно шла о свершениях, починах, рекордах, пятилетках, социалистическом соревновании, скорейших темпах и небывалых сроках, ударниках и передовиках… <…> В то же время вряд ли можно представить себе и нечто более способное выхолостить революционное действие (путем избавления от возможности совершать изменения), нежели избрание этому действию такого аналога, как монотонное трудовое усилие»¹⁰.

Обратной стороной рутины неизменно выступает репрессивность. Репрессивности во многом способствует милитаризация трудовой деятельности, которая одновременно концентрирует в себе и возможность превращения ее в область, где ничто не может поставить предела героическому энтузиазму, и насаждения в этой области армейского порядка, который, как известно, также не признает никаких границ. Два этих вида безграничности – энтузиазм и принуждение – выступают в данном случае явлениями одного плана: «Словом, труд, ставший, по выражению Сталина, делом чести, доблести и славы, вовсе не превосходит, а, напротив, дополняет труд, сделавшийся уделом тех, кто оказался в рабском положении солдата какой – либо ″трудовой армии″»¹¹.

Так в условиях тоталитарного государства происходила метаморфоза, превращение труда как деятельности на благо Родины и народа, труда освобожденного, приносящего радость, – в тяжкое безжалостное принуждение.

Своеобразный гимн труду эпохи социализма, знаменитый «Марш энтузиастов» (муз. И. Дунаевского, стихи А. Д’Актиля), впервые прозвучавший в кинофильме «Светлый путь» (1940), был написан в то же время, когда над СССР нависла зловещая тень массовых репрессий – арестов, расстрелов и заключения в исправительно – трудовые лагеря (предположительно марш сочинен в 1936 г.).

 
В буднях великих строек,
В веселом грохоте, в огнях и звонах,
Здравствуй, страна героев,
Страна мечтателей, страна ученых!
Ты по степи, ты по лесу,
Ты к тропикам, ты к полюсу
Легла родимая, необозримая,
Несокрушимая моя.
 
 
Нам ли стоять на месте!
В своих дерзаниях всегда мы правы.
Труд наш есть дело чести,
Есть дело доблести и подвиг славы.
 
 
К станку ли ты склоняешься,
В скалу ли ты врубаешься —
Мечта прекрасная, еще неясная,
Уже зовет тебя вперед.
 
 
Нам нет преград ни в море, ни на суше,
Нам не страшны ни льды, ни облака.
Пламя души своей, знамя страны своей
Мы пронесем через миры и века!
 

Принуждение к труду

Почему человек соглашается на тяжелый труд? Принуждение и еще раз принуждение! Принуждение может исходить как от внешнего источника, так и иметь внутренние причины, когда человек осознанно принимает решение. В этом случае выражение «делать из – под палки» обретает метафорический смысл, хотя на протяжении столетий человек имел дело с принуждением к труду в прямом смысле этого слова.

Согласно Э. Мунье, «труд всегда оказывается навязанным (вынужденные призвания, социальные принуждения или просто жизненная необходимость сама по себе); труд вызывает усталость, которая возрастает по мере увеличения продолжительности затрачиваемого усилия; труду свойствен определенный автоматизм, а следовательно, и монотонность, которая быстро лишает работника интереса к делу рук своих и даже к собственным движениям. Элемент принуждения, сколько бы незначительным он ни был, всегда присутствует даже в самом легком труде. Принуждение может как усиливаться (если различным отягощающим труд факторам также добавлена и бесчеловечность условий, в которые поставлен работник), так и ослабляться, если труд выполняется свободно (а тем более, если он выполняется по призванию или по любви), и если усилие человека сведено к минимуму»¹².

Поскольку принужденность в труде неотделима от самого труда вообще, даже труда, протекающего в обычных условиях, он не может всегда и всюду вызывать радость или приносить наслаждение.

Из учебников мы знаем, что «свобода – это осознанная необходимость». Труд – это тоже необходимость, но далеко не каждый способен и стремится эту необходимость осознавать. Соответственно возникает потребность в институтах и механизмах принуждения к труду.

Формы и методы принуждения к труду

Формы принудительного труда

Исследователи отмечают, что принудительный труд повсеместно встречается в истории. Среди основных форм принудительного труда выделяют рабство, крепостничество и косвенное принуждение.

Появление «классического рабства» можно связать с развитием рынка свободной торговли. Прибавочный продукт, создаваемый рабом, в рамках рынка подлежит обмену на деньги, которые, в свою очередь, будут накапливаться и увеличивать могущество хозяина. При отсутствии рынка всякий излишек подлежал бы потреблению, что весьма ограничивало бы стимулы к эксплуатации… В случае рабства имеет место личная зависимость, при которой человек является собственностью своего хозяина – индивидуального или коллективного – и в рамках существующих правил тот может распоряжаться этим человеком по своему усмотрению.

… Крепостничество имеет место в случае поземельной зависимости или, шире, прикрепленности человека к рабочему месту … Отношения помещика и крепостного имеют характер служебных назначений, при которых крестьянин оказывается в подчинении у данного помещика до тех пор, пока остаются в силе соответствующие назначения.

… Косвенное принуждение – еще один вид принуждения к труду, названный классиками марксизма «экономическим принуждением» или «фабричным рабством», а в современной литературе – «зарплатным рабством», предполагает, что рабочий будет трудиться на самых невыгодных условиях по причине отсутствия альтернативного источника пропитания. Такая ситуация складывается, когда существует избыток рабочей силы относительно других факторов производства¹³.

Следует развести понятия рабства и принудительного труда, как бы привлекательны ни были подобные аналогии. Так, Конвенция ООН о рабстве 1926 г. определяет рабство как статус или положение человека, в отношении которого действуют все права, связанные с правом собственности /Ст. 1(1)/.

Понятие «принудительный труд» является более широким и охватывает наряду с рабством другие формы принудительного и подневольного труда, при которых работник не находится в чей – либо собственности и которые не обязательно являются рабством или практикой, близкой к рабству.

Определение принудительного труда дается в Конвенции Международной организации труда (МОТ) 1930 г. (№ 29): «Для целей настоящей Конвенции термин ″принудительный или обязательный труд″ означает всякую работу или службу, требуемую от какого – либо лица под угрозой какого – либо наказания, для которой это лицо не предложило добровольно своих услуг» /Ст. 2, п. 1/¹⁴.

В Декларации МОТ 1998 г. среди видов деятельности, которые часто приводят или могут привести к возникновению каких – либо форм принудительного труда, были названы, в частности, труд в условиях кабальной зависимости; торговля людьми и работниками – мигрантами и эксплуатация таких работников; коммерческая сексуальная эксплуатация, которая, как правило, осуществляется на принудительной основе; работы в качестве домашней прислуги с элементами принуждения к труду.

Механизмы организации труда: попытка классификации

Рынок труда, работные дома в Великобритании

Великое детище капиталистической экономики – рынок труда – рождался непросто. Многое способствовало ему, многое создавало препятствия. Подробно становление рынка труда в Великобритании исследовал К. Поланьи в работе «Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени» (1944), он излагает историю правового акта, который на 40 лет задержал развитие рынка труда, так называемого закона Спинхемленда, принятого в 1795 г. Этот закон, обоснованный внешне как необходимость решать проблему возросшей нищеты, вводил практику пособий как «право на жизнь», позволявших существовать не работая.

Поланьи рассматривает историю правового акта (так называемого закона Спинхемленда, принятого в 1795 г.), который на 40 лет задержал развитие рынка труда. Этот закон, внешне обоснованный необходимостью борьбы с ростом нищеты, вводил право существовать не работая как систему, как практику, как «право на жизнь». С одной стороны, этот закон предотвратил революцию снизу, с другой – последствия Спинхемленда оказались столь плачевными, что и после его отмены потребовалось длительное время для их преодоления.

В числе роковых последствий введения закона Спинхемленда называют катастрофическое падение производительности труда: «Уже через несколько лет производительность труда опустилась до уровня, характерного для пауперов, предоставив работодателям еще одно основание не поднимать зарплату выше шкалы. Ибо если интенсивность труда, его качество и эффективность падали ниже определенного уровня, то он уже ничем не отличался от простого ″валяния дурака″, от видимости работы, которую сохраняли ради приличия»¹⁵.

Кроме того, фактически был уничтожен рынок труда: «Реальная заработная плата должна была постепенно опуститься до нулевого уровня, и таким образом все затраты на содержание работника легли бы на приход … Будь у рабочих право объединяться для защиты своих интересов, система денежных пособий могла бы, конечно, оказать противоположное влияние на средний уровень заработной платы, ибо действиям профсоюзов в значительной степени способствовала бы система помощи безработным, предусматривавшаяся столь широким применением законодательства о бедных»¹⁶. Но «право на жизнь» в сочетании с несправедливыми законами 1799–1800 гг. против рабочих союзов (профсоюзы были разрешены лишь в 1870 г.) привело к падению заработной платы и массовому пауперизму.

Наконец, «финансовое осуществление ″права на жизнь″ приносило в конечном счете несчастья тем самым лицам, для которых оно, казалось бы, должно было стать спасением»¹⁷. Поскольку в результате введения системы пособий уровень заработной платы опустился ниже прожиточного минимума, фермеры не желали нанимать работников, у которых оставался хотя бы крошечный клочок земли, поскольку человек, владевший собственностью, не имел права на пособие от прихода, а обычная заработная плата была столь низкой, что человек не мог обеспечить существование семьи без дополнительной помощи в том или ином виде. Поэтому в некоторых районах шанс найти работу был лишь у тех, кто содержался за счет налогоплательщиков; те же, кто пытались обойтись без пособий и зарабатывать на жизнь собственным трудом, едва ли могли где – либо устроиться. Те, кто хотели заработать больше чем обеспечивало пособие, просто не могли этого сделать. Соответственно даже у тех, кто были готовы и хотели трудиться, это желание и эта готовность постепенно пропадали. Поланьи говорит о том, что, оказавшись в замкнутом кругу этой системы, человек попадал в ловушку. Закон искусственно превращал полноценных работников в пауперов, размывал границы между рабочим классом и классом пауперов, сплавляя их в одну серую массу нищих.

Призванный сдержать рост нищеты закон Спинхемленда привел к тяжелейшим социальным последствиям. Лишь в 1834 г. парламент, избранный на основании новой избирательной системы, отменил этот закон. «Согласно новому закону, лица, живущие самостоятельно, впредь лишались права на пособие. Закон проводился в жизнь дифференцированно и на общенациональном уровне; в этом отношении он также означал решительный разрыв с прежней практикой. С дотациями к заработной плате, было, разумеется, покончено»¹⁸.

Одним из первых шагов нарождавшейся социальной политики стал новый Закон о бедных (1834 г.), который обязывал каждого трудоспособного человека работать. Законодательно были закреплены и решения о принуждении человека к труду, в том числе практика работных домов, которые при своей скверной репутации в условиях становления рынка представлялись необходимым злом.

Приведем некоторые выдержки из доклада составителей Закона о бедных 1834 г. В разделе «Принцип оказания помощи нуждающимся. О мере достатка» указывается, что «первым и основным условием, принципом, который применяется повсеместно, даже теми, чьи действия на практике расходятся с ним, состоит в том, что его положение (т. е. положение ″бедняка″, получателя помощи по закону о бедных) в целом не может в действительности или явно быть таким же приемлемым, как положение независимого работника, принадлежащего к самому низшему классу. Доказано, что тогда как положение любого класса бедняков поднимается над положением независимых работников, положение независимого класса принижается; их промысел деградирует, занятость становится непостоянной, оплата их труда снижается. У подобных лиц появляется стимул покинуть ряды менее приемлемого класса рабочих, чтобы стать членом более приемлемого класса бедняков. Речь идет о том, чтобы сделать так, чтобы поставить класс бедняков в то положение, в котором он должен находиться, т. е. ниже независимого работника. Каждая копейка, потраченная на то, чтобы сделать положение бедняков более достойным, чем положение независимых работников, – это праздная и вредная щедрость … Работный дом отвечает всем этим требованиям и является единственным средством, с помощью которого цель статута (законодательного акта), выпущенного Елизаветой в 1601 г., и в соответствии с которым каждый трудоспособный мужчина должен работать, может быть достигнута»¹⁹.

Практика работных домов – один из трагических эпизодов социальной истории Великобритании.

Поланьи называет их убежищем, намеренно превращенным в обитель ужаса и омерзения: «На работный дом было наложено клеймо позора, пребывание в нем сделали психологической и нравственной пыткой; при этом человек должен был строго выполнять требования гигиены и благопристойности, более того – последние искусно использовались как предлог для новых изощренных мучений. Осуществлять закон предстояло теперь уже не мировым судьям, не приходским попечителям по призрению бедных, но особым чиновникам, действовавшим в территориально более широких рамках и под жестким контролем центра. Самые похороны паупера были превращены в процедуру, посредством которой его товарищи по несчастью отрекались от всякой солидарности с ним, даже перед лицом смерти»²⁰. Бедняку, стоявшему на грани голодной смерти, был предложен выбор между полной отменой какой бы то ни было помощи и помещением в работный дом. Но, так или иначе, это был способ заставить людей, развращенных подачками Спинхемленда, искать работу, выходить на рынок труда.

Общественные работы, трудовые мастерские во Франции

Социальная история Франции и история социальной политики в этой стране во многом определена Великой французской революцией (1789) и Декларацией о правах человека и гражданина. «Общество обязано помогать тем, кто находится в бедственном положении» – в этом мнении сходились авторы Декларации. Общественное вспомоществование якобы соответствует «священному долгу». Однако, провозглашая право на помощь, государственные мужи 1789 г. не отделяли его от другого, еще более важного права – зарабатывать на жизнь собственным трудом. Право на получение помощи, с их точки зрения, лишь сопутствовало более существенному праву быть включенным в общество, приносить ему пользу, как было принято говорить в те времена. И с этим соглашались авторы Декларации²¹.

Труд рассматривался как основа солидарности и общественного взаимодействия. Каждый человек имеет право зарабатывать себе на жизнь, если он трудоспособен, или получать помощь, если он не в состоянии работать. Как реализовывались во Франции эти идеи? В работе «Новый социальный вопрос» (1995) научный директор Высшей школы социальных исследований (Франция) П. Розанваллон описывает основные вехи истории трудовых отношений и становления социальной политики Франции.

В 1789 г. были созданы бюро «по вспомоществованию и труду». «Будучи предназначенными для организации работ для неимущих, – отмечает Розан-валлон, – эти бюро по вспомоществованию и труду должны были играть роль своего рода агентств по трудоустройству, осуществляя учет как имеющейся рабочей силы, так и потребности в ней. Из – за неурожая в Париж потянулись массы безработных, и осуществление подобных проектов стало неотложным делом. Менее чем через два месяца после взятия Бастилии государственные власти принялись за организацию работ, предназначенных для обеспечения занятости безработных граждан – ремонт канализации, уборка мусора по берегам Сены, различные работы по благоустройству окраин и т. д. В тот период аналогичные службы, которые называли ″мастерскими по оказанию помощи″, были организованы также и в провинции»²². В постановлении парламента Парижа, вышедшем в феврале 1815 г., впервые была официально признана необходимость обеспечивать работой безработных граждан. Подобная необходимость рассматривалась не просто как моральный долг общества, но и как реализация дисциплинирующей функции государства и социальной политики. Так, помимо обеспечения работой нуждавшихся в трудоустройстве, существовало согласие по поводу привлечения к труду опасных групп населения с тем, чтобы контролировать их и подвигать к исправлению. Были предприняты меры по прикреплению бродяг и подозрительных людей к конкретным населенным пунктам.

Между бездеятельностью в экономическом смысле и преступлением в трудовых документах тех лет еще не делалось четких различий. Постановление 1815 г. включало в одну и ту же категорию мошенников, бродяг, неисправимых преступников, слабоумных и распутников. Работа для бедных и принудительный труд рассматривались как одно и то же. Считалось нормальным и даже необходимым заковывать в цепи бедняков, привлекаемых к расчистке сточных канав, уборке улиц и ремонту городских стен. Подобные меры мало отличались от применявшихся в XIV в. способов насильственного закрепления «праздных людей» на общественных работах. Главный госпиталь Парижа (основан в 1656 г.) – яркий пример воплощения подобной политики: чтобы заставить работать нищих, их держали в заключении²³.

С 1770 г. в различных районах Франции создавались фонды благотворительных работ. Идея создания благотворительных трудовых мастерских возникла в годы Великой французской революции. С момента образования комитет по борьбе с нищетой оказывал помощь, предоставляя работу. Единственно верным представлялось создание рабочих мест для дееспособных работников, которых экономическая ситуация приговорила к безделью. Поэтому деятели комитета считали, что для хорошего управления страной важно постоянно заботиться о том, чтобы рост занятости был увязан с увеличением численности населения.

Создание летом 1789 г. мастерских вспомоществования повлекло за собой серьезные организационные проблемы. Сначала их сотрудники не могли справиться с огромным наплывом обратившихся за помощью людей: только в строительных работах на склонах Монмартрского холма численность работников за несколько недель возросла с 2 до 17 тыс. Вскоре мастерские перестали справляться и с участившимися случаями нарушениями дисциплины. Никакого отбора в приеме на работы не существовало: достаточно было быть не моложе 16 лет и проживать в районе их проведения. Работники были плохо обучены, многие трудились непроизводительно, а некоторые даже не удосуживались появляться на рабочем месте, приходя только в дни получки²⁴.

Деятельность мастерских подвергалась критике со всех сторон. В целях изменения сложившейся ситуации без особого успеха издавались многочисленные указы и правила. Ситуация была настолько неблагополучной, что Учредительное собрание декретировало 31 августа 1790 г. реорганизацию всех мастерских на новой основе. Так, здоровые работники должны были трудиться сдельно; люди же с ограниченной трудоспособностью получали оплату поденно. Заработки обязательно оставались ниже среднего уровня. Однако устранить сложности в организации работы мастерских не удалось, поэтому весной 1791 г. их пришлось закрыть.

По мнению Розанваллона, неудачный опыт мастерских во многом был обусловлен поспешностью, с которой они создавались. Причина провала заключалась также и в принципах, на которые опиралась вся система. Организация мастерских как инструмента ликвидации бедности и механизма организации трудовой деятельности требовала четких установок по следующим вопросам: обязаны ли неимущие работать; каким образом вознаграждать их труд (заработная плата или пособие); каково юридическое положение мастерских и т. д. Определенности не было ни по одному из этих пунктов.

Ключевой вопрос об обязанности работать был отнюдь не новым: по крайней мере, с XVI в. он серьезно рассматривался при обсуждении политики искоренения нищенства. Филантропы пытались установить различие между «настоящим бедняком», который заслуживал помощи, и «фальшивым нищим», который хотел жить на иждивении общества. Однако нищенство можно было бы считать правонарушением, если бы каждый человек действительно мог найти работу. Именно поэтому как с моральной, так и с экономической точки зрения были столь важны благотворительные мастерские. Не менее значимо было и согласие на предложение о найме. Возможен ли такой правовой фундамент, который ставил бы каждого человека перед выбором между «принудительным» трудом как наказанием за преступление нищенства и «свободным» трудом в благотворительной мастерской? Не приводило ли новое право на вспомоществование опять к принуждению? Власти не располагали возможностью осуществлять это принуждение (хотя в XVII в. закон и предусматривал осуждение нищенствующих на галеры, на практике этого не делалось). Неразрешенность вопроса об обязанности работать в итоге привела к тому, что благотворительные трудовые мастерские были закрыты под предлогом сложившихся обстоятельств.

Биржи труда, трудовые армии, трудовые книжки в России

Историю трудовых отношений в России ХХ в. можно сравнить с движением по замкнутому кругу – от рынка труда к рынку труда.

К началу 1920 – х гг. в стране царила хозяйственная разруха, появились толпы беженцев, что во многом обусловило невиданную в истории России безработицу. В целях ее ликвидации в стране в течение короткого времени были открыты биржи труда, которые, помимо учета безработных, свободных рабочих мест и распределения по ним людей, оказывали материальную помощь нуждавшимся. Биржи труда не зависели от государства – они находились в ведении профсоюзов, были самоуправляемыми и принадлежали тем, кто оказался на рынке труда. В управлении биржи большинство составляли рабочие, но и предприниматели (работодатели) тоже участвовали в управлении. Соблюдался принцип сохранения паритетности прав и обязанностей работодателей и работников. Были открыты временные и общественно полезные работы²⁵.

В январе 1918 г. советское правительство приняло закон о биржах труда, который предусматривал создание Всероссийского центра бирж труда, учреждение Совета бирж, проведение их съездов. В мае 1918 г. состоялся II Всероссийский съезд комиссаров труда и страховых касс, определивший общие правила регулирования рынка труда. Были созданы предпосылки для огосударствления органов по трудоустройству.

С началом Гражданской войны, проведением политики военного коммунизма, национализацией, потребовавшими тотального привлечения к труду населения страны, эта глубоко продуманная система была упразднена. Экономику решили поддерживать методами внеэкономического воздействия – созданием трудовых армий, принудительной мобилизацией, милитаризацией труда (создание системы административно – командных и репрессивных учреждений принудительного труда – комтруды), принудительным распределением работников по рабочим местам (наряды на мобилизацию), организацией концлагерей, которые представляли собой варварскую эксплуатацию людей государством – огромные резервуары живого труда без всякой техники.

Новая экономическая политика вернула к жизни, казалось бы, навсегда утраченную систему занятости (в ноябре 1922 г. был принят Кодекс законов о труде). Снова появились рынок труда, биржи, была восстановлена система помощи безработным, их переквалификации, экспертиза профессиональной трудоспособности. Последнее понадобилось особенно, потому что в эпоху военного коммунизма наступила всеобщая депрофессионализация. Многие кадровые рабочие бежали с предприятий в деревню, чтобы не погибнуть от голода, а на их место пришли люди малоквалифицированные, загнанные на предприятия военными методами, или беженцы. Заработная плата была увеличена и составляла не меньше прожиточного минимума. Появились деньги, на которые можно было купить товары, а не получать мизерные пайки по карточкам и талонам. Всеобщую принудительную занятость заменила нормальная рыночная система. Работу по специальности и высокую оплату за выполненный труд получал тот, кто хорошо работал.

Россия нэповская дала миру опыт великолепно налаженной системы посредничества для получения настоящей, хорошо оплачиваемой работы по специальности и одновременно социальной помощи тем, кто не мог найти себе такую работу по объективным причинам – недоставало квалификации, имелись физические ограничения для трудоустройства. Возобновилась выплата пособий по безработице. Право на получение пособия в первую очередь имели работники, уволенные по сокращению штатов или при ликвидации предприятия, члены профсоюза, демобилизованные. Безработные полностью или частично освобождались от уплаты налогов, платы за квартиру и коммунальные услуги, а также имели льготный проезд на транспорте. Профсоюзы также создавали особые фонды помощи рабочим и служащим, оставшимся без работы. Возобновилась практика организации общественных работ. В некоторых городах успешно работали артели безработных. Для трудоустройства женщин организовывались женские артели, предоставлялась работа в столовых и прачечных. В наиболее крупных городах действовали бюро по использованию труда подростков.

Летом 1930 г. рынок труда был упразднен, а Наркомат труда и его органы на местах были реорганизованы. Это явилось решающим шагом для утверждения и воплощения в жизнь ключевой социальной доктрины молодого советского государства – концепции всеобщности труда, согласно которой все поголовно, независимо от индивидуальных особенностей, должны работать как в одном муравейнике, осуществлять намеченные грандиозные планы, действовать как части хорошо отлаженного механизма. Человеческая личность ничего не стоила и незаменимых не было.

В период индустриализации страна представлялась ее руководителям огромным заводом, работавшим по единому плану, единой программе, по заранее утвержденной номенклатуре, в соответствии с установленными приоритетами. Продукцию давали на душу населения – тысячи тонн, миллиарды кубометров. Этот вал задавил смысл производства, свободу человека, его реальные ценности. Трудовой энтузиазм спускали сверху. Его подстегивали пропагандистскими и репрессивными мерами, стимулировали мотивами соревновательности.

За годы первой пятилетки в стране была введена карточная система, учреждены отделы рабочего снабжения и закрытые распределители на предприятиях с принудительным ассортиментом «отоваривания» зарплаты. Получить реально хоть какое – то жилье, пропитание, бытовое обслуживание при фактически обесценивавшейся зарплате становилось возможным только на предприятии. Несанкционированное увольнение, как правило, сопровождалось для рабочего серьезными материальными лишениями. Это создавало условия для прикрепления к производству.

Именно в эти годы были введены трудовые книжки, где фиксировались все перемещения человека. В конце 1930 – х гг. рабочего бессрочно прикрепили к предприятию, как еще раньше колхозника пожизненно прикрепили к колхозной плантации. Указ, подписанный Сталиным в 1940 г., запретил самовольный переход с одного предприятия на другое и ввел уголовное наказание за нарушение дисциплины труда. За 20 – минутное опоздание следовало полгода принудительных работ, за прогул – год тюрьмы. Подобное же наказание – за самовольное оставление рабочего места.

После войны драконовские методы продолжали действовать. Многие заводы открывали ворота раз в неделю, чтобы выпустить рабочих на выходной, колхозники по – прежнему были в положении рабов. Лишь в 1955 г. была наконец разрешена самостоятельная перемена места работы.

Рынок труда вновь появился в России с началом проведения экономических реформ как новое социальное и экономическое явление, феномен, требующий новых институтов, законов, механизмов, знаний, программ и т. д.

Труд в России как воспитание и наказание

ХХ век привнес много нового и неожиданного во все сферы жизни общества. Казалось бы, осуществившийся в России призыв к освобождению труда открыл новые перспективы развития человеческой личности, новой жизни, свободной от эксплуатации. Однако история трудовых отношений ХХ столетия свидетельствует о появлении новых форм принуждения, причем принуждение к труду в условиях тоталитаризма маскируется личиной освобождения, воспитания, спасения, приобщения к новой благой жизни.

Трудовое воспитание А.С. Макаренко. Воспитательная работа в колонии и коммуне

Одним из примеров трудового воспитания стала деятельность Антона Семеновича Макаренко (1888–1939) – прозаика, публициста и педагога.

А.С. Макаренко известен тем, что организовал и возглавил колонии для беспризорных и несовершеннолетних правонарушителей. В 1920 г. Макаренко был назначен заведующим Полтавской колонии для правонарушителей (впоследствии им. М. Горького), в которой пытался осуществить методику горьковского отношения к человеку. Согласно предложенному Макаренко педагогическому методу успехи в ходе работы в колониях малолетних преступников и беспризорных были достигнуты благодаря использованию воспитательного потенциала коллектива, сочетания школьного обучения с производительным трудом, соединению доверия и требовательности²⁶.

По теории Макаренко правильное коммунистическое воспитание не может быть нетрудовым, «наше государство – это государство трудящихся … И воспитатели должны научить детей творчески трудиться. Этого можно достичь, только воспитав у них представление о труде как об обязанности советского человека. Тот, кто не имеет привычки к труду, не знает, что такое трудовое усилие, кто боится ″трудового пота″, тот не может видеть в труде источник творчества»²⁷.

Макаренко стремился воспитывать в колонистах умение заниматься любым видом труда, независимо от того, нравится он им или нет, приятен или неприятен. Из неинтересной обязанности, каким является труд для новичков, он постепенно становился источником творчества, предметом гордости и радости. В учреждениях, которыми руководил педагог – исследователь, была выработана система трудового воспитания и установлен обычай самую трудную работу поручать лучшему отряду.

Говоря о постановке трудового воспитания в школе и семье, Макаренко считал, что следует в процессе выполнения детьми трудовых заданий упражнять их в приобретении организационных навыков, развивать у них умение ориентироваться в работе, планировать ее, воспитывать бережное отношение к затрачиваемому времени, продукту труда.

«Только участие в коллективном труде, – считал Макаренко, – позволяет человеку вырабатывать правильное нравственное отношение к другим людям – родственную любовь и дружбу по отношению ко всякому трудящемуся, возмущение и осуждение по отношению к лентяю, к человеку, уклоняющемуся от труда»²⁸.

Важно отметить, что вопреки сторонникам «свободного воспитания», которые возражали против каких бы то ни было наказаний детей, заявляя, что наказание воспитывает раба, Макаренко руководствовался идеей, что безнаказанность воспитывает хулигана, и считал, что разумно выбранные, умело и редко применяемые наказания, кроме, конечно, телесных, вполне допустимы²⁹.

Возвышение и упадок труда

В ХХ столетии труд как вид человеческой деятельности достиг апогея своей значимости, но в этом же столетии назрел и кризис труда, складывались предпосылки коренных трансформаций трудовой сферы.

Что обусловило возвышение труда и определило его кризис на рубеже XIX–XX столетий? Этими вопросами задается выдающийся британский социолог и социальный философ Зигмунт Бауман – один из теоретиков конца труда в его классическом понимании.

«Новый индустриальный порядок, – пишет Бауман, – как и концептуальные построения, предполагавшие возможность возникновения в будущем индустриального общества, были рождены в Англии; именно Англия, в отличие от своих европейских соседей, разоряла свое крестьянство, а вместе с ним разрушала и ″естественную″ связь между землей, человеческими усилиями и богатством. Людей, обрабатывающих землю, сначала необходимо упразднить, чтобы затем их можно было рассматривать как носителей готовой к использованию ″рабочей силы″, а саму эту силу – по праву считать потенциальным источником богатства…

Поскольку было установлено, что труд является источником богатства, задача разума – найти, высвободить и использовать этот источник с невиданной прежде эффективностью. Целью же, которой и люди мысли, и люди действия в равной мере отдавали свои силы, как уже отмечалось, было построение нового индустриального порядка. Модель нового рационального порядка предполагала прочный союз труда и капитала»³⁰.

Согласно Бауману «идеальным вариантом было связать капитал и труд в союз, который, подобно заключаемому на небесах браку, никто из людей не был бы в силах разрушить»³¹. Социолог рассматривает особенности индустриальной эпохи (он называет ее эпохой «тяжелой модернити»), которая, как он полагает, была временем помолвки между капиталом и трудом, подкрепленной их взаимной зависимостью. Рабочие зависели от своего труда, который давал им средства к существованию, тогда как капитал зависел от найма работников, без которых он не мог воспроизводиться и возрастать.

Возможность противостояния со временем была исключена изобретением социальной политики (сначала в Германии путем введения социального законодательства Бисмарка, к которому потом присоединились другие европейские страны), а затем реализации политики государства всеобщего благосостояния, которые в совокупности не только предупреждали выступления и недовольство рабочих.

Сохранение связки капитала и труда стало важнейшей функцией и основной заботой политиков и государства: безработные были в полном смысле слова резервной армией труда. Государство благосостояния служило некой подпоркой, без которой ни капитал, ни труд не могли выжить, не говоря уже о том, чтобы передвигаться и действовать³².

По мысли Баумана, «менталитет, ориентированный на достижение ″долгосрочных″ целей, был основан на ожиданиях, вытекающих из опыта, в полной мере подтверждающего, что судьбы людей, покупающих и, соответственно, продающих труд, будут тесно и неразрывно переплетены в дальнейшем практически всегда, и поэтому выработка удовлетворительной модели сосуществования отвечает общим интересам»³³.

Однако социальная история ХХ столетия изменила расстановку сил на поле труда и капитала. Ставшие уже привычными долгосрочная занятость, стабильный труд, заслуженное пенсионное обеспечение утрачивали стабильность.

Во второй половине ХХ столетия перспективы постиндустриальной эпохи все более очевидны. Этому способствовало и набиравшее обороты развитие техники. Появлялись новые технологии, не требовавшие привлечения индустриального труда, на первый план выходили новые профессии, все более востребованными становились виртуальные информационные практики. В определенный момент времени вектор взаимодействия «капитал – труд» стал менять свое направление.

Для Баумана в современных условиях «занятость становится краткосрочной, лишается четких перспектив (не говоря уже о гарантированных), превращается в эпизодическую», когда «правила игры в карьерное продвижение или увольнения отменяются, либо имеют тенденцию изменяться задолго до окончания игры»: «Работник больше не предан рабочему месту, предприятию. На смену долгосрочной ментальности приходит краткосрочная. Корпоративная культура, столь долго провозглашавшаяся как путь к процветанию компании, утрачивает свою роль и значимость»³⁴.

Что теперь значит труд в обществе потребления? Для чего человек работает? Чтобы существовать, реализовывать потребительские наклонности, развлекаться?

Мир увлечен скоростью, мобильностью, ничто больше не препятствует человеку в его стремлении к переменам, в условиях глобализации стираются национальные различия, традиции все больше уходят в прошлое.

В современном мире почти не остается констант: современный человек не ждет долгосрочного результата, все интересно только сегодня, сейчас, а завтра могут быть другой город, другая работа, другой брак, другая машина. Тогда зачем вкладывать душу, отдавать всего себя делу, которым занимаешься только сейчас?

Никто уже не создает скрипки Страдивари. На смену индивидуальному рукотворному труду сначала пришло машинное производство, затем конвейер, а в перспективе – обезличенные автоматизированные производственные комплексы.

И если нынешняя версия взаимоотношений труда и капитала еще не предполагает окончательного разрыва, то она определенно предсказывает их разъединение³⁵. Труд, и прежде всего индустриальный труд в его классическом понимании, теряет свои позиции равноправного партнера. И, как следствие, на повестке дня вопрос: будет ли труд по – прежнему определять образ жизни человека новой современности?