Kitobni o'qish: «Союз трёх девиц и последнее приключение»

Пролог. Давным-давно. Русские земли

— Отец не благословит, — выдохнула Марфа едва слышно. — Сам ведаешь, не бывать тому.

Юная княжна Корсак смотрела на возлюбленного сияющими глазами. Как же он красив! И за что только полюбил её, такую непригожую? Обличьем она пошла в князя — статная, крепкая, с тёмно-русыми волосами, что плела в простую косу, и карими глазами. От материнской красы Марфе достались лишь точёный носик и нежный изгиб губ. Девические плавность и округлость только приходили на смену отроческой нескладности тела.

Возлюбленный улыбнулся и ей почудилось, будто она в вешнюю полынью окунулась — сперва перехватило дыхание, а потом бросило в жар.

— Ведаю, — спокойно отозвался он. — Оттого с тобой речь веду, а не со сватами.

— Братья мои — она запнулась. — Не по нраву ты им.

— Сестру единокровную отдавать всегда боязно.

— Отец говорит, что ты — Марфа снова замялась, подбирая слова, — много ведаешь, да мало открываешь.

— Всё то суета, — отрезал он. — Важно лишь, что ты мне люба. Не нынче, так вскоре придётся тебе долю выбирать. Я лишь прошу — сердце своё слушай, а не чужие наветы

Марфа подалась вперёд, вглядываясь в него внимательнее.

Он сидел напротив, на самом краю дубовой лавки, готовый в любой миг сорваться с места и кануть в сумерках. От него всегда пахло чем-то терпким, нездешним. В княжество он прибыл в месяц Зимобор, самое начало новолетия, когда солнце начинает подтапливать снег и веет весной.

Она полюбила его сразу. Отец же почуял в нём чужака, как старый волкодав чует волка среди дворовых псов. Ни имени его князь вслух не произносил, ни взгляда на нём не задерживал без нужды.

— Негоже мне от рода своего отрекаться, — наконец вымолвила Марфа. — Я княжна.

За узким окном темнел княжеский двор. Тянуло горьким дымком и яблоневым цветом, лето только входило в силу. Слышно было, как фыркают кони у коновязей и перекликаются дозорные на стенах. Она любила этот дом: мшистый камень крепостных стен, суровый голос отца, шумные трапезы, звон булата во дворе. Здесь была вся её жизнь, ясная и прочная.

— Я тебя не неволю, — вкрадчиво промолвил он. — Слишком ты думу думаешь. Я прошу лишь выбрать.

Сердце Марфы дрогнуло. Она любила его так, как княжне не полагается — без оглядки, до стыда за собственную слабость.

Он открыл небольшой сундучок, с которым пришёл в её горницу, вынул из него сосуд тёмного стекла, не похожий на работу местных мастеров, и две тяжёлые чаши, отливающие холодным серебряным блеском. Он разлил густой, тягучий напиток по чашам и протянул одну княжне.

— Что это? — насторожилась Марфа.

— Сладость, — ответил он легко и в глазах блеснул лукавый огонь. — Ручаюсь, такой услады и на княжьем пиру не сыщешь.

Она знала, что не следует брать из чужих рук ничего, что не видела прежде. Так учила мать, так твердил отец. Но отказом она обидит его.

— Ты свет очей моих, — сказала Марфа и поднесла чашу к губам.

Мир поплыл. Лучина вытянулась в золотую полоску. Последнее, что Марфа ощутила, как сильные руки подхватывают её.

Во рту было сухо. Хотелось пить. Марфа с трудом поднялась, разминая затекшие, будто чужие ноги. Каждое движение отзывалось в висках тупой, давящей болью. Вокруг царил мрак, и лишь далеко впереди, как лезвие ножа, тускло блестела узкая полоска света. Шаг за шагом она добралась до неё и вышла наружу.

Она стояла посреди равнины, окруженной незнакомым лесом, который освещало закатное солнце. Это было не её княжество.

Марфа обернулась. Позади неё, точно гигантская ночная птица, раскинул крылья черный шатёр. Из него она и вышла.

Голова закружилась. Ноги ослабели. Дыхание сбилось. Она побежала. Споткнулась, упала, в кровь сдирая ладони, поднялась и снова рухнула. Потом вскочила и побежала, путаясь в подоле тяжёлого парчового сарафана, спотыкаясь о камни и корневища.

До стен родной крепости она добралась лишь к следующему вечеру, изможденная, с запекшимися губами.

Княжество встретило её мертвой, звенящей тишиной. И гарью. Она вошла через распахнутые ворота. Догорали избы, над пепелищами дрожал сизый воздух. Земля пахла кровью, впитавшейся в неё. Во дворе лежал щит старшего брата, рассечённый надвое. У крыльца — отцовский меч.

Никто не вышел ей навстречу. Лишь ветер-лиховей толкал в спину, гнал вперёд.

Марфа сделала шаг. Потом ещё один. А затем побежала.

За княжьим теремом, сваленные в небрежную кучу, перепачканные кровью, лежали защитники крепости.

И вороны уже клевали мёртвую плоть.

Глава 1. Об именах и бумагах. Зима 1899 г. Москва - Санкт-Петербург

— Бюрократия — штука полезная, — важно рассуждал Фокусник, откинувшись на спинку стула с видом, с каким обычно изрекают истины, не терпящие возражений.

— Означает буквально «власть канцелярии», — подхватила Поля, оживляясь и слегка розовея от удовольствия. — От французского слова bureau, что значит «канцелярия», и греческого kratos — «власть».

— Впервые этот термин ввёл в обиход Жак Клод Мари Венсан, маркиз де Гурнэ, — добавил Михаил. — Французский экономист и реформатор, сторонник свободной конкуренции и знаменитой фразы laissez faire, laissez passer.

— О, «позвольте делать, позвольте пройти», — перевела Матильда, внимательно разглядывая воду в своём бокале.

— А что именно это означает? — поинтересовалась Поля.

— Так называемый принцип невмешательства, — охотно принялся объяснять Михаил. — Экономическая доктрина, согласно которой государству следует как можно меньше вмешиваться в частные и хозяйственные дела.

Фокусник драматично вздохнул.

— Слушайте сюда, — сказал он с печалью, достойной провинциального актёра-трагика. — Это, на минуточку, должен быть мой бенефис. Я давно не видел приличной жизни и хотел жахнуть почтенную публику речью о высоком. Я таки ожидал овации, а шо я имею в итоге? Вы таки всё опошлили разговорами за экономию.

И все, включая самого Фокусника, рассмеялись.

Они сидели в ресторане клуба «Медведь», празднуя успешное преодоление последнего, и по общему мнению самого тягостного, чиновничьего препона. Позади остались бесконечные коридоры, запах канцелярской пыли, скрип перьев, неодобрительные взгляды и то особое молчание, которым мастерски владеют люди, в чьи руки на время попадает чужая судьба.

Для оформления бумаг Матильда перенесла из лесной избушки Полю и Фокусника с помощью шара малахитницы. Волчок тоже был теперь с ними. Его поселили вместе со всеми во флигеле и выгуливали по очереди. Вольный зверь тяжело переносил городские условия, но тут уж ничего не поделаешь. Знахарка и Поля каждый день объясняли жалобно скулящему волчку, что нужно потерпеть. И он в конце концов смирился.

Причина всей этой бумажной суеты была проста: ни Поля, ни Матильда, ни Фокусник, ни Лиза ещё не достигли того возраста, когда человеку дозволяется иметь собственную волю, удостоверенную государством. У них не было паспорта. Не достигнув двадцати одного года, человек считался существом бесправным, требующим присмотра и поручительства.

Сопроводительные листы оформили на себя графиня, Матвей Давыдов и Павел Черныш, у которых с паспортами всё было в порядке.

Будущим путешественникам подали обед.

На большом блюде красовался румяный жареный поросёнок, окружённый двумя видами капусты — хрусткой, квашеной с клюквой, и деликатной, тушёной с тмином. Они лежали двумя пышными горками, контрастируя с нежно-розовым мясом.

В фарфоровой супнице с неизменными розами-агашками исходила ароматным паром тройная уха из стерляди с кореньями. Рядом возвышалась пышная кулебяка, покрытая глянцевой румяной корочкой, под которой пряталась начинка из нежной визиги, душистых лесных грибов и перепелиных яиц.

Для Лизы отдельно принесли в бульонной чашке её любимое консоме, в сопровождении профитролей, начинённых гусиным паштетом.

— Так давайте же выпьем, — поднял наполненную рюмку Фокусник. — Як нема бумажки — буде ты букашка. Получил бумажку — буде чоловик.

— За то, что нам повезло, — сказала Поля и улыбнулась. — Я так рада побывать в Москве. Я же тут давно-давно была. С артелью нищих, на заработках. Мы правда жили в трущобах, а не в таких хороших домах. Я тогда была совсем маленькой и тощей. Меня сажали на паперть у церкви и велели просить милостыньку.

И Поля затянула хорошо поставленным тонким жалобным голоском:

— Люди добрые, подайте коп-е-е-е-ечку! Ради Христа и божьей его ма-а-а-а-атери!

Посетители ресторана принялись недоумённо оглядываться. Матильда и Фокусник расхохотались, а Михаил укоризненно покачал головой.

Потом все с аппетитом принялись за еду. Кроме Михаила. Он пил чай и вспоминал

Чиновничий кабинет, где их принимали, был длинный и узкий, как коридор, словно нарочно устроенный для того, чтобы проситель сразу почувствовал себя неловко. Единственное окно выходило во двор, заваленный грязным серым снегом. На подоконнике чахла герань, а в треснувшем стакане остывал чай.

Писарь сидел за массивным столом спиной к окну. Он читал медленно, вчитываясь в каждую строку документа с тем особым усердием, какое вырабатывается годами служения на ниве превращения чужих судеб в аккуратные строчки.

— До двадцати одного года — протянул он. — Значит, паспортов не положено. Оформляем сопроводительные. Под ответственность.

Последнее слово он произнёс нарочито медленно, по слогам, словно напоминая Михаилу, стоявшему рядом, кому именно придётся этот вес нести. Задача Михаила заключалась в том, чтобы разъяснить непонимаемое, а в случае нужды — оплатить неустранимое.

Первой в кабинет пригласили Полю.

— Имя, — не поднимая глаз, произнёс чиновник.

Поля шагнула вперёд и вдруг почувствовала, как холодеют руки. Словно от этого момента зависело не только разрешение на выезд, но и то, кем она станет дальше.

— Поликсена, — сказала она отчётливо. — По святцам. А по-простому — Поля.

— Редкое имя, — буркнул чиновник. — Фамилия?

— Ильинская, — произнесла Поля с лёгкой запинкой.

Михаил предложил ей взять его фамилию, раз уж он назначил её названой сестрой, — в благодарном порыве после спасения Матильды.

Поля с гордостью посмотрела на выведенные чернилами буквы.

Ильинская.

Теперь у неё есть настоящая фамилия. Взаправдашняя. Доподлинная. Ведь всем известно: что написано пером, того не вырубишь топором.

Следующей вызвали Матильду.

Чиновник с откровенным удовольствием наблюдал, как она устраивается на неудобном, слишком узком стуле. Он уже открыл рот, собираясь отпустить какую-нибудь дежурную любезность — из тех, что ни к чему не обязывают и потому считаются безопасными, — но Михаил кашлянул, и писарь тотчас передумал.

— Далее, — он перелистнул страницу. — Матильда фамилия?

— Северова, — улыбнулась она чиновнику.

Да, фамилия у меня красивая, думала она. Да и имя не хуже. Вполне себе сценическое. После экспедиции стоило подумать в эту сторону.

— Возраст, семейное положение? — писарь явно не желал расставаться с прехорошенькой посетительницей.

— Это моя воспитанница, — вмешался Михаил. — Ей девятнадцать, и она помолвлена.

Матильда удивлённо посмотрела на опекуна, но ничего не сказала, потому что поняла: Михаил всегда будет её оберегать.

Наступила очередь Фокусника.

— Так — чиновник приподнял очки. — Бронислав… Мечиславович… Пшев...

Фокусник страдальчески вздохнул и закатил глаза.

— Пшевлоцкий, — подсказал он. — Я вас умоляю, не ломайте язык, он вам ещё пригодится.

— Прошу соблюдать порядок, — сухо ответил писарь.

— Та я ж соблюдаю, — вздохнул Фокусник. — Просто желал поберечь ваши нервы. Може, шановный пан сумеет вписать в документ имя получше? Как насчёт Фокусника? Оно вам надо — малевать три слова, когда можно вже обойтись одним?

Чиновник сделал вид, что не расслышал, и продолжил писать, считая, что имя, однажды оказавшись на бумаге, перестаёт быть предметом для обсуждений.

Со знахаркой вышло труднее всего, но и тут дело в конце концов уладилось. Михаил столь щедро вознаградил усердие чиновника, что тот даже с фамилией решил вопрос без лишних расспросов.

— Род занятий? — равнодушно спросил писарь.

— Знахарка, — ответила она спокойно.

Ручка в чиновничьих руках на мгновение замерла.

— Так и запишем — пробормотал он. — Лада Знахарева.

Пока оформляли бумаги остальным, Мария отвела Лизу к окну. Они стояли рядом и никто уже не усомнился бы в их родстве. Мать и дочь — одна и та же горделивая посадка головы, прямая спина, словно обе были написаны одним художником.

Достоинство и простота, с которыми держалась графиня, выделяли её среди остальных. К ней вернулись ясный взгляд и великолепные манеры.

Лиза за прошедшие годы переменилась. Ушла полнота. Исчезла рыхловатая нескладность, уступив место женственной округлости линий. Тёмно-русые волосы, уложенные в низкий пучок, открывали лицо, на котором исчезло выражение детской наивности. Карие глаза смотрели спокойно. Такие же как у матери изящный нос и губы красивого рисунка ещё больше подчёркивали сходство.

Но если приглядеться к Лизе внимательнее, то было заметно, что тень окутывала её лицо, словно легчайшая тёмная вуаль, слегка размывая черты.

— Ты должна узнать имя своего отца, — сказала Мария тихо. — И решить, что именно будет вписано в документ.

Лиза смотрела на мать внимательно и без волнения. Удивительное спокойствие охватило её, словно речь шла о давно решённом вопросе.

— Иван Петрович Щербаков, — продолжила Мария. — Младший сын уральского промышленника. Тогда он жил в Москве. И был… свободен, насколько это вообще возможно.

Она произнесла это без оправданий, как факт, которому просто настало время быть сказанным вслух. Лиза кивнула.

— Я возьму твою девичью фамилию, — сказала она после короткой паузы. — Корсакова. И отчество Ивановна.

Мария на миг прикрыла глаза. Она испытывала двойственное чувство: гордость за дочь, сделавшую верный выбор, и тихую грусть оттого, что сама она когда-то не смогла бы поступить так же.

— Это твой выбор, — сказала она наконец и спрятала эмоции за привычной сдержанностью.

Но потом взяла дочь за руку и Лиза ответила на пожатие.

На следующий день Михаил отбыл в Санкт-Петербург, повидать старого друга Бориса Лебедева.

Тот поднялся высоко. Борис служил заместителем начальника одного из департаментов Министерства иностранных дел Российской империи в чине статского советника. Кабинет его находился в штаб-квартире на Дворцовой площади.

— Добрый день, ваше высокородие, — почтительно произнёс Михаил, входя.

— Миша! — радостно воскликнул Лебедев. — Какими судьбами? Как матушка, как сёстры? Не женился ещё?

— Обручился, — рассмеялся Михаил. — Маменька, как всегда, в полном здравии. Они с сестрицами сейчас в Баден-Бадене, на водах.

Борис внимательно просмотрел список путешественников, кивнул и пообещал всяческое содействие. Михаил, в свою очередь, пригласил его на предстоящее бракосочетание с Ниной.

Попрощались они тепло и без лишних слов. Михаил тотчас же отправился на вокзал и первым же поездом отбыл обратно в Москву.

Список:

Мария Верейская, графиня, вдова, 42 года

Лада Знахарева, крестьянка, 61 год

Матильда Северова, незамужняя девица, 19 лет

Елизавета Корсакова, незамужняя девица, 19 лет

Поликсена Ильинская, незамужняя девица, 18 лет

Матвей Давыдов, офицер в отставке, 26 лет

Павел Черныш, управляющий рестораном, 23 года

Бронислав Мечиславович Пшевлоцкий, без определённых занятий, 20 лет

Глава 2 О потворстве своим страстям

— Анна… душа моя… — возбуждённый Лебедев осыпал поцелуями её обнажённую грудь совершенной формы, пахнущую ванилью и чайной розой. — Любимая… ангел мой…

Фарфоровая бледность и кроткий взгляд позволяли куртизанке блистать в амплуа ingenue. Всё, от нежного голоса до выбора духов, работало на этот искусственный фасад. Она была обречена на вечное белое платье и её подташнивало от собственной чистоты. Густые русые волосы приходилось укладывать короной на голове. Это вызывало глухое раздражение.

«Надеюсь, всё это скоро закончится, — мрачно думала Анна. — Сил моих больше нет! Хочу смыть этот елей в ванне с ледяным шампанским и согреться в жарких объятиях гренадера… да покрупнее…»

Её страстью были военные. Один из которых и стал её первым амантом. Но сейчас об этом приходилось только мечтать, да представлять мысленно во время соития с Лебедевым. Господин не прощает промахов.

Задача Анны была простой и хорошо ей знакомой — выдоить дипломата досуха. Пока Лебедев переводил дыхание, лёжа на своей стороне постели, Анна легко встала и, как была, в батистовой сорочке и босиком, скользнула в будуар, рядом со спальней и вышла оттуда через несколько минут с дивной красоты колье на шее — сапфиры в серебре.

— Ты ведь купишь мне его, сладкий?

Лебедев побледнел. Он знал цену.

— Анна, но…

Она надула губы и отвернулась. В комнате стало очень тихо.

— Хорошо, — обречённо сказал он через минуту.

И куртизанка тут же бросилась целовать и тормошить его.

Через неделю она ловко свела дипломата с одним человеком, столь неприметным, что встретив его утром, уже к вечеру невозможно было вспомнить его лица. Человечек этот говорил мало, платил щедро и никогда не просил лишних сведений. Кроме тех тайн, к которым имел доступ Лебедев.

В первый раз он изрядно терзался своим предательством. Анна ждала его в спальне, с бокалом шампанского и даже не спросила, как всё прошло. Просто прижалась к нему и прошептала: «Ты мой герой». И убаюканная совесть отступила.

Человеческая добродетель редко гибнет сразу. Она подтачивается изнутри, в единственном слабом месте. Как крепко сложенная плотина, внезапно рушится из-за трещины, в которую просачивается тонкая струйка воды.

Сведения, полученные от дипломата, Недобрый использовал с большой пользой для себя. А теперь у него оказался список путешественников, в котором есть та, которую он желал заполучить.

— Что ж, шахматная партия становиться занимательнее, — потёр руки Недобрый. — Как вовремя я вспомнил про одержимого игумена.

Вот уж кого не придётся подгонять или направлять. Гонимый завистью и одержимостью, тот сам ринется туда, куда его мягко подтолкнут. Сделает всё в наилучшем виде.

Недобрый, впрочем, не питал иллюзий. Он не мог предсказать исход. Ни приблизительно, ни в общих чертах. Но именно это и придавало происходящему особую прелесть. Слишком скучно знать результат заранее.

— Значит, Игнат Верейский… — произнёс он медленно, словно пробуя имя на вкус.

Игнат приходился Аристарху Верейскому кузеном. Именно это родство сделалось для него источником раздражения. Но зависть к Аристарху не вспыхнула в нём внезапно — она росла и укоренялась.

С детства он знал своё место и ненавидел его.

Аристарх был старше и удачливее. Ему доставалось всё то, что Игнат почитал своим по праву: титул, семейные деньги, благосклонность старших, красивые девицы, вес в обществе. Брак матушки Игната, потомственной дворянки Верейской, был мезальянсом — она вышла за человека умного, образованного, но не дворянина. Закон гласил, что знатная женщина оставляла за собой титул, но передать его мужу и детям не могла. Единственное, что получил Игнат — материнскую фамилию. И теперь он всегда жил с ощущением, что у него отняли предназначенное ему по праву рождения.

Ещё ребёнком он доставлял родителям немало хлопот. Лгал без нужды, просто из удовольствия, ломал вещи, мучил животных. Наказания действовали недолго: Игнат делал выводы не о проступке, а о том, что не нужно попадаться в следующий раз. Уже тогда в нём обнаружился дар нравиться людям. Он умел очаровать так, что взрослые теряли бдительность.

Женская прислуга его боялась. Игната интересовало не столько удовольствие, сколько власть и возможность сломать человека, заставив подчиниться. Ходили слухи о горничной, которая ждала от него ребёнка и которую он довёл до самоубийства. Доказательств не нашлось, и Игнат, как всегда, вышел из скандала целёхоньким.

В пятнадцать лет он завёл связь, которая окончательно его сформировала. Его подругой стала знатная дама, вдова, почти вдвое старше. Циничная, опытная, пресыщенная, она не питала иллюзий относительно его характера и не пыталась его исправить. Напротив — стала его наставницей. Именно от неё Игнат перенял искусство прятать грязные цели под оболочкой благочестия, научился говорить правильные слова и изображать добродетель.

С тех пор Игнат всегда носил маску. В обществе он был учтив, внимателен, умел слушать и делать вид, будто всё понимает. Вспыльчивость проявлялась лишь с зависимыми от него людьми. Он никого и никогда не любил. Кроме себя, разумеется. Говорил о чести, не понимая её смысла. Ему требовалось постоянное возбуждение. Для этого он плёл интриги, подставлял людей, радуясь чужим поражениям. Без этого он скучал, а скука делала его опасным.

Аристарх Верейский даже не подозревал, какие страсти бушуют под личиной спокойствия кузена, и искренне считал его своим другом. Они вместе пьянствовали, волочились за женщинами, посещали бордели. Но когда Верейский женился на Марии, это стало для Игната последней каплей в их негласном противостоянии.

Мария Корсакова приехала в Петербург семнадцатилетней. Лучший возраст для замужества. И хотя за плечами было три года обучения в гильдии «Время дочерей», в которой она научилась многому, девушка всё ещё оставалась романтичной особой и мечтала о любви.

Не красота, но достоинство, с которым она держалась, горделивая осанка, ясный взгляд, великолепные манеры, выделяли её из множества дебютанток на балах. Мария держалась просто, не стараясь понравиться, и этим притягивала внимание.

Игнат заметил её на очередном скучном приёме. Высокая, с гордо поднятой головой, словно королева.

Он сразу понял, что Мария именно та, кого он ждал всю жизнь. Но не в смысле чувств, любви и будущего брака. Он ощутил возбуждение, какое возникало у него всякий раз, когда перед ним оказывалось нечто цельное, неиспорченное и потому подлежащее переделке. Только в этот раз волнение было особенно сильным.

Игната представили ей. Мария держалась вежливо и сдержанно. Никакого кокетства и многообещающих улыбок, как подобает девице в поисках будущего супруга. Она не искала признания и не боялась неловкого молчания.

Это восхитило его — будущая жертва была не из легкодоступных.

С тех пор Игнат зачастил на балы и всюду искал её общества. Он наблюдал за девушкой. И мечтал.

Мария легко вливалась в общество, но не растворялась в нём, не позволяла собой управлять. В ней чувствовалась та внутренняя ось, которую невозможно согнуть, не разрушив.

К концу бального сезона родители Марии сделали свой выбор.

Аристарх. Старший братец. Человек с титулом и положением.

Для Игната этот брак оказался ударом по голове.

Сам он не собирался жениться на бесприданнице. Но мысль о том, что именно Аристарх оказался тем, кому она отдана, ударила в самое уязвимое место. У него вновь отняли то, что принадлежит ему по праву. Его будущую игрушку, которую он жаждал изменить или сломать. А лучше и то и другое.

Но когда Аристарх приставил его смотреть за женой, пока сам по холостяцки жил за границей, Верейский воспрял духом.

С Недобрым они познакомились несколько лет назад. Посредницей, как водится, была женщина — красивая, умная, амбициозная, прокладывающая через постели путь к независимости. Именно ей Игнат в минуту расслабленной откровенности рассказал о своих амбициях: о церковной карьере, о желании быть выше, о ненависти к тем, кто поднимается без усилий.

Через неделю после этого разговора Игнату помогли. Потом ещё раз. И ещё раз. Недобрый тогда ещё не показывался, действовал через людей. Игнату расчистили путь наверх. Там, где прежде требовались годы, двери открывались сразу.

Он быстро понял, что кто-то составляет ему протекцию не из благодеяния, а под будущие услуги.

— Я дал тебе, чего ты хотел, — заявил Недобрый.

— Я всего добился сам, — холодно ответил Игнат.

— Разумеется, — согласился Недобрый. — Ты шёл по головам. Ты использовал слабости. Ты знал, что сказать и где промолчать. Я лишь следил, чтобы головы были нужными, а слабости — известными.

Игнат сжал губы. Крыть было нечем.

Место игумена Преображеньевского монастыря в Сысертской волости он получил быстро и развернулся там вовсю. Проповеди его были безупречны по форме и пусты по сути — именно поэтому они действовали.

Во вторую встречу Недобрый довольно заметил:

— Ты оказался особенно удачным приобретением.

— Я не служу вам, — резко сказал Игнат.

Недобрый наклонил голову, соглашаясь:

— Конечно нет. Ты служишь себе. И это лучшее, что могло быть. Желаешь что-нибудь ещё?

— Мне нужно знать всё о Марии Верейской, — выпалил Игнат. — О её передвижениях, о людях рядом с ней.

— О, что я слышу? — поднял брови Недобрый. — И стоило уединяться в монастыре, когда у тебя есть нерешенные вопросы в миру?

— Она… — замялся Игнат и это было непривычно слышать из уст человека, который несколько минут назад спорил с властителем тьмы, — … моя невестка. Жена кузена, оставленная на попечение.

— А ты очень предан кузену? — ухмыльнулся Недобрый, мигом просчитавший всю ситуацию.

Игнат угрюмо молчал.

— Хорошо, — легко сказал Недобрый. — Буду держать тебя в курсе жизни твоей невестки. Но ты сделаешь для меня следующее…

После того, как за Игнатом закрылась дверь, Недобрый встал и прошелся по комнате.

— Как же я всё хорошо придумал, — довольно произнёс он. — Пешки приходят с просьбой, а уходят с обязательством.

И вот третья встреча. Всё та же комната, с камином, креслом и тьмой по углам.

Игнат вошел без стука, так как считал, что это просьба, а быть просителем унизительно.

— Ты не спешил, — негромко сказал Недобрый.

— Я пришёл, когда счёл нужным, — ответил Игнат и непринуждённо устроился напротив собеседника, в таком же кресле. — Вы писали, что знаете об интересующей меня особе.

Недобрый усмехнулся.

— Мария Верейская отправилась в Маньчжурию.

— В Маньчжурию? — недоуменно спросил Игнат. — С чего бы это?

— Помочь своей дочери, — пояснил Недобрый.

Он внимательно рассматривал Игната, решая стоит ли рассказывать всё или ограничиться полуправдой.

Глава 3 Экспедиция началась. Зима 1899 г. Поезд Москва-Екатеринбург

— Шоб я так жил, — протянул Фокусник, с наслаждением усаживаясь на мягкое сиденье и проводя ладонью по гобеленовой обивке. — Цэ не поезд, а чистый курорт на колёсах. Вот уж не думал, что на край света мы помчим с таким удобством.

— Маньчжурия — историческая область в Северо-Восточной Азии, — важно сказала, явно подготовившаяся к поездке Поля. — Это название придумал союз чжурчжэньских племён в семнадцатом веке. Состоит из провинций Хэйлунцзян, Цзилинь и Ляонин. А также префектур Хулунбуир, Хинган, Тунляо и Чифэн.

Фокусник ошалело посмотрел на девушку, явно ничего не поняв, и выпалил:

— Хань-мань-фань-цзю-ляо-пинь, мяу-мяу-мяу!

Экспедиция начиналась как увеселительная поездка. Дорога с самого начала была обставлена с таким удобством, будто сама судьба, в лице Михаила, решила побаловать путников напоследок.

Он оплатил им пять двухместных купе первого класса. Путешественники сидели на мягких диванах, обитых гобеленом с изящным узором. Стены, обшитые полированным деревом, были гладкими и элегантными. Тёплый, чуть приглушённый свет ламп не резал глаз. Зелёные плюшевые шторы на окнах скрывали то дневное солнце, то ночную темноту, отгораживая вагон от внешнего мира. Тяжёлые медные ручки дверей, натертые до блеска ладонями пассажиров, приятно холодили пальцы.

В воздухе пахло путешествием — угольным дымом, дёгтем и машинным маслом. Этот запах дарил то особое чувство начала пути, когда прошлое уже осталось позади, а будущее ещё не обрело чётких очертаний.

Разместились без споров и суеты. Мария с Лизой заняли одно купе. Поля устроилась с Матильдой, а Давыдов ехал вместе с Павлом. Бронислав, предпочитавший привычное — Фокусник, расположился с волчком, который поворчал, но освоился и улёгся у двери. Знахарке, по общему молчаливому согласию, уступили отдельное купе.

Солидный багаж был сдан в багажное отделение. Путники оставили в ручной клади лишь самое необходимое да принадлежности для сна — подушки, одеяла, постельное белье. Всё это придавало поездке оттенок благоустроенности, почти домашнего уюта, к которому быстро привыкают и который так легко принять за должное.

Завтракали, обедали и ужинали в вагоне-ресторане. Молодые мужчины обладали отменным аппетитом и не скрывали его. Фокусник, откинувшись на спинку стула и с явным удовольствием оглядывая опустевшую тарелку, всякий раз довольно приговаривал:

— Не жизнь, а чистый марципан… Когда человеку дают мягкое сиденье, чистую скатерть и мясо каждый день — это таки счастье.

Ехать им предстояло далеко. На бумаге маршрут выглядел чётким и ясным. Сначала — до Екатеринбурга, затем пересесть на поезд до Омска, дальше — до Новониколаевска, Красноярска и, наконец, до Читы, конечной станции железнодорожного пути. А дальше перейти на южную ветку Транссибирской магистрали — Маньчжурскую железную дорогу.

Но основная сложность заключалась в другом. Из Маньчжурии в Сибирь знахарка добиралась когда-то пешком, иным, запутанным путём, который ныне не могла вспомнить. Потому постановили считать Екатеринбург опорной точкой, а дальше решили действовать по обстоятельствам.

Но планы пришлось корректировать почти сразу. Хотя билеты были до Екатеринбурга, прямых поездов на дальние расстояния не существовало, и маршрут рассыпался на череду пересадок. В каждом крупном городе. Им предстояло проехать через Рязань, Самару, Уфу.

К тому же, через несколько дней в пути даже самая решительно настроенная молодёжь приуныла. Отсутствие нормальных гигиенических условий и усталость от долгого сидения в ограниченном пространстве, давали о себе знать. Никто из них не ездил поездом так далеко.

В конце концов решили останавливаться в каждом городе. Отдохнуть, помыться, сменить одежду, размять затекшие члены и хоть ненадолго почувствовать себя не пассажирами, а живыми людьми.

Чем дальше поезд удалялся от Москвы, тем более зимним становился пейзаж за окном. Заметённые снегом, белые поля, тёмные полосы лесов, безлюдные деревни — всё сливалось в однообразную картину. Это повторение навевало чувство покоя, создавая иллюзию, что так будет всегда. Как будто впереди не ожидал долгий и тяжёлый путь, полный испытаний.

Именно в такой обстановке напряжение от нерешённых вопросов ощущалось особенно остро. Не было возможности спрятаться за суетой и делами.

Поля сидела у окна, уткнувшись лбом в холодное стекло, и делала вид, что внимательно следит за мелькающими пейзажами. Тяжёлый узел рыжих волос на затылке подрагивал в такт колёсам. На ней было платье из тонкого сукна жемчужно-серого оттенка, без какой либо отделки. Она предпочитала этот цвет любому другому, с тех пор как Матильда нарядила её в Полевском.

Мысли её раз за разом возвращались к Павлу.

Она вспоминала, как впервые увидела его в Сосновоборске четыре года назад, румяного, улыбчивого, похожего на свежевыпеченный пирожок. Он служил в кондитерской вместе с Лизой. Павел удивился её впалыми щекам и поклялся откормить. Он готовил кушанья, объявив войну её худобе.

«Отведайте, Поля, — говорил он, ставя перед ней тарелку. — Это по моему особому рецепту. Больно смотреть на вас, в чём только душа держится. Как же можно отказываться от мяса?»

Она краснела и вмиг хорошела, сама того не замечая. Тогда-то он в неё и влюбился. Павел дарил цветы и безделушки, робел и во время своих визитов, открыв рот, слушал её рассказы.

Никогда травница не являлась центром жизни для кого-нибудь. Влюблённость Павла одновременно нравилась и смущала еë.

Потом была избушка в лесу и он взял на себя все хлопоты. Колол дрова, носил воду, готовил, добывал продукты. Он помогал без требований, просто потому, что иначе не умел.

А ещё он спас её, когда она попала в Серый мир после нападения кикиморы. Поля зябко поёжилась, вспомнив об этом.

— А ведь я сама его прогнала, — прошептала она себе, глядя в окно. — Но я же не со зла. Так надо было.

Ей тогда казалось, что так будет лучше обоим. Желание учиться у знахарки, идти своим путём, не быть чьей-то тенью оказалось сильнее её тихой привязанности к нему. Она всю жизнь была никому не нужна. И было страшно потерять эту свободу и принять незнакомые обязательства. А он всегда был так добр с ней и поэтому её терзало сожаление, от которого не удавалось избавиться.

Конечно, Павел жил в Москве, в большой квартире, управлял клубом «Медведь». Носил костюмы от столичных портных. У него наверняка были… соблазны. Эта мысль, неоформленная до конца, была как заноза, которую не удаётся вытащить. Она видела, какими глазами смотрят на него красивые женщины в ресторане. А кто она?

Но вина — вещь упрямая. Она не исчезает от разумных доводов и не признаёт благих намерений.

И всё же он сейчас был рядом. А что с этим делать, Поля не знала.

Павел тоже чувствовал себя виноватым. Он довольно быстро понял, что Поля не знает об Аделаиде. Не знает ни о том, что было, ни о том, чего уже нет. Письмо, написанное в порыве покаянной откровенности, когда тоска по бесхитростной Поле стала невыносимой, так и не дошло до неё.

Ада пропала, исчезла словно и не было её, а он даже не стал разыскивать. Знал, что она не для него. Слишком красивая, искушённая. Сколько таких как он было в её жизни? Лучше у него останутся сладостные воспоминания, пусть и с лёгкой горчинкой.

Он снова рядом с Полей. Но не станет бередить прошлое, навязываться или оправдываться. Он просто будет рядом, окружая её заботой. И если есть хоть малейший шанс начать всё сначала — не упустит его.

Поезд дёрнулся на стыке, и Поля зябко повела плечами. Павел тут же поднялся, достал из саквояжа пуховую шаль и, не спрашивая разрешения, укутал травницу, задержав руки на её плечах чуть дольше, чем требовалось.

— Ты замёрзла, душа моя, — сказал он негромко. — Я принесу тебе чаю. Тут ресторан неплохой. Чай, конечно, не то что твой, но с лимоном и сахаром.

Фокусник наблюдал за этим с нарастающим раздражением.

«Откуда только взялся этот франт, — злился он. — Где он был, когда нам нужна была помощь?!»

Павел был для него чужаком. Спокойным, уверенным в своём праве быть рядом с Полей. И, что хуже всего, она не отталкивала его. Не отстранялась, на что Фокусник втайне надеялся.

Ревность жгла его изнутри, не давая покоя. Он ловил себя на мыслях, от которых становилось стыдно. Как легко было воспользоваться своими способностями и внушить Павлу неловкость, тревогу, желание держаться подальше. Он хорошо умел это делать.

И тут же, в противовес, приходили иные мысли. О том, что он впервые едет не убегая и не скрываясь, по настоящим документам. Эти люди приняли его таким, какой он есть, не требуя объяснений и не заглядывая в прошлое. А впереди у них дело важное и опасное, и он — часть этого дела.

Фокусник метался меж злостью и благодарностью, как между двух берегов, не решаясь пристать ни к одному.

Знахарка заметила это сразу. Она видела многое из того, на что другие предпочитали не обращать внимания. Пришла к Фокуснику в купе, села напротив — высокая, худая, с серебристой косой до поясницы — и принялась гладить волчка, который радостно завилял хвостом. Амулеты на кожаных шнурках покачивались в такт её движениям.

— Мучает тебя что-то, — спокойно сказала знахарка. — Поделись.

И замолчала, давая ему время и право начать самому. Фокусник молчал, разглядывая её. Она не выглядела как деревенская ведунья. Вытянутое лицо с тонкими чертами, высокий лоб, породистый нос, бледный тонкогубый рот подошли бы скорее потомственной аристократке. Светлые, серо-голубые глаза, смотрели спокойно. Под таким взглядом врать не хотелось.

— Та шо там… — начал он. — Долго рассказывать. Сюжетец унылый, бедность, як плесень, в каждом углу.

Родился Бронислав в Польше. В семье имелось пять детей — два парня и три девчонки. Он был средним сыном. Когда ему исполнилось шесть лет родители перебралась в Одессу. Мать надеялась, что там будет легче прокормить детей, что море спасёт от нужды. Отец пил. Тяжело, зло, без просвета, словно нарочно старался утопить в себе всё человеческое. Мать же, наоборот, держалась из последних сил. Стирала чужое бельё до кровавых трещин на руках, нанималась подённой работницей, возвращалась домой поздно, сгорбленная, молчаливая, но упрямая. Она тянула на себе всё, знала, что кроме неё некому.

— Старший брат… — Фокусник криво усмехнулся, — …быстро смекнул, шо честным трудом не выжить и подался в банду.

Он приносил деньги и следил, чтобы отец не пропивал всё до последней копейки. С братом, промышлявшим разбоем, жилось полегче. Потом его поймали, отправили на каторгу и вместе с этим, словно из дырявого мешка, посыпались несчастья.

Умерла мать. Болезнь подкосила её быстро, без долгих прощаний. Отец продолжал пить, будто смерть жены была для него не ударом, а оправданием. Сестрёнок забрали в приют. А он… он просто ушёл. Не из злости или гордости, а потому что в доме, где больше не ждут, оставаться невозможно.

Он прибился к беспризорникам. Улицы стали новым домом. И именно тогда Фокусник заметил странную вещь.

— Звери меня слушались, — сказал он, не поднимая глаз. — Собаки, лошади и даже крысы штоб их…

Сначала он не придавал этому значения. Потом его умение заметили другие. Так он попал в бродячий цирк. Тамошний фокусник, старик с хитрым, цепким взглядом, разглядел в мальчишке нечто большее, чем способность подчинять зверей. Именно он начал учить его гипнозу, показывать, как удержать внимание человека, что и как говорить, чтобы сломить чужую волю.

— Получалось, — Фокусник произнёс это без хвастовства. — Дюже хорошо.

Но в цирке он не задержался. Свобода для него всегда была важнее крыши над головой. Он ушёл и прибился к банде. Там его умения пришлись к месту. Фокусник почти не говорил о них, не любил делиться с кем попало. Просто слыл удачливым вором, тем, у кого всё «как-то само выходит». Его слушались, не трогали и даже побаивались, не понимая почему.

Потом был арест, суд, пересыльная тюрьма и отчаянный побег, удавшийся чудом. И так он оказался у Лесного хозяина.

— Я думал, шо и там смогу… — он запнулся, — … фокусничать. Привык вже.

Но его быстро разоблачили. Волхв не стал ни торговаться, ни пугать. Просто нейтрализовал и лишил привычной опоры, как выбивают костыль из-под ноги.

— А потом меня отдали вам, — Фокусник наконец поднял глаза на знахарку.

Волчок тихо сопел, уткнувшись мордой в его колени. Знахарка слушала внимательно и во взгляде её не было ни жалости, ни осуждения. Только спокойное, бесстрастное понимание.

— Скажи, — спросила она наконец, глядя уже не на него, а в окно, — стоит ли Поля потери того, что имеешь сейчас?

Глава 4 Глава 4. На пепелище. Давным-давно. Русские земли

— Не смотри, княжна… не смотри…

Кто это сказал, Марфа не поняла. Может ветер, дувший теперь в лицо. Может ворон, сидящий на обугленном бревне терема.

Смотреть всё равно пришлось.

Княжество сгинуло в огне. На месте деревянных стен, ещё вчера укрывавших от холода и темноты, теперь чернели обугленные остовы. Крыши провалились, оконницы зияли сломанными зубами. Над всем стоял тяжёлый запах гари, смешанный со сладковатым смрадом мертвечины. Страшно жужжали мухи.

Сначала она искала живых, потом перестала.

Тела свалили за княжьим теремом так, что получился курган. Только вместо земли — люди, наваленные грубо, без разбора. Мужчины, женщины, отроки — все, кто взял в руки оружие и встал на защиту дома. Ни одной девушки или ребёнка. Эта мысль чуть задела её и пронеслась мимо. Внутри Марфы была пустота.

Она не стала кричать, падать на колени, рвать на себе волосы, как плакальщицы на погосте. Она начала копать могилу и разбирать мёртвых.

Сначала оттащила одного. Потом другого. Тяжёлые, неподатливые, они цеплялись друг за друга. Земля была утоптанной и твёрдой, как камень. Лопата входила туго.

Копала. Тащила. Снова копала. Снова тащила.

Тела были изуродованы так, что разум отказывался принимать увиденное. Не все раны от мечей и стрел. У иных тел не хватало целых кусков плоти, словно их терзал огромный зверь. Кости торчали белыми осколками.

Ныла спина. Мозоли на ладонях лопнули и кровоточили. Она не замечала боли. Двигалась как во сне.

Марфа не позволяла себе думать. Как погибла её семья. Что произошло в ту ночь. Как она оказалась в том шатре. Куда исчез он.

Она словно шла по краю пропасти и не смела смотреть вниз. Если начать думать — можно сойти с ума.

Когда солнце уже клонилось к закату, за её спиной послышались шаги.

— Княжна…

Марфа медленно обернулась.

Около неё стояли девушки. Десятка два-три. Те, кто ещё вчера смеялись на княжьем дворе, носили воду лошадям, пели песни, шептались о женихах. Теперь лица их были бледны от горя и страха.

Они пришли посмотреть на дом, а увидели кладбище.

Никто не бросился к Марфе. Не было ни объятий, ни громких рыданий. Они просто начали помогать.

Тяжёлая работа объединила их быстрее слов. Девушки копали могилы, переносили и укладывали тела, закрывали мёртвым глаза, расправляли изломанные руки и ноги, засыпали землёй. Кто-то всхлипывал, кто-то тихо шептал имена погибших. Кто-то молчал, как Марфа.

Стояла глубокая ночь, когда последняя могила была засыпана. Девушки без сил рухнули рядом. Одна из них начала плакать, раскачиваясь и закрыв лицо ладонями. Бледная луна равнодушно взирала с небес на девичье горе.

Марфа сидела неподвижно. Волосы её были распущены, и вся она была перепачкана землёй.

Вороны, лишённые своего пиршества, кружили над ними, недовольно каркая.

— Они пришли ночью, — дрожащим голосом сказала девушка с волосами цвета льна. — То не люди были.

Она замолчала, с усилием сглотнула и продолжила:

— Длинные… дюже длинные… чешуя зелёная. Глаза змеиные, зрачки — что щели. Зубищи огромные… Когти вострые… Кожаные доспехи на них. Страшные, холодные…

Девушка поёжилась, вспоминая:

— Я хоронилась… под крыльцом. Видела, как наши бились… Не сдюжили… Они рвали плоть у живых… и поедали… тут же… Другие хватали детей… не убивали, уносили…

Марфа подняла голову.

— Куда? — спросила она глухо.

Девушка покачала головой.

— Не ведаю. В ночь.

Резкий крик вспорол воздух:

— Зачем ты ей сказываешь?!

Темноволосая девушка вскочила, глаза её лихорадочно горели.

— Пособница она им!

— Да что ты говоришь? — зашептали другие. — Она княжна наша! У неё вся семья сгинула!

— Я видела! — в исступлении взвыла темноволосая. — Своими глазами видала! Детей волокли к тому… к полюбовнику её! К чужеземцу, с кем она миловалась! Он их в мешки запихивал да в повозку кидал! Спросите-ка её — где она была, когда отцов наших убивали?!

Она вдруг замолчала, а потом пробормотала:

— Сестрица моя там была… три годочка всего… в месяц Цветень исполнилось…

И упала на колени, сотрясаясь от рыданий.

Все взгляды обратились к Марфе. Та сидела растерянная, измождённая, с землёй под ногтями и засохшей кровью на рукавах.

— Это ложь, — сказала она тихо, но в её голосе не было уверенности.

Потому что она не знала.

Где был он? Что делал? Во что ей верить?

Над ними плыл тяжёлый запах гари и тлена. Вороны кричали громче, будто подстрекая. Воздух сгустился. Ещё миг и страх толпы обратился бы в ярость.

Но тут раздался зычный, хрипловатый голос:

— Довольно!

Старуха-ведунья вышла из-за обгоревшей коновязи тихо, словно выросла из земли. Сухая, сгорбленная, с острым взглядом, она опиралась на посох и оглядывала девушек.

— Не для того я вас прятала, чтоб вы друг дружке глотки рвали, — сказала она жёстко. — Ни единая из вас всей правды не ведает. А потому — языки попридержите.

Девушки замерли.

Именно у неё они скрывались, в лесной избушке, стоящей в стороне от княжьего поселения.

Голос ведуньи заставил Марфу опомниться. И она подумала, что горе ещё не достигло дна. Какова же она, вся правда?

Ничего не сказала тогда ведунья. Развернулась и повела их обратно в лес, к своей избе, что стояла на поляне в окружении старых елей. Девушки брели, спотыкаясь босыми ногами о корни. Кто-то всё ещё всхлипывал.

Надо было помыться и переодеться. Волосы, платки, сарафаны, рубахи пропахли гарью и смертью. В неглубокой ласковой речке, что текла неподалёку, они мылись и стирали. Терли ткань до красных ладоней, словно хотели смыть не только грязь, но и память о ночи, что переломила их жизнь надвое.

Лето стояло тёплое и девушки надели тонкие рубахи ещё влажными.

Все повалились спать в душистое колкое сено, разложенное неподалёку от избы ведуньи. Небо светлело, погасли звёзды, а на востоке занималась заря. Уханье ночных птиц сменил щебет дневных птах.

Марфа ушла от речки последней. У избы её ждала ведунья.

— Спать в доме ложись, — ровным голосом произнесла она. — Негоже княжне промеж людей спать.

Они вошли в избу и Марфа рухнула на указанную ей постель. Она не смыкала глаз третьи сутки. Тяжёлая работа затуманила боль утраты, но измотала тело. Плечи ныли, ладони горели огнём, спину ломило. Старуха намазала ладони Марфы густой, пахнущей сосновой живицей и воском, мазью и обмотала тряпицами. Княжна провалилась в густую, чёрную пустоту.

Проснулась она после полудня. В избе стояла тишина. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в ставнях и полосами ложились на пол.

Марфа медленно поднялась. Голова была тяжёлой. Она вышла на улицу, попила воды из огромной бочки, умылась. Хмуро посмотрела на девушек, умолкших при её появлении.

— Собирайтесь, — сказала она глухо.

Никто не пошевелился. Марфа шагнула вперёд.

— Собирайтесь, — повторила она громче и твёрже. — Тризну справим.

Она не раз видела как хоронили воинов, павших в бою.

Сначала тело старательно обмывали. Облачали в лучшие одежды и клали рядом оружие — меч, щит, лук — всё, что служило ему при жизни. Воитель должен войти в Правь в подобающем убранстве. Соратники устраивали состязания, силой и ловкостью славили павшего. Родные пели величальные песни. Потом тело предавали погребальному костру. Тот горел долго, иной раз по несколько дней. Пепел развеивали в поле.

Марфа когда-то спрашивала отца, отчего простых людей так не хоронят. Князь ответил тогда:

— Смерть ратника в бою нить судьбы разрывает. Прежде срока он уходит. Чтобы боги да пращуры с честью его приняли, надобно живым славить его. Самое дорогое отдал он — жизнь за других.

И добавил, погладив её по голове:

— Вернуть его нам невмочь. Но проводить, как подобает, и о тех кто остался позаботиться — наша доля.

И вот — ни костров, ни обряженных тел. Их близкие лежали в сырой земле. Это всё, что они смогли сделать для них ныне.

«Нет, — подумала Марфа, — не всё.»

Она ощутила трепет в груди и жгучее желание объяснить всем свою мысль. Княжна взобралась на широкую колоду, на которой обыкновенно кололи дрова.

— Лихо… — голос её сорвался, но она продолжила: — …разорило дом наш. Пролита кровь родных наших. Положили они жизни свои за нас. Не в силах мы погребальные костры зажечь. И поминальную трапезу учинить в разорённом доме невмочь. Но боги и пращуры встретят близких наших с честью.

Голос её креп. В важные моменты речи Марфа помогала себе решительными жестами:

— Ибо не станем сидеть во скорби, ровно овцы беспомощные! Возьмём оружие отцов да учиним состязания. И песнями воспоём им славу! Да услышат небеса — не напрасно кровь пролита! Возвеличим матерей, братьев, отцов наших! Да не забудет их Явь! Да примет их Правь!

Она стояла, тяжело дыша. Щёки горели, глаза сверкали.

С каждым её словом в девушках что-то менялось. Потухшие глаза широко раскрывались и загорались прежним ясным светом. Светлели лица, учащалось дыхание, расправлялись плечи. Это было то, чего они ждали и потому в едином порыве все последовали за княжной.

Марфа привела девушек к пепелищу и остаток дня до самой полуночи они провели там.

Сперва рыдали словно плакальщицы, громко и исступленно. Потом шептались с могилами, прощаясь.

Когда слёзы иссякли, Марфа указала на кучу оружия. Там было всё, что удалось собрать среди развалин — тяжёлые мечи, лёгкие топорики, луки с тугими тетивами.

Сначала метали топоры и пускали стрелы в обгоревшие стены. Потом каждая выбрала меч. Металл был тяжёлым, руки дрожали, но они поднимали оружие снова и снова. Несколько девушек сошлись в неловких поединках. Звенели удары, слышалось тяжёлое дыхание.

Потом пели. Кто какие песни знал. Боевые, ритмичные сменялись величальными, размеренными. Запевали протяжные погребальные, порой переходившие в колыбельные. Невесты выводили свадебные распевы, оплакивая женихов.

Песни звенели над пепелищем и улетали в звёздное небо.

В эту ночь не было княжны и дочери правителя. Вместе со всеми плакала, состязалась и пела девушка, потерявшая всё.

Глава 5 Сиреневая. Зима 1899 г. Рязанский вокзал в Москве

Игнат Верейский стоял на перроне Рязанского вокзала, ожидая посадки на поезд. Он опирался на клюку с серебряным набалдашником. Трость была непростой, с секретом. Дородный, с благообразной профессорской бородкой, облачённый в пальто толстого сукна с бобровым воротником, он равнодушно смотрел сквозь толпу. Спешащие пассажиры, носильщики с чемоданами, дамы в дорожных костюмах — всё это скользило мимо его внимания, не задевая.

Из задумчивости его вывел запах. Густой, насыщенный, сладкий аромат сирени, совершенно невозможный посреди зимы. Он поморщился и оглянулся.

Она стояла в нескольких шагах. Молодая женщина в меховой шубке поверх светло-сиреневого платья, в нелепой шляпке, которая была ей велика и то и дело сползала набок. Выразительные глаза, полные яркие губы, гибкая фигура — незнакомка была хороша, даже очень, и явно это знала. В руке она держала небольшой саквояж.

Заметив его взгляд, незнакомка лучезарно улыбнулась, будто встретила давнего хорошего знакомого на светском приёме.

— Чудесный день, не правда ли, сударь? — спросила она непринуждённо, поправляя шляпку, которая немедленно сползла обратно.

Игнат холодно оглядел её. Вся она была какой-то вызывающе неуместной, как бабочка на похоронах.

— Молчание — это да или нет? — не сдавалась незнакомка.

— Эм-м-м, вам что-то угодно, сударыня? — поморщился Верейский.

— Кто-то, — поправила она его. — Ведь вы Игнат? Игумен Преображеньевского монастыря, Игнат Верейский?

Игнат сделал шаг в сторону от навязчивой дамы, но взгляда не отвёл. Рука на набалдашнике трости чуть напряглась.

— Кто вы такая?

Незнакомка слегка склонила голову, опустила взгляд, словно приветствуя Верейского, и сказала, манерно растягивая слова:

— Я та-а, кого ва-а-ам велено жда-а-ать.

— Я никого не жду, — повысил голос раздражённый Верейский.

— Напрасно, — незнакомка подошла ближе. Запах сирени усилился. — Господин решил иначе.

— Мне он не господин, — пробурчал он, наконец поняв причину особенного к себе интереса.

— Почему же? Разве подчиняться подобному человеку недостойно? — заявила она.

В её голосе не было издёвки, только насмешливое любопытство.

Игнат внимательно осмотрел её с головы до ног. А ничего так, аппетитная. Роскошные волосы, выразительные глаза, полные яркие губы. И фигурой, вроде, бог не обидел. Высоковата только, на полголовы выше него. Этого он женщинам никогда не прощал.

— Милочка, — осклабился он. — С чего вы взяли, что кого-то интересует ваше мнение?

Она драматически вздохнула и с наигранной грустью молвила:

— Он предупреждал меня, что вы — напыщенный болван.

— Что-о-о-о-о! — побагровел он. — Да что вы себе позволяете! Да я вас… Да мне…

Незнакомка кокетливо захлопала ресницами и лукаво улыбнулась:

— Успокойтесь же, ми-и-илый мой. Это просто шутка! Коне-е-ечно же, господин вас ценит. И прислал меня, чтобы я позабо-о-отилась о вас.

— Мне не нужна нянька, — отрезал Верейский.

— А вот это решать не вам.

В голосе её впервые прозвучала твёрдость, но она тут же зазывно стрельнула в него глазами, смазав всё впечатление.

— Вы вообще кто? — презрительно произнёс он.

— Ведьма, — широко улыбнулась она, словно сообщала приятнейшую новость.

— Всё понятно, — усмехнулся Игнат. Надо же, теперь они себя ведьмами прозывают. Вот же, девки непотребные на выдумки гораздые пошли.

— Экспедиция выехала два дня назад, — заговорщески понизила голос ведьма. — Если поедете этим поездом, то успеете застать вашу невестку Марию на конечной станции.

Игнат не изменился в лице. Но пальцы на трости побелели.

— Откуда вам это известно?

— По-моему, у вас что-то со слухом, — заявила она.

— У меня? — возмутился Верейский.

— Да, у вас, — уточнила ведьма и добавила, ласково улыбнувшись: — По-моему. Уже полчаса как — я твержу вам кто такая.

Тут подошёл усатый носильщик, в огромном белом переднике, с тремя большими чемоданами.

— Кудой нести, барыня? — просипел он.

— Вот в тот синий вагон, любезнейший, — указала она. — Поднимайтесь и оставьте чемоданы в третьем купе.

Носильщик удалился.

Ведьма поправила шляпку, которая, по видимому, была ей велика и поэтому постоянно сползала набок, и вновь обратилась к Игнату с игривой улыбкой:

— Господи-и-ин отправил меня к вам. Сказал, что вы слишком прямолинейны и совершенно не умеете обходить препятствия. А их впереди будет — ой, немало.

— Его поручения я выполню сам.

— Разумеется, я не собираюсь вам мешать, — согласилась она, томно улыбнулась и вкрадчиво, с придыханием, добавила: — Я буду… незаметна… и предприимчива.

— Ну по поводу незаметности я бы не стал обольщаться, — ехидно сказал Верейский, намекая на дурацкую шляпку.

— Ах! — воскликнула ведьма и жеманно захихикала. — Мерси вам за комплимант! Вот видите, даже самый напыщенный болван, рядом с правильной женщиной, становится обходительным джентльменом.

«Вот же дрянь,» — подумал он, а вслух сказал:

— Зачем вам это путешествие?

В её глазах что-то промелькнуло, он не понял что. Он совершенно не умел читать по лицам. Верейский презирал людей, особенно женщин, которые годились только для определенных дел.

— Когда-нибудь мы побеседуем на эту тему, — прощебетала ведьма. — А сейчас нам пора. В станционный колокол уже звонили дважды.

Паровоз издал два гудка. Из-под него повалил белый дым.

Она обернулась к вагонам и принялась восторгаться:

— Ах, сударь, вы только взгляните на этот поезд! Какая мощь! Какая стать! Я непременно хочу осмотреть всё изнутри. Как вы думаете, меня пустят в вагон-ресторан? Говорят, там подают шампанское. Я хочу шампанского. И фруктов. Я давно не ездила по железной дороге! Говорят, вагоны сейчас необыкновенно удобны.

Игнат нахмурился.

— Это не прогулка.

— Несомненно, — охотно согласилась ведьма. — Но я не намерена страдать больше, чем требуется. Так что давайте поторопимся, дорогуша. Если не догоним экспедицию этим поездом, придётся немедля мчать в Уфу. А мне бы хотелось посетить увеселительные заведения и модные магазины.

«Ладно, пусть обслуживает, если ей так хочется и Недобрый распорядился, — решил Верейский. — Конечно, на язычок она остра, но кто-то же должен следить за его костюмами и обувью. Прислуга в гостиницах делает это преотвратно. Опять же, не нужно отвлекаться на организацию питания. Да и постель будет кому согреть. А в остальном, он самый умный и сделает всё в наилучшем виде».

— Ну что, в путь? — произнёс Игнат.

— В добрый путь! — восторженно подхватила ведьма.

И они пошли к поезду, на котором было написано «Москва-Самара».

Сиреневая ведьма была чертовски старой.

Она помнила времена, когда Навь и Явь не стояли по разные стороны Смородины под тяжёлым, огненным взглядом Змея Горыныча, а перетекали одна в другую, как туман над рекой. Когда люди не прятались в страхе, услышав шорох в лесу, а звали по имени тех, кто выходил из чащи. Когда с нечистью дружили, враждовали, торговали, спорили, влюблялись.

Она жила тогда. И продолжает жить сейчас.

Ныне среди уральских лесов у неё было несколько избушек. Обычные, посеревшие от времени, с покосившимися трубами и кривыми крылечками. Одна лачуга в глухомани, где ельник стоит стеной, а болота дышат ядовитыми испарениями. Другие — вблизи человеческого жилья.

Ведьма забавлялась, занимаясь убранством хибар и создавая декорации из предметов, которыми не пользовалась. Сундуки, обитые медью, наполненные обветшалыми платками и шалями. Связки сушёных трав развешены по стенам — полынь, зверобой, багульник и любимая сирень — от которых воздух становился духмяным.

Да и обряды, которые она якобы проводила над страждущими исцеления, она тоже ловко разыгрывала, пользуясь доверчивостью и незнанием людей.

Сиреневая переходила из одной избы в другую по необходимости. Достаточно было прочесть заклинание. Воздух становился густым, пространство слегка смещалось и вуаля. Для неё это было так же просто, как для других переступить порог.

В обычной жизни она выглядела безобидно. Старушка в цветастом ситцевом платье, подвязанном холщовым передником. Узелок жидковатых волос на затылке. Чуть согнутая спина, мелкие, шаркающие шажки. Мягкая, нарочито простая речь.

И только глаза не играли в эту игру. Взгляд ясный, цепкий, не старческий.

Если сравнивать её со знахаркой, то они были противоположностями, как речная вода и болотная тина.

Знахарка, с её монастырскими знаниями, травами и строгими принципами, понимала устройство мира. Она знала, что миров несколько, и соблюдала законы, как хирург соблюдает чистоту рук. Умела сказать «нет», даже если от этого зависела жизнь близкого.

Сиреневая ведьма владела магией. Древней, тяжёлой, пахнущей болотом и кровью. И новой — витиеватые заклинания, кристаллы, ароматы. Но законы мироздания были для неё пустым звуком. И она не лечила. Она знала, что мир лишь часть огромного бытия, что таких миров множество, что границы между ними условны и что любую можно раздвинуть, если заплатить. Вопрос только в цене.

Справедливости ради, она не создавала зло. Только открывала для него дверь. И находила того, кто станет носителем. Бес Лизы — её рук дело.

Как истинная ведьма, она обманывала при любой возможности. Заключая с ней сделку каждый должен быть настороже. Оберег Екатерины защитил от ножа, но привязал её к Недоброму.

Двойное дно в договоре — почерк Сиреневой ведьмы.

Она не раз видела, как смещались границы между Явью и Навью. Видела, как умирали одни хозяева тьмы и приходили другие. Недобрый не последний её хозяин.

Их союз не основан на верности. Это лишь контракт. Ждать преданности от ведьмы, не имея на неё инструмента влияния — смешно и глупо.

Ей нужна молодость, которую она не умеет возвращать себе. И на время Недобрый даёт её. Пока ведьма ему полезна.

Когда Недобрый отнимает дар, тело костенеет, кожа становится сухой, как пергамент, дрожат руки, мутнеет зрение. И тогда страх становится острее любого ножа. Но боится ведьма не смерти. Снова стать старухой навсегда — вот её боль.

Потому и служит Сиреневая ведьма не за страх, а за совесть. Но она умна, хитра и терпелива. Ведьма ищет лазейку и умеет ждать.

Игнат для Сиреневой стал возможностью путешествия в молодом теле и вдалеке от Недоброго. Конечно, тот всегда мог следить за ней через тьму. Но она знает множество уловок, чтобы этого избежать.

Потому что даже ведьме, прожившей больше, чем помнят летописи, хочется хотя бы на короткий срок почувствовать себя не служанкой тьмы, а хозяйкой собственной судьбы.

Глава 6 Грибы с глазами. Зима 1899 г. Рязань

Экспедиция прибыла в Рязань к вечеру. С поезда сошли шумно, с тем особенным оживлением, которое приходит после усталости долгого пути. Забрали багаж и на трёх пролётках, благо средства позволяли, отправились в гостиницу.

Разместились почти так же, как в поезде. Четыре двухместных номера встретили путешественников скрипучими половицами, ароматом воска для дерева и легким запахом карболки. Разве что Фокуснику и волчку пришлось жить в небольшом флигеле, с низким потолком и крошечным окном. Но Фокусник любил уединение, а волчку всё едино, лишь бы место побегать было рядом.

С утра желающие отправились осматривать город. Матильда пошла с Давыдовым, Павел с Лизой и Полей. Фокусник, Мария и знахарка остались в гостинице. Нужно было договориться о бане, распорядиться насчёт ужина, закупить припасы в дорогу, пополнить аптечный запас.

На заднем дворе, в загончике для лошадей, носился кругами радостный волчок, взметая снег и громко порыкивая. Фокусник стоял рядом, прислонившись к столбу, и смотрел на него с лёгкой, едва заметной грустью.

К вечеру все вернулись в гостиницу, сходили в баню, а потом собрались в обеденной зале, где им на длинном столе, застеленном скатертью в мелкий цветочек, накрыли поздний ужин. Подали еду простую и сытную — пожарские котлеты с кашей, солёные огурцы и моченые яблоки, блины со сметаной и вареньями, щи с пирогами. Волчок увлечённо грыз большую мозговую кость.

Выезд назначен на утро следующего дня на самарском поезде.

За столом стоял оживлённый гомон. Все наперебой рассказывали о прогулке.

Давыдов откинулся на спинку стула и молча вертел в пальцах столовый нож. Поверх излюбленной белой рубашки, к ужину он надел жилет из бархата цвета мха с бронзовыми пуговицами, сидевший на его широких плечах так ладно, словно был сшит вчера, а не вынут из походного саквояжа. Матильда украдкой любовалась его мушкетёрским шиком.

— Ни одного памятника Евпатию Коловрату, — произнёс он наконец с досадой, отложив нож. Голос его, хрипловатый и приятный, прозвучал чуть громче общего разговора, и все замолчали. — А ведь он уроженец и герой Рязанской земли. Господам градоначальникам должно быть стыдно.

— Зато в Лазаревском некрополе, — тут же подхватила Матильда, — мы видели захоронение блаженного. Его в народе звали Божьим казначеем.

Она сидела напротив Матвея, в платье из светло-серой тафты, отделанном по вороту и манжетам, узким кружевом. Белокурые волосы были уложены идеально, в розовых ушках — жемчужные серьги в виде капли, глаза блестели, щёки разрумянились и Давыдов засмотрелся на неё, забыв о том, что его опечалило.

— В молодости он был дворянином, офицером, — продолжала она живо, увлекаясь всё больше. — Сражался с Наполеоном как настоящий герой. А потом оставил службу, отказался от всего — чина, имения, положения — и стал юродивым. Всё, что ему подавали, раздавал бедным. Сам жил почти впроголодь, ходил в рубище. Говорят, у него был дар — предсказывал болезни, семейные беды, даже войны. Представляете? Боевой офицер и вдруг…

Давыдов помрачнел. Сначала просто перестал улыбаться. Потом сжал челюсти и уставился в стол. Он словно примерил чужую судьбу на себя. Офицер, герой, контуженный — а дальше что? Отставка в двадцать четыре года? Мигрени, от которых темнеет в глазах? Скука смертная, переводы французских романов да уроки фехтования, когда ты уже не знаешь, зачем тебе всё это? Он вдруг увидел себя через десять лет: оставленный близкими, блаженный, бормочущий пророчества на паперти.

— Этот несчастный, скорее всего, начал сходить с ума, — произнёс он сухо, не поднимая глаз. — Возможно, получил ранение в голову. А из него сделали скомороха, на потеху публике…

Слова прозвучали грубовато. Он и сам это понял и осёкся. Поля перевела тревожный взгляд с него на Матильду. Фокусник замер с ложкой в руке. Все ожидали, что Матильда вспыхнет и осадит Матвея за резкость, как она хорошо умела.

Но Матильда промолчала. Глаза её погасли, улыбка медленно сошла с лица. Она спокойно смотрела на Давыдова, и в её взгляде не было ни гнева, ни упрёка.

Матильда вдруг увидела то, чего не увидели остальные. Страх. Он говорил сейчас не о рязанском блаженном. Он говорил о себе — человеке, который боится, что контузия отнимет у него всё.

— Знаешь… — сказала она тихо и впервые за вечер не вставила ни одной французской фразы. — А ведь, пожалуй, ты прав.

Давыдов поднял голову и взгляды их встретились. И почему-то ему стало легче дышать, словно обруч, стянувший грудь много месяцев назад, ослабил хватку.

Разговор никак не возобновлялся. В воздухе повисло невысказанное, словно лёгкая тень. Каждый вдруг задумался о своём пути и о том, как причудливо судьба может распорядиться жизнью любого из них.

Лиза поспешила разрядить обстановку:

— А мы ездили на городище Старой Рязани, — сказала она живо. — Правда, там даже развалин не осталось. Одни поля да овраги. Только земляной вал сохранился.

— Не мудрено, — тут же влезла Поля, которой давно хотелось блеснуть познаниями. — Её же войско хана Батыя разрушило. В тринадцатом веке. С лица земли стёрли. Зато мы видели Алатырь-камень. Огромный гранитный валун, лежит в овраге. Его, говорят, при закладке города привезли, чтобы Рязань под его защитой стояла.

— Но ей это не помогло… — тихо подвела итог Лиза.

— А как вы так быстро успели? — спросила Мария, разливая всем чай.

— Да тут всего вёрст сорок, — ответил Павел. — Мы извозчика брали.

После ужина подали самовар, мёд, пряники и видов пять варенья и всё разомлевшие, сытые принялись чаёвничать.

— А хотите, я вам кое-что расскажу? — спросила Поля и не дожидаясь ответа, начала: — Эта история случилась в здешних местах.

Она прочла этот рассказ в старой пыльной книге с жёлтыми, ломкими страницами, которую обнаружила в лесной обители.

— Летом 1521 года, — начала Поля, — когда крымский хан Мехмед-Гирей шёл по русской земле, разоряя города и уводя людей в полон, он дошёл до самой Москвы. И тогдашний князь Василий Третий, прижатый к стене, выдал хану грамоту. О том, что признаёт себя верным данником и вассалом Крыма.

Все за столом притихли. Начало было интересным.

— И с этой грамотой хан подошёл к Рязани. К городу, который только-только стал московским. А воеводой там был Хабар Симский.

— Какое странное имя, — удивилась Матильда.

— Да там и человек непростой, — оживилась Поля. — Достойный отдельной книги. А «Хабар» — это прозвище. Получил в юности за удачливость. Хабар значит это барыш, прибыток, удача.

— И-эх! — воскликнул Фокусник. — Роскошное погоняло!

Все рассмеялись. Даже Давыдов.

— В общем этот Иван Добрынский-Симский, по прозвищу Хабар… — попыталась продолжить Поля.

— Стой, — перебил Фокусник. — Я трохи запутался. Как его звали-то?

— Звали его Иван, — терпеливо пояснила Поля. — Из рода Добрынских. Прозвище Хабар.

— А Симский-то куда делся? — возмутился Фокусник. — Ты сказала Добрынский-Симский по прозвищу Хабар Симский. И откуда этот Симский вообще взялся?

И все с интересом посмотрели на Полю, потому что тоже не понимали всей путаницы с фамилиями и прозвищами.

— Симским назывался по деду, — растерянно объяснила она. — У него дед владел селом Сима во Владимирской губернии. Оттуда и пошло.

Поля смотрела удивлённо, не понимая почему не понятно.

Фокусник шумно выдохнул:

— Всё же, Полька, рассказывать — это не твоё.

— Ну и подумаешь, — фыркнула она. — Можно подумать, ты со своим суржиком шибко понятный.

Фокусник хотел что-то ответить, уже набрал воздуха, но вдруг передумал. Лицо его потемнело, и он угрюмо замолчал.

— Полечка, — мягко обратилась Лиза. — А дальше что было? Интересно же.

Поля, не удержавшись, показала Фокуснику язык и продолжила:

— Так вот. Когда хан потребовал подчинения и заявил, что у него есть грамота, никто не поверил. Говорили, мол, не мог государь такого подписать. Хабар Гирею говорит, а покажи-ка грамоту, мил человек, нерусь пришлая. Может ты брешешь и зубы нам заговариваешь. Голову морочишь…

— Бабушку лохматишь, крутишь бейцы, гонишь тюльку, — не выдержав, вмешался Фокусник.

— Одним словом — обманываешь, — прекратила словесный поединок Матильда.

Поля благодарно кивнула подруге и продолжила:

— А соратники его в бок толкают, мол, не перечь хану, сила за ним. Мало ли что. Хану деваться некуда, предъявил грамоту. С печатью. Всё честь по чести. А Хабар взял грамоту…

Поля выдержала паузу…

— … и не вернул — она звонко рассмеялась. — Понимаете? Он мог просто подчиниться и сдать город. Сказать, раз государь признал, чего мне спорить? Но воевода отказался. Татары осадили Рязань, жгли окрестности, пытались взять хитростью. Подступали к воротам, шумели, уговаривали. Но город устоял. А потом уже во владения Мехмед-Гирея вторглись захватчики. Войску пришлось спешно уходить.

— Что с документом, то есть с грамотой, случилось? — спросила Лиза.

— Её в Москву отвезли и уничтожили. В Разрядной книге об этом записано. А самого Хабара пожаловали в бояре.

— Да, русские воинские традиции сильны, — грустно улыбнулся Давыдов. — Поэтому я в своё время и стал офицером.

— Эх! — воскликнула Поля. — Вот бы и мне сражаться, уж я бы…

Поля не договорила. Давыдов и Матильда, знавшие про войну не глянцевые картинки, а всю страшную её изнанку промолчали. Зато Фокусник насмешливо бросил:

— Ух, берегись вражина, сама Поликсена Ильинская с тобой биться желает.

В наступившей тишине тихо свистел самовар.

Павел уцепился за край стола, готовый в любой момент встать и вмешаться. Он хорошо знал, как теряется подруга от чужой насмешки. Но прежде чем он открыл рот, хрупкая, всегда тихая травница неожиданно выпрямилась на стуле и ровным голосом жёстко произнесла:

— Думаю, Лубистиха бы с тобой согласилась.

Фокусник прищурился, его побелевшие губы сжались в тонкую линию. Он шумно отодвинул стул и уселся на пол, рядом с волчком, притянул к себе зверя и уткнулся лбом в его тёплый бок. Волчок радостно фыркнул и попытался лизнуть его в щёку.

В зале повисла неловкая тишина.

— Кстати, — оживлённо начал Павел, старательно заполняя паузу, — есть такая потешная фраза: «У нас в Рязани грибы с глазами». Кто-нибудь знает откуда она взялась?

Поля оживилась мгновенно, будто только этого и ждала.

— Это поговорка, — заторопилась она. Глаза её блестели. Ведь тема ей знакома, она про это читала. — И полностью звучит так: «Говорят, в Рязани грибы с глазами. Их едять, а они глядять». Так говорят, когда кто-то небылицы сочиняет или слухи разносит. Подобная есть про Москву: «Говорят, в Москве кур доят».

Фокусник усмехнулся, но промолчал. Только почесал волчка за ухом.

— Повелось это, может, с древних времён, — негромко произнесла Знахарка, до сих пор молчавшая. — Считалось, что грибы — глаза Лешего. Смотрит через них, кто в лес вошёл, кто вышел. Оборачиваются не просто так в сказках грибы в старичков-лесовичков.

Не звучали в словах её ни насмешка, ни назидание. Только спокойная уверенность человека, который видел всё сам.

Лиза поёжилась, явственно представив, как десятки глаз в тёмной чаще глядят в спину.

— Есть ещё одна версия, — подхватил Давыдов.

Он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе, устроился поудобнее, словно собирался читать лекцию.

— Во времена набегов Золотой Орды через рязанские земли шёл самый короткий путь к Москве. Рязань первой встречала врага. Чтобы не пропустить ордынцев, усилили охрану границ и придумали собственную систему наблюдения.

— С грибами? — не удержался Фокусник, приподняв голову.

— Именно, — сухо подтвердил Давыдов и продолжил рассказывать. И чувствовалась в его словах большое уважение к смекалке древних воинов. — Нетронутый гриб называли спящим. Значит, тропой давно никто не пользовался. А если гриб срезан или раздавлен — кто-то прошёл недавно. Человек, отряд, зверь — неважно. Дозорные видели знак.

— Тю, так може рязанцы сами те грибы збирали? — снова вмешался Фокусник, прищурившись.

— Местным, под страхом сурового наказания, запрещали собирать грибы в приграничных лесах, — продолжил Давыдов. — Чтобы не вводить дозорных в заблуждение. Такая вот грибная разведка.

Поля слушала, затаив дыхание и с чуть приоткрытым ртом. Потом наклонилась к Павлу и спросила:

— Павличек, а что такое Золотая Орда? И почему все эти ордынцы и татары рвались к Москве, если столица у нас Санкт-Петербург?

Она сказала это тихо, но в тишине залы шёпот прозвучал отчётливо. Матильда и Давыдов едва заметно улыбнулись. Павел сперва растерялся, потом уже было открыл рот для ответа, но Мария опередила его и мягко улыбнулась Поле.

— Я расскажу тебе, дитя моё, — сказала она спокойно. — Нас ждут Самара, Уфа и Екатеринбург. В дороге будет достаточно времени для краткого курса Истории Отечества.

За столом ещё некоторое время пытались поддерживать беседу, но разговор не клеился. Поля, сославшись на усталость, ушла первой. Павел вызвался её проводить и отказа не получил. Постепенно обеденная зала опустела, и Давыдов остался наедине с Матильдой.

За окном давно стемнело, и в стекле отражались огоньки свечей. Матвей смотрел на девушку и чувствовал знакомое стеснение в груди, что охватывало его всякий раз, когда она была рядом.

— Ты ведь поняла, о чём я думал, — произнёс он негромко.

Матильда встретила взгляд его зелёно-карих, с длинными ресницами, глаз без смущения, но её понадобилось несколько секунд, прежде чем она ответила:

— Догадалась. Думаю, испугался, что однажды станешь таким же, как этот блаженный.

Давыдов криво усмехнулся:

— Как говорит моя матушка — все олухи, а ты — мушкетёр. Да только я уже не воин, а так, ряженый.

— Матвей, ты несправедлив к себе.

— Зато честен, — он пожал плечами. — Я не боюсь драки, боли, смерти, в конце концов. Но я боюсь другого: что если однажды перестану быть собой? Проснусь и… Проклятая контузия! Уже сейчас бывают дни, когда голова раскалывается так, что я не могу читать. Не могу смотреть на свет. Лежу в темноте и жду, пока отпустит. А что будет через пять лет? Через десять?

Матильда слушала молча, без тени жалости и снисхождения.

— Когда меня продали в бордель, — сказала она тихо, — я думала, что это конец. Что хуже быть не может. Месяц я не разговаривала. Просто лежала и смотрела в потолок. Меня кормили с ложки.

Давыдов замер. Он не знал её историю.

— А потом я решила, что не позволю этому меня сломать, — она чуть усмехнулась. — Отец учил меня: страх — это всего лишь чувство. Оно приходит и уходит, а ты остаёшься. Я встала и начала жить заново. И ты встанешь, Давыдов.

Он молча смотрел на неё, но Матильде было всё равно. Даже если сейчас он бросит ей в лицо какое-нибудь оскорбление и прекратит всякое общение.

Осторожно взяв её руку и коснувшись губами тёплой ладони, Давыдов чётко и раздельно произнёс:

— Я никогда… не упрекну… тебя…

— Ты увлечён и искренне считаешь, что правдив, — парировала Матильда.

— Я умею быть терпеливым, — повторил он когда-то сказанные слова. — А ещё я упрямый и всегда держу данное слово.

Она одарила его той самой улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание и на загорелое лицо его вернулось прежнее насмешливое мальчишеское выражение, за которое многие дамы простили бы всё на свете.

— Я утомил тебя своими стенаниями, — комически поклонился он Матильде. — А между тем, впереди нас ждут приключения. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

Глава 7 Я - княжна. Давным-давно. Русские земли.

— Макошь-матушка, судеб пряха, обереги нас!

Так ежеутренне благословляла Марфа девушек, вспоминая, как это делал отец. Правда, он говорил о Перуне и Роде, но княжна считала, что им нужна женская богиня.

Иногда Марфа, изнемогая от изнурительной работы, останавливалась посреди двора. Она поднимала голову и смотрела на крепостные стены, сложенные из тяжёлого, грубого камня, который казался вечным. Мудрые предки не пожалели ни сил, ни времени. Теперь эта стена, заслоняя от ветра, врагов и отчаяния, спасала жизни их дочерей.

Княжий терем, тоже каменный, уцелел почти целиком. В первые дни, когда горе ещё застилало глаза мутной пеленой, девушкам казалось, что и ему пришёл конец. Как будто вместе с огнём сгорела и забота погибшего князя о своём народе.

Огонь прошёлся по терему жадно, с ненасытной яростью. Сожрал всё деревянное: двери, полы, резную обшивку стен, оконные рамы, крышу. Убранство, ткани, сундуки — всё превратилось в прах. Внутри поселилась пустота, хрустящая углём под ногами, словно дом скрежетал зубами от боли. Но жадный огонь не смог повредить камень. Только облизал его, оставив на память густую чёрную сажу.

Марфа подходила к стене и прикасалась к ней. Под холодной поверхностью камня она ощущала его силу. Её пальцы дрожали от усталости и голода, но стена под ладонью была незыблемой.

— Подымем, — говорила она тихо, более себе, чем другим. — Всё подымем.

Даже думать об этом было тяжело, не то что делать. Но иначе нельзя.

После того, как горе было вытеснено насущными проблемами, девушки обнаружили, что всё не так ужасно, как казалось на первый взгляд. По всему, задачей страшного неизвестного ворога не было полное уничтожение княжества. И девушки обнаружили на пепелищах много полезной утвари. А в подвале терема их ждали два сокровища.

Первое — несколько сотен пар поршней. Обуви, сделанной на манер лаптя, из цельного куска толстой дублёной кожи, загнутой вверх и стянутой поверху ступни ремешком, продетым сквозь множество дырочек по краю. Видимо, ключница сделала запас на чёрный день. И этот день настал.

Марфа никогда не думала, что будет так радоваться простой, грубой обуви для работы. Когда девушки, стоявшие босиком на грязном полу, начали примерять поршни, на их лицах впервые появились улыбки. Кожа скрипела, ремешки застревали в отверстиях и туго затягивались. Кто-то из девушек неловко притоптывал обутыми ногами об землю, проверяя, как сидит обнова.

Теперь они могли работать, выходить в поле, на лесную тропу, к пасеке, не рискуя разодрать ноги в кровь.

Началась расчистка терема.

Они рубили обгоревшие, рухнувшие балки. Топоры глухо врезались в почерневшее дерево. Выносили останки мебели, от которой остались лишь искорёженные остовы. Сгребали золу лопатами и руками в уцелевшие корзины. Вытаскивали гвозди из обугленных досок, разбивая их топорами в щепки.

Чтобы уберечься от пыли, девушки отрывали от подолов сорочек полосы ткани и повязывали на лица. Ткань быстро становилась влажной от дыхания и пропитывалась копотью. Повязки приходилось часто менять и стирать. Но это хоть как-то спасало. А вот глаза оставались красными, воспалёнными и слезились.

К вечеру у всех дрожали руки. Порой Марфа, присев на край бревна, пыталась развязать ремешки на поршнях, и пальцы не слушались, будто стали чужими.

Наутро всё начиналось заново.

Пришёл черёд крыши. В дальней части крепости, за яблоневым садом, они обнаружили незаконченный сруб. И брёвна от него подошли в самый раз. Делать скаты было им не по силам. Откуда девушкам взять смекалки сделать подобное? Они положили крышу плоско. Брёвна поднимали наверх с огромным трудом. Подвязывали верёвками, тянули, упираясь ногами в стены. Плечи наливались синяками, ладони покрывались мозолями. Иногда бревно срывалось и с глухим стуком падало вниз. Кто-то вскрикивал. Потом девушки смеялись, ругались и вновь принимались за дело.

Марфа всегда была первой там, где труднее всего. Дважды она чуть не падала со второго этажа. Сердце в те мгновения уходило в пятки. Чьи-то руки каждый раз успевали схватить её за одежду. Она отмахивалась, будто ничего не случилось, а ночью долго лежала без сна, чувствуя в сердце холодный клубок страха.

Удалось восстановить баню, которая тоже пряталась за яблоневым садом. Она пострадала намного меньше терема. Несколько гвоздей, свежая глина для замазки щелей в печи и баня снова дышала теплом.

Это было не просто удобство. Без бани нет чистоты, а без чистоты — силы. Девушки радовались будто вернули себе не баню, а право жить. Снимали пропитанную потом и запахом гари одежду, опускались на лавки. Раскрасневшиеся, мылись в горячем тумане и смеялись. Пар обволакивал плечи, стекал каплями по телу. Усталость таяла, силы возвращались.

Те, кому не по силам было таскать брёвна, занялись пропитанием и припасами. Не за горами осень, а потом и зима.

Серпами жали тяжёлую, золотистую рожь. Связывали в снопы, ставили в копны. Потом обмолачивали, сушили, ссыпали в мешки.

Корнеплоды копали, оставляли для просушки, а когда влажная почва высыхала, отряхивали. Потом замешивали глиняную болтушку, окунали корнеплоды в неё, вновь просушивали и отправляли на хранения в подвал. Таким образом поступали с брюквой, репой, редькой.

Лук просто сушили, связывая в косы. Копали едкий хрен. А его листья и серую листовую капусту рубили ножами на широких досках, мяли руками, пока не выступит сок. Квасили в бочках, присыпав ржаной мукой и солью. Из этого крошева зимой получались густые щи и сытные тюри.

В изобилии рос ревень. Из него, так же как из малины, готовили варенье и начинки для пирогов, смешивая для сохранности с мёдом. Собирали в корзины краснобокие яблоки, сладкие, пахнущие солнцем. Для чая рвали все съедобные листья и травы: малину, липу, землянику, мяту, берёзовые почки. Резали ножами, раскладывали на полотнах, вялили на солнце и по воздуху плыл травяной аромат, как обещание уютных чаепитий.

Косили на лугах травы. Косы звенели в утреннем воздухе, трава ложилась мягкими волнами. Запах скошенного сена, густой, сладковатый, пропитывал одежду и волосы. Сено собирали в стога. Заготавливали его для лошадей и коров, уцелевших в пожаре и вернувшихся в родные стойла. Животные с испуганными глазами, тянулись к рукам девушек. Тёплое дыхание щекотало ладони, и в этом было больше благодарности, чем в любых словах.

Собирали мёд. Пасеки изначально ставились на лесных полянах, вдали от крепости, и дым их не коснулся. Деревянные борти стояли целыми, пчёлы старательно собирали цветочную пыльцу.

Среди девушек была дочь бортника. Она знала, как говорить с пчёлами. Объяснила, что весь мёд забирать нельзя. Роям нужно оставить запас. А на зиму предлагала аккуратно перенести борти в подвалы, чтобы пчёлы впали в спячку и пережили холода.

Под её руководством, девушки зажигали подвяленные пучки трав, они тлели и сизая дымка стелилась между ульями. Пчёлы гудели тревожно, иногда жалили. Укусы опухали, болели, но никто не жаловался. Мёд был необходим.

Марфа старалась поспеть везде.

Когда другие без сил ложились прямо на траву, закрывая глаза на несколько минут, она обходила свои небольшие владения. Говорила с девушками, считала мешки, перебирала корзины, прикидывала, где что разместить, какие бочки или корзины ещё нужны, какие закрома укрепить. В своё время она часто оставалась на попечении ключницы и многое смогла запомнить.

Она уставала даже больше остальных. Но ей положено заботиться о выживании рода.

— Я — княжна! — говорила она себе, когда было совсем невмоготу, хотелось упасть на траву и забыться хоть на минутку.

Иногда ночью она лежала, глядя в темноту, и чувствовала, как страх тонкой иголкой колет сердце: а вдруг она что-то не учла? Или сделала неправильно?

Утром страх отступал. Его вытесняла работа.

Человек привыкает ко всему.

Крепкие, молодые девушки, с детства привыкшие к труду, вскоре приспособились работать тяжело и много. Тело ныло, но уже меньше. Мышцы наливались силой, шаг становился решительным.

И теперь, как бы ни уставали, вечером все выходили во двор. Упражнялись. Сперва мечи были деревянные. Потом попробовали настоящие, но для девичьих рук отцовское оружие было слишком тяжёлым. Замах был слишком медленный, а удар - непослушный. Руки уставали быстрее, чем должно.

— Надобны нам клинки полегче, — сказала Марфа. — Лёгкие да скорые, по руке нам кованые.

И Марфа вспомнила про второе сокровище, найденное в княжеском подвале.

Два меча.

Материнский она знала с детства, не раз видела, как мать упражняется с братьями. Клинок короткий, на треть меньше мужского, вспыхивал на солнце. Гарду украшала затейливая вязь гравировки. Рукоять венчала гладкая сердоликовая гемма — красновато-розовый камень, размером с берёзовый листок. Марфу всегда притягивал этот камень. В детстве ей казалось, что в нём спрятано чьё-то сердце.

Пальцы сомкнулись на рукояти. В памяти всплыл строгий голос матери, её ласковый взгляд. Требовательная материнская любовь, что не позволяла быть слабой.

Второй меч незнакомый. Сделанный проще, без украшений, но такой же ладный, видимо предназначавшийся со временем ей.

Марфа вынесла оба клинка во двор.

— С этого и начнём, — сказала она.

Когда стало ясно, что тёплой обуви и одежды им взять неоткуда, Марфа решилась ехать к соседям.

Собралась дюжина девушек. Одни умели владеть оружием, другие — словом. Оба умения могли спасти жизнь.

Перед дорогой они постирали свои лучшие, а по сути, единственные, платья. Сушили их, разглаживали ладонями складки. Туго заплели косы, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Они ехали не как нищие, а как дочери княжества, устоявшего в битве.

Правитель соседнего княжества принял их немедленно. В большом зале накрыли стол и уставили его кушаньями да сладостями. Он усадил их с показной заботой, желая попотчевать с дороги «несчастных сироток, оставшихся одинёшенькими на всём белом свете».

Но девушки не притронулись к угощениям. Пили только чистую воду.

Дородный князь, в парче и соболях, улыбался широко. Щёки его лоснились, пальцы были унизаны перстнями.

— Слыхивал я, какая беда с вами стряслась, — печально сказал он. — Надобно было сразу ко мне, по-соседски. К чему вам развалины? Переселяйтесь сюда, я дам вам кров, пропитание, защиту.

Разумно говорил князь и некоторые девушки переглянулись. Усталость — плохой союзник гордости. Марфа встала.

— Благодарствую, ясный князь, — она поклонилась ровно настолько, насколько требовал обычай. — Дом и пища у нас свои. И защитить себя мы в силах.

Князь смотрел на неё с любопытством пресыщенного мужчины.

— Истинная княжна, — протянул он. — Что ж… оставайся ты. Гордячки мне по нраву. Взамен я сохраню жизнь твоим девкам и дам им всё, чего ни попросят.

В зале наступила тишина.

— И кем же ты зришь меня подле себя, ясный князь? — спросила Марфа.

Лицо её побледнело, но ни единый мускул не дрогнул.

— В жёны взять не могу, — усмехнулся он. — А вот наложницей… Соглашайся. Родишь мне сына, тогда можно и о браке поразмыслить.

Кровь бросилась Марфе в лицо, но голос её остался твёрдым.

— Собой не торгую. И девушками своими — тоже.

Маска добродушия сползла с лица князя.

— Жаль. Хотел помочь дочери соседа, — процедил он и резко крикнул: — Эй, стража! Взять их!

Глава 8 Звезда водевиля. Зима 1899 г. Поезд Москва-Самара

Игнат Верейский терпеть не мог поездных рестораций. Он находил их шумными и беспокойными, а обстановку — в высшей степени неблагоприятной для размышлений. Там нельзя было ни поесть спокойно, ни привести в порядок мысли, ни уклониться от чужих разговоров, которые, как назло, всегда касались предметов пустых и даже неприятных.

Всё в этих харчевнях на колёсах его раздражало — качка, звон посуды и запах подгорелого масла, смешанный с табачным дымом. Однако голод не спрашивает убеждений, потому Игнат, помаявшись немного в своём купе, направился в ресторан.

Вагон покачивало. Посуда звякала, стулья скрипели, а тарелка с супом слегка подрагивала, разделяя общее волнение. Игнат держал ложку осторожно, опасаясь пролить бульон на рубашку. Льняных салфеток, к коим он привык, здесь не подавали, и это обстоятельство показалось ему ещё одним доказательством убожества заведения.

Можно было заказать жаркое или курицу, но он предпочёл суп. В его возрасте следовало обедать правильно. Игнат ел сосредоточенно, с видом человека, который исполняет обязанность, а не предаётся удовольствию.

За соседним столиком расположились две дамы. По всему было видно, что они принадлежат к числу тех женщин, для которых наблюдение за ближними составляет главное занятие в дороге, а то и в жизни. Они говорили шёпотом, но так громко, что слышал их весь вагон.

Игнат нахмурился и сильнее сжал ложку. Подобных женщин он терпеть не мог. Казалось бы, ну имеешь ты склонность душевную к перемыванию косточек всех, кто находится в поле зрения в данный момент, ну так делай это тихо и благопристойно. Ему вдруг остро, до ломоты в висках, захотелось очутиться среди монастырских трудниц — молчаливых, смиренных женщин, что внимали не только его слову, но даже взгляду.

— А я вам говорю, это возмутительно, — сказала первая дама. — Она строит глазки буквально каждому. А в особенности офицерам. Один вышел из её купе без кителя! Без кителя, вы понимаете?

Игнат невольно замер с ложкой в руке.

— Ах, вы про ту даму в нелепой шляпке? — подхватила вторая, и негодование в её голосе так и переливалось сладострастием. — Я ещё в Москве на неё внимание обратила. Как можно носить такие шляпы? Немыслимо! А эти её сиреневые наряды? Сейчас не носят цикламеновый. В моде лаванда и амарантовый пурпур. Какая безвкусица!

Игнат медленно опустил ложку.

— А сейчас она ушла с каким-то молодым человеком, по виду офицером, — продолжала первая. — Официант нёс за ними корзинку с шампанским и фруктами. Что за нравы!

— Ах, какой моветон, — вздохнула вторая, и в её голосе прозвучало не столько негодование, сколько живой интерес.

Игнат аккуратно положил ложку на край тарелки. Ему стало не по себе. Он почувствовал лёгкое стеснение в груди и неприятную тяжесть под ложечкой. Сиреневые наряды, нелепая шляпка, офицер без кителя…

— Не может быть… — пробормотал он.

Дверь в купе ведьмы была приоткрыта, поэтому Игнат распахнул её без стука.

Картина явившаяся его взору была совершенно недвусмысленной. На столике стояли откупоренная бутылка шампанского и два бокала с недопитым вином. Виноград и яблоки остались сиротливо лежать в корзине. Было ясно, что присутствующим не до них.

Сиреневая ведьма расположилась на диване. Роскошные волосы длиной до лопаток, более не скованные шпильками, рассыпались по плечам красивыми волнами. Полуобнаженная грудь, в откровенном декольте, высоко вздымалась. Подол платья бесстыдно задран, обнажая соблазнительные ножки в тонких чулках и круглые коленки. Она обернулась на звук открываемой двери и Верейский увидел разрумяненное лицо и сверкающие глаза.

Подле неё стоял на коленях молодой мужчина, стриженный по военному коротко и с гусарскими усами, в дорожных брюках и белой рубашке, расстегнутой до пояса. Дышал он прерывисто и вид имел слегка одуревший.

— Вы… — начал Игнат и замолчал.

Офицер обернулся, некоторое время смотрел на вошедшего затуманенным взором, затем поднялся и пересел на свободный диван. Он нахмурился и обратился к Сиреневой:

— Э-э-эм, сударыня… Это… ваш супруг?

— Разумеется, нет, — спокойно ответила ведьма.

Офицер прищурился:

— Отец?

Игнат побагровел, а офицер задумался.

— Любовник? — осторожно уточнил он.

— Молодой человек! — воскликнул Игнат, делая шаг вперёд. — Вы забываетесь. Я требую, чтобы вы немедленно покинули это купе.

Сиреневая ведьма вздохнула:

— Игнат, дорогуша, не повышайте голос. Вы пугаете мальчика.

— Мальчика?! — Игнат указал на офицера. — Этот… мальчик стоял перед вами на коленях, в то время как вы… Ради Бога, приведите себя в порядок!

— Он хотел… совета, — заметила она невозмутимо, не делая даже попытки прикрыть свои прелести. — В одном деле.

— На коленях?!

— Дело весьма деликатное, — подтвердил офицер, стараясь придать своему виду серьёзность.

Игнат ощутил, как ноги его ослабли.

— Я не позволю делать из меня болвана, — холодно произнёс он.

— Да нам и делать для этого ничего не нужно, — пробормотала Сиреневая.

Офицер поднялся с дивана. Ростом он оказался на голову выше Игната и гораздо шире его в плечах.

— Послушайте, сударь, — произнёс он уже более уверенно. — Вы кем приходитесь этой даме?

Игнат на секунду замялся.

— Я… сопровождаю её.

— А-а, — понимающе кивнул офицер. — Значит, не муж.

Он поправил рубашку, совершенно не стесняясь того, что она открывает во всём великолепии его мощную волосатую грудь, и лениво потянулся.

— В таком случае, — решительно продолжил он, — не вам распоряжаться здесь.

Игнат выпучил глаза, побледнел, затем покраснел и вдруг, сам того не желая, вскрикнул слишком высоким голосом:

— Пошëл вон отсюда! Немедленно!

Офицер шагнул к нему вплотную, аккуратно взял Верейского за шкирку, словно надоедливого кота, приподнял, отчего ткань сюртука затрещала, и выставил за дверь.

— Прогуляйтесь, сударь, — произнёс он ласково. — Мы тут… заняты.

И, прежде чем Игнат успел возмутиться повторно, офицер аккуратно, но весьма решительно закрыл дверь в купе.

Игнат остался в проходе, поправляя сюртук и стараясь восстановить дыхание. Сердце билось часто и неровно. Из-за двери донёсся приглушённый смех. Игнат сжал кулаки.

— Недобрый… — процедил он сквозь зубы. — Это и есть твоя помощь?!

На следующий день, как будто судьба решила, что вчерашнего позора недостаточно, поезд их не тронулся с места. Они стояли на станции небольшого города. Пассажирам объявили, что паровоз неисправен и по этой причине не пропустит другие составы. Следовательно, всем следует набраться терпения и ждать починки. Дней пять.

Игнат медленно закрыл глаза. Пять дней означали, что экспедицию в Самаре им не догнать. В груди у него сделалось пусто и холодно, будто там тоже что-то вышло из строя.

Сиреневая ведьма, напротив, захлопала в ладоши.

— Как прелестно! Маленький уютный город! Добрые жители и новые… знакомства. Я обожаю провинцию!

Игнат посмотрел на неё так, словно именно она и устроила поломку паровоза.

Городок оказался невелик. Несколько лавок и единственная гостиница с претенциозным названием «Европейская». Название это особенно трогало, потому что здание требовало покраски, а вывеска покосилась.

Пассажиры, кто мог уехали с извозчиками дальше, в том числе и вчерашний офицер. Кто не мог — разошлись по домам сердобольных жителей или остались ночевать в вагонах. Игнат и ведьма заселились в гостиницу. Им отвели соседние номера.

Ведьма, едва войдя в свой номер, распахнула окно, впустив в комнату запах морозной свежести, разложила вещи и достала из чемодана очередное сиреневое платье.

— Прелестный номер, — заметила она, оглядывая облупленные стены и скромную обстановку. — Тут есть всё, что нужно.

Переодевшись, Сиреневая уселась перед зеркалом. Некоторое время поправляла волосы, прищуриваясь и наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Потом тронула губы помадой и удовлетворённо улыбнулась.

— Всё-таки я чрезвычайно хороша, — сказала она своему отражению. — В водевиле бы мне рукоплескали. Там я была бы яркой звездой.

Игнат тем временем заперся в своём номере, где пахло варёным мясом и клопами. Он снял сюртук, аккуратно повесил его на спинку стула и сел за стол, который одновременно служил и письменным, и обеденным.

Ему следовало думать о важном. О Марии, её непокорности и дерзости. О том, что он скажет ей, когда наконец настигнет. О том, что сделает, когда доберётся до неё. Он священнослужитель. Его сан не просто позволял, он обязывал наставлять и, если потребуется, карать заблудших. Жестоко, если на то будет господня воля. В его трости для таких случаев спрятан клинок.

Игнат расправил плечи, стараясь принять строгий, даже торжественный, вид.

— Я приведу её к смирению, — сурово произнёс он.

В этот момент из соседнего номера раздался звонкий смех, следом мужской баритон, потом гитарный перебор и песня.

Игнат замер. Стены были слишком тонкими.

— Ах, сударь, вы так играете на гитаре, что у меня сердце замирает! — донёсся жеманный голос ведьмы.

Игнат побледнел. Он кашлянул и попытался продолжить:

— Мария…

— Ещё раз! — весело крикнула ведьма. — С припевом!

Раздался топот. Кто-то, судя по всему, кружил её по комнате. Потом скрипнула кровать и раздался хохот.

Игнат сжал кулаки. Он попытался читать молитву.

— Отче наш, иже еси… — начал он.

— Ах, какой вы шалун! — донеслось в ответ.

Игнат вскочил. Комната вдруг показалась ему тесной. Он прошёлся от стены к стене. Потом прислонился ухом к перегородке, исключительно для того, чтобы убедиться, что это точно Сиреневая, а не ещё какая-нибудь... распущенная дама. За стеной раздался звон стаканов.

— За очаровательницу, с которой свела меня судьба! — провозгласил мужской голос.

— За вашу храбрость, поручик! — кокетливо ответила ведьма.

Игнат отпрянул, словно обжёгся.

— Это недопустимо, — прошипел он.

Он сел обратно, попытался вернуть себе величественную осанку. Представил Марию, упрямую, гордую, и то, как она наконец склоняет перед ним голову.

Из-за стены грянул припев дуэтом.

Игнат вздрогнул так, что ненадёжно стоявшая чернильница качнулась и едва не опрокинулась. Его грозный внутренний монолог рассыпался, словно карточный домик. Он встал, потом сел, снова встал и несколько раз стукнул по стене кулаком.

За стеной воцарилась тишина. Довольный Игнат усмехнулся. Но спустя несколько мгновений из соседнего номера донёсся дружный хохот.

— Господин сосед, — раздался голос ведьмы, — если вам одиноко, присоединяйтесь!

Игнат побагровел и заорал, что было сил:

— Никогда!

— Как жаль, — заявила она.

И вновь забренчала гитара.

К полуночи Игнат сидел на кровати, в мятой рубашке, с растрёпанными волосами и видом побеждённого человека. Он ещё раз попытался представить себя карающей десницей, но из-за стены раздался сладострастный стон. Игнат закрыл лицо руками.

В эту ночь грозный охотник за заблудшими проиграл сражение весёлой соседке.