Kitobni o'qish: «Я придумаю лучшую осень»

Name: Я придумаю лучшую осень
Author: Татьяна Ланина
ISBN: 978-5-6055534-2-7

Shrift:

Прощёное воскресение

Прощёным воскресением с утра
Прощу тебя. Как будто отболело.
Прощу себя и всех, кто был вчера.
Весна пришла, и ей какое дело
До этих недосказанных обид,
До позапрошлогодних ожиданий!
Она пришла, и вот уже стоит
На острие взаимных оправданий.
А ей бы дотянуться до холста,
Который так старательно укрыли
Снежинками и островами льда,
Слоями обесцветившейся пыли…
А ей бы – жизнь вдохнуть в его черты,
А ей бы – пробежаться ненароком
По тем местам, где ошибался ты,
Где мыслю я, наверно, однобоко.
А ей бы – сдуть пылинки всех обид,
Ручьями зазвенеть в лесу дремучем!
И кто кого по-прежнему казнит,
И не щадит, и неизбежно мучит?
Но для чего под толщею холста
Скрываются сюжеты потепленья?
Теперь, в канун Великого поста,
Прошу за всё великого прощенья.

Ничего не значащее слово

Показательный и образцовый,
Август бархатный рыжеволос,
Ничего не значащее слово,
Чем же ты во мне отозвалось?

Охрой, расплескавшейся по кронам
Неприметно-выкрашенным днём,
Эмоционально-пёстрым фоном
Или затухающим огнём?

Или чем-то важным и искомым,
Из того, что слышать довелось,
Ничего не значащее слово,
Чем же ты во мне отозвалось?

«День холодный суров и нервозен…»

День холодный суров и нервозен.
Пальцы пряча в наружный карман,
Я придумаю лучшую осень —
Это мой стратегический план.

Он так прост, он почти виртуозен:
Убедившись в расчётах вполне,
Нарисую я новую осень
На багряном льняном полотне.

Не сбивая дыхание шагом,
Неприкаянность мыслям простив,
В рассуждениях всяких двояких
Набираю стремительно сил.

В бликах солнца – фантазия света!
Из иллюзий свой мир смастеря,
Итальянским певучим либретто
Зачитаются дни октября.

«На поля станичные сел туман…»

На поля станичные сел туман,
Затянул привычную атаман.
Эх, дела мужицкие! Над рекой
Станица Голубицкая. Дом родной.
Птахи у околицы ждут семян.
Бабы-богомолицы. Воздух прян.
Сшит сукман кудесницей ровно в срок.
Подметает лестницу ветерок.
Говорят, без горюшка – не горюй.
Всем такая долюшка. Повоюй.
Облака размашисто-высоки,
А пути овражисты – нелегки.
Да не спи, казак лихой, в хомуте!
Вечер с неплохой стрельбой в суете.
Да не кисни, Марьюшка – будет толк:
Ванька – крепкий дядюшка, битый волк!
Сторона родимая, не горюй,
Ты непобедимая, повоюй!
Сила есть мужицкая за тобой.
Станица Голубицкая. Дом родной.

«К тревожной зябкости внутри…»

К тревожной зябкости внутри —
Тепло июньское снаружи,
До времени иль до поры
Идёшь по жизни неуклюже.
К балансу всё не приучусь,
Угла двойного помню синус.
И по привычке – плюс на плюс,
А по итогу снова – минус.
По-летнему уже тепло,
По краю дня в тени прохлада,
Нейтрально-светлое число.
Июнь. Шестое. Всё как надо.
А впереди триада грёз:
Июнь, июль и август. Всё же
Не в шутку, но и не всерьёз
Патологически встревожен.
Забрезжит чем-то впереди
Не то любовь, не то комета,
Ты только успевай следи,
Как в этот раз приходит лето.

«Из небытия – в майские сады срочно!..»

Из небытия – в майские сады срочно!
Где они теперь, краски из цветных снов?
И не уместить трепета весны в строчку,
И не подобрать, кажется, уже слов.
И не невзначай, ждали целый год мая,
Но зачем смотрю пристально тебе вслед?
Снова я на всё якобы ответ знаю,
Только вот принять не могу его, нет.
Бархат облаков по макушкам крон тихо…
Знаешь, не пустяк – наблюдений дневник.
Я иду сюда, я опять ищу выход.
Но за шагом шаг – неизбежный тупик.
Не напрасен май, но не слышен звук песни.
Ты меня прости, повесть временных лет.
Я могу понять замысел весны, если
Просто посмотреть пристальнее ей вслед.

«С треском камнем о землю при первом же взмахе…»

С треском камнем о землю при первом же взмахе,
Мысль чудная чудной о манне небесной —
На осколки. А дикая птица вяхирь
Отпоёт затею. Правдиво и честно.
Запотевшее лето. Запотевшие люди галопом —
От беды, от войны, от голода и простуды…
Краны сорваны. Как избежать потопа?
А девятый вал на подходе. Крепитесь, люди!
Постоянство слова, постоянство мысли высокой
Позабыто. Зарыто. Но детским плачем,
Ликом светлым и ангельски-волооким
На мгновенье вскрывается всё, что прячем.

«Знаешь, а ты не сломлен и даже сейчас…»

Знаешь, а ты не сломлен и даже сейчас:
та же весна и сердцебиения стук.
Просто немного сырости в серости глаз,
недальновидности шаг. Ты ещё близорук.

Время прозрения скоро, только потом.
В это мгновение тянется день, как смола.
Ливневый дождь без разбора там, за бортом,
смоет всё, что сама позабыть не смогла.

Неодинаковость судеб не по весне,
не по цветущему саду. Не по слогам.
Линией тонкой, пунктиром по серой стене,
тем, что отныне не делится напополам.

Словно и не было точек, видишь? Их нет.
Так же живи, вставай на будильника крик.
Шаг не отточен, это не жизнь, а макет.
С чистовика без зазрения
—
на черновик.

«Думать не велено – время дышать легко…»

Думать не велено – время дышать легко,
Выдохнуть с облегчением мыслей рой.
Пусть растворяются. Горе невелико.
А велико, так снимется пусть рукой.

Неглубоко, размеренно выдох и вдох,
Не придавай значения мелочам.
Магией лета по веткам – зелёный мох,
Легче, намного легче уже плечам.

Нет никаких сомнений – природа за нас,
Там, где зияла бездна, теперь полынь.
Не поливали берёзу, она принялась,
На пустыре возник бирюзовый жасмин.

Внутренним взором считается – где-то внутри
Между холодным рассудком и душой —
Это багульником светятся «пустыри».
Это окончены битвы с самим собой.

Пять через два

Пять остановок и пять этажей,
Два поворота ключом,
Взяв лишь простейшие из рубежей,
Ты в укреплении «Дом».

Пять еле слышных по кухне шагов,
Два телефонных звонка,
По ощущениям – жив и здоров,
Для слабаков – отпуска.

Пять перечитанных вслух новостей,
Две из них знаешь давно,
Мыслей опять – как незваных гостей,
Только на них всё равно.

Пять из семи дней ударных работ,
Два на неделе – душе,
Дай объяснения, кто чем живёт?
Нет, мне не важно уже.

Пять недочитанных книг на окне,
Две из них вряд ли прочту,
Чаю бы только, и в целом вполне
Можно набрать высоту.

«Над колокольней осень щурится…»

Над колокольней осень щурится
И мелкий дождик моросит,
Иду обочиной по улице,
А кто-то на меня глядит.
Продрогшие и неуютные —
Нас всех – под зонт бы и домой:
Случайные, сиюминутные,
Где ты, законный выходной?
А там, а там…
(Пусть помечтается),
В тепле у печки,
у огня,
Блины с вареньем намечаются,
Там ждут, наверное,
меня.
А там – соседи в дом нежданные,
Да кот трёхшёрстный, – «Ваш, не Ваш?»,
Беседы важные, диванные,
Кот, как исчадье распродаж.
По всем каналам —
песни Лещенко,
и так тепло от них в груди,
На блюдце с яблоками трещинка,
И только радость впереди.
Вот так бы праздновать и праздновать,
Смакуя сам не знаешь что,
Не торопиться, не опаздывать,
Скрывая мысли под пальто.
Смотри,
а небо снова ясное,
Луч через тучи чётко – вниз,
С собой и с осенью ненастною
Мирись и больше не дерись.

«Непрожитых чувств – вагоны…»

Непрожитых чувств – вагоны,
Несказанных слов – тележка,
К земле неопределённо —
Орлом или звонкой решкой?
Октябрь разливается мёдом,
Да яблок не счесть в подоле,
Осеняя дремлет природа,
Спокойно бескрайнее поле.
Смотреть бы на всё, как в это
Сырое октябрьское утро:
Сквозь пальцы и без советов,
Пусть даже и очень мудрых.
Смотреть бы на всё, как дети,
Легко и непринуждённо,
Нести хризантемы в букете
Кому-то согласно сезону.
Душой запрокинуться в выси,
Легко растворившись в покое,
Как в континентальном бризе,
Исследуя что-то иное.
Под вечер – ноктюрны Шопена,
А в ночь – вдохновенные строки!
Октябрь – аптечка мгновений,
Чтоб нé быть совсем одиноким.

Абрикос

И ни бурь теперь, и ни гроз,
На душе – смиренная тишь.
Под окном зацвёл абрикос,
Ты под абрикосом стоишь.

На дворе весны благодать,
Небывалой прелести рай.
Ты не знаешь, что мне сказать?
На весну меня загадай.

И я сбудусь майским дождём,
Или в тёплый вечер шальной
Сонным переулком пройдём
Наудачу вместе с весной.

Недопитый горький мой чай,
Недоспелый в мыслях сюжет…
Не опознан всё ещё рай,
Говорят, искать – смысла нет.

Но и всё же что-то сбылось —
Свято в сердце это хранишь.
Под окном зацвёл абрикос,
Ты под абрикосом стоишь.

Платьице из ситца

Пушкинская, тридцать,
Платьице из ситца,
Солнце пригревает со спины.
Вот бы мастерице
В горнице-светлице
Просто раствориться, не искать вины.

Полдень будет душным,
Спицами послушно
Бабушки на лавочках стучат,
Сколько еще сдюжат
Литургий и служеб
Пропоют кукушки, сколько жить велят?

По Большой Дворянской
Мчит картеж с шампанским,
Кружит юность мысли молодым.
И по-хулигански
Под мотив цыганский
Лимузин исчезнет с бантом золотым.

Семечки на сдачу,
Голуби прискачут,
В ряд стоят солдаты на плацу.
Прокричит «Удачи!»
Мне прохожий мальчик,
И добавит к слову: «Платьице к лицу!»

Мне уже за тридцать
Платье не из ситца —
Разминувшись с ярмаркой прошлась,
Будней вереница,
Солнышко садится,
Но в лучах янтарных я не обожглась.

«Бывают дни, я замечаю жизнь…»

Бывают дни, я замечаю жизнь:
Гирлянд огни, остроконечность башен,
Пугливость птиц и солнца рыжий диск
Над сонностью густых пятиэтажек.

Обыденность и сумрачность дворов,
Отточенность и угловатость улиц
Сливаются. Поэзия без слов
Души моей нечаянно коснулась.

Покорность ветру лип и тополей,
Дыханье и величественность Дона,
В такие дни как будто бы теплей,
А впереди ещё дорога к дому.

И всё, что есть, навек теперь со мной,
Не растерять бы и не потеряться,
А я так и не стала городской —
На праве гостя. Или постояльца.

Внимай же, торжествуя, этим дням,
Прописки вечной ждать и не дождаться,
Назло всем неминуемым смертям
На праве гостя или постояльца.

По-новому

Старый дом, но жильцы уже новые.
Не волнуйся, они – хорошие.
Переклеили стены вишнёвые
И чужое закрасили прошлое.
Жизнь в лицо тут смеялась числами,
Отражаясь в дворовых лужицах,
Не додумывай, не домысливай,
Просто старый порядок рушится.
Кот грустит третий год на завалинке,
Не приемлющий «революции».
Здесь когда-то играла маленькой
И дразнила мурлыку куцего.
Иван Павлович и Андреевна
Привечали меня, соседскую,
Посиделки у сада вечерние —
Это что-то родное и детское.
Крыша бани до щепок разобрана:
Разверзается небо пунцовое,
И запаяна где-то под рёбрами
Память горькая с видом на новое.

«В финальной мизансцене…»

В финальной мизансцене
всё по плану:
Паденье звёзд, и августовский ветер
Качает стебли пыльного бурьяна
И зонтики пестреющих соцветий.

Такая прелесть – просто выйти к ночи!
Без мыслей, без тревог под лунным светом
Пойти туда-сюда, куда захочешь,
Прочувствовать последний месяц лета.

В зрачках моих блеснёт луны сиянье,
У летнего, у самого у края
На августовском звёздном расстоянье
Послышится негромкое «с к у ч а ю».

«И всё, что видится телесными очами…»

И всё, что видится телесными очами
Вдали, вблизи – куда ни кинешь взор,
Земным всегда нам чудится вначале,
Как этот философский разговор.

В многообразии шагов и усмотрений,
В отточенности мысли мудреца,
В любом из непомерных измерений —
Рука непостижимого Творца.

И естество болит от несогласья
Природы с огрубевшею душой:
Не верится, что в малом – наше счастье,
Но чувствуем, что в этом есть покой!

Не верь же, сердце, разовым приметам,
Забейся в такт с ещё одной весной!
Добавь воображению поэта
Способность утешаться тишиной.

Вне времени, вне заданного срока
Себя с собой в надежде примиря.
Пойми, душа, что ты не одинока
На исповеди, подле алтаря.

«Оттолкнувшись от будней – в просторы вселенной…»

Оттолкнувшись от будней – в просторы вселенной,
Всё пытаясь уменьшить тяготенье Земли,
На исходную точку – монетой разменной
Возвращусь неизменно, пыли – не пыли…
Взор падёт мой на тень: широки и ветвисты
В день, склонившийся к вечеру, в сырость росы —
Эти блики смоковницы, крупные листья,
Но плодов не отыщешь, тряси – не тряси…

Ночь развеялась облаком. Тени исчезли —
Словно тяжкое бремя смахнули с плеча.
Ослеплённая солнцем природа воскресла,
Возгорелась молитвой надежды свеча!

«В бессмысленном и бесконечном споре…»

В бессмысленном и бесконечном споре
От Истины нещадно далеки,
Мы остаёмся с Богом жизни в ссоре,
Не взяв судьбы своей с Его руки.

Она несносна – мчится прямо к яру!
Пути Господни, изменив маршрут,
Недаром нас спасают, ох, недаром!
И души грешные молитвой берегут.

День прибавляется, уже зима согбенно
Прощается до самого темна…
Не тлея, жить бы надо – дерзновенно,
Чтоб не напрасной выдалась весна.

Многоточье

В тревогу дня прольётся свет,
В раздумье вечной ночи.
Мне снова восемнадцать лет,
На этот раз – бессрочно.

В моем безмолвии сквозном —
Победы предвкушенье.
Я с миром просто – о мирском,
С душой – о воскрешении.

Пойми меня, услышь слова,
Спешащий между строчек!
И, может быть как дважды два
Распутаем клубочек.

Не жалок человек-чудак,
Непонятый толпою.
В житейском море ты – маяк,
Не гасни ж над волною.

Всегда в печали теневой
Себе ты интересен.
Покой души… Ищи покой,
Где миг не так уж тесен.

А мысль упорно тяжела,
А вечер так приятен…
Мне мимика твоя мила,
Читающий приятель.

Но, прочитав обрывки дня
И сны бессонной ночи,
Едва ли ты поймёшь меня.
Оставлю многоточье…

Слово

Когда и внутри, и вокруг ледниково,
Погоды у моря не ждёшь, не с руки.
Как дождь с облаков, к нам спускается слово
И греет, и греет всему вопреки.
Что может оно, многозначное слово?
Сбить с толку, пустое заполнить собой?
Печатное, звучное, но пустяково,
Естественно так, как приходит домой.
Обронено кем-то, случайно, рисково,
Обдумано или совсем невпопад,
Летит к нам пространно знакомое слово,
И люди его говорят, говорят!
Понятно, бессвязно, казённо, почтово,
Французское, русское крепкое, всё ж,
Спешит над землёю всесильное слово,
И кто на него всего больше похож?
Витает повсюду легко, мотыльково,
То резко, то мягко, не в бровь и не в глаз,
И лечит, и ранит абстрактное слово,
Незримо меняя устойчивых нас.
Невысокопарно, свежо, родниково
Душа благозвучия будет полна,
Я верю в целительность нужного слова,
А всё остальное – всего лишь слова.

Ни слова о войне

Ни слова о войне. Такой рассвет!
Как безмятежно спят еще миряне,
Как лечит сон подсоленные раны,
Как сладок он, как греет мягкий плед.

А мой скелет, измученный скелет,
Слоняясь по углам бессонной ночи,
Как будто за весь свет теперь хлопочет,
Как Дом Советов или Худсовет.

Уже светлей. И свежесть, но увы:
Всё об одном и всё одно и то же.
И двойственностью жизни дух встревожен,
И негде приклонить больной главы.

Ни слова о войне. Но где же я?
На перестрелке духа и материй,
Под канонадой мощных артиллерий,
Под дулом гладкоствольного ружья.

Но что-то есть помимо ножевых,
И это воспевал ещё Вергилий!
Простых людей могучесть сухожилий.
И ты ещё останешься в живых.

Вы были правы, это пустяки.
Записки глупые смешного Баламута
Сжигает перламутровое утро,
И день прожить бы как-то без тоски.

Зазвучала в воздухе весна

Зазвучала в воздухе весна —
И довольно зимних рассуждений!
Засидевшись с болью допоздна,
Предвкушаю тайну обновлений.

Всё понятней с каждою весной
Принцип жизни, силы величины,
Суть происходящего со мной,
Следственные связи и причины.

Как по нотам слышится любовь,
По слогам приходят откровенья
Из не пережитых мной веков,
В дар от предыдущих поколений.

И, поверив истине простой,
Ближе к правде, пусть и ненамного,
Кажется, что всякою весной
В небеса смотрю, а вижу Бога.

Встреча с собой

Удивляя себя манёврами
при движении по кольцевой,
мы приходим, увы, не вовремя,
разминувшись с самими собой.
Усомнившись чужими строками,
выводя аксиомы свои,
остаёмся в душе одинокими,
вспоминая счастливые дни.
Подгоняя под глупые формулы
знаки жизни, случайности встреч,
в точке «мимо» и в пункте «не вовремя»
мы сникаем под тяжестью плеч.
Но святым огоньком здравомыслия,
словно клятвой судьбы на крови,
маяком, освещающим истину
и свидетельством силы Любви
нам даруется во утешение
для победы, для жизни иной,
чтобы верно продолжить движение,
встреча с новым самим собой.

«Неба бездонного вечное кружево…»

Неба бездонного вечное кружево
Сеется над головой.
Мысли мои – нет сильнее оружия.
Не прекращается бой!

Короткая, длинная, гулкая очередь…
Занятна ее мишень.
Только на выстрелах сосредоточенный
Холод немеющих вен.

Кружится, кружится и закольцуется
Дум холостых круговерть.
Кружевом, кружевом небо рисуется,
Значит – еще не смерть!

Кем-то отпущенный пусть продолжается
Странный незримый бой!
Если обстрелы ещё не кончаются,
Значит, наверно, живой.

«О чем наш век вещает оркестрово?..»

О чем наш век вещает оркестрово?
Со всех сторон ты смыслами объят.
Красноречивей пушкинского слова
Страницы жизни с нами говорят.

И в них уверенно запутавшись и смело
Шагаем мы протоптанной тропой,
Доверившись свободно и всецело,
Надеясь обрести себе покой.

И тут не всё так просто, человече!
Ты обманулся, тешившись мечтой!
На островах чужих противоречий
Утратил и имевшийся покой.

Без притязаний к славе Соломона,
Анафеме предав слова умов,
Смоленскою тропой Наполеона
К исходникам пришёл – и был таков.

Рукой махнув на это пустяково,
На пустоту, сплетённую из слов.
Навстречу Воскресению Христову
Вместишь в себя одно живое слово,

Спасительную главную основу,
Спасительную главную – Любовь.

Столичная весна

Далеко до весны златоглавой Москве…
Лужи наши, столицу всё вьюжит.
И снега островами блестят в рукаве,
Луч тепла ещё там безоружен.

Я привычной походкой, не зная куда,
Отправляю мечты безвозвратно.
Белокаменно-мощна твоя красота:
Многолика Москва и нарядна.

От крупнейших развязок до новых высот,
Ускоряя движение первых,
Рвётся ритм твой от самых Кремлёвских ворот
Под курантов звучание мерных.

А пока одуванчики радуют нас!
Нам нужнее, и мы поюжнее,
Ты, Москва, сто часов умещая за час,
Ожидаешь весну всё сильнее.

Но и всё же весна твоя только в пути,
Так курьер задержал все заказы.
Было в пору тебе бы сейчас расцвести,
Но потом расцветёшь вся и сразу.

«Жизнь городская неслась вразнобой…»

Жизнь городская неслась вразнобой,
В сердце – село придорожное.
Да и теперь на любой выходной
Дело тут есть неотложное.

Дело простое – берёза, плетень,
Белая школа заброшена.
Здесь я ребёнком вдыхала сирень,
Верила только в хорошее.

Детство моё, не приснилось ли мне
Небо над домом откосное?
Старая кошка на выцветшем пне,
Озимое поле колхозное?

Дело простое – скирды набекрень
Кем-то запасливо сложены.
Родная моя нищета деревень,
Ты на молитву помножена.

Что же так ранит, но манит меня?
Где тут мой крестик обронен?
Село не чужое, чужая родня.
Отец мой не здесь похоронен.

Словно на всенощной в звёздном плену,
Слышу себя, Богу внемлю.
Ждёт меня мама. И я не тяну, —
Еду сегодня в деревню!

«Я предлагаю дружбу одиночеству…»

Я предлагаю дружбу одиночеству,
И это мой большой отныне плюс.
Но величаю я его по отчеству,
По имени – пока что не берусь.

Единомыслие во всём единодушное,
Нам время одинаково течёт,
Мы отсекаем лишнее, ненужное,
И знаем разговор наш наперёд.

Избави, Бог, о спорах в точке зрения,
Но даже тут их нам не избежать,
Сама меняю часто своё мнение,
Ну, а «приятелю» откуда это знать?

Мы пьём горячий чай, молчим участливо,
Перебирая тщательней слова,
И дружим крепко и, наверно, даже счастливо,
Бывают и такие, брат, дела.

Гордиться не к лицу таким «приятелем».
Но как Омар Хайям нам завещал:
Быть одному спокойней и приятнее,
Чем с кем-то заодно тушить пожар.

Осенний набросок

Ветром холодным в спину
И акварелью тоски
Кто-то напишет картину
Осени – с лёгкой руки.

Раньше теперь темнеет,
Птицы, робея, поют.
Яблоки, груши доспеют,
Гулко в траву упадут.

Солнце играет с прохладой,
Листья тревожно дрожат.
Августу больше не надо
Лето изображать.

Пока ты спишь

Пока ты спишь, листаю слов страницы,
и чёрт ломает ногу в голове моей.
Февраль на подступах. Не он ли тебе снится?
А впереди у нас так много февралей…

Зима сегодня – как на пьедестале,
сходить со сцены рано, не с руки.
И мы с тобой в торжественном начале
не оборвём стихов с полустроки.

А свет в окно проникнет ненароком,
прогнав остатки сумерек ночных,
я в мыслях о тебе, я – о высоком,
и что за дело знать об остальных?

Молитва ранняя, простая и святая
вольется эхом в утреннюю тишь…
Наверно, что-то о тебе ещё узнаю,
на расстоянии пока ты крепко спишь.

«Декабрьский сумрак лёг встревоженно на снег…»

Декабрьский сумрак лёг встревоженно на снег,
И в белизне бескрайнего пространства,
Покорно замер одинокий человек,
Он ищет этом мире постоянства.

Холодным вечером, таким же, как теперь,
Случалось, он собой был недопонят,
В бездушных точках безвоздушных сфер.
Сегодня же они за ним шпионят.

И недопонятый собой и декабрём,
Застыв в холодной точке неподвижный,
Под ледяным потухшим фонарём,
Теплее стал к зиме и даже ближе.

К чему он там, наш странный землянин?
Звезда – обломок Ноева ковчега.
Один отныне или не один?
Впервые в декабре так много снега…

У постели больного

Физически мы – тут, а мысли – там…
И тот, к кому пришли, с лица читает:
Как некогда, как безразлично нам,
Что он здесь незаметно умирает.
Глазам пришедшего не ведомо тепло:
Следят за стрелками, чтоб через три мгновенья
Сказать уверенно, что время истекло,
Прервав восторженно душевное томленье.
Так пусть же даже эти пяти минут
Принадлежат сердечно, безраздельно
Всем тем, кто нас так долго ждут
в отчаянье и на одре смертельном!
Пусть подлинность заботливости слов
С молчанием сердец в тиши сольётся,
Избавьтесь от приличия оков,
От ливней из поверхностных эмоций!
Освободив от пустословий миг,
Опустится глубокое молчание,
И мысль, сама себя опередив,
Доверием облегчит состояние.
Формальностей наполненный обряд,
Искусственный, как слово неживое,
Заменится на: «Как тебе я рад,
Не уходи, побудь ещё со мною…»

Белая школа

Здесь до сих пор сирень, каштаны,
пониже – турники и сад.
Всё та же школа, та же Таня,
как много лет тому назад.

В окно вот этой белой школы
струился жизнью белый свет,
который так любил нас с Олей —
проказниц малых, непосед.

На том же самом светлом месте,
у белой школы в тёмный час
читаю я посланья детства,
к двери разбитой прислонясь.

Тут окон нет, вход заколочен,
и зарастает райский сад…
Мой пропуск в общем-то просрочен,
и воспрещён любой возврат.

Но не уйду, уж я – ни с места!
Здесь мне оставлено давно
в окне, в берёзе, в каждом жесте —
Совет, послание, письмо!

Увидеть надо мне глазами
той самой девочки смешной,
какими станет чудесами
жизнь взрослая шутить со мной?

На белой школе в блике солнца,
предавшись мыслям, я вольна
прочесть, что всё ещё вернётся:
«Ты не одна. Ты не одна».

«Краска коридоров, пение на сцене…»

Краска коридоров, пение на сцене,
Комплексы подростка, грозное «жи-ши».
Детские подколы, смех на перемене,
Новая загвоздка, слёзы от души.

Угловатость тела, что за наказанье?
Огорчает очень силуэт в окне.
На асфальте мелом пишутся признанья,
Выведены ровно, только вот не мне.

Выведена точно формула столетий:
Переходный возраст – время пострадать.
Ум рассредоточен, хватит же «трагедий»:
Выкрашенный волос – это как пить дать.

Не излечит раны даже твоя мама,
Не дано понять ей горести обид.
И в твоем стакане красные тюльпаны,
И посуду как-то надо перемыть.

Заменила всех мне бабушек Дуняша,
К ней в любое время я лечу стрелой,
Поцелует в темя и накормит кашей,
И исчезнет «горе» так, само собой.

А что расскажет мне Дуняша,
о чём будет говорить?
И в тридцать два не знаю дальше
как мне жить.

«Туманное, серое, пьяное…»

Туманное, серое, пьяное
Всё небо сегодня, как тень,
А чувство души чемоданное
Меня обращает в свой плен.

Душистыми нотками чайными
Зовёт деревень теплота,
Путями совсем неслучайными
Нас манит, как прежде, сюда.

Смотри на окно, чуть блестящее,
И капли на стёклах лови.
Сейчас всё вокруг настоящее.
Взаправду всю жизнь проживи.

«Неспешные тянулись облака…»

Неспешные тянулись облака
К восточной стороне от косогора,
Как кружева с полотен рушника,
Из камня стены белого собора.

Склонялся к вечеру тягучий летний день,
Жара сникала к сумеркам стыдливо,
Со всей округи – сёл и деревень —
Стекались к храму люди сиротливо.

Мне нравилось в такие дни мечтать
О чем-то бесконечном и высоком,
Любить весь мир и вместе с ним страдать,
Быть русской и, наверно, одинокой.

«Два ржавых гвоздя позабыты в стене…»

Два ржавых гвоздя позабыты в стене,
Прибитые кем-то на совесть:
На четверть – внутри, остальное – вовне,
К чему тут такая подробность?
Полвека назад чьей-то ловкой рукой
Под стук молоточечный мерный
По осени ранней, а может, весной
Прибиты и были, наверно.
Стучали, вертелись, кипели дела,
Сегодня здесь мрак паутинный…
Другая эпоха теперь подошла,
А век человека не длинный.
Дались мне, и вправду, два ржавых гвоздя!
Стиль ретро, фасадик старинный,
Железные братья – стальные друзья…
А мой интерес – беспричинный.
Что знали тогда и что будет потом?
Не знаю. От этого зябко.
Ушедшие, я или все за бортом?
Стою, сочиняю загадки.
И вновь мне рисуется образ живой —
Архивное странное эхо.
Всё это чужое и всё не со мной:
Так серо, печально и ветхо.
Но что-то забыто, забито во мне!
Проснулась немая тревожность:
На четверть внутри, остальное – вовне,
Где время – такая условность…

Немелочи

Это не мелочи – выходя из себя, оставаться вежливым.
Это не мелочи – брать зонт и ложиться вовремя.
Это не мелочи – прощать грубость языкам насмешливым,
Но не давать повода – ищущим повода.

Это не мелочи – замечать осень и больше двигаться.
Это не мелочи – сбросить страх и побыть в невесомости.
Это не мелочи – внезапно возникшие радости-милости.
Это не мелочи – не увлекаться скоростью.

Это не мелочи – фотоальбомы детские, воспоминания…
Познаётся в сравнении всё, как на этом уюте матовом,
Где отец ещё жив и резвится честнАя компания…
Полароидное счастье – не мелочь, отдельно взятая.

Это не мелочи – Моцарт, Шопен и рассказы Чехова.
Бросить запах глины, работ отделочных,
Ключ – на замок, если отпуск, да чтобы уехали!
Это не мелочи жизни, это не мелочи…

Это не мелочи, родные, кричу вам: «Это не мелочи!»
Это то, без чего наша жизнь до исступления мнимая!
Не обсуждать лишнее: «Виноват стрелочник»!
Мелочи жизни – ничем уже не заменимые.

«Смотрю рассеянно сквозь пальцы…»

Смотрю рассеянно сквозь пальцы
На суетливость первых встречных,
Мы все по-своему скитальцы,
Но неизбежно – в бесконечность.
В безлюдном парке межсезонье,
Не дождь, не снег к щеке клонится…
Сотру с лица его ладонью,
А вечер сумраком продлится.
Я силюсь сделать два-три шага
От мыслей в сторону покоя
И почитаю высшим благом
Не думать, что теперь со мною.
Сутулый вечер оживится,
Он распрямит большую спину,
Ему погода покорится,
И даже я. Наполовину.
Расправит вечер синий галстук,
Луна засветится часами.
Наверно, кто-то постарался
И тучи разогнал руками.

«Киселём расплывается розовым облако в синь…»

Киселём расплывается розовым облако в синь,
А холмы задевают макушкой окраину неба.
Взором мысленным я поднимусь до незримых вершин,
Водружая знамёна свободы, как будто победы.

На частицу мгновения мир мой душевный притих,
И земля из-под ног не уходит, меня покидая…
В этот миг я так жадно дышу, я живу за троих!
А другие сказали бы: просто сижу на сарае.

И не давит на темя ни бренность, ни мрачность суббот,
И к груди прижимая всю горечь душистой полыни,
Я не знаю, о чём земляная кукушка поёт,
В этот вечер незнанье моё – мне оплот от унынья.

«Прогноз не сбылся. Не впервой…»

Прогноз не сбылся. Не впервой.
Не стаял первый снег.
Иду знакомой стороной
Подальше ото всех.

Под толщей сырости – трава,
Как раннею весной:
Зелёная, ещё жива,
Усыпана листвой.

Мой путь не близок, не далёк,
Он просто – в никуда.
Мистичен, серо-одинок
Ноябрь-сирота.

Его удел – реветь дождём,
Страдальчески скорбеть…
Пусть это так, ну а моё —
Не верить в полусмерть.

«Что осталось от жизни, в которой так много…»

Что осталось от жизни, в которой так много
Обо мне, о тебе, о далёком – родном?
Беспокойные мысли, да томик Толстого,
Что когда-то с тобой мы читали вдвоём.

Говорят: не строчи свои четверостишья,
А глагольная рифма – печать слабаков…
Но стою у засохшей подпиленной вишни
И глаголю без страха и даже без слов.

Что теперь мне стихи? Неужели забава?
Или блажь в полуночной бессонницы час?
Или жизни огранка, из рифмы оправа,
Вереница случайных бессмысленных фраз?

Или способ бежать от себя и от боли,
И служение Лире – как путь от хандры?
Но глаголю бесстыдно, глаголю, глаголю!
Не узнав ни названья, ни правил игры.

Так простите же мне бестолковую шалость,
Эту связь с робким детством, где санки в снегу,
Сохраните за мной эту малую радость.
Не писать я, наверно, уже не смогу.

«Сны неразборчивы, смазаны облики…»

Сны неразборчивы, смазаны облики,
Но не жалея чернил:
Крестики-нолики, крестики-нолики…
Кто же из нас победил?

Пальцы по клавишам, дни неприметные,
И от звонка до звонка
Взгляды холодные, мысли бесцветные
Вкруговорот у виска.

Без нарицания робкие истины
Греют дыханием пульс…
Счастье, когда они всё же отысканы —
Я их приму, я смирюсь.

Игра

В жизнь людей, как в игру играя,
Шаг за шагом, за ходом – ход
(Сложность уровней всё возрастает),
Смотрит случай куда-то вперёд.
Карты биты. Достигнуты цели.
Полколоды ещё на руках.
Но у жизни другие прицелы:
Как ни странно, но ты в дураках.
И опешив от странных стечений
Обстоятельств, исходов игры,
Нет глупее искать объяснений.
Жизнь такая: хитри – ни хитри!
И бросая на карту кости,
Сдвинув фишку на пару ходов,
Пребываем в махровой злости,
Изучая страну дураков.
Стрелка мечется, время всецело
Незатейливо в круговорот
Отправляет азартно и смело
Всех, кому до сих пор не везёт.
И во взрослую жизнь играя,
Всё отчаянней делаем ход.
Толком правил, увы, не знаем,
Нам, наверно, и так сойдёт!

«С суровой правдой жизни я не спорю…»

С суровой правдой жизни я не спорю,
Но и принять никак всё не могу.
И не поможешь тут словами горю,
И не уйдешь затворником в тайгу.

И так – не так, и эдак – всё едино!
В рябеющем сюжетами кино
Спасает древнерусский мир Добрыня,
Сейчас – спасти себя бы самого.

Но от чего спастись – от злого века?
От тонн эфирно-гулких новостей?
И, в Красной книге встретив человека,
Бежать от окружающих людей?

А может, от себя спасаться впору?
И злейший враг давно во мне самом?
Всё это – разговоры, разговоры…
И все они о том – и не о том.

Спасайся сам, душа должна трудиться,
А неудача – неплохой трамплин,
Чтобы однажды белокрылой птицей
Вспорхнуть бесстрашно в шёлковую синь!

Ремонт

Я делаю в доме ремонт,
Тут лишнему больше не место!
Пусть в окнах горит горизонт
И тюль на ветру, как невеста…

О, сколько ненужных вещей!
И как все могли уместиться?
Как хочется их поскорей
Убрать – это не пригодится!

Зачем эта сумка из страз,
Ведь дёшево так и фальшиво?
Но в детстве была в самый раз:
И ярко, и очень красиво!

К чему эти письма людей,
Как будто из прошлого века!
О, сколько читались ночей
Они – от того человека?..

Я делаю в доме ремонт.
Тут лишнему больше не место!
Пусть в окнах горит горизонт
И тюль на ветру, как невеста…

Не обозначив термины

Не обозначив термины
в расплывчатом двусмыслии,
теряя много времени —
всё дальше мы от истины.
Без должного внимания,
вне всякого сомнения
мы ищем понимания
в краях чужого мнения.
Чреватое заранее:
доходчиво, рассказчиво…
Оно, как в наказание,
предательски обманчиво.
Прельстившись одобрением
в глазах «доброжелательства»,
отбросив размышления
на грани помешательства
уходит в отрицание
душа непросвещённая,
похоронив желания:
больная, обозлённая.
Сквозь жернова и тернии
на дне прокрастинации
грядут закономерные
этапы кульминации.
Тут с грузом пережитого,
сместив свой угол зрения,
в глубинах Ледовитого
обрящется прозрение.

Почтальону-фронтовику Ивану Леонтьеву

Единственный в мире памятник фронтовому почтальону поставили именно в Воронеже. Прототип памятника – ефрейтор Иван Леонтьев. Он доставлял письма на передовые позиции Воронежского фронта под шквальным огнём. Последняя весточка домой от почтовика пришла в январе 1944 года.

Бронзовый солдат с винтовкой за плечом,
А в руке письмо – заветный треугольник.
Это фронтовой, военный почтальон,
Как в кино, спешит с кадров кинохроник.

В мире лишь один памятник такой,
А стоит он здесь, в городе Воронеж.
И когда пройдёшь в день и час любой,
Голову свою ты печально склонишь.

Напишу письмо, спрячу за трюмо,
Память ведь жива – и письмо живое.
Без адреса оно, бессрочно всё равно,
Бессмертное письмо
Бессмертному герою:

Радость у тебя в сумке фронтовой…
И словам, что в ней, нет цены на свете.
Только ты, солдат, будь всегда живой
И неси опять счастье по планете!

Выживи, солдат, выполни свой долг,
Боевым друзьям подари мгновенье.
Вот уже и лес, кажется, замолк,
Но твоё совсем кончилось терпенье.

Нет пути конца, нет пути назад,
А кругом война и раскаты грома.
Увернись от пуль, донеси, солдат,
Весточку любви от родных из дома!

«Сулят неповторимую прогулку…»

Сулят неповторимую прогулку
По незнакомым ранее местам
Нам женские, изящные шкатулки —
Пристанища помадам и духам.
Взгляни сюда: везде по закоулкам
Благоухает ладан и ваниль,
Не та это привычная шкатулка,
Которую нам кто-то подарил.
Здесь вечное: «Ты – женщина, ты сможешь!»
Негромкое: «Тут надо быть нежней»,
Опасливое: «Выгляди моложе,
Да одевайся как-то поскромней!
Не рвись вперёд, семья – твоя стихия!
В затворе вечерами не сиди,
Года твои летящие, лихие!
Но за порядком всё-таки следи.
Читай побольше книжек, будь умнее:
Не возносись, смиряйся и терпи.
Самодостаточность – не панацея,
Но ты не кот учёный на цепи!
Шедевры кулинарного искусства
Ещё не помешали никому,
Умей держать удар и свои чувства,
В себе не замыкайся – ни к чему!
И в век таких высоких технологий
Искусственный, но всё же интеллект,
Важнее когнитивных психологий,
А не поможет – удивишь коллег.
Умей быть сильной и казаться слабой,
Быть женственной, опрятной, боевой,
Не лезть с советами куда не надо,
Владеть искусством просто быть собой».
Сулят неповторимую прогулку
По незнакомым ранее местам
Нам женские изящные шкатулки —
Пристанища помадам и духам.

31 мая

На исходе звенящего мая,
Когда завтра обнимет всех лето,
Я весну всей душой обнимаю,
Что промчалась со скоростью света.
Убегают, а я их считаю:
Дни весны, дни-слова, дни-сюжеты.
И уверенно в завтра шагаю:
Нас июнь ловит в ловкие сети.
Ничего я о счастье не знаю,
И не надобно знать мне об этом.
Напоследок весну обнимаю,
А она превращается в лето…

«Сладкоголосье жизни отзвуком я слышу…»

Сладкоголосье жизни отзвуком я слышу,
Пытаясь вслушаться и встроиться в мотив.
Но так настойчиво ветра срывают крыши,
Всё на пути своём стерев и заглушив.
И временами мной подхвачен точный,
Казалось бы, усвоенный распев,
Да пресловутый северо-восточный
Мне помешает, мастерски успев.
И там, где нет ни ветра, ни мелодий —
В стране без звуков, в мире тишины,
На первом повороте, в переходе
Коснётся мысль придуманной струны:
Польётся вымысел, живительная сила
Меня утешит, мысли изменив…
Но и она в пространстве растворима,
Как этот незатейливый мотив.

«В грудную клетку просится весна…»

В грудную клетку просится весна,
Звонки и сме́лы на пригреве птицы.
Зима на выходе со мной честна,
Но снег на снег по-зимнему ложится.

В неровности рельефного стекла,
Как статуя оконного проёма,
Тень марта осторожно прилегла
И задремала, как у себя дома.

Подумать только! Там могли быть мы!
В фантазиях и снах случайной тени
Сынами марта или дочерьми,
Наследниками зимних поколений…

Скажи мне, а какими были б мы?
Там сделались светлее или хуже?
Стремились к солнцу, сторонились тьмы?
Есть мнение: во сне обезоружен.

Но сон упрям. И жёлтою каймой
Февральский луч мне согревает спину,
И белый шум, и дышится весной,
Да и весна уже. Наполовину.

Лилия

Сожму в руке изогнутую лилию,
Но всюду проросли, как семена,
Другие, незнакомые фамилии
И новые, чужие имена.

Здесь всё другое, здесь как будто правильно:
Подножие надёжней, чем бетон,
Ошибки кем-то вовремя исправлены,
В стакане распустившийся цейлон.

Искусство не от горя здесь рождается,
От минус единицы до нуля
Вращается планета и старается
Не укачать кочевницу-меня.

Безвкусицы не отыскать решительно,
Идиллия в пространстве мотылька:
Мгновение кристальней и живительней
Предгорного лесного родника.

От страхов не осталось даже вмятины,
От боли – след исчезнувший вдали,
Планета – мной, а ею я украдена,
Пожалуйста, ты больше не боли.

А в сумочке июль, сентябрь за пазухой,
Шуршу в карманах, там ещё ключи,
Всё разное, какое же всё разное…
И я звучу, и день во мне звучит.

Чрезмерного лишившись рассуждения,
Плыву по сну, а может, по реке,
И ощущаю жизни обновление
И лилию тигровую в руке.

Уже

И вот теперь, когда всё уже сказано,
И нити все на узлы перевязаны,
Как будто жизни самой поддержание,
Ты вдруг откроешь второе дыхание.

Совсем другими и вовсе бесслёзными
Глазами смотришь почти неосознанно
На мимолётное, мимоходящее…
На время жизни, по ветру скользящее.

Каким-то главным и новым признанием
Душа откроется миру с желанием.
Как будто жизни самой поддержание,
Ты вдруг откроешь второе дыхание.