Kitobni o'qish: «О «русскости», о счастье, о свободе»
I. Пушкинский словарь
Притча о Сальери
Что – главное в образе пушкинского Сальери?
Лживость.
Постоянная натяжка между чувством и мыслью и даже между мыслью и мыслью.
«…Ужель он прав, И я не гений? Гений и злодейство – Две вещи несовместные», – говорит он в конце трагедии, как бы потрясаясь словами Моцарта и логическим следствием из них относительно себя.
Но он ведь и без того, без «злодейства», до «злодейства» – всегда знал, что он не гений.
Правда, он надеялся сравняться с гением, не будучи им, и полагал, что это возможно – путем «усильного, напряженного постоянства». Но что он не гений, а только труженик, уповающий победить, так сказать – количеством труда, переимчивостью, кропотливым разгадыванием чужих творческих «тайн» («глубоких, пленительных»!), – это он знал всегда. Он надеялся обмануть саму природу – природу не-гения да и природу искусства. Однако подлинного самообмана – не было. И потому трагедия души тут, в сущности, исключена, а возможна (и наличествует) только трагедия жизни, если угодно – трагедия карьеры. «Сорвалось!» – эта реплика Кречинского, пусть и полная отчаяния, по существу способна исчерпать собою трагедию Сальери. Во всяком случае ту, которую он сам переживает.
* * *
Какой уж тут гений, если он сам, с самого начала, сообщает о себе:
Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху…
Да, он придал себе все, что можно придать, не имея, однако, того, чего придать невозможно: «священного дара», которым, как открылось впоследствии Сальери, одаряет счастливцев, «безумцев» неразумное, неправое (и, кажется, тоже именно «безумное») «небо».
Но ведь тут, в этих словах исповеди, речь о давней, так сказать – начальной, стадии жизни Сальери, его жизни «в искусстве»?
Однако этой стадии – «Я сделался ремесленник» – гений не знает: ни в начале, ни в конце своего, художнического, пути. Хотя труд не менее свойствен ему, чем ремесленнику. Но это иной труд.
…Ремесло
Поставил я подножием искусству…
Подножие – значит: основание, основа. И разве так сказал бы об искусстве гений? И разве умный Сальери не знает, по крайней мере после знакомства с Моцартом, что гений так не сказал бы?
Знает. И, как ни горделив Сальери, как ни доволен прошлым своим путем, своей последовательностью и упорством, он избегает называть себя гением: именно слова «ремесленник», «ремесло», а также «наука» мелькают в его первом монологе на месте «гения» и «искусства».
Усильным, напряженным постоянством
Я, наконец, в искусстве безграничном
Достигнул степени высокой, —
говорит он дальше, но «степень высокая» снова наводит на мысль о «науке» (в лучшем случае), а то и о цехово-ремесленническом или гильдейском разряде. Тут веет холодной иерархией. Педантизмом уважительной самооценки. А гений? Что знает он об иерархических ступенях – высоких и низких, высших и низших?! Только одно, пожалуй: все – искусство, что – искусство!..
«Наука» – вот зенит ремесла, ремесленничества и, по Сальери, вполне «адекватный» практический синоним искусства.
…Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в науке искушенный,
Предаться неге творческой мечты.
Какая последовательность, постепенность! Какая рассчитанность и «урочность» дерзания: «Тогда уже дерзнул, в науке искушенный…». Сальери планирует дерзание, планирует «негу творческой мечты» и так уверен в этой «научной» формуле «творческого» пути, что и мы, читатели, не сразу замечаем абсурдность этой строгой последовательности, постепенности, этого планирования!
При чтении «Моцарта и Сальери» вообще случаются аберрации. Говорит Сальери, верует (во что-либо) Сальери, утверждает Сальери, объясняет Сальери, а нам кажется, по крайней мере – порою, что говорит… Пушкин. Что это – особенность драматической формы, ее объективная «ловушка», с нашими упрямыми поисками автора за каждым героем, или что-то иное? Думаю, аберрациям здесь способствует не столько сама по себе драматическая форма (неизбежное высказывание автором себя через персонажей) и даже не лежащая в основе «маленькой трагедии» тема творчества, которая особенно побуждает искать самого Пушкина за героями, но специфические черты Сальери как типа.
Сальери (вообще этот тип) всегда словесно впечатляющ. Красноречив. Он – оратор. Ему свойственна ораторская убедительность. И если представить себе массу, он, пожалуй, скорее завладеет ее вниманием, чем Моцарт или сам Пушкин, если б те выступили в роли ораторов… Можно сказать также, что Сальери – актер. Способный играть «под Пушкина». А хоть бы и «под Шекспира». Или, вернее, берущийся играть – все, что сыграть невозможно. Хотя невозможность эта выяснится, пожалуй, не прежде, чем упадет занавес.
И вот, как ни убедительна речь Сальери, монолог его порою «двоится»: в нем слышны два несливающихся голоса – исповеди и оценки, самого Сальери и Пушкина.
«Звуки умертвив, Музыку я разъял, как труп»… О, Сальери естественно, органично для себя ассоциирует свою работу с научной, суть ее – с анатомическим театром, себя – с анатомом, вооруженным бесстрастным скальпелем или ланцетом. В пределах научной трезвости, исследовательской необходимости находится как будто и такая деталь, что данный анатом сам умерщвляет («умертвив… разъял») объект будущего анатомирования. Но вместе с тем это Пушкин говорит нам о Сальери (а не только герой, уподобляющий себя анатому), это Пушкин «подсовывает» герою естественное, по логике того, но тягчайшее, мрачнейшее при взгляде со стороны сравнение: «как труп»; «разъял, как труп». Сравнение, от которого веет убийством. В первую очередь – убийством (а не страстью к познанию). Это сравнение заставляет особенно вздрогнуть, ибо рядом – слово «музыка». Ибо трупу уподоблена музыка – нечто неубиваемое, вечно живое, не смертное. Ибо, фантастическим образом, умерщвлены ее «звуки», умерщвлена не плоть, а сам дух, нечто, особенно сущее, по существу – неубиваемое…
Так подготавливается, «вскользь» пророчится, так образно предвосхищается в трагедии натуральный труп. Труп Моцарта.
«Наука»… «Ремесло»… «Наука»… Вот понятия, соседствующие в пушкинском тексте и в сознании героя со смертью.
Самообмана у того, кто «сделался ремесленник», не было. Самообмана, будто он – гений. Однако некое самообольщение все же, с течением времени, получило место.
«Предаться неге творческой мечты…», «Вкусив восторг и слезы вдохновенья…» Пожалуй, тут именно самообольщение: экзальтация, взвинченность, принятая за вдохновение. Недолгое самообольщение, ибо, «вкусив восторг», Сальери вскоре сам «жег» свой «труд» – «и холодно смотрел, Как мысль моя и звуки, мной рождены, Пылая, с легким дымом исчезали», – сомнительные плоды этого «восторга» и «вдохновенья».
Что способствовало экзальтации? Аскеза, точно «урок», наложенная на себя Сальери, потому что он убежден, что вдохновение предполагает не только твердый черед, срок своего прихода («Тогда уже», когда – «в науке искушенный»), но и особые, чрезвычайные условия жизненной обстановки: «Нередко, просидев в безмолвной келье Два, три дня, позабыв и сон и пищу…» – вот как поджидает, призывает к себе Сальери вдохновение. Даром что Моцарт, к примеру, «готовясь» (весьма бессознательно, конечно, готовясь) к своему бессмертному «Реквиему», – «играл… на полу С моим мальчишкой»!..
Что есть у Сальери, так это воля. Железная воля. Но воля, как, собственно, и аскеза, подразумевающая способность к жесткому самоограниченью, жизни в «келье» и т. п., не является безусловным залогом духа. Ах, воистину: «Быть можно дельным человеком И думать о красе ногтей», – как говорил нам Пушкин. Или, на свой лад, – мудрец, хоть и «простец», Крылов: «А вы, друзья, как ни садитесь, Все в музыканты не годитесь».
Воля Сальери направлена по ложному пути. Она служит не выявленью лучшей природы этого человека (в предположении, что истинное, доброе, «светлое», лежит изначально в природе всякого человека), но всестороннему насилию над природой. Стать не собою – вот задача, вот умозрительнейшая цель, которую поставил перед собою Сальери. Стать художником, стать творцом. Вопреки своим данным, своему рожденью. Вопреки врожденной, «генетической» доминанте, не предполагающей в нем гения. И потому «железная воля» Сальери – это несвобода. Это не свобода, а насилие. Тщеславное (продиктованное тщеславьем) насилье над собой завершается преступнейшим насилием над другим – над Моцартом. Так мстит попранная природа. Так первое, исходное насилие порождает цепь, «цепную реакцию» насилий.
Самообольщение Сальери по части творческой неги и вдохновения кратко, непрочно. Ибо откуда ж бы иначе взяться затем признанью, которое так противоречит «восторгу» и «неге»: «Усильным, напряженным постоянством… Достигнул степени высокой»? Есть ли что, более противоположное неге, чем напряжение? Чем эти эпитеты?.. Самообольщение Сальери столь непрочно, что вскоре, он прямо причислит себя к «чадам праха», способным лишь к «бескрылому желанью»: «…Он несколько занес нам песен райских, Чтоб, возмутив бескрылое желанье В нас, чадах праха, после улететь!» – скажет Сальери…
Впрочем, труженик Сальери на время как будто даже и покорил «искусство дивное» (или то, что кажется ему таковым). Но именно покорил. Взял силою. «Усильностью». «Слава Мне улыбнулась; я в сердцах людей Нашел созвучия своим созданьям». Но неглубока, призрачна эта «усильная» власть, эта трудовая победа. Сальери не знает этого. Вернее, какое-то время не знает: «Я счастлив был: я наслаждался мирно Своим трудом, успехом, славой; также Трудами и успехами друзей, Товарищей моих…» Какое-то время он беспечен. «Как Моцарт»… То есть «почти» как Моцарт. Ибо беспечность коренится не в натуре его, но в факте успеха, славы и вся зависит от успеха и славы. Его «умиротворяет» не труд сам по себе, но труд, сопряженный с «успехом, славой». Его счастье («Я счастлив был…») связано с внешними относительно жизни души обстоятельствами. Ему не страшны успехи «товарищей… в искусстве дивном» лишь постольку, поскольку те ему именно товарищи – ровня (а быть может, и ниже его) и лишь покуда их «успехи» не грозят затмить его собственного «успеха», обеспечиваясь именно степенью- «усердья», в чем Сальери никак не отстанет…
Возмутитель этого счастья, этого добродушия, этой беспечности – Моцарт. «Гуляка праздный». Его искусство вызывает к бодрствованию истинную – угрюмую, ревнивую, мрачную – душу Сальери. Она мрачна, ибо живет подневольной жизнью – ради «искусства дивного». Ибо томит, давит и гнет ее насилие Сальери над собой. Насилие, продиктованное самолюбием и выкладками рассудка. Организуемое железной волей.
* * *
«Родился я с любовию к искусству…» – с самого начала объявляет Сальери, и это принимают обычно за аксиому – очевидную правду его «рождения», его души. Но ведь это же ложь…
Сальери родился со склонностью к искусству, способностью опознавать (осторожно скажем: опознавать, а не – чувствовать!) красоту, а вернее – силу искусства. Но – без любви к искусству.
«Слезы Невольные и сладкие», которые текли у него, когда он в детстве слушал, как «высоко Звучал орган в старинной церкви нашей», – это слезы некоего мечтательного умиления (уж не собою ли, в частности;, не своим ли «пониманием»?), это слезы чувствительности, но не любви. Любви – не до надменности. Даже и к посторонним, вне ее лежащим вещам. Она и их согревает, а на худой конец – не замечает их, как бы летя поверху, живя естественно полною своей полнотой. А Сальери, при своих «сладких слезах» («невольных и сладких»), которые текли, пока он слушал орган, «надменно отрекся» от всего прочего, от «праздных забав» и «наук, чуждых музыке». Инстинктом не-художника он «отверг» мир, полагая, что жизнь, плещущая за стенами «старинной церкви нашей» или «безмолвной кельи», мешает искусству. «Музыка» не распахивала перед ним мир, а только сужала. А надменность – не оттого ли, что Сальери, еще «ребенком будучи», видел (грезил, мечтал, воображал) себя где-то на высокой вершине («степени высокой», точке высокой) этого «сужающегося» ввысь, точно шпиль готического собора, мира?
Так видит гордыня, а не любовь. Честолюбие, а не «самоотвержение». Тщеславие, а не вольная радость, светлая печаль или боль. Горячие, а может быть, даже и страстные слезы этого ребенка ослепляли, а не просветляли его.
«Ребенком будучи…» Но полно: был ли Сальери ребенком? Это себе невозможно представить. Ибо он, конечно же, из людей, которые никогда не знали детства, юности, молодости (в особенности же – детства!) и у которых всегда была зрелость, то есть искушенность («в науке» и во всем видимом им бытии). И знак тому – эта Сальериева надменность, присущая ему «с детства», словно по праву «знания», врожденной «умудренности» и «высшей» правоты… («Я знаю, я», – станет он позже уверять Моцарта с какой-то особенной интонацией превосходства, даже и в видимой «раздавленности»…)
* * *
Что Сальери влеком был не чистым призванием и даже просто – не призванием к «музыке», узнаем от него самого: «…предался Одной музыке. Труден первый шаг И скучен первый путь…»
Так не бывает при истинном призвании, при вольном влечении к искусству! Разве ж мыслима скука пути, «первого» или какого-либо иного, для художника? Ну, а «первый шаг» как раз менее всего «труден», ибо юный творец слишком мало знает еще о совершенстве, с которым горько соизмеряет свой труд взыскательная творческая зрелость!.. Скучно же может быть тому, кто не без принуждения (пусть самопринуждения) вступил на путь («музыки» или другого искусства), отдавая себе отчет в длине этого пути, манящего дальней наградой, которая, по Сальери, не столько заключена в самой «музыке», сколько приходит извне. Тогда, конечно же, скучен «первый путь». Скучно – знать, что впереди еще столько – строго исчисленных – ступеней. Скучно – стоять на первой, озирая неумолимую эту, вожделенную даль… «Труден первый шаг», когда он не столько внутренняя потребность (при которой куда трудней – не шагнуть!), сколько принуждение (пусть и самопринуждение), еще не вошедшее в привычку. Тут действует воля, а не порыв (к которому «трудность», конечно же, просто неприложима). Ну и трудно – еще бы! – «перстам» придавать «послушную, сухую беглость», когда душа скучает, не «дерзая» еще «предаться неге творческой мечты»…
А что тут работа «перстами», именно перстами, вовсе безотносительная к душе, говорит сам Сальери, поминая «послушную, сухую беглость».
«Сухой» по-русски – синоним «бездушного».
Чему ж послушны стали «персты» Сальери? Его воле. Железной воле. Принуждению, постепенно вытеснившему всякую свободу.
«…Преодолел Я ранние невзгоды», – говорит он, твердо встав на путь «безотказного», успешного ремесла.
* * *
Лживость и в том, что до Моцарта он «никогда… зависти не знал»:
О, никогда! – ниже, когда Пиччини
Пленить умел слух диких парижан,
Ниже, когда услышал в первый раз
Я Ифигении начальны звуки…
Но разве не зависть делает уместной эту справку; «диких парижан», которых «пленить умел» Пиччини?
Правда, тут еще легкая зависть – в сравнении с той «глубокой», «мучительной», что привела Сальери к убийству Моцарта. Но не следует верить и этому «добродушию» – в связи с Пиччини и Глюком: Сальери «не завидовал» – то есть не завидовал смертно, или не был еще, как он сам говорит, «змеей, людьми растоптанною, вживе Песок и пыль грызущею бессильно», – потому что не видел еще серьезной причины для настоящей, влекущей к убийству зависти. Дело в том, что Пиччини не убедил его в безусловной нерукотворности искусства. И не потому, что сам Пиччини был ремесленник, но потому, что для того, чтобы поколебать такого рационалиста, как Сальери, бывает недостаточно таланта, а нужен именно ослепительный, «всесокрушающий» гений – вроде Моцарта. Нужен гений в полном расцвете его сил, в полном развитии его всепокоряющей славы – так что недостаточно даже, быть может, «Ифигении начальных звуков»… Так велика вера истинного рационалиста в ratio. На такой высокий пьедестал ставит он рассудок, «науку», усердье, труд. Так не верит он в тайны мира, природы, искусства.
Ведь вот что говорит он о Глюке: «…Когда великий Глюк Явился и открыл нам новые тайны…» Открыл тайны, а не указал на тайны… А открытое можно разрабатывать, «осваивать», доходить до «предела», воспринимаемого как конечная, «полная» истина… Тут и впрямь нужны, даже незаменимы сальери. Ибо гений – устремился бы дальше: к новым, новейшим тайнам, а вовсе не пошел бы «вслед за ним (Глюком. – Т.Г.). Безропотно, как тот, кто заблуждался И встречным послан в сторону иную».
«…Встречным послан в сторону иную»… Тут – вся случайность пути Сальери, этого безропотного ведомого. Путь тут диктуется не изнутри, он не заведомо, органически присущ, но указуется кем-то извне. Тут вся несамобытность героя, всецело и «безропотно» зависимого от вожатого.
Из Глюка Сальери почерпнул ложное представление о тайнах, которые якобы можно научиться «открывать» и, во всяком случае, успешно «разрабатывать». В каком-то смысле это и впрямь применимо к музыке. Однако – лишь постольку, поскольку имеются в виду «тайны», а точнее – секреты, контрапункта, а не сила, могущество оригинального содержания. Надо ли говорить, что Глюк не повинен в адаптированных представлениях Сальери о тайнах? Тайнах, которые требуют ясновидения, тайнослышания, а не подразумевают некий доступный всякому добровольцу «шифр» к ним?..
Что Сальери «не завидовал» Глюку, Пиччини, молодому Моцарту, при том характере, который очерчен Пушкиным, – это свидетельствует не о любви Сальери к искусству, не о бескорыстии, а только о непонимании искусства, непонимании его принципиальной, глубинной сущности – недоверни к неподкупности ее. Когда Сальери говорит о «любви горящей, самоотверженьи», якобы присущих его отношению к искусству, – это ложь. Ибо это любовь к искусству в учете выдуманной его, искусства, природы. Той, а вернее – такой, природы, которая предусматривает место, почетное место для самого Сальери и предполагает даже возможность для не-гения сравняться с гением, а быть может, и превзойти его. То есть природа искусства исчислялась Сальери от природы отдельного человека, данного человека – своей собственной природы. От природы субъективной, относительной, частно-единичной, пусть и отнюдь не совершенной. По такому рассуждению, искусство не «единосущно» (Блок), и тем самым оно «демократично» – доступно обручению с ним каждого желающего, а тем паче труженика, «усердца».
Эта выдуманная природа искусства вкоренилась в сознании Сальери. Потому что у него такое сознание. Сознание, в котором прочно удерживается лишь прагматическая, своекорыстная мысль.
Эгоцентризм, любовь к себе у Сальери столь безграничны, или столь для него органичны, что если ему откроется когда-нибудь, что природа искусства – иная, чем как представлял он себе; что искусство вовсе не озабочено судьбой честолюбивого труженика, судьбою именно и лично Сальери, он убьет не себя, потерпевшего поражение, – он убьет торжествующее искусство, то есть живого носителя его. Чтобы тот стал – «как труп».
Какое уж тут «самоотвержение»? Тут – отвержение хоть бы и целого мира ради самоутверждения, ради себя, ради своей «правоты» и славы! «Самоотвержение» Сальери следует понимать как систему сравнительно малых, физических и бытовых жертв – ради большой и вполне ощутимой выгоды – славы. Это «любовь горящая» – ради награды. Это некая коммерческая сделка, предполагающая, впрочем, справедливость, но – слишком арифметическую справедливость: получить не меньше, чем потратил или отдал…
Однако мир стоит, «держится» отнюдь не на арифметической справедливости. В этом «расчетном», бухгалтерском смысле он даже и прямо несправедлив! Точно так же, как мир, «несправедливо», своевольно искусство. Поздно, поздно, лишь в связи с расцветом гения Моцарта начинает догадываться Сальери, что искусство (да и само «небо») – неразумно, «несправедливо», «неправо»:
…О небо!
Где ж правота, когда священный дар,
Когда бессмертный гений – не в награду
Любви горящей, самоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан —
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?..
«Небо» отвергло «договор», предложенный ему некогда «честным» Сальери: за труды, усердие и даже моления не наградило его «священным даром», «бессмертным гением». Вот откуда богоборческий, внешне трагический и глубокий, а на деле грубо рационалистический, грубо атеистический, сухой афоризм: «…Нет правды на земле. Но правды нет – и выше»! Не забудем, что это говорит не Пушкин, а Сальери. Что это скептицизм, «нигилизм» не Пушкина, а его героя: да не поддастся читатель той аберрации, о которой шла речь!
Для Сальери невозможна вера, вера-любовь к «небу» или искусству, ибо для него недействительно то, что не подчиняется логике, неподвластно «алгебре», ученому исчисленью. Правда, верховная правда – точно как и искусство, – по Сальери, имеет бытие в том случае, когда дает гарантии лично ему, Сальери. Когда вписывает в себя то, что желаемо им, Сальери. Что «заслужено» им – его усердием и трудами, меру которых, как и меру награды за них, он. Сальери, устанавливает сам. Правда отсчитывается от интересов Сальери, заслоняющих или подменяющих, в глазах героя, весь объективный мир. Отсюда и некая пародийность трагического «откровения» Сальери: «…Но правды нет – и выше». Пародийность, проясняющаяся с постижением этого характера.
Драма разума, обнаружившего, что мир и, в частности, само «небо» с этим разумом разошлись, – вот драма Сальери.
Эта драма повсеместно разыгрывалась в Европе XVIII века. А Сальери – человек этого, «просвещенного», «разумного» и «научного», века, хотя в то же время он, конечно же, и человек «древний», «самого старого письма», и поэтому в любую эпоху смахивающий все- таки на анахронизм. Хоть бы и будучи «с веком наравне», он все-таки вечно стар – и мы не в силах представить себе его ребенком или пылким, «зеленым» юношей: в его груди – «искушенное» («в науке», «знании»), седое, ветхое сердце. Оно неподвижно и потому-то жаждет остановить мир, «небо», ушедшие от «правоты» календарного какого-либо века. Не согласовать себя с «небом», космосом, но уподобить «небо» себе, поверяя его «алгеброй» – всей «просвещенной» косностью математически обобщаемого на всю природу единичного духа… В этом, философском, смысле Сальери, конечно же, анахронизм перед Пушкиным 30-х годов XIX столетия, как и перед «ребячески» простодушным Моцартом, никогда не знавшим пут теории, деспотизма разума или «закона», потому что он ведь – «гуляка праздный», преданный «вольному искусству», «безумец» тож…
Драма самочинного, самодовлеющего разума – это драма индивидуализма. Но индивидуалист безусловный, вроде Сальери, не может принять для переживания, мужественного переживания, эту драму. Он не станет расплачиваться собою за «несовершенство», то есть «неразумность», нерационалистичность, миропорядка. Вера в первенство и совершенство разума столь велика, что Сальери не допустит «перекладыванья» ошибки, вины с «неразумной», «больной» головы на свою – «здоровую». Алгебраическую. Трудовую. Логическую. И он еще раз попытается обмануть мир, обмануть собственную драму, обмануть «небо», представив дело так, будто его, Сальери, личная драма – это драма не его, а как раз именно (неразумного, неправого) «неба»! И он попытается заставить платить – за собственную его, Сальери, ошибку – «небо». И «небо», по приговору Сальери, должно будет заплатить Моцартом.
Моцарт будет убит. Моцарт не может не быть убит. Этого требует весь разум, вся логика, вся рационалистическая природа Сальери! Тогда-то и восстановится «справедливость». Математическая справедливость. Логическая справедливость, а между тем (если воспользоваться выражением Белинского) «справедливость, парадоксальная в отношении к истине». Тогда-то и учредится «правда» – неотличимая от «алгебры», «разума» или неподвижного, глухого сердца…
И когда яд уже брошен в стакан Моцарта, Сальери плачет.
Вчитались ли мы в «эти слезы»?
Они кажутся – по инерции нашей совести – слезами глубокого душевного потрясения, родственного раскаянию… Тем более, что Сальери просит погубленного им, отравленного уже Моцарта: «Продолжай, спеши Еще наполнить звуками мне душу…» Вот и мнится, что это горчайшие слезы, запоздалые слезы истинной, разом воспрявшей, хоть и запоздалой, любви. Однако это не так!.. Сальери и впрямь испытывает глубокое душевное волнение. Но это не горькое, а счастливое волнение. Миг убийства Моцарта – это для Сальери «звездный час». Звездный час его сухой, исковерканной – врожденной ему – рационалистской души. Ведь вот что говорит он (вслушаемся; да не заслонят нам эти, на миг умилившие нас, слезы строгой действительности пушкинского текста!):
…Эти слезы
Впервые лью: и больно, и приятно,
Как будто тяжкий совершил я долг,
Как будто нож целебный мне отсек
Страдавший член!..
«Долг» – это, в частности, восстановление «справедливости», попранной «несправедливым», «неправым» небом. Это долг перед самозвано довлеющим разумом, всецело сливающийся для Сальери с долгом перед собой – носителем такого разума. Характерно: не совесть, а долг воодушевляет Сальери. Сознание исполненного долга сладко, «звездно» переполняет его. А если ему также «и больно» («и больно, и приятно»), то это потому, что «звездный час» – час не простого, «односложного», идиллического блаженства: это некая симфония ощущений с доминантой взволнованного торжества, глубокого ликования, прорывающегося сквозь все другие, разнозначные, разновеликие ощущения. Ведь это час напряжения всех сил, отпущенных человеку!
Но для чего это: «Продолжай, спеши Еще наполнить звуками мне душу…»? Это не столько любовь к «звукам», сколько некое сладострастье, острейшая из всех сладость – миг наивысшего самоутверждения: вот ведь как труден, тяжек, огромен «долг», исполненный им, Сальери; это, быть может, в сущности, даже подвиг: вот ведь кого убил он, человек долга!.. Сальери, конечно, не в силах сейчас толком, с академизмом и словесной вескостью, обычно присущей ему, оценить эти падающие «звуки». Но главное: что убил он того, кто и в час смерти неотлучен от музыки, кто есть воплощенная музыка, гармония, а иными словами, «бессмертный гений», – это открыто для Сальери даже в миг острого, почти застилающего сознание волнения, глубокого его потрясения собою. Моцарт последним часом своим, этим фактом музыки, звучащей даже и в такой, последний его, миг, невольно подтверждает величину, значительность содеянного Сальери. Величину свершенного злодейства, или «тяжкого долга»… Этот «долг» столь слит с существом Сальери, столь бескорыстно-корыстен, столь гармоничен относительно его души, что исполнение его, это практическое торжество гармонии между разумом и эгоизмом, это убийство уподобляет Сальери своему физическому исцеленью: «Как будто нож целебный мне отсек Страдавший член!..»
И лишь на миг испытывает он – не стыд, но как- будто неловкость перед Моцартом. А вернее – неловкость за Моцарта, ничего не понимающего в этой «звездной» минуте. «Друг Моцарт, эти слезы… Не замечай их», – говорит он. Потому что это слезы не над Моцартом, не о Моцарте, не по Моцарту – «эти слезы» суть слезы острейшего, досель небывалого еще в такой мере («…впервые лью»!) самовосхищения Сальери…
* * *
Рационалист не знаком с категорией совести. Она всецело замещена у него долгом. Ибо долг можно разумно мотивировать. Совесть же – неразумна, «нерациональна». Она способна противоречить долгу, противоборствуя исполнению его. Ибо долг, в сущности, не враждебен эгоизму. Меж тем как совесть отрицает какой-либо эгоцентризм своего носителя.
Сальери классичен как человек долга. «Тяжкий долг», совершенный им, это не долг перед искусством, пусть и ложно понятый долг перед ложно же понятым искусством. Это долг прежде всего перед самим собой, единичным собой – своим честолюбием, своей жадностью к славе, своей жизнью, «…я избран, чтоб его Остановить, – не то мы все погибли. Мы все, жрецы, служители музыки, Не я один с моей глухою славой», – говорит Сальери. На самом деле озабочивают его даже не «мы все» – подобные ему компонисты и капельмейстеры, кропотливые муравьи в кружевах и камзолах, – но как раз «я один», он один, желающий не только не погибнуть, но и, хоть бы насильственно, утвердить свой гений, «…наконец, нашел Я моего врага», – тут же и проговаривается он, и мы понимаем: интерес лично-эгоистический только прикрыт групповым эгоизмом.
И все ж это не слишком искреннее рассуждение Сальери – «заступника» за «всех» («нас всех»), как и за искусство, – характерно. Характерен сам факт подобного рассуждения перед убийством… Сальери не дорастает до «могучего» злодея – романтического, «героического» злодея. Он, как видим тут, злодей не по единой лишь страсти, чистой страсти – он злодей также и «по уму». Ему недостает безоглядности в исполнении своей злодейской воли. Прямоты и слепой, безоглядной отваги. Он заботится о «доброй» славе – добром имени. Он оглядчив, расчетлив, «предусмотрителен» – ищет моральное алиби в «объективном», то есть «благовидном», оправдании зла, как ни жалок этот расчет, эти усильные потуги связать концы с концами… И вот накатываются «слова, слова, слова», беспомощные, нелепые, нелогичные – в устах умного Сальери. Пустые, притворные слова, которые, как, должно быть, догадывается и он сам, никого не в силах убедить. Сальери – «на всякий случай» – актерствует на авансцене, в последний раз играя роль «служителя музыки» и уже совсем плохо ее играя. «Что пользы, если Моцарт будет жив И новой высоты еще достигнет? Подымет ли он тем искусство? Нет; Оно падет опять, как он исчезнет. Наследника нам не оставит он. Что пользы в нем?..» – говорит Сальери, хотя все это рассуждение не более глубоко, философично, чем если б сказать: что пользы – кому-либо – жить, когда неизбежна смерть?..
Чему ж – в таком случае – завидует он, «мучительно» завидует? Тщете?.. Из чего ж хлопочет о собственном первенстве, если любая «песнь райская» столь мимолетна для мира, бессмысленна для судьбы искусства – канет, исчезнет, развеется вместе с исчезновением самого своего творца?.. И как увязать этот скепсис с недавними словами Сальери о «бессмертном гении», каким наградило «небо» Моцарта?
Все пессимистическое, скептическое рассуждение Сальери о бесследности «песен райских» для искусства, для мира, конечно же, лицемерно, лживо. Это, впрочем, неудивительно, ибо Сальери всегда, как-то органически, лжив. Рационалист неизбежно лжив, ибо заведомо следит всякий раз не правду, а логику. Некую математическую увязанность посылки и вывода. А из суммы таких, хоть бы и «очевидных», логичностей все-таки не складывается правда.
Однако в круг гениев попадает тут и Сальери; ведь Моцарт сказал: «Он же гений, Как ты да я». Но Моцарт все-таки не бахвал да и не льстец! И мы начинаем понимать, что «гений», в устах Моцарта, – отнюдь не искусствоведческая оценка конкретному автору (Бомарше ли, себе ли, или Сальери), не особое личное самосознание, но как бы общее, естественное условие, заведомая предпосылка, без которой и попросту невозможно искусство. Какое бы то ни было, то есть, собственно, единственное, постоянно равное себе, «единосущное» искусство, не делимое Моцартом на разряды и ранги, сравнительные величины его творцов. Слово «гений», в устах Моцарта, справедливо толковать как просто «художник»: оно, у Моцарта, знак общности, а не различия творцов. И представления пушкинского Моцарта об общности между художниками (будь то музыканты или поэты), между разнообразными жрецами «единого прекрасного» не позволяют трактовать идею «маленькой трагедии» как «вопрос о сущности и взаимных отношениях таланта и гения»4. Ведь это означало бы – пойти вслед за Сальери, с его «алгеброй», ревнивой иерархией «степеней».
Талант и гений… Нет такого противоположения ни для пушкинского Моцарта, ни для самого Пушкина! Нет меж ними острых коллизий, антагонизма, «несовместности». И если противоположение в паре: «талант – гений» возникает, если намечается между ними режущая «несовместность», значит: не гений перед нами или – не талант; значит, кто-то, один из них, не по праву попал в эту – дружественную – пару… Этого-то и не понимает Сальери, как всегда думающий об иерархии в искусстве, озабоченный первенством, классификациями, исчислением величин. Он думает о художнике не как о типе, несущем родовые черты, но как об обособленном индивиде и потому ищет единичные прецеденты, разыскивает в истории убийцу-творца, творца-убийцу: «А Бонаротти?..» – пытается ухватиться он не за Бомарше, так за «Бонаротти» – в жажде следить не общее, а единичное, исключительное, авось и «вкрапленное», чтоб хоть оно «узаконило» самого Сальери, оказалось «совместным» с Сальери.
Но пальцы умного Сальери опять хватаются за воздух.
…Или это сказка
Тупой, бессмысленной толпы – и не был
Убийцею создатель Ватикана? —
говорит он, спрашивает, а сам словно катится уже на дно этой «тупой, бессмысленной толпы»…
* * *
Сальери и впрямь умен. Ведь как ни жаждет он признания, награды, а вот все-таки не верит – высшему из авторитетов! – Моцарту, когда тот говорит: «…Он же гений, Как ты…». «Свидетельствам» Моцарта «в пользу» Сальери склонны порой верить читатели «маленькой трагедии», но не ее угрюмый герой. Он-то чует: не о гении в оценочном смысле слова ведет Моцарт речь, а вообще об искусстве. Слова Моцарта не оставляют для умного Сальери никаких надежд.
И ведь как корректен, тактичен – непроизвольно, как будто нечаянно – «беспечный» Моцарт относительно истины! Оба раза, когда он вроде бы восхищенно оценивает Сальери, его речь заканчивается коротеньким – но как не заметить его! – «Не правда ль?». Оно, конечно, многозначно в своей живой интонации. Тут и приглашение к собеседнику – соучаствовать в высказанной мысли; тут и деликатность, избегающая категоричности; тут и подчеркивание высказанной мысли; но тут вместе с тем и неуловимое словно бы отрицание адресованных Сальери похвал и, во всяком случае, сомнение в них…
Сальери не отвечает на эти «Не правда ль?». То есть не отвечает прямо, не отвечает самому Моцарту. «Ты думаешь?» – лишь однажды (в первый раз) откликается он, и тут же следует пушкинская ремарка: «Бросает яд в стакан Моцарта». И возможно ли большее доказательство тому, что самолюбивый, тщеславный Сальери ни на секунду не отнес к себе эти, казалось бы, максимально лестные для него слова: «…Он же гений, Как ты да я…»?
Убийство Моцарта при этих именно словах есть исчерпывающее признание человека ремесла, что он не в состоянии не только сравняться с «гением», художником, но и вообще как-либо сотрудничать с ним. Что, не умея сосуществовать с ним, он может «утвердить» себялишь убийством его – антипода, «врага», гения (а собственно, и просто творца).
Но может ли он впрямь утвердить этим себя?
* * *
Слова Моцарта о гении и злодействе сыграли нечаянно роковую роль… Собственно, еще до этих слов Сальери, зная, что он – не гений, решился на убийство. Так что, казалось бы, Моцарт своей ослепительной в простоте ее формулой не внес ничего нового в ситуацию, клонящуюся к убийству. Ничего нового, кроме предрешенности такой ситуации с развязкой-убийством или по крайней мере неуникальной возможности ее. Ничего нового, кроме пророчества полного крушения Сальери… Личная воля, мучительное ожидание, со стороны Сальери, верного, точного мига («Теперь – пора!»), многосложные рассуждения его в пользу убийства, богоборческий вызов «небу», так сказать – «героическая» («я не трус») личная решимость на «подвиг»-«долг» – все это, обеспечивавшее Сальери пусть не художественную, но все же индивидуальность, перешло в план банальности, перекрылось неоригинальным общим законом для людей типа Сальери. «Гений и злодейство – Две вещи несовместные»; и, значит, не «гений» (то есть всякий чуждый духу творчества, жизненосному духу созидания – в великом ли, в малом ли) со «злодейством» в принципе совместим?.. Так Сальери уравнивается с неким безликим множеством, которое даже шире «всех нас», кропотливых «жрецов, служителей музыки» с их «глухою славой»; которое размывает цеховой, кастовый круг «надменных» профессионалов «музыки»…
Убийство Моцарта оказывается лишь звеном, ступенью крушения Сальери. Крушения, которое проходит даже и через Сальериев «звездный час».
* * *
«…Неправда: А Бонаротти?» – в последний раз ухватится он за «пример», «прецедент», побивающий Моцарта, но тут же услышит рядом с собой колыханье «тупой, бессмысленной толпы», точно как он, Сальери, точно тем же, что он, «опровергающей» Моцарта…
Как же умный Сальери совмещается в своей философии со «сказкой тупой, бессмысленной толпы? Совмещается умом и духом («смыслом») своим – с нею?
Но он всегда был, в сущности, человеком толпы. Некоего роя, из которого он «усильно» пытался выскочить, вырваться, обладая повышенными, сравнительно, музыкально-техническими данными (или способностями), но неся на себе, однако, «духовную» печать этого «роя», «тупой, бессмысленной толпы» – ее страсти, ее идеалы, ее антидух. Зависть, тщеславие, страсть к первенствованию, пусть и внешнему; инстинкт самовыживания, своекорыстья, возводимый в философию «справедливости», «правоты» и разумной «нормы»; самодовольство, которое предполагает обвинение хоть бы и целому миру, если мир не воздаст награды тому, кто сам так доволен собой, – вот черты человека толпы, или «роя», и особенно – повышенных способностей человека толпы. Эти повышенные способности, выражающиеся в усидчивости и переимчивости, прилежании к учению, в терпеливом, расчетливом самоограничении, в культе «всесильного» рукомесла, в имитационных свойствах и целеустремленности, неизбежно питают и обольщают самолюбие, разжигают жажду славы, ибо они не имеют опоры в духе. Выкристаллизовавшись в «толпе», выделившись на фоне ее, они научают своего носителя презирать толпу, но не в силах его от нее оторвать. Они внешне отчуждают его от нее, но не подымают над нею.
«Из всех болезненных стремлений, страстей, странностей – самые ужасные те, с которыми родится человек, которые, как проклятие, получил он при рождении вместе с своею кровью, своими нервами, своим мозгом», – говорил о Сальери Белинский.
Проклятие Сальери, пожалуй, в том и состоит, что он, человек толпы, пожелал сравняться с «гением». Это трагедия антидуха, позарившегося на чуждые ему сферы. Трагедия «чада праха», посягнувшего на «бессмертного гения»…
Но может ли антидух быть субъектом трагедии?
Он вносит ее в мир, как дикую дисгармоническую ноту, ничего не зная о том катарсисе, который дарит нам откровение гения да и вся несовместность «сына гармонии» с умным, способным, «непокладающим рук» тружеником убийств.
1981
Чаша дружбы
Из «Притчи о Моцарте»
Трижды на протяжении «маленькой трагедии» Моцарт называет Сальери другом. И всякий раз – в ярком контрасте с чувствами, планами Сальери. Всякий раз – впросак. И чем больше впросак, тем тверже, полнее звучит это обращение: друг. Это подобно, пожалуй, тезе и антитезе в музыкальном произведении, двум несогласным темам, разрастающимся, все драматичней звучащим в оркестре, в сгущении туч, которые неминуемо разразятся грозой.
«Нет, мой друг5, Сальери! Смешнее отроду ты ничего Не слыхивал…» – в первый раз говорит Моцарт, непосредственно за тем, как Сальери наедине с собой – наедине с нами – признался в лютой зависти к Моцарту.
Впрочем, это «мой друг» – еще только, пожалуй, принятая в обществе любезно-доброжелательная форма обращения, смягчающая речь, чтобы та не звучала холодно, официально. Эта форма не непременно предполагает истинную дружбу, как, кстати сказать, зависть, мучительная зависть, в которой признался Сальери, не обязательно предполагает убийство. (Для убийства ей надобно пройти путь до ненависти, развиться в ненависть, не оставляющую места тому мучительному, непроизвольному любованию, которое допускает, а быть может, и предполагает зависть, гложущая прежде всего самого завистника!)
«Представь себе… кого бы? Ну, хоть меня – немного помоложе; Влюбленного – не слишком, а слегка – С красоткой, или с другом – хоть с тобой…» – во второй раз произносит Моцарт это слово («друг»), и как раз после того, как Сальери с большим раздражением, даже негодованием выказал свое неприятие поведения, строя чувств – «нежданной шутки» – Моцарта, решившего угостить Сальери искусством «слепого скрыпача»…
Выказал не только нелюбезность к гостю, но, пожалуй, оскорбил его своей нетерпимостью, не тая, не смиряя своих расхождений с ним, и загладил обидную свою вспышку неловко, с грубоватой поспешностью – не извиняясь, а попросту переходя на другое: «Что ты мне принес?»
Впрочем, Моцартово «с другом – хоть с тобой…» и тут звучит еще без твердой определенности, звучит предположительно: с кем бы?.. «Хоть с тобой» – подобно: «Представь… кого бы? Ну, хоть меня…» Тут Сальери оказывается другом весьма условно, лишь ради подручного примера, умозрительной сцены, приблизительным очерком которой предваряет Моцарт исполнение своей «безделицы». И этот пример: «с другом – хоть с тобой…» – так же не обязателен, как, в свою очередь, негодование Сальери на легкомысленную, «кощунственную» шутку Моцарта и размолвка, с ней связанная, не обязательно вещают убийство…
И лишь в третий раз – когда Сальери «бросает яд в стакан Моцарта» – Моцарт говорит твердо, с наибольшею полнотой сердечного смысла, явно и прямо разумея вот этого своего собеседника – Сальери, сидящего с ним за одним столом:
За твое
Здоровье, друг, за искренний союз.
Связующий Моцарта и Сальери…
Это «отвердевание», вызревание полновесного щедрого смысла, усиление интонации, набирающей вескость, звонкость сообразно столь же растущей обратности реальной (Сальериевой) ситуации, слепо, зряче, наконец и спешно движущейся к злодейству, выдержано по всем правилам контрапункта, музыкального художественного алогизма, способного передать фантастическую правду действительности.
«Партия Сальери» в этом ее плане – «дружбы» к Моцарту – строится короче и проще. «Друг Моцарт», – произносит Сальери лишь однажды, лишь при развязке их отношений, лишь после убийства, ибо лишь труп Моцарта («врага», «злейшего врага») может быть воспринят как друг «честным» Сальери. Мягкое, нежное, то бишь размягченное, это «друг Моцарт» звучит жутковатым лиризмом, сообщая финалу вещи болезненную, зловеще-ласковую беглую краску, которая тут же поглотится, впрочем, высокой, открытой трагедией – Моцартовым «Реквиемом», мощным светом «бессмертного гения», покидающего мир.
Удивительна выносливость Сальери, ведущего двойную игру! Удивительна и «честность» его, лишь однажды назвавшего Моцарта другом, лишь в тот миг, когда Моцарт вполне уже на пороге смерти! Честность, обусловленная ненавистью. Слишком большой, чтоб язык повернулся назвать другом живого, еще не обреченного смерти Моцарта! И Сальери именует его так, лишь убедившись, что всецело удался трудный, баснословно счастливый, идеально выполненный замысел злодейства.
Постой,
Постой, постой!.. Ты выпил!.. без меня? —
не сразу верит Сальери сбывшемуся счастью и даже как будто теряется, а вернее – словно бы жаждет продлить вожделенный миг. Что в этом троекратном «Постой» – бессознательное заклятие счастливого мгновения, а не трагическая потрясенность содеянным, это доказывается спешным, находчивым враньем Сальери. Вот этой лицемерной добавкой: «…без меня?» («…выпил!.. без меня?») – будто Сальери непременно надобно было чокнуться «за искренний союз» с Моцартом или вместе с ним выпить… яду!
Это – вранье для Моцарта, Ведь только что, именно бросив «яд в стакан Моцарта», Сальери торопил, понукал его: «Ну, пей же». Без тоста и, кажется, вне своего участия. Так надо же как-то объяснить теперь эту восхищенную растерянность – это «удерживание», попытку замедлить, «остановить» мгновенье!..
Остановить – тут не значит пресечь; значит – продлить. И Моцарт, сверхъестественно чуткий Моцарт впервые… почти груб. Грубо-отрывист:
Довольно, сыт я.
Словно б именно: длить – довольно. С тебя – довольно. Как достаточна и сытость самого Моцарта: ложью? Смертью?..
Слушай же, Сальери,
Мой Requiem. (Играет.)
Но «Мой Requiem» слышится тут для Сальери (да и для нас) не как: «мою музыку», «мое сочинение – Requiem», но как: голос моей смерти, моего погребения, голос заупокойной обедни по мне… Которой заканчивается обед в трактире.
Словно бы Моцарт сам объявил тут о своей смерти. И только теперь, вполне удостоверясь в безупречно, безусловно содеянном, Сальери называет его другом, а вместе с тем – плачет.
«Ты плачешь?» – Моцарт прерывает игру. И по той же огромной своей чуткости больше не продолжает ее, несмотря на призыв Сальери: «…спеши Еще наполнить звуками мне душу…» Музыка словно сама собой замирает, встретившись с торжествующим злодейством. Немеет, неуместная здесь…
Музыка в «маленькой трагедии» вообще звучит не иллюстративно, но как развитие действия, будучи в этом смысле равноправной с поэтическим словом. И всякая пушкинская ремарка о Моцарте: «играет», – равносильна тому, как если бы Моцарт говорил или даже совершал поступки. Мы, читатели, должны слышать – в воображении, воспоминании – музыку Моцарта, не торопясь дальше по тексту, всякий раз, как Пушкин указывает: «Играет».
Музыкальные «монологи» Моцарта – это не аппликации, но мощная внутренняя пружина действия, а пресечение музыки, фортепианного монолога – знак существенного поворота в происходящем на сцене, в душах обоих героев.
Моцарт прерывает игру:
Ты плачешь?
Значит, он слышит слезы «друга»? Значит, это не тихие, беззвучные слезы, безобидное, не отвлекающее исполнителя умиление гармонией льющейся музыки?.. Значит, это иные слезы, перебившие игру Моцарта, помешавшие ей сторонним своим, чуждым звуком… И неспроста Сальери го- ворит Моцарту об «этих слезах»: «Не замечай их…» Потому что Моцарту отнюдь не должно видеть и слышать их, понимать их!
«Друг Моцарт… Продолжай, спеши…» – уводят Сальери Моцарта от «этих слез».
И тут важно обратить внимание, что первую часть краткого своего монолога («Эти слезы…» – до слов: «Друг Моцарт…»), монолога после вопроса Моцарта: «Ты плачешь?» – Сальери произносит в сторону, хотя Пушкин не дал тут ремарки, поскольку вообще не потратил на поведение Сальери ни одной ремарки, кроме: «Бросает яд в стакан Моцарта».
Скудость авторских ремарок относительно Сальери прямо связана с образом действующего лица. Эта скудость очень заметна на фоне целого ряда прямых указаний на жесты, движения, действия Моцарта: «хохочет»; «за фортепиано»; «за фортепиано»; «Играет»; «Уходит»; «Пьет»; «Бросает салфетку на стол»; «Идет к фортепиано»; «Играет»… Обилие ремарок, отражающих поведение Моцарта на сцене, – знак живого, жизнедеятельного характера, а также его сложности – непредугадываемости реакций, подвижности его состояний, «многоликости» и многозначности его, выражающего себя не только в слове, быть может, даже и не столько в слове, – потому что малоречивому Моцарту тесно в словах, как ни глубоки его лаконичные речи; ему необходима для выражения себя музыка да и вообще движение: он не только мыслит, но в полном смысле живет на наших глазах! В откровенном, богатом его сценическом поведении выясняются перед нами многие стороны его жизни, разнообразные – а не только мыслительные – ее проявления.
Сальери же вполне умещается в своих речах, вполне выражает и обнажает себя в словесном размышлении (как ни лживо и хитроумно оно порой), и нет нужды дополнять или комментировать его слова указанием на жесты, позы, движения – кроме того главного, а можно сказать – единственного, движения, когда он «бросает яд в стакан Моцарта». Упрощенности характера, его сравнительной однолинейности соответствует и внешняя статичность его, которая способствует впечатлению мертвенности героя, отчужденного от многогранной, искрящейся, животрепещущей жизни.
Если в Моцарта надо вслушиваться и вглядываться, едва поспевая за его «переменчивостью» – быстротою и тонкостью эмоциональных красок, сменяющих друг друга, сливающихся, набегающих друг на друга в его словах и движениях, то относительно Сальери приходится только тщательно взвешивать его самооправдательные слова, идя индуктивным путем к оценке искренности его заверений и признаний.
Как и сама жизнь, Пушкин не делает нам поблажки: не подсказывая заключений и выводов, он с огромною точностью показывает нам жизнь в ее лукавой понятности и самоакцентированных сгущениях, обманчивой сложности и обескураживающей простоте. Он показывает нам те моменты ее, где особенно вызрели ее тенденции, приглашая нас самих выстроить «всю» панораму прошлого и возможного будущего, распутать тугой клубок, в котором нет, однако, ни одной лишней или случайной нити. Именно в этом, последнем, отношении жизнь, показываемая им, «действительнее самой действительности», а иными словами, является почвой для самопроизрастания мифа…
Итак, слова:
Эти слезы
Впервые лью: и больно и приятно.
Как будто тяжкий совершил я долг,
Как будто нож целебный мне отсек
Страдавший член! —
произносит Сальери именно в сторону. Они не для Моцартова слуха, и Моцарт не слышит их. Иначе странно было бы, что он, да еще столь тревожный, как в эту встречу с Сальери, не заинтересовался: какой тяжкий долг совершил Сальери? что сделал он?.. Ведь если кто исполнил нынче долг, то, пожалуй, именно Моцарт: написал Requiem, выполнил заказ, завершил большую работу… Иначе странно было бы, что Моцарт, хотя и прервал музыку (свою игру), продолжает воодушевленно беседовать с Сальери, и даже – со счастливой, безоблачной интонацией, сверкнувшей в последнем его монологе при мысли о жрецах «единого прекрасного»…
Но Моцарт не слышал признания «друга», признания, вырвавшегося, когда Моцарт объявил о своей смерти («Мой Requiem»). И, не слышав слов Сальери о совершенном тяжком долге, «ноже целебном» – пресекающем жизнь Моцарта, – он готов счесть растерянность, косноязычие застигнутого в слезах Сальери да и сами «эти слезы» за знак чрезвычайного душевного волнения, вызванного музыкой Requiem’a. Но и при этом, с интуитивной своей точностью, он отмечает не умиленность, растроганность «друга», но потрясенность, похожую на… поверженность:
Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии! —
говорит Моцарт.
Не красоту, не благодатность, не радость – силу этой «царицы грозной» (какова она, Гармония, для Сальери)!
И лишь позже, отвлекшись от слушателя и задумавшись о создателях, творцах «вольного искусства», он говорит о счастье, приносимом Гармонией:
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.
Праздных… Вольных! Не угнетенных «усердием», как и заботой о пользе. Видящих, смысл Гармонии в счастье бескорыстно предаться ей. Бескорыстно, самозабвенно служить «единому прекрасному»…
И есть ли непреложные основания полагать, что, говоря: «Нас мало избранных…», – Моцарт имеет в виду Сальери? Разве Сальери кажется ему «счастливцем праздным»? Да еще после сцены со «слепым скрыпачом»?.. Вряд ли! Вряд ли умный Сальери может казаться таковым – кому бы то ни было… Да и назвать так усердного Сальери значило б только обидеть его.
В последнем монологе Моцарта переплетаются несколько тем, несколько объектов размышлений. Вернее – сменяют друг друга, вовсе не прямо друг с другом соотносясь, Мысль о «счастливцах праздных» музыкально и по существу достаточно обособленна. Это, пожалуй, вполне самостоятельная партия одного из ведущих инструментов в той симфонической картине, какою является этот Моцартов монолог. Это становится ясным, когда задумаешься вообще о строе речи Моцарта, совсем не похожем на четко-логические речевые конструкции Сальери, – о «текучей», переливающейся Моцартовой речи, где строго логические связи заменены свободно-ассоциативными, мысль «самовозжигается» вне заданного плана и сочетается с другими по творческим законам союза, присущего гармоническому мироощущению «Довольно, сыт я», – с неожиданной резкостью сказал Моцарт, словно бы желая пресечь лицемерную дружественность Сальери, которой прежде как будто не замечал, не настораживался…
А может быть, это мы не замечали истинного его ощущения Сальериевой «дружбы»? И если вглядеться внимательно, не увидим ли: на всем протяжении пьесы Моцарт не столь уж уверен, что Сальери – его друг, а способность, даже стремление Моцарта к «искреннему союзу» с не похожим на него, Моцарта, Сальери не означает, что Моцарт считает этот союз данностью…
Моцарт совсем не уверен, что Сальери – его друг! Моцарт постепенно- идет, «движется» к этой дружбе, хотя и желает ее, как то вообще свойственно его открытой, доброжелательной душе.
Иной миг кажется даже, что «друзья» лишь на наших глазах толком знакомятся друг с другом – начинают толком друг друга узнавать.
Моцарт идет навстречу дружбе с Сальери вопреки несогласиям, размолвке, спору, то и дело затеваемому хозяином, который ни одного поступка, ни одного слова Моцарта не в силах оставить без возражения. «Дружба» намечается, собственно, только в миг перед обедом – в связи с обедом, когда Сальери, одушевляясь коварной мыслью, нежданно и вроде бы чтоб погасить все прежние, пустые якобы расхождения, предлагает:
Послушай: отобедаем мы вместе
В трактире Золотого Льва.
«Пожалуй», – соглашается Моцарт. «Я рад», – говорит он. Говорит тепло, а впрочем, и чуть подчеркнуто, словно хочет сказать, что ценит дружелюбное предложение.
Моцарт не предполагал совместного обеда, когда шел к Сальери, гонимый «черным человеком»… Подобно тому как Сальери не предполагал прихода Моцарта, когда произносил свой монолог о зависти к нему. Моцарт не рассчитывал обедать с Сальери. И потому —
Но дай, схожу домой, сказать
Жене, чтобы меня она к обеду
Не дожидалась.
«Жду тебя, смотри ж», – строго, тревожно вослед ему говорит Сальери. То есть: не обмани («смотри ж») моей надежды, внезапного моего везения. Не ускользни! Ведь, быть может, тут со стороны Моцарта вежливая уловка, за которой – обман, уклончивость, отказ от приглашения? Ведь, быть может, жена удержит Моцарта дома?..
Сальери так мало знает Моцарта, что не верит его слову, его обещанью, его искренности. И тревожится там, где, с Моцартом, это совершенно напрасно!
Очевидно: назначенный сейчас обед – первый совместный, приятельский обед Моцарта и Сальери. Первый. Который мог бы послужить скреплению дружбы, так обычно и скрепляемой: ритуально. Вот ведь, ожидая Моцарта, чтобы отправиться в трактир Золотого Льва, Сальери вспоминает разные «трапезы» в прежних своих компаниях, и среди них – ни одной с Моцартом. То были другие, не вполне достойные «заветного дара любви», «дара Изоры» сотрапезники:
…сидел я часто
С врагом беспечным за одной трапезой
И никогда на шепот искушенья
Не преклонился я, хоть я не трус.
Хотя обиду чувствую глубоко…
…Как пировал я с гостем ненавистным,
Быть может, мнил я, злейшего врага
Найду…
…Тогда не пропадешь ты, дар Изоры.
И я был прав! и наконец нашел
Я моего врага…
…Теперь – пора! Заветный дар любви,
Переходи сегодня в чашу дружбы.
До сегодня Сальери не видел Моцарта за своим пиршественным столом, за «одной трапезой» с собою. И лишь сегодня такой – беспримерный, долгожданный – обед: со «злейшим врагом», воплощением «злейшей обиды», с каким не сравнятся все прежние, – с Моцартом!..
Моцарт же смотрит на дело иначе. Он, конечно, не может оскорбить отказом, а тем паче обманом дружелюбное, каким внешне выглядит оно, предложение Сальери («Послушай: отобедаем мы вместе…»). И, гонимый «черным человеком», желая уйти, скрыться от него, он, как то и вообще бывает с обреченными в тесном круге смыкающейся судьбы, приходит к нему же, «в трактир Золотого Льва»: «Вот и теперь Мне кажется, он с нами сам-третей Сидит»… Моцарт с трудом, большим трудом на сей раз преодолевает свою пасмурность, этого черного призрака – «виденье гробовое», которое приблизилось как никогда близко, придвинулось вплотную, «сам-третей сидит»… И все-таки Моцарт смотрит на совместную трапезу с «коллегой» – суровым, слишком раздражительным, нетерпимым, но теперь оживленным, развеселившимся Сальери – так, как и смотрят на подобные встречи, «трапезы» в отдельной, «особой комнате» трактира прямодушные, открытые люди, чуждые задних мыслей, недоверчивости и опаски уронить свое достоинство щедростью, дружественностью:
За твое
Здоровье, друг, за искренний союз,
Связующий Моцарта и Сальери,
Двух сыновей гармонии, —
пьет Моцарт. За будущее, начало которому положено, – может быть, скреплено этой вот трапезой в трактире Золотого Льва, где поднята Моцартом «чаша дружбы»…
Моцарт желает этого будущего – союза, «искреннего союза» – равно и себе, и Сальери, и для себя, и для Сальери.
«Зарождение» дружбы между Моцартом и Сальери выпадает как раз на час смерти Моцарта, когда яд брошен уже в стакан Моцарта (в «чашу дружбы») и яд этот выпит за здоровье Сальери, за «искренний союз» лиц несовместных…
Развернутый Пушкиным сюжет отношений героев может быть прочитан так. С немалыми, кажется, основаниями прочитан не как давняя дружба с трагической развязкой ее, а как лишь намечаемая Моцартом – которой вовеки не состояться в действительности! – дружба между не слишком близкими знакомыми, нечасто встречавшимися, хоть и с вниманием (а со стороны Моцарта – доброжелательностью) следившими, больше издали, друг за другом.
«Ты здесь!» – поражается Сальери пришедшему к нему Моцарту. «Давно ль?»
«Сейчас», – отвечает Моцарт.
Недавно!
«Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?» – спрашивает Сальери в трактире. Потому что многое в Моцарте для него – новость. Неизвестно ему. Неожиданно для него. И, будучи придвинутым близко, непосредственно к зрению, слуху, ощущенью Сальери, поражает своей непредсказанностью, «беззаконной» непредсказуемостью…
Их личные отношения не имеют давности. Они складываются и развязываются «сейчас». На наших глазах.
Что никакой давности и, во всяком случае, глубины нет за личными этими отношениями, узнаем из слов самого Сальери. Который досель не только не пировал (не обедал вместе) с этим «гостем ненавистным», или «злейшим врагом», но и вообще до прихода Моцарта, в первом своем монологе, ничего конкретного, очевидческого не может сказать о Моцарте. Тут, в первом его монологе, много автобиографических сведений, но чувство к Моцарту («Я завидую; глубоко, Мучительно завидую») дано совершенно поверх личных каких-либо взаимоотношений. И это не потому, что Сальери склонен к сверхличным каким-нибудь мыслям. Нет, он, самовлюбленный мученик надменной и завистливой своей «музыки», отнюдь не склонен к сверхличным мыслям!
«О Моцарт, Моцарт!»… Да, Сальери много думает о Моцарте. Много завидует Моцарту. Но что знает он о нем? Помимо его славы? Помимо его гения, воплощенного в музыке?.. Что знает он о Моцарте-человеке? О жизни Моцарта?..
«Гуляка праздный», – говорит он. Но ведь так сказать мог бы, пожалуй, отнюдь не близкий Моцарту человек. Именно – посторонний человек. Так, быть может, даже и говорил о Моцарте «весь город», пресловутые «все», на которых любит ссылаться Сальери («Все говорят; нет правды на земле» – с этой опорой на мнение «всех», как мы помним, и появился он на сцене). Хотя в этой характеристике не только сугубая неточность (превратность), но и скучнейшая банальность – нечто вроде обычного тавра, которым злословие толпы способно означить едва ли не всякого, о ком чует, что тот – не «как все», не как она… «Гуляка праздный» – это, на языке толпы, вечно озабоченной «презренной пользой», все-таки именно огульное («бездельник») и не очень-то резкое по форме ругательство, самое общее выражение ее отчуждения от Моцарта. Слишком удалена «тупая, бессмысленная толпа» от Моцарта, слишком не осведомлена о нем, чтобы сказать о нем определенней, с конкретною уничижительностью – хоть, например, «повеса» или же «игрок, который Гремит костьми да груды загребает», как с яростью говорит о своем антиподе Барон в «Скупом рыцаре», или еще резче: «Развратников разгульных собеседник»… Так же, в сущности, неопределенно и Сальериево слово «безумец». Если у Барона оно немедля получает разъяснение: «Безумец, расточитель молодой…», то здесь может оно пониматься и просто как «сумасброд», передавая только некую общую противоположность «трезвому» уму…
Сальери, как и толпа, пресловутые «все», или «весь город», слишком мало знает о жизни Моцарта. Иначе, в своем раздражении, разве удержался бы он от какого-нибудь меткого, характеристического штриха, способного «тонко», убедительно, пусть и походя, опорочить «друга», как то может сделать осведомленный, обладая свойствами Сальери? Вот ведь как тонко опорочивает он Пиччини: «Нет! никогда я зависти не знал, О, никогда! – ниже, когда Пиччини Пленить умел слух диких парижан…» Весь яд этих слов относится будто и не к Пиччини – к парижанам, – а вместе с тем соперник все-таки снижен, подсвечен иронически. И удалось это с таким «изяществом» с «полным» сохранением «алиби» оттого. что Сальери мог воспользоваться некой достоверностью – не о Пиччини, так по крайней мере о «его» парижанах: Париж не был музыкальной столицей… Или вот ведь как ловко – с неуловимым высокомерием, тонкой двусмысленностью – отзывается Сальери о Бомарше – комедийном («смешном») писателе или смешном человеке:
…он слишком был смешон
Для ремесла такого.
Остроумная двусмысленность! И похоже, Сальери не ценит особенно приятельства к нему Бомарше – оно словно бы не делает ему особой чести… И выходит: хвастливый рассказ о короткости с Бомарше («Бомарше Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери…»), напоминающий даже лексику нашего Хлестакова («Ну что, брат Пушкин?» – «Да так, брат, – отвечает, бывало…»), завершается все-таки иронией над гением.
Но с чем связано прежде всего это впечатление большого времени, пролегшего между двумя встречами «друзей»?
Оно связано не с «новым» Моцартом, явившимся в трактир, – явно пасмурным уже в самом начале. Ведь Моцарт и в «Сцене I» был все-таки разным (не только веселым и смеющимся) и даже, если вдуматься, «сказывал» уже о «странном случае» – внезапном мраке», «виденье гробовом», хотя «сказывал» в иной форме – музыкой (своей гениальной «безделицей») и предваряющими ее «общими» («…что-нибудь такое…»), образными, иносказательными словами. Впечатление большого времени, разделяющего две встречи «друзей», вызвано и не обмолвкой Сальери («сегодня» вместо «сейчас», «нынче»), объяснимой, должно быть, его необычным, лихорадочным состоянием – накануне исполнения «тяжкого долга», Для какого он «избран»… Это впечатление обусловлено огромной насыщенностью «Сцены 1» (в которой, в сущности, до конца выявлен тип Сальери, предсказаны все возможности его) и тайной пушкинской драматургии, способной дать иллюзию длительности там, где длительность действия даже и невозможна по причине острой «несовместности» героев.
Их личные отношения не имеют давности. Они складываются и развязываются «сейчас» На наших глазах. На наших глазах из более или менее отдаленного приятельства или не близкого знакомства они разворачиваются в полную жизненную «несовместность» этих двух лиц.
И не в том ли разгадка драматургического гения Пушкина? Не здесь ли мерцает сокровеннейшая тайна Пушкина – гения сцены, «бога» сцены, перед которым безнадежно пасует любой современный театр?
Возможность такого прочтения «дружбы» между Моцартом и Сальери только кажется, будто упрощает вещи. Ведь статика внутреннего состояния и отношения героев друг к другу, якобы заведомо связанных дружбой, где Моцарт – слеп, от начала до конца равномерно и необъяснимо слеп, являя самую теплую, беззаботную дружбу к Сальери; Сальери – еще до прихода Моцарта готовится убить его, и первый же монолог Сальери не отличается, в сущности, от показаний убийцы после совершенного преступления, – эта статика, за- данность положений, столь привычная сознанию театрального режиссера, актера, предстает в самом пушкинском тексте неуловимой, но безусловной динамикой; иллюстрации к заранее выясненным в возможных для них поступках характерам оказываются самим движущимся действием, непроизвольно, стремительно проявляющим эти характеры, – и произведение Пушкина, состоящее якобы из немногих психологически заданных, психологически однородных на каждом из полюсов пьесы сцен, открывает свою подлинно драматургическую природу. Оно являет нам механизм сцены в его уникально чистом виде. Являет не «драматическую поэзию», но драматургию как поэзию. С теми же, столь же нерукотворными тайнами, что и тайны сугубо лирической поэзии.
Ведь Пушкин берет историю (отношений Моцарта и Сальери) как будто в ее кульминации, даже – развязке: в день убийства Моцарта. Но внутри этого кульминационного момента, посредством его, «одновременно» с ним, в нем, история эта разворачивает свои последовательные этапы, выводя на саму сцену (а не в пояснительные монологи действующих лиц) основные свои звения. Она содержит лишь мнимую ретроспекцию, которая является для зрителя, в сущности, настоящим, которая и есть настоящее, дающее иллюзию временной длительности – иллюзию прошлого, какое якобы имеют эти только складывающиея на наших глазах личные отношения героев.
Настоящее, которое происходит на наших глазах, начинаясь в доме Сальери, содержит в себе и все будущее. Оно «идет» к будущей своей кульминации, уже само втайне являясь ею, – н ощущение этого обусловлено не нашим историческим знанием об отношениях героев, но их, героев, собственным узнаванием, открыванием, друг друга по мере их живого сценического поведения – самораскрытия, которое при всей сжатости вещи всецело и полностью случается перед зрителем.
Кульминационный момент отношений между Моцартом и Сальери, выбранный Пушкиным, – один-единственный, роковой для Моцарта (да и для «друга» его) день – оказывается и всею историей этих отношений. Так в зерне содержится все растение, все его прошлое и будущее.
Тут в действии заветнейшая – простая, труднейшая для овладения – «пружина театра». Стяжение, «спрессованность» завязки с развязкой – при внутренней развернутости неотвратимости последней… Тут – высочайшая композиционно-сценическая экономность, строго соответствующая психологической правде, которая в данном случае не терпит проволочек в действенном воплощении себя… Головокружительная сценическая экономность, которая пристала не описанию, более или менее стороннему изображению глубины, но самой глубине и правде. Когда минимальное число эпизодов, кратчайшая (полудневная) длительность действия оказывается не отдельными «яркими» примерами отношений героев друг с другом, но всею их взаимною жизнью, всеми этими отношениями, которые равно зарождались бы, тут же сгорая, давая ту же развязку, где бы, когда бы, как бы герои ни встретились близко.
Стремительность и полнота действия, способного вызреть в одном эпизоде (одной встрече «друзей»), пройти весь свой путь в двух сценах, явив на столь малом отрезке времени всю свою протяженность, все, без остатка, свое существо, – служит мысли о безусловной «несовместности» героев, меж которыми не могла произойти более чем одна близкая – лицом к лицу – встреча, потому что любая такая встреча неизбежно привела бы к трагедии. Истории дружбы, длительности дружбы, давности близких личных общений между Моцартом и Сальери не было, потому что ее не могло быть. Потому что их отношения, приняв формы непосредственного, прямого общения, не могут иметь давности, серьезного прошлого, постепенной, тлеющей, правильно развивающейся истории.
Этой стремительностью безвариантного, неотвратимого действия «маленькая трагедия» сближается с трагедией рока.
Моцарт пришел к Сальери не потому, что тот – его друг, не потому, что насущно желал «кое-что показать» ценителю («безделицу», навеянную бессонницей), не потому, что так уж непременно «хотелось Твое мне слышать мненье»9, но согласно «алогичнейшей» драматургии самой жизни. По велению причудливейшего и самого неумолимого из режиссеров, имя которому – жизнь. Потому что в жизни именно так и идут – без складных мотивировок, без внешне видимых, разумных причин: уходя от тревоги, опасности, гибели, спешат безошибочно прямо в объятья к ней… Моцарт, наверное, не пришел бы к Сальери, когда б к нему, Моцарту, трижды не приходил безотчетно встревоживший его «черный человек» – таинственный, мрачный заказчик Requiem’a. Моцарт пришел к Сальери с такой точностью, словно бы к нему, Моцарту, под видом неизвестного «черного человека» приходила тень Сальери, сама – «отслоившаяся» – душа Сальери, полная смерти, полная несовместного с гением зла, – призывая Моцарта в свое логово, к своему брошенному телу, стенающему от мук зависти в безлюдной, одичалой «келье».
О Моцарт, Моцарт! —
горестно восклицает Сальери в конце первого своего монолога после слов о снедающей его мучительной зависти.
Входит Моцарт.
Словно, окликнутый, пришел на зов…
Тут, конечно, момент чудесного, во всяком случае – для Сальери.
Который поражен:
Ты здесь!..
(Даже не вопрос – изумленное узнавание нечаянного, чуда!)
И испуган:
Давно ль?
(То есть неужели слышал признание в зависти, так не вовремя, в непривычке к визитам Моцарта, при открытой двери вырвавшееся у Сальери!)
«Сейчас», – отвечает Моцарт. И это значит: вошел именно тогда, тотчас, как произнесено, названо было его имя.
Чудесность совпадения, пусть и не столь уж редкого в жизни, наводит на мысль о неслучайной случайности. О том, что внешние мотивы действий лишь отражают собою глубинные, подспудные причины событий. Что биография – не самоценна, а есть лишь некая скоропись судьбы…
«Мне совестно признаться в этом…» – говорит Моцарт, рассказав о заказе Requiem’a.
В чем – признаться? В тревоге? В фантастической с виду причине своей пасмурности?.. Или в том, что истинный – несказанный, трагический – смысл прихода его к Сальери и в трактир Золотого Льва не был высказан им?..
1987
Повышенных способностей человек толпы
Знакомясь с огромной литературой о пушкинском «Моцарте и Сальери»,10 сталкиваешься с любопытным обстоятельством: ужасаясь убийству Моцарта надменным профессионалом «музыки», мы, потрясенные великим злодеянием против «бессмертного гения», опускаем некий, так сказать, абсолютный пласт образа Сальери. А именно: что Сальери – вообще убийца. Что не само ремесло (данное ремесло – «музыки»), иссушив, сделало его таковым, не одна тяжкая состязательность с гением – зависть, связанная с соблазнами славы в неподкупном искусстве, не роковая встреча с этой вот «злейшей обидой» – недостижимым Моцартовым гением, – но некая природная заданность, особенность характера, которую, кстати, и уловил (не расшифровав ее) Белинский, говоря о самых ужасных «из всех болезненных стремлений, страстей, странностей» – тех, что, «как проклятие», получены человеком «при рождении вместе с своею кровью, своими нервами, своим мозгом».
Речь о некоей приходной предрасположенности – если не безусловной, то во всяком случае большей, чем у других людей.
Родись Сальери «с любовию к искусству» или к иной какой-то внешней деятельности (при всей относительности, конечно, столь ревниво-завистливой, как у него, любви); встреть он «нового Гайдена» или не встреть, – он убийца по коренному складу своей натуры, по ее преимущественно заявленному «замыслу» – естественному, властно влекущему призванию; убийца, хищно высматривающий жертву…
Право же, заговорил нас все же красноречивый Сальери, опутал «возвышенным» умствованием насчет «героического» своего решения «остановить» Моцарта ради… справедливости, ради, наконец, самого искусства, которому в общем-то бесполезен шальной, случайный, только смущающий дух регулярных тружеников «херувим» – Моцарт с его «песнями райскими», непричастными «бескрылой» земле; «беззаконный» Моцарт, которому нечего делать «в кругу расчисленном светил» и который отнюдь не подымет искусство, творящееся все-таки из земного праха цеховыми «чадами праха» же – хотим мы этого или не хотим!..
Заговорил нас своими «мучительно выстраданными», «глубокими» выкладками Сальери, который желает выглядеть не ординарным злодеем; а поскольку не ординарным, то как бы даже и не злодеем, но героем, идущим на трудный подвиг, недоступный, может быть, разумению многих – и оттого придется даже скрывать от мира свою героическую роль, избегая слова «убийство» и говоря не «убить» – остановить Моцарта…
А между тем – и это легко уясняется уже во второй части «героического» монолога Сальери – он просто убийца, ищущий убить независимо от появления Моцарта и от судеб искусства. Другое дело, что в своем честолюбии и при высокой оценке собственной незаурядности, а также в жажде наибольшей личной выгоды (как представляет он ее, стремясь расчистить «вакансию» гения, беспечно и прочно занятую Моцартом) Сальери долго выжидает своего часа, высматривая добычу (жертву) покрупней, мечтая не о будничном по «масштабу» убийстве, но, как сказали бы мы теперь, об «убийстве века»11. И – чтобы не профанировать «дар Изоры» («последний дар моей Изоры»), «заветный (!) дар любви», да и не профанировать себя самого, призванного к деянью (зло-деянью) незаурядному, – Сальери адски терпелив или трезво расчетлив; он, убийца по властному зову самой своей натуры, готов, однако, прождать чуть не целую жизнь, многократно («часто»!) смиряя свою алчбу. «Быть может, мнил я, злейшего врага Найду; быть может, злейшая обида В меня с надменной грянет высоты…» – «успокаивает» себя он, хотя признается прямо, что «жажда смерти мучила меня» – и «жажда смерти» вопреки первому или первоначальному смыслу, какой вложен по видимости в это словосочетание, прочитывается при внимательном взгляде как жажда не своей – чужой смерти, жажда трупа врага.
Долго терпит, смиряет себя – «противится судьбе» своей! – жестоковыйный Сальери. Но что «не пропадешь ты, дар Изоры», – ясно заведомо, если вдуматься в страшную исповедь «честного» Сальери о яде – бессменном атрибуте героя.
Поначалу мы не знаем, а потом как-то забываем, что Сальери всегда при яде (или яд – всегда при нем), что Сальери, значит, каждодневно готов к вероломному пиршеству в каком-нибудь «трактире Золотого Льва» и во всяком случае всегда вооружен для злодейства.
Взволнованные близящимся убийством Моцарта, зная, что Сальери решился на это убийство, мы не в силах думать об убийстве вообще, убийце вообще, мы не в силах размышлять над Сальери, – следя судьбу Моцарта… Эта особенность эмоционального восприятия, эта небрежность зрителя, содрогающегося перед умыслом страшного злодеяния, жертвой которого станет главный герой трагедии (что Моцарт – главный герой, это как-то безусловно ясно, хотя покуда он так недолго пробыл еще на сцене!), – простой закон нашего эмоционального восприятия обеспечивает Сальери некую маскировку, даже когда сам он к ней как будто особенно не стремится…
А между тем Сальери после ложных умствований о «бесполезности» жизни Моцарта правдиво рассказывает о себе. Его «героический» монолог разделяется на две части – Пушкин расчленил его как бы на две строфы, дав строфическую отбивку после Сальериева приговора Моцарту; «Так улетай же! чем скорей, тем лучше».
Если первая часть (или строфа) произносится на авансцене – и она даже не отделена от зловеще-приветной реплики вслед уходящему Моцарту: «Жду тебя; смотри ж», – то вторая не только не для Моцартовых, но, собственно, и не для наших ушей: это разговор наедине с собою, разговор о яде и с ним, ядом, задушевный, любовный разговор («…не пропадешь ты, дар Изоры», «Заветный дар любви, Переходи сегодня в чашу дружбы»). Тут – исповедь: не перед нами – перед отсутствующей. Перед той, кого нет ни на сцене, ни в зале. Перед тенью Изоры – дарительницы, с которой Сальери не нужна маска; которой Сальери не страшится, ибо, похоже, Изора – родственная ему, родная душа. Наперсница. Незримая сообщница…
Это теневое, недействующее лицо – знаменательно. Оно дает образу Сальери некую перспективу – людную перспективу, доступную чувственному нашему восприятию (в отличие от достаточно абстрактных «-нас всех» – вон тех муравьев в кружевах и камзолах, из коих никто не поименован особо), и сообщает умыслу Сальери неуловимый, «тайный», узнаваемый чувственно оттенок заговора.
Одинокий (по складу характера) Сальери, оказывается, не так одинок не только в прошлом, но и теперь: для него предусмотрена судьбой родная душа и даже привязанность к ней, похожей на его alter ego; над ним витает тень подруги, «моей Изоры», ободряя или требуя отчета, а в конце концов благословляя Сальери на его «подвиг-долг». Изора подобна черному ангелу, который, однако, не опасен Сальери, напротив: осеняет его, согревает, внося свой черный угль в одинокую келью возлюбленного…
Изора, по-видимому, умерла: то ли отравившись, то ли пред тем кого-то отравив. Во всяком случае яд сыграл какую-то важную, определяющую роль в ее жизни, если она завещает его Сальери («Заветный дар любви…»), дарит как память о себе («…последний дар…») и как амулет, «панацею», заветное, спасительное средство.
Тень Изоры добавляет кромешной краски и к портрету Сальери, и к ситуации, разворачивающейся на сцене. Словно душный запах застарелого, тайного преступления, средневековой, «готической» некой романтики провеял к нам, и вдруг понимаешь, что жизнь Сальери вопреки его первым уверениям все-таки не была сугубой, «самоотверженной» аскезой, состоявшей из «трудов, усердия, молений» ради искусства, «степени высокой» в нем, – но таит некую бездну, неожиданную для образа безупречного труженика»; бездну, где ядом дышит зловещая любовь, где – таинственная смерть, где клокочут скрытые от мира едкие и губительные страсти…
Вот яд, последний дар моей Изоры.
Осьмнадцать лет ношу его с собою —
И часто жизнь казалась мне с тех пор
Несносной раной, и сидел я часто
С врагом беспечным за одной трапезой,
И никогда на шепот искушенья
Не преклонился я, хоть я не трус,
Хотя обиду чувствую глубоко,
Хоть мало жизнь люблю.
«Осьмнадцать лет ношу его с собою…» – яд, ставший для Сальери бытовым атрибутом…
Но что-то двоится в этих его речах. И мы начинаем сомневаться в истинном назначении яда: так ли уж для самоубийства носит его с собою Сальери?.. Двоится смысл или причина отчаяния Сальери. «И часто жизнь казалась мне с тех пор Несносной раной…» – словно бы после смерти Изоры, без нее? Но слово «часто», вернее – формула «И часто…», повторяется, через запятую, в другом психологическом контексте: «…и сидел я часто С врагом беспечным за одной трапезой» – так что, похоже, жизнь казалась Сальери «несносной раной» не только из-за потери Изоры, а из-за множества «беспечных врагов», окружавших его, врагов, с которыми делил он, однако, «одну трапезу», и по причине обиды («обиду чувствую глубоко»), связанной с этими врагами.
«Моя Изора», – говорит Сальери, вспоминая ее, оставившую его наедине с «несносной раной» – жизнью, и можно бы усмотреть тут страдания от любви, неутешного одиночества и «осьмнадцатилетней» разлуки… Но горесть от невозвратимой утраты не должна ба тотчас перебиваться, переливаться, а может быть, даже замещаться мыслью о врагах и причиняемой ими обиде, так что горе, нечто и вроде трагедии (оборвавшаяся смертью любовь) тонет в житейской драме, в злой досаде и многократных искушениях коварно расправиться с врагами…
Коварно… Ибо враги-то – беспечные, беззаботно сотрапезничающие с Сальери, который меж тем то и дело одолевает втайне «шепот искушенья», гибельного для них… Это коварство, заманившее затем Моцарта в трактир Золотого Льва для «дружеского», сдобренного ядом, обеда, столь присуще Сальери, что он повторяет в воспоминаниях об «осьмнадцати» годах без Изоры:
Как пировал я с гостем ненавистным…
То есть: когда пировал… А это было), бывало нередко: ведь «гость ненавистный» – тот же «враг беспечный», с каким «сидел… часто» Сальери «за одной трапезой»…
«Как пировал…» – значит: всякий раз, когда пировал.
Пировать – действие радостное, веселое, дружеское, и, следовательно, соучастник пиршества не догадывался, что он для Сальери – «гость ненавистный», не подозревал о лицемерии пирующего с ним – о лжи и враждебных, опасных чувствах «дружественного» Сальери…
Чувства Сальери, как можно судить по его рассказу, далеко отвлекаются от Изоры, тягостное разочарование в «несносной» жизни, ожидании «злейшей обиды», предвкушение встречи со «злейшим врагом» и расправы с ним – совершенно отвлечены от страданий любовных, от оплакивания возлюбленной, от горести неутешно осиротевшего друга, любовника, мужа…
Да и можно ль вообразить Сальери любовным героем? И Изора, эта по всем приметам типично романтическая героиня, мрачно-романтическая, зловещая, неспроста стоящая рядом с Сальери (его Изора, «моя Изора»), все яснее воспринимается не как объект его любви, но как некая напарница, соучастница тайных, преступных умыслов или деяний, очевидно – во всем достойная своего друга, и именно потому: «моя Изора»… Их связь, пусть и не собственно любовная, достаточно крепка прочна, может быть – даже крепче чисто любовной; тут узы, быть может, надежнее сердечных чувств, жестче бескорыстного «искреннего союза»; мало того: Изора (ведь это она завещает-дарит Сальери яд), быть может, и главенствовала в их связи силой своей непреклонной воли; быть может, она – именно вдохновительница более осторожного (ведь пережил же ее уже на «осьмнадцать лет»!) Сальери, тщательно, расчетливо заботящегося также и о своем «добром имени», которое он желал бы сохранить поверх своего злодеяния, отнюдь не выставляя наружу свой «подвиг-долг» и отнюдь не рискуя собой…
Как вдохновительница и, похоже, все- таки прямая жертва своих страстей (так или иначе, но, в отличие от Сальери, жизнь не пощадила ее!), Изора, пожалуй, преступница по страсти более, чем по уму, даже просто – по страсти, как более пылкая, чем Сальери, натура. В этом рассуждении о героине неважно, какую именно роль сыграл яд в собственной ее жизни, с какой именно целью завещала она его Сальери: преступность – уже в самом сознательном обладании ядом, в одарении ядом, в отношении к смертоносному яду как к насущному предмету обихода, как к «заветному дару любви», «последнему дару», похожему на последнюю, то есть императивную, волю. И вот теперь Сальери отчитывается перед тенью Изоры, объясняя, отчего всуе досель носил он с собою ее заветный дар.
Как в точности завещала Изора употребить его, нам неизвестно, хотя на поверхности лежит как будто мысль о самоубийстве героя – своего рода выходе, спасении от «несносной раны». Во всяком случае это завещание зеркально завету, совету Бомарше, о каком рассказывает Сальери Моцарту в трактире:
Как мысли черные к тебе придут,
Откупори шампанского бутылку…
Зеркально – то есть: обратно. Ибо, по завету Изоры, надлежит в сходном случае «откупорить» яд. Для себя ли, для живой ли причины «мыслей черных»… По-видимому, с точки зрения Изоры, это не столь важно. Ведь, говоря как будто о «жажде смерти» своей собственной, Сальери заключает: «…не пропадешь ты, дар Изоры», – когда непреложно имеет уже в виду отравить Моцарта. Яд оказывается непраздным даром, употребление его – достойным, прямым исполнением завета, хотя яд адресуется другому, используется ради убийства, а не самоубийства.
В правдивом рассказе о себе – обо всей черноте души мизантропа, привычного к «гостям ненавистным», жизнененавистника, снедаемого «жаждой смерти», – Сальери особенно, изощренно, виртуозно лжив, ибо тут – кульминация образа, подобно тому, как в трактире Золотого Льва откроется кульминация образа Моцарта и кульминация всего действия пьесы.
Именно в силу виртуозной лживости двоится, зыбко двоится его рассказ о предназначении «заветного дара любви» – его признание в способности прибегнуть к я с яду. Ведь предрасположенность к убийству изъясняет Сальери тоже двусмысленно.
…Я не трус…
…обиду чувствую глубоко…
…мало жизнь люблю, —
последовательно исчисляет он свои свойства, благоприятные для искушения пустить в ход яд.
Первую и третью самохарактеристику здесь отнести можно и к самоубийству, и к убийству: вторая ж («…обиду чувствую глубоко…») уместна, пожалуй, именно для мотивировки убийства. Убийства из мести: за обиду. Впрочем, расположенная посередине, она подсвечивает свое обрамление – «мужественно»-мизантропические признаки злопамятного и мстительного характера. И все-таки Сальери избегает прямого, однозначного признания, сохраняя некий флер над как будто распахнутою, не имеющею нужды таиться душою. Этот флер позволяет формально принять мысль об убийстве за мысль о самоубийстве – и только внимательное чтение монолога открывает его лукавую, опасливую структуру, его органически-сознательное хитроумие, которое означает, что герой (быть может, как раз именно трус?) не умеет, не может, не в силах говорить правду, полную правду, безоглядную правду ни при каких обстоятельствах.
Органически-сознательное, как сказано тут, хитроумие не значит – нарочное, намеренное. Тут не то чтобы продуманная страховка, уместная предосторожность, а просто: маска так срослась с лицом, с душою Сальери, что он не в силах исповедаться до конца даже когда тайна исповеди обеспечена… Он сможет сделать это – перед собой, – лишь сбросив маску: убив. Когда хлынут счастливые слезы облегчения: «…приятно…» Когда «нож целебный» (яд целебный), вонзившись в другого, излечит Сальери – у него благодетельно отсечет «страдавший член» или разрежет путы, ампутирует маску, сросшуюся с его душой. Маску лживой добродетельности, привычку всечасного «искреннего», нечаянного притворства… А пока – неизбежная, хоть практически и не нужная (излишняя), лживость. Не нарочная, словно б и не расчетливая, ибо ведь Сальери сейчас наедине с собою и не страшной ему тенью Изоры: он говорит не с Моцартом, не с нами на авансцене… Эта лживость, выливающаяся в густую, тонкую вязь противоречий, двусмыслицы, самоопровержений и неувязок, совершенно спонтанного свойства. Подслушать, психологически прозреть такую лживость во всей ее непроизвольности, естественности, паутинной путанице импульсов и суждений, подразумевающих парадоксальную цель – самосохранения в «несносной», малолюбимой жизни, – это по плечу лишь универсальному, пушкинскому, гению. Непреложно порочная натура героя, напоминая в своей устойчивости, постоянстве образы Мольера, разработана, однако, с «объемным», шекспировским психологизмом, давая на сцене характер вполне однозначный (злодей!), но таящийся и оттого загадочный, и являя всю сложность постичь простое – сложность, с какой обычно и встречаемся мы в жизни.
Чуткость к странно двоящимся смыслам «признания» Сальери, рассказывающего о многократных своих искушениях прибегнуть к яду – то для самоубийства как будто, то – все явственнее! – для убийства, способствует определению двух полюсов Сальериева монолога, в которых и проступает его главный, его ведущий смысл:
Что пользы, если Моцарт будет жив…
Что пользы в нем?
…
Что умирать? я мнил: быть может, жизнь
Мне принесет незапные дары…
Эти два полюса, тезис и антитезис, естественно выливающиеся в финальное решение отравить Моцарта («…nopa!»), ясно указывают, что перед нами – отнюдь не исповедь возможного самоубийцы, но, напротив, исповедь человека, ценящего собственную жизнь превыше жизни другого. Человека, который мало любит жизнь, именно вне его лежащую. И «жажда смерти», мучавшая его, связана с разочарованием не в себе, а в этой, вне его лежащей, жизни и, следовательно, направлена не на свою, а на эту, вне его лежащую, жизнь.
«Осьмнадцать лет» – вот названный нам со сцены стаж Сальери как потенциального убийцы, стаж, явно превышающий сравнительно свежий, на наших глазах родившийся, умысел «остановить» Моцарта. И Сальери сам рассказал нам, что Моцарт отнюдь не породил своим появлением искушения, свойственного Сальери, – прибегнуть к яду, убить… Это искушение часто на протяжении «осьмнадцати лет» посещало Сальери, и если он до Моцарта никого на практике не убил, то по самым уважительным, как мы знаем, причинам: жаждая убийства нерядового, поджидая «злейшего врага», то есть крупной жертвы.
Так что дело не в Моцарте. И, собственно, не в каком-либо непременно «новом Гайдене». Который способен – как жертва, достойная «гордого» убийцы, – вызвать особое самовосхищение Сальери, но не является причиной, источником вечных (частых) его искушений предаться злодейству, совершить злодеяние… Оно «висит в воздухе» как манящая возможность, как естественное самопроявление Сальери, всю его сознательную жизнь.
Убийца – тот, кто хочет и может убить, всегда готов убить («осьмнадцать лет» не разлучаясь со средством убийства, держа его под рукой), независимо от того, кого именно убьет он.
И Сальери признался о себе, что он – убийца, с огромным терпением вынашивающий свой «подвиг», удерживающий себя от «малого», по его арифметике, преступления лишь ради большого – «убийства века».
Сальери признался, что он – убийца, долго противившийся, однако, своему призванию («судьбе моей»), обуздывая истинную свободу ненависти к «врагу беспечному», «гостю ненавистному», каких на его пути – несть числа.
Но, быть может, соблазн яда, дежурный – за пиршеством – «шепот искушения», проникавший до Моцарта в мозг и сердце Сальери, объяснимы хоть тем, что и впрямь он имел дело с врагами, объективно заслуживающими кары? Лютыми, непримиримыми врагами, которые сами способны поднять руку на Сальери, и важно, стало быть, – из самозащиты – опередить их? Быть наготове, дабы при случае упредить?..
Но Сальери сам дает понять, что это не так. «Враг беспечный» – именует он своих бывших сотрапезников. А беспечный враг – опасен ли? Не похож ли он на игрушку, жертву – перед лицом бдительного Сальери?
И это слово «беспечный» не уводит ли прямо к Моцарту? Не говорит ли о том, что «враги» Сальери более или менее напоминали Моцарта – были душою родственны ему? Ведь «беспечный» – не то же ли, в сущности, что: «гуляка праздный»? И далеко ль от «беспечного» до «безумца»?
Так что враг для Сальери, заслуживающий казни, это всякий его, Сальери, антипод. Но поскольку всех их не убьешь, то «все медлил я», говорит Сальери, медлил, ожидая лучшего, наибольшего, полнейшего из своих антиподов, то есть «злейшего врага», «злейшую обиду».
Обида для Сальери – само «неразумное», «несправедливое», «неправомочное» существование не похожих на него, других, с какой бы беспечной дружественностью ни относились они к нему. Неспособный к сосуществованию с разнообразием мира, с этими вот беспечными или гуляками праздными, пусть даже «бессмертный гений» озаряет их головы, Сальери может их лишь ненавидеть, желая устранить их из мира («Так улетай же! чем скорей, тем лучше», – как скажет он об обреченном им на смерть Моцарте). И чем более не похож на Сальери беспечный его сотрапезник, тем ненавистнее он…
Ненависть побуждает к убийству.
Дару ненависти, столь свойственному Сальери, ненависти, не раз за «осьмнадцать лет» заявлявшей о себе, мятежно рвавшейся на волю, служит «заветный дар любви» – яд.
* * *
Утверждение, что Сальери – злодей не по одной лишь страсти, чистой страсти, но также и по уму, – не означает, что он злодей по идее. Пусть ложной идее: спасти «нас всех», как формулирует это он («…не то мы все погибли… Не я один с моей глухою славой…»). По уму, говорим мы, подразумевая оглядчивость Сальери, его желание сохранить «доброе имя», – оценивая сугубую осторожность его, неспособного к открытому взрыву страсти, к обнаженности мщения («врагу беспечному», «гостю ненавистному», Моцарту, «небу»), неспособного очертя голову предаться «судьбе моей»…
Но идея, отвлеченная идея, пусть и самая ложная, тут не при чем. Внутренне – ни при чем. Абсолютный эгоизм, ненадежно прикрытый заботой о «нас всех», не умеет одушевиться сколько-нибудь расширительной по значению, приложению своему идеей. Он, эгоизм, сам идея и не знает идеи вне себя самого.
В этом смысле поспешны популярные нынче вычерчивания прямой от Сальери к Раскольникову Достоевского и попытки связать эти характеры, обнимая их формулой идеологического убийства. Преступления Сальери и Родиона Раскольникова – разные в природе своей преступления, и хотя Раскольников готов принять на себя пороки, столь свойственные Сальери («…предположи, что я самолюбив, завистлив, зол… мстителен… Уж пусть все зараз!..»), он все-таки отнюдь не убийца по призванию, по натуре, по свойствам, какие получил он «при рождении вместе с своею кровью, своими нервами, своим мозгом». В Раскольникове, одержимом идеей, мы видим именно становление человека как убийцы, болезненное, разрушающее его становление, а не ту призванность или обреченность на преступление, тягу к злодейству, которая так заметна в сдерживающем себя, привычном к «шепоту искушенья» Сальери.
Пушкинский словарь
1. Поэт и Чернь
Заняться пушкинской лексикой (столь академическое с виду дело!) побудили меня «пушкиноведческие» публикации последних лет, далеко оторвавшиеся от того, что редактор журнала «Октябрь» ради прославления Абрама Терца назвал «замшелой пушкинистикой» и что на деле является русским классическим пушкиноведением.
Перечислить все «вылазки» против Пушкина, нараставшие в последние годы, нет возможности. Тут было многое: от ребячества Е. Евтушенко, который призвал нас, положа руку на сердце, признать и признаться, что у Пушкина тоже были «слабые стихи», до глубоких психологических гаданий «Советской культуры» насчет уже словно бы мифологического поэта: «На каком языке думал Александр Сергеевич, совершенно точно уже не может сказать никто». От прославления в «Литературной России» графа Уварова («блистательного министра, принесшего много пользы России»),16 который тесно примыкал к кругу убийц Пушкина («Уваров большой подлец», «это большой негодяй и шарлатан» – не уставал свидетельствовать Пушкин), до сокрушений, что Пушкину принадлежат некоторые непригодные для нынешней Перестройки произведения («Приходится вспомнить, что сердечно сочувствующий Евгению автор «Медного всадника» был еще и, что поделаешь, автором «Бородинской годовщины» и «Клеветникам России», – вздыхает «нелицеприятный» Ст. Рассадин в том же «Октябре»); от сообщения в журнале «Огонек», будто Пушкин «в одну из маленьких трагедий» (именно – «Моцарт и Сальери») положил основою обывательский слух, который «распространяла вдова» Моцарта, или же «светскую сплетню для интеллектуалов», порочащую благородного Сальери («Не дадим оскорблять память Сальери!» – обещает «Огонек»), до – все более частого – приравнивания Пушкина к этому, преступному, герою его. Причем самому поэту то приписывают исповедание сальеристской веры: «Нет правды на земле. Но правды нет – и выше»,17 то настаивают на вообще «свойственной» Пушкину симпатии к убийцам… И пресловутый Абрам Терц в своих «Прогулках с Пушкиным», может быть, лишь довел до полного выражения (или же смелого обобщения) разнообразные патологические «наблюдения» здешнего «племени пушкиноведов», которые самостоятельно уверились (как тот же Рассадин), что, скажем, убийства, какие совершает пушкинский Дон Гуан, «вряд ли были в глазах Пушкина тяжкими нравственными преступлениями», ибо являлись следствием «всего только легкомыслия, самой простительной из причин (!)», и «тем более не мог он (Пушкин. – Т. Г.) рассматривать как… «глумление» столкновение Дон Гуана с Командором» – статуей Командора… Ведь отсюда (и подобных же толкований «духовной раскрепощенности» Пушкина), право, один только шаг до «одесско-сорбоннских» открытий о «неистощимом душевном вакууме» великого поэта – певца «конденсированной смерти».
И однако более всего нынешними своими заметками я обязана здешнему Бенедикту Сарнову, который вступил в полемику с моей книгой «Традиция – совесть поэзии» (1987), выразив при этом – в журнале «Вопросы литературы» (1988, № 5) – весьма любопытные представления о Пушкине. Да еще и в теме, не менее важной, чем помянутая сейчас криминально-уголовная.
Это тема: поэт и народ.
* * *
Поводом для Сарнова послужил предмет вроде сторонний: моя критика стихотворения Д. Самойлова «Хлеб». И трудно было предположить, что защита этого произведения приведет моего оппонента к попытке ответно «дезавуировать»… Пушкина в его отношении к народу.
«Линия обороны», а точней – прославления современного стихотворчества опиралась у Б. Сарнова на следующие самойловские строчки, обращенные к земледельческому люду: «Вы меня хлебом пшеничным, я вас зерном слова – Мы друг друга кормим. Без вашего хлеба я отощаю. Ну а вы-то Разве будете сыты хлебом да щами Без моего звонкого жита?» В своей книге я подвергла этическому сомнению эту, выраженную в стихах, социальную программу автора, задачу – наладить с народом строгие товарообменные отношения на основе прочного разделения труда, когда народ, сам по себе неспособный к песенному «житу», выглядит, по логике текста, духовно бессильным перед лицом «духовного кормильца» – поэта и, доныне – «языкотворец», оказывается теперь словно бы непричастным к выращиванью звонкого «зерна слов»… Б. Сарнов же, отстаивая продовольственные права «художника, писателя, артиста», считает, напротив, такую социально-общественную идею автора стихов «весьма скромными (!) претензиями» благородной «творческой личности» и усматривает в названном товарообмене («звонкого жита» самохвальных самойловских строк на «хлеб пшеничный») «равноправные отношения с тружениками полей»…
«Равноправные отношения» меж духовно неравноправными (неравномощными) сторонами суть, конечно, утопия. Эти стороны сугубо не равны, если учесть и оценку земледельческого труда, какую дает автор стихов, называя «лафой и отдыхом» занятие тех, кто «копается… в садах и огородах»… А позиция стихотворца, взимающего с народа «натуральную плату» за «дефицитные» в народной среде «песни», – несет, пожалуй, все деловые черты «нового мышления». Но поскольку воистину жизненно важный затронут вопрос, критик идет ва-банк: он бросает на чашу весов могучее имя Пушкина, полагая, что даже и этот «противовес» нипочем для безупречного нового стихотворца. Он вспоминает мое замечание о русских поэтах прошлого: «…пусть и не все без исключения «певцы» сеяли хлеб, которым питались, до сих пор они все-таки не распоряжались распределением его для себя… Не тягались с ним своим «звонким житом». А тем паче не делили высокомерно людей и народы на авторов «щей» и умельцев «песен»…» И это замечание (получившее острую актуальность в разгар Перестройки) побуждает Б. Сарнова уж просто к победному противопоставлению новой социально-художественной этики – прежней, классической и собственно пушкинской. «Что правда, то правда! – зловеще соглашается с моим старомодным суждением критик. – Отношения, которые Самойлов пытается утвердить (!) между поэтом и «хлеборобским народом», и в самом деле не совсем похожи на те, что существовали прежде. В прежние времена Поэт обращался к народу далеко не так уважительно, как это делает Д. Самойлов. Свои права он утверждал куда решительней:
Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот!
Несносен мне твой ропот дерзкий,
Ты червь земли, не сын небес;
Тебе бы пользы все – на вес
Кумир ты ценишь Бельведерский.
Ты пользы, пользы в нем не зришь.
Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?
Печной горшок тебе дороже:
Ты пищу в нем себе варишь.
А. С. Пушкин, «Поэт и толпа»
«Не желая глядеть правде в глаза, – мужественно продолжает Сарнов, – мы обычно утешаем себя (!) разговорами о том, что под толпой во всех этих стихах Пушкин подразумевал не народ, а так называемую светскую чернь…Нет, Пушкин употреблял слова в их точном и прямом значении».
Так вот каким был, оказывается, Пушкин – если не «утешать себя разговорами»!.. Далеко не столь уважительным к народу, как Давид Самойлов!.. До таких «убийственных» противопоставлений не додумался, заметим вскользь, даже Абрам Терц.
* * *
Можно было бы не обратить внимания на достаточно курьезную защиту Сарновым рыночных прав «робкого интеллигента», его «весьма скромных» хлебных претензий. Она и впрямь курьезна – коли «художник, писатель, артист» озабочен не тем, чтобы «быть любезным» народу, но тем, чтобы навязать земледельческому народу некий взаимоснабженческий, «культурно-экономический» договор… Однако бросается в глаза не только резкая практичность «творческой» стороны (ведь в данном случае едва ль не она сама «на вес» ценит свой «кумир Бельведерский»!), но и широкая идеологичность социально-общественной, литературной полемики, развернутой Сарновым. И, в частности, то знаменательное обстоятельство, что критик отнюдь не осуждает Пушкина за его «далеко не уважительное» отношение к народу как к бессмысленной черни. Ибо такой Пушкин, такой «пример для подражания» как раз вполне удобен для иных современных «мастеров стиха», «робких интеллигентов» тож.
И можно было бы не обратить внимания на пространные доказательства пушкинской «народофобии», когда б все это рассуждение было напечатано в каком-нибудь иллюстрированном еженедельнике, где царит разбитная какая-нибудь Елена Молоховец от «художественной литературы», с хозяйскими советами, что из печатной продукции поглощать, а что выплеснуть и каким рекламным сиропом запить тающее во рту чтиво… Но ведь опубликовано это – о Пушкине – в солидном, академического толка журнале – «Вопросы литературы», отражающем все-таки состояние науки о литературе, а не пищеварение либерально-демократических «интеллектуалок». И поскольку данный журнал давно не пикировал на такой уровень пушкиноведения, напомню для начала «ненаучные» или старокультурные слова А. Блока: «Вряд ли когда бы то ни было чернью называлось простонародье. Разве только те, кто сам был достоин этой клички, применяли ее к простому народу.…Поэтому нужно быть тупым и злым человеком, чтобы думать, что под чернью Пушкин мог разуметь простой народ. Пушкинский словарь выяснит это дело – если русская культура возродится. Пушкин разумел под именем черни приблизительно то же, что и мы».
«Пушкинисты» вроде Сарнова непричастны к этому, блоковскому, «мы». Под «толпою» и «чернью» они разумеют именно «простой народ», трудящийся и, в частности, «земледельческий народ», возводя это разумение к Пушкину. Они не в силах понять Пушкина непосредственно – только опосредованно: через Д. Самойлова, в лучшем случае – через О. Мандельштама, чей сарказм о «чесателе колхозного льна» кажется им наследованием пушкинского гнева, обращенного к черни.
Эти «тупые или злые», по Блоку, люди сегодня весьма наступательны – если учесть число их безвозбранных голосов, летящих от Москвы до Парижа и обратно, слившихся в черный вороний грай над родиной Пушкина. И именно тех, кто упрямо близок к стародавнему блоковскому «мы», обвиняют они в выворачивании «наизнанку чуть ли не всего, что в нашем (?) сознании связано с именем Пушкина», – как утверждает тот же Б. Сарнов, не склонный «утешать себя разговорами (!)» об уважении Пушкина к народу.
Так непримиримо определилось два типа нынешних пушкинистов (включая сюда и непрофессионалов): пушкинисты-народофобы и – поклонники Пушкина, неспроста и навечно «любезного народу», никогда не возвышавшего себя над народом (как свидетельствует даже и «загадочное» пушкинское завещание – «Памятник», если внимательно вслушаться в него).
Правда, тут возникает вопрос – насчет первого типа «пушкиноведов»: можно ли всерьез любить Пушкина, презирая народ, породивший его? Полагая этот «простой народ» чернью?..
«Пушкинский словарь выяснит это дело…» – говорил Блок, разумея истинного адресата уничижительной клички: чернь. И «Словарь языка Пушкина» действительно издан. Но он не в силах заведомо отменить споры. Давая возможные общие ориентиры (исходящие из того очевидного факта, что Пушкин далеко не всегда «употреблял слова в их… прямом значении»), фиксируя многозначность, явную или «скрытую» образность пушкинского словоупотребления, этот словарь не мог вместить в себя все примеры поминания Пушкиным хоть бы того же слова «народ» и конкретные «расшифровки» этого слова в каждом из пушкинских произведений, – даже если вообразить безупречность всех предлагаемых в словаре толкований, которая требует своего рода абсолютного слуха к пушкинской речи. Не может словарь и с надежностью научить безошибочно слышать на практике сам русский язык в его интимно-национальных особенностях, исторических сдвигах значений, метафоричности и живой игре смыслов. Так что это языковое пособие по творчеству Пушкина, подобно любому другому лексикону, оставляет достаточный простор для самодеятельности читателя.
Однако независимо от специального путеводителя-словаря капитальное наше пушкиноведение (у истоков которого стояли Гоголь и Белинский) все-таки выяснило существо таких пушкинских понятий, как «толпа», «чернь», «народ». А попутно и, может быть, даже вовсе без помощи специальных каких-либо руководств, интуитивно выяснил, без натуги выясняет себе это не иссякший покуда еще русский читатель Пушкина, наследственный читатель, который естественно, пожалуй, и незаметно для себя воспринял жизнь пушкинского слова в его историческом значении. Самопроизвольно воспринял, как воспринимается родной язык дедов и прадедов. И читает Пушкина не как новооткрытый шумерский, к примеру, свиток, но преемственно – по следу чтения своих, возросших на Пушкине, предков. Это наследственное понимание Пушкина читателем и есть знание, природное знание, или – культура.
Пушкинский словарь, вообще говоря, это словарь русского национального духа. Отнюдь, разумеется, не герметичного, а все ж особливого, имеющего свои идеальные пристрастья А дальше – коли есть, однако, привычка читать Пушкина – не так уж и много потребуется нарочитых знаний, чтобы не усложнять сердечно-простое, не упрощать а lа модерн сложное – «с ученым видом знатока» или же с бесцеремонностью «раскованного» ерника.
* * *
Полагая, что под толпой Пушкин подразумевал именно народ, а не «так называемую светскую чернь», Б. Сарнов приводит разительное, как ему кажется, «доказательство» из стихотворения «Поэт и толпа»: «…вряд ли представителей светской черни Пушкин стал бы называть поденщиками и рабами нужды. Нет, Пушкин употреблял слова в их точном и прямом значении. Он не склонен был прятаться за разными экивоками и обиняками».
Даже – похвальную – смелость поэта усматривает критик в его нелестном мнении о народе!
Но сколь странные все-таки представления о языке поэзии, в котором слова живут якобы лишь в формальном их (прямом) значении… И можно, конечно, гадать, что первичней в таких представлениях: нечуткость к языку поэзии вообще иль уверенность в особой упрощенности языка Пушкина, а быть может, и затрудняющая восприятие непривычливость к пушкинской речи? Похоже, однако, неискушенность, непосвященность здесь – всяческая, и перед нами как раз живой, из плоти и крови, адресат пушкинских строк из стихотворения «Поэт и толпа»:
Он пел – а хладный и надменный
Кругом народ непосвященный
Ему бессмысленно внимал.
Ибо если внимать осмысленно, не хладно и не надменно, неизбежно откроются разные случаи пушкинского словоупотребления, тесно связанные с контекстом стихотворной речи. Кстати сказать, уже контекст, сейчас процитированный: народ – «хладный и надменный», весьма далеко уводит мысль от народа простого (или вообще – народа), менее всего отличающегося надменностью…
Дело, конечно, не в том, чтобы вульгарно «прятаться за разными экивоками и обиняками», – и надо отдать должное критику, что хоть этого не приписывает он Пушкину. Однако новому «пушкинисту» полагалось бы держать в уме чрезвычайную гибкость самого русского языка (ее с восхищением отмечал еще Михайла Ломоносов), гибкость, которой поэт не только не может не пользоваться, но которую он отчетливо выявляет и даже развивает в силу самой природы своего, образного, мышления и повышенной чуткости к материалу – родной речи, слышимой им, поэтом, тем паче великим поэтом, в щедром богатстве ее органичных возможностей, в смысловых переливах мудро сочетаемых слов.
И вот слово «народ» выступает у Пушкина отнюдь не только в основном, заведомо укрупненном и «целокупном» значении, но и как «люд», «публика», «толпа». Не имеющее синонимов, когда предполагается высшее или верховное смысловое его содержание, это слово способно приобретать их в «специально оговоренных» интонацией или контекстом случаях, которые без труда угадываются чутким (или осмысленным) слухом и лишний раз оттеняют собою верховное, эпическое содержание «текучего» этого понятия.
Выступая подчас у Пушкина как «люд», «публика», «толпа», даже и «чернь», обозначение «народ» явно утрачивает при этом привязанность к «простолюдинам» или прямую национальную окраску, лишается четкой определенности своего живого состава – в том числе социальной определенности – и знаменует некое скопище людей, объединенных разве что агрессивным, разрушительным инстинктом, но не связующей идеей. В таких случаях к слову «народ» присоединяется у Пушкина достаточно характерный, стойкий эпитет: «бессмысленный», а также «тупой». Эпитет, имеющий смыслово-указующее, опознавательное назначение18. Так, если в стихотворении «Поэт и толпа» народ бессмысленно внимает Поэту, этот «народ» равен, конечно, тому скопищу, или, как сказали бы нынче, «массе», которая в «Моцарте и Сальери» названа прямо толпой:
…Или это сказка
Тупой, бессмысленной толпы – и не был
Убийцею создатель Ватикана?
Так, в контексте, а также по аналогии проясняется адекватность, уместность заголовка стихотворения – «Поэт и толпа». Заголовка, возникшего в 1836 году, хотя в самом стихотворении (1828-го года) слово «толпа» не употребляется, а присутствует, в частности, слово «народ», синонимичное здесь слову «толпа» и слову «чернь», которое тоже, заметим, получает у Пушкина определение «тупая» («И толковала чернь тупая…»), в результате чего «толпа» и «чернь» уравниваются в значениях. Неспроста первоначальным заголовком стихотворения при первой публикации его в 1829 году было – «Чернь». Переназвав его позже – «Поэт и толпа», – Пушкин обозначил в заголовке «контрапункт», драматическое противостояние действующих сил, не переосмысливая при этом полюса, враждебного Поэту.
Не склонный «прятаться за экивоками и обиняками», Пушкин, однако, – обратим внимание, – не вписал в заглавие слова «народ», встречаемого внутри стихотворения. И не сделал этого, конечно, потому, что само по себе, не проясненное тут же контекстом, оно воспринималось бы в верховном, торжественном своем значении, не соответствующем замыслу поэта. Замыслу, который не имеет ничего общего с высокомерием, насмешкой, дискредитацией неотвратимого, неоспоримого – подобно Божьему гласу – «мнения народного»…
Что «народ», или «толпа», или «чернь», – синонимичные в стихотворении «Поэт и толпа», – не суть «русский народ», или «крестьянский народ», народ как социально-государственная («демос») сила, но означают просто публику, достаточно пеструю или случайную, хоть бы и праздных зевак, обступивших Поэта («Кругом народ непосвященный…»), – подтверждается (проверяется) черновиками, ранними вариантами строк этого стихотворения.
Народ, вокруг него стесненный,
Ему бессмысленно внимал, —
написал поначалу Пушкин, подразумевая заведомо не весь народ, а именно группу, толпу, сгрудившуюся вокруг Поэта, привлеченную его бряцаньем на лире, – некую толпящуюся публику; и если этот вариант не попал в окончательный текст, то, конечно, не из-за перемены («уточнения») действующих лиц стихотворения, но по причине некоторой языковой громоздкости: «вокруг его стесненный», – как, быть может, и громоздкости, чрезмерной тесноты видимой при этом картины, снимающей какую-либо пространственную дистанцию между Поэтом и толпой… «Кругом народ непосвященный», – сказал впоследствии Пушкин, давая прямую параллель вполне однозначному выражению «люд непосвященный», которое применимо вообще к не понимающим поэзии, характеризуя их не социально, а профессионально-эстетически. (Вместе с тем расширяется и пространство видимой мизансцены, оно наполняется воздухом: Поэт не стиснут толпой, но как будто находится в некоем, непроизвольно очерчиваемом ею круге – воображению предстает пластическая композиция антично-классического толка с той организацией пространства, которая позволяет легко выделить героя.)
Они, эти «непосвященные», затем именуются также «чернью» («И толковала чернь тупая…»). «Чернь», «чернь тупая» перемежается у Пушкина со словом «народ» при определение «бессмысленный» («Молчи, бессмысленный народ…»), – и нынешний критик, как видели мы, полагает, что поскольку о «бессмысленном народе» сказано далее: «Поденщик, раб нужды, забот!» – то это, уж конечно, простые труженики: «вряд ли представителей светской черни Пушкин стал бы называть» так!
Вряд ли?.. Ну, это если не знать Пушкина! – возразит вдумчивый читатель. Если быть иностранцем, скованным словарным значением русской лексики и теряющимся в свободном разливе живой, смыслово-подвижной, играющей, но всегда меткой русской речи!..
* * *
Современный критик думает, очевидно, что «нужда» («раб нужды») – это непременно «нищета» (крайняя степень материальной необеспеченности); что «заботы» («раб… забот») суть непременно заботы о пропитании, а «поденщик» – это исключительно наемная, ряженая поденно (словарь Даля) рабочая сила или, как определяет словарь под редакцией Д. Н. Ушакова, давая второе, переносное значение слова, – «человек, вынужденный зарабатывать хлеб тяжелым трудом». В пример этого значения ушаковский словарь приводит, однако, обсуждаемую строчку Пушкина: «Поденщик, раб нужды, забот», – так что языковые представления Б. Сарнова в данном случае имеют как будто солидное обоснование.
Но подчас приходится оспорить и словарь – именно ушаковский словарь, привлекающий пушкинскую строку без учета особенностей пушкинского языка, а лишь по причине формального наличия нужного слова в этой строке. Да, собственно, без учета врожденных «странностей» поэтического языка вообще – его возможной непрямозначности, образности! Верное описание значения слова и верное толкование этого слова в конкретном художественном тексте – не всегда, к сожалению, совпадают даже в словарях, отчего, в частности, словари не могут служить абсолютным, а тем паче исчерпывающим, руководством.
Вот ведь – что до рассматриваемой пушкинской строки с ее «низко-социальной» по видимости характеристической лексикой: «Поденщик, раб нужды, забот», – то нам известно из Пушкина же, что бывают и «заботы суетного света», в которые «малодушно» способны погружаться люди, даже поэты – «Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон…» Кстати, нечто отнюдь не противоречащее этим заботам из стихотворения «Поэт», написанного в 1827 году, – содержалось в черновом варианте строки чуть более позднего стихотворения – «Поэт и толпа»:
Поденщик, раб земных забот, —
где «заботы» понимаются вполне расширительно (не как одни материальные лишь!), включая в себя, конечно, и «заботы суетного света», а «поденщик» явно выступает как повседневно занятый этими, земными, заботами, каждодневно преданный им…
Изменение, которому подверглась строка, обогащенная перечислением:
Поденщик, раб нужды, забот, —
как будто удалило эту строку от прямой ассоциации со стихотворением «Поэт», разнообразило ее… Но, обогатив ее, а быть может, верней – придав ей эмоциональной резкости, это изменение все-таки вряд ли противоположило содержание строки тому, что высказано было в стихотворение «Поэт». Многозначность слова «нужда» (надобность, потребность, необходимость, наконец, и нищета, материальная недостаточность), как, впрочем, и многозначность слова «заботы», – сама по себе не может служить залогом непременно-нового смысла, предполагаемого на сей раз автором.
Казалось бы, довольно просто здравого смысла, чтобы понять: выражение «раб нужды» не может быть социально синонимичным «поденщику», если толковать последнего как «человека, вынужденного зарабатывать хлеб тяжелым трудом». Ведь «нужда» означала бы тогда «нищету», а можно ли быть рабом нищеты? Мы можем назвать раба нищим, но даже условность метонимической речи заставит ли нас в живой разговорной практике счесть неимущего рабом – не хлеба, а собственно нищеты: озабоченным, стало быть, сохранить этот свой материальный статус, преданно служа ему?.. Такое словоупотребление было бы похоже все-таки на языковую небрежность, обмолвку или натяжку, уводило бы от целенаправленных, прямых жизненных забот неимущего, социально зависимого человека… И не лишнее вспомнить, что язык поэта, да еще такого, как Пушкин, при всех индивидуальных особенностях его остается «живым, чувственным проявлением народной логики» (Белинский).
С другой стороны, касаясь уже ситуации в целом стихотворения «Поэт и толпа», как не заметить, что «поденщик, раб нужды, забот», если это – именно нищий, постоянно труждающийся (в поте лица зарабатывая себе хлеб), менее всего правдоподобен в качестве аудитории пушкинского Поэта, даже если б о ней и не было сказано: народ – «хладный и надменный»? Ведь такому поденщику вряд ли по чину и приближаться-то к пушкинскому Поэту – все ж человеку особого (выделенного) общественного положения («своенравный чародей», «божественный посланник» – вот, пусть условные, имена его!), который не ради пропитания рассеянно бряцает «по лире»… А к тому же, нищему, труждающемуся поденщику, пожалуй, и недосуг слушать это «бряцанье» и обстоятельно, «всласть» толковать о Поэте:
И толковала чернь тупая:
«Зачем так звучно он поет?
………………………………………
К какой он цели нас ведет?..»
Это, конечно, – занятие для более или менее праздного люда, уличных зевак, скучающих прохожих, фланеров, вышедших на променад и увидевших вдруг – на площади – Поэта.
Заметим также, что, «надменная», пушкинская Чернь поучает Поэта:
Свой дар…
Во благо нам употребляй:
Сердца собратьев исправляй.
…………………
Ты можешь, ближнего любя,
Давать нам смелые уроки,
А мы послушаем тебя.
Не странным ли было бы само менторство со стороны нищих рабов относительно человека, стоящего, во всяком случае, выше, чем они, на общественной лестнице? Менторство – и благодушное позволение поучать их: «А мы послушаем тебя» – «смелых уроков» то есть?..
Смелых!.. Они, надменная эта и хладная Чернь, значит, разрешают Поэту даже быть смелым в исправлении сердец, воспитании «собратьев», ближних (сограждан – понимается тут) в благом, надлежащем некоем направлении… Чем не речь «отцов города»? – подумаешь нечаянно. Здраво- смысленных, пекущихся о добродетели, покровительственно-великодушных. Некое старшинство говорящих – над Поэтом – ощущается тут; старшинство – и уверенность в праве рассчитывать на «плоды» лиры Поэта с их практическою полезностью. Да и польза, которой требуют они от певца, неспроста вызывает у него такое, в частности, предметное толкование:
Во градах ваших с улиц шумных
Сметают сор – полезный труд!..
Это, конечно, саркастическое толкование. Ибо:
Но, позабыв свое служенье,
Алтарь и жертвоприношенье,
Жрецы ль у вас метлу берут? —
парирует дальше Поэт.
Но кажется: стоит внимания, что пример «общественной пользы», приведенный Поэтом, взят из области именно «муниципальных» забот, – словно б в расчете на круг компетенции собеседников…
И, наконец, неужели о нищих поденщиках, простолюдинах мог сказать пушкинский Поэт свое – уже чисто политическое – обличение:
Для вашей глупости и злобы
Имели вы до сей поры
Бичи, темницы, топоры; —
Довольно с вас, рабов безумных!
Ясное дело, что располагать орудиями подавления, перечисленными здесь, могут именно «отцы города», а не голытьба; «рабы безумные» собственной власти, привычной к неограниченному (полезному) насилию (и потому: «Довольно с вас…» – восклицает Поэт), но вовсе не рабы-угнетенные, нищие поденщики! Пушкинский Поэт отказывается служить благу-корысти этих прежде всего, обеспеченных средствами исправления сограждан, лиц – сильных мира сего… Его гнев и даже, пожалуй, гневная грубость: «Подите прочь…» (как начинает он свой последний монолог) – сообразована, кажется, с разумением, что перед ним – те, кого трудно обидеть: слишком защищены! Кого невозможно «пронять» простою небрежностью, спокойным презрением. Кого вообще нелегко «отогнать» – как было бы то с простым, бесправным людом, – и приходится долго спорить, обрушивая на неотступных каскады гнева, прибегая к разнообразной язвительности, в том числе – изысканным сарказмам: «…на вес Кумир ты ценишь Бельведерский».
Пушкинский Поэт испытывает к своим собеседникам нечто большее, чем презрение, всегда отдающее все-таки холодом. Он испытывает к ним вражду, напоминая разом и непримиримость Чацкого, и бесстрашный обвинительный пафос Лермонтова в стихотворении «Смерть поэта». «Бичи, темницы, топоры», о которых говорит он, разя слушателей каждым из этих, падающих, как удар, слов, – эмоционально перекликаются с лермонтовской неподкупною прямотой: «Свободы, Гения и Славы палачи!» (и другими строками позднейших, лермонтовских, обличений); тут – сходный накал… В самом деле, сколь напряжение лексика, интонация бичующей речи пушкинского Поэта:
Молчи, бессмысленный…
…
Несносен мне твой ропот дерзкий…
…
Ты червь земли, не сын небес…
…
Подите прочь – какое дело
Поэту мирному до вас!
…
В разврате каменейте смело,
Не оживит вас лиры глас!
…
Душе противны вы, как гробы…
…
Довольно с вас, рабов безумных!19
И этот гнев, эта яростная полемика вспыхивают на устах Поэта, утверждающего в то же время, что он рожден «не для битв», «не для житейского волненья», – а значит, и не для жестоких препирательств, напористых противостояний: «для звуков сладких и молитв» призвана, говорит он, его вдохновенная душа!..
Он называет себя «поэтом мирным», то есть, по меньшей мере, безучастным к тяжкому клокотанью страстей; безучастным или непричастным к воинственности, сеянью бурь… Мирным – то есть далеким от желания враждовать, не сочувствующим насилию, расправам.» Это «поэт мирный» в контексте речи Поэта прямо контрастирует с «вашей… злобой», которую отмечает певец у «хладного и надменного» люда-публики, сгрудившейся вокруг него, и, конечно же, приобретает особый смысл на фоне бичей, темниц, топоров – перечисляемых Поэтом орудий мести и казни…
Что этот «поэт мирный» предполагал у Пушкина не только лично-этическую бытовую черту героя, но и общественно-этическую сознательную устремленность, не тривиальную «отрешенность» художника, но серьезное, целостное мировоззрение гармонической натуры, склонной к милосердью, – косвенно свидетельствует и такой, оставшийся в первоначальной рукописи, фрагмент обращения Поэта к Черни:
Довольно с вас. Поэт ли будет
Возиться с вами сгоряча
И лиру гордую забудет
Для гнусной розги палача!
Впрочем, в первых набросках «поэт мирный» не только отказывался сотрудничать с «гнусной розгой палача», но, почитая гордый творческий, непосредственно созидательный дар превыше нарочито «спасительных» забот, намеревался решительно ограничиться «звуками сладкими и молитвами»:
Певцу ль казнить, клеймить безумных?
А вот на практике, в итоге, как видим в окончательном тексте, – клеймит, «казнит»!.. И невольно возникает мысль, что повод для столь накаленных обличений, какие произносит перед «безумными» пушкинский Поэт, – должно быть, чрезвычайный повод.
* * *
Поначалу, впрочем, нас сбивает эпиграф к стихотворению: «Procul este, profani» («Отойдите, непосвященные»), латинский эпиграф, в своем роде повторенный по-русски и в первых строках у Пушкина: «Кругом народ непосвященный…» Этот эпиграф настраивает как будто на самое широкое толкование слова «профаны»: все, не разумеющие языка, задач, существа поэзии. И лишь постепенно, погружаясь в пушкинский текст с его яркой драматургией, разнообразно, тонко обозначенными отношениями и взглядами сторон, с внятной лексической «подсветкой» данных «непосвященных», постигаешь естественную условность эпиграфа – то, что эта строка из Вергилиевой «Энеиды» (восклицание жреца), дает лишь весьма общее руководство читателю… Так, погружаясь в пушкинский текст, неизбежно задумываешься: неужели же просто «непосвященных», вообще «профанов», а тем паче извинительно непосвященных (простой, неученый, социально униженный люд) стал бы так «громко» клеймить и позорить Поэт, тратя столько сокрушительных слов? Да и является ли в глазах истинного поэта непонимание самой по себе поэзии, «звуков сладких» (или же недооценка их) безусловным признаком мертвых («как гробы») и безнадежно мертвых притом душ («Не оживит вас лиры глас!»)? Является ли глухота к «звукам сладким», пренебрежение к их сокровенному смыслу непреложным свидетельством разврата, окаменелого разврата? Так ли уж заботится истинный поэт о немедленном, повсеместном понимании своих песен, благодарном отклике на них? Так ли уж гневается на непризнание?.. Тем паче, если – вспомним! – «чернь тупая» при всех своих раздражающих Поэта прагматизмом, корыстностью толках все же не гонит Поэта в прямом смысле этого слова («гоненья») и, собственно, даже признает какое-то – неясное ей и, по ее мненью, «бесплодное» – воздействие его лиры: «Зачем сердца волнует, мучит…» – досадливо спрашивает она о его «как ветер… свободной» песни…
За новизной бежать смиренноНарод послушливый привык. Пародийность словоупотребления «народ» подчеркнута ироничностью всех задействованных тут словостяжений: «народ» – «бежать», «бежать» – «смиренно», «за новизной» – «привык» (парадоксальная новизна-привычка, то есть самовзрывающаяся изнутри пара).
Bepul matn qismi tugad.