Kitobni o'qish: «Виктория Виктора»

1

Он сказал «худое утро» – участковый, который заполнял протокол. Значит утро серое, промозглое. Одни бестолковые синицы чему-то радуются. Я подошла к подъезду как раз в тот момент, когда носилки с матерью выкатывали по подтаявшему снегу.

– Она выживет, – участковый хочет меня ободрить. – Соседи заметили вовремя. Вика, ты как?

Замёрзла. Кроссовки прохудились ещё осенью.

– Всё норм! Ночевала у подруги.

– В квартире бедлам… – участковый отчего-то мнётся, не подводит диалог к нужной теме. – Нашли шприцы. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Накануне вечером новый мамин «друг» крутил у меня перед носом маленьким пакетиком, вынуждая активнее шарить ступнями по полу в поисках кроссовок: «Слабо попробовать?»

– Наверное, инсулин, – мои озябшие пальцы ищут толику тепла в карманах куртки, а взгляд – прикрытия ото лжи у носков туфель участкового. – У мамы гостил очень дальний родственник. Сладкого не ел.

– Ваш «родственник» ушёл задолго до приезда скорой. Знаешь его имя? Как выглядит?

У него внешность человека, про которого не следует общаться с полицией.

Моё молчание растягивает минуту до бесконечности.

– Ясно, – странно слышать смущение в голосе человека десяток лет занимающегося подобными делами. – Тебе нельзя здесь оставаться.

Интернат… Не приговор, но хочется плакать. Отворачиваюсь, чтобы не видеть сочувствия в глазах участкового. Он – хороший человек, искренне верит, что там, где кормят и тепло мне обязательно понравится.

Хлопнула дверь неотложки, и машина плавно покатила к выезду с изъеденного тенями двора. Перемолотый резиной снег вылетает из-под колёс уже каплями воды.

Участковый сказал: «Она выживет». Всё-таки слеза сорвалась. Я ждала иных слов и, ненавидела себя за это…

2

Апрель понемногу отваливался с крыши интерната. Ночью сбежала девочка, она прятала сигареты в носках, а когда курево закончилось – дала дёру. Весь день учителя ходили молчаливые и расстроенные, директор зачитывала нам нотации о поступках и последствиях. Дежурная уснула на посту – впоследствии освободилась койка.

Другие ученицы шептались о побеге. Так вышло, что в комнате я была самой младшей – ещё нет шестнадцати, и соседки смотрели на меня немного свысока:

«Тебе ни за что не перелезть через забор!»

«Без проблем перелезу! Если кто-то из вас – дылд подсадит».

«За язык не боишься, мелкая?»

Общаться решительно не хотелось, но отстранённости в специальной школе не поймут и не простят. Приходилось притворяться, что я довольна, когда люди тянутся ко мне, как волны к берегу, хотя была счастлива лишь, когда они отступали отливом. В желанных собеседниках у меня числилась простоватая однокашница – Лера, и школьный психолог – единственный, кого я могла назвать «другом».

– Надеюсь, ты не сбежишь? – тревожился молодой специалист, и со свойственной ему откровенностью тут же добавлял:

– Или меня постигнет репутация неудачника.

– Ну что вы, Игорь Леонидович, и в мыслях нет!

– Зови по имени, а то я себя стариком чувствую.

– Хорошо, Игорь Леонидович.

Подвижное лицо психолога могло одновременно принять несколько выражений – меня это забавляло. Вот сейчас: в зелёных глазах смирение, а на губах весёлая усмешка.

– Ну что ж, Вика, – обращение ко мне запросто никак не сказывалось на внешних годах. – О чём сегодня хочешь поговорить?

Май на пороге. Ночи достаточно коротки – не успевают извести мысли о собственной никчёмности.

– Круто, что потеплело.

– Спишь хорошо?

– Спрашиваешь!

Чернота под веками, словно чернилами, распишется за мою ложь.

– Связалась с матерью?

Ожидаемый вопрос. Я успела подготовиться и сохранить беззаботность в уголках губ:

– Она мне ни разу не позвонила. Вот и я не хочу её тревожить.

– Ты не хочешь прощать, что вполне естественно, однако ты можешь это сделать. В любом случае выбор твоей матери не станет твоим.

Меня не выгонят с последней убогой работы. Коллекторы не станут искать меня через соседей и председателя домоуправления. Следователь не предъявит мне статью в связи с тем, что остатки жидкости в шприце оказались вовсе не инсулином.

Обдумать слова психолога у меня не вышло – Лера пристала с расспросами в столовой сразу после сеанса:

– Что сказал наш Игорёк? – психолог нравился многим девочкам. Называя его «нашим», Лера словно очерчивала границы любовного треугольника.

– Что в глубине души я жажду прощать.

– Чего?

– Хочу стать миролюбивой чиксой.

– Опять гречка! – поднос резко опустился рядом с моим левым локтем. Крупная обладательница громкого голоса плюхнулась на выдвинутый стул. – Сколько можно жрать это говно? Если и завтра её дадут точно суициднусь! – работники скорой помощи, дважды приезжавшие на вызов, не расценили бы это заявление как шутку.

Я привычно принимаю заданный тон разговора:

– Какули будут коричневые!

– Фу! – Лера отодвигает свою тарелку.

– Меня быстрее стошнит от местной жратвы, – высокая соседка морщится. – «Сиги» есть?

Вопрос про курево определённо следовало в этих стенах задавать шёпотом и точно не мне. Однако от репутации мастера прятать «закладки» не так-то просто избавиться. Я действительно иногда выполняла поручения маминых «друзей», после чего в хлебнице хотя бы появлялся хлеб.

– После побега той дуры комнату обшмонали от пола до потолка. Ничего не осталось.

Высокая соседка насупилась, но настаивать не стала и ушла по-английски – молча.

– И правда закормили гречкой, – Лера поковыряла вилкой в тарелке. – В деревне еда вкуснее. Брат сказал, что ждёт меня после выпускного, – последние недели это была излюбленная тема Леры. Её сводный брат оказался хорошим человеком и согласился приютить беспризорную родственницу.

Мало кто из девочек мог похвастать определённостью на будущее. Как представительница большинства, я предпочитала не комментировать слова счастливчиков, чтобы не обнажать позорную зависть, превышающую чувство радости за ближнего.

– У него большой дом, и для меня есть отдельная комната. Буду нянчить племянника.

Удержаться на данном повороте Лериного монолога мне оказалось труднее всего. Она говорила так, будто сама хочет стать матерью. Хотя, кто я такая чтобы судить? В моей зыбкой судьбе существовала одна твёрдая убеждённость – никогда не заводить детей, чтобы никому не передать по наследству поломанную жизнь.

3

– Вика, – завуч поискала меня взглядом по кабинету.

Пока другие девочки пялились в окно, вместо формул по математике решая задачку мая, я мирно дремала за задней партой.

– Виктория!

Скачок из-за парты вышел резким – чуть не опрокинулся стул.

– А я вовсе не сплю!

Волна осторожного хихиканья посреди просторов класса достигала массы истеричного цунами, разбившегося о затворённую за моей спиной дверь.

– Вот что, детка, – завуч впервые обратилась ко мне фамильярно. – Тебя ждут у директора. Поторопись!

И слова, и руки направили в нужную сторону. От скорости шага мысли в голове мешались, словно содержимое сумочки от землетрясения. Я воображала то следователя, то священника в кабинете директора, в зависимости от персоны, принёсшего совершенно противоположные известия о матери. Но залитый майским солнцем порог допустил меня в общество молодого мужчины, одетого по-граждански: в рубашку и джинсы. Мужчина был дьявольски красив – красивее любого актёра: статный, загорелый брюнет с небесно-голубыми глазами.

– Вот и наша умница! – улыбку директора можно было растянуть как бельевую верёвку от угла к углу. – Безупречное поведение, отличные оценки по языку и литературе. Не курит.

– Последнее время не высыпается, – вздохнула завуч. – Читает по ночам.

Мужчина поднялся навстречу мне из кресла. Мой взгляд оторвался от горизонтальной плоскости на уровень высоты его королевского роста.

– Виктор, – он протянул руку. – Твой двоюродный дядя по отцовской линии.

Он мог назваться хоть «папой римским» – это бы не приумножило и не приуменьшило свалившегося на меня удивления.

– Она сильно смущена, – директор с готовностью бросилась защищать моё молчание.

– Понимаю, – Виктор кивнул. – Не будем торопиться. Я очень рад знакомству.

– И я, наверное, рада…

– Вика, – директор предупреждающе свела брови и губы. – Не вежливо так разговаривать с дядей.

– Всё нормально, – Виктор улыбнулся директору, отчего та мгновенно растаяла. – Документы подтверждают родственную связь, но общение ещё предстоит наладить. Я несколько лет разыскивал родственника. Готов проявить терпение и теперь.

Директор и завуч переглянулись.

– Видишь ли, Вика… – завуч совершила паузу прежде чем прыгнуть с разгона в карьер, – твоего отца действительно разыскивали и признали пропавшим без вести…

На самом деле мне было плевать. В наследство этот человек оставил только размытую память хлопанья входной двери, после которого началось падение мамы.

Но Виктор нахмурился:

– Это ведь расстроит Викторию, – и в его адрес полетели извинения, хотя, по сути, получателем являлась я.

Со мной вообще происходило странное: было одинаково страшно и говорить, и молчать, даже улыбаться казалось несусветной глупостью. Оставалось только рассыпаться на молекулы под внимательным взглядом Виктора.

И когда я уже набралась храбрости проблеять что-то невразумительное, двоюродный дядя неожиданно закончил свидание:

– На сегодня достаточно, – и снова протянул мне руку. – Хочешь увидеться со мною завтра, Виктория?

– Хочу, – пролепетала я, чувствуя, как волны тепла расходятся по всему телу от простого рукопожатия. – А зачем?

– В силу некоторых причин у нас с женой не будет детей, – в голосе нет сожаления, лишь сухое констатирование факта. – Виктория, – его тёплые пальцы задержались на моей трепещущей ладони, – хочешь я стану твоим опекуном?

4

Май набирал обороты, разворачивая день на долгие часы. Вместе с теплом у меня появилось будущее, которое, я надеялась, не отнимут, как карманные деньги, данные сердобольной соседкой за вынос мусора, и не вырвут из мочек, словно серебряные серёжки.

Виктор приезжал ежедневно. Ему было 30 лет, и он успел сделать карьеру в качестве инженера, хотя без проблем разбогател бы на поприще модельного бизнеса. В наших встречах мне не хватало интимности – в приемлемом смысле этого слова. Кто-то постоянно присутствовал третьим, при этом, не считая себя лишним, и я ощущала зажатость и раздражение. И да, я влипла: что смотреть в глаза Виктору, что нежиться в тёплой ванной – для меня стало всё едино.

Женская половина персонала чувствовала приблизительно то же самое, поскольку за мгновения до его визита из сумочек извлекались духи и косметика, и школа-интернат превращалась в благоухающий цветник.

Учащиеся, лишённые права краситься, выучили звук мотора серебристого Фольксвагена и наваливались на стёкла, стоило Виктору припарковать авто у входа.

Беспокойство проявлял один только молодой психолог:

– Ты совсем не переживаешь из-за переезда? – спрашивал Игорь.

Так же переезд был способом побега от прошлого, от равнодушия телефона, так ни разу не звонившим в мой адрес.

– Лишение материнства долгий процесс, – не мог взять в толк психолог. – Как получилось, что процедура уже пройдена?

О том же он наверняка спрашивал и директора. Видимо, ответ не удовлетворил его.

– А, что супруга Виктора? – наводящий вопрос после череды провокационных выглядел нелепо.

– Директор и завуч говорили с ней по видеосвязи. У неё объект на Дальнем Востоке…

– Знаю, знаю: она «сильно занятой человек». Мне хотелось бы лично поговорить с Синди.

Странное имя, однако, я настаивала перед каждым любопытствующим, что более подходящего для жены Виктора не может быть.

– Что ты чувствуешь, думая о переезде?

Умиротворение, покорность судьбе.

– Страшновато немного, но предчувствие хорошее.

– Тебя окружат новые люди. Помни о своих достоинствах, цени своё время, и знакомые будут ценить тебя.

От поддержки в кабинете психолога до зависти в общей комнате меня отделяли какие-то сорок шагов.

– Вот так свезло! – девочки никак не могли разобраться ухмыляться им или хмуриться, поэтому зачастую одновременно делали и то и другое. – Себе бы такого «папика» заиметь!

Пошлые намёки не имели под собой основания. С моего разрешения Виктор сделал несколько подарков, но главной ценностью было его обещание переезда в загородный дом. Этого оказалось слишком много, по мнению соседок, для такой «обычной» девчонки, как я. Даже добродушная Лера отстранилась, будто моё обрётшее более-менее внятное очертание будущее, являлось подтверждением лживости слов о беспросветной безнадёге.

Я бродила то в раздумьях, то в мечтах и могла споткнуться на ровном месте. Учителя снисходительно относились к моему состоянию и не напрягали задушевными разговорами. Они вообще мало обращались ко мне без причины, пока на горизонте очередного безоблачного утра не появилась сумрачная фигура завуча:

– Виктория… – от её растерянного тона моё сердце оборвалось. – Тебя ждут у директора.

В глубине души я догадывалась о скоротечности постигшего меня счастья, оттого и маялась последние дни. Виктор передумал. Наверное, его жена против приёмыша в доме.

Услышав шаги в коридоре, директор сама открыла дверь до стука.

– Вот наша умница! Хорошо закончила год, ведёт себя прилежно. Опять же, не курит.

От овеянного светом окна отделилась тонкая фигура. Мне показалось, что это фея спорхнула с подоконника. Женщина приблизилась легко на головокружительных каблуках, будто босиком по мягчайшему газону, в облаке из сладкого парфюма. Воплощение изысканности обошло меня – замершую в недоумении по кругу, после чего крепко обняла:

– Ну, здравствуй, дорогая племянница!

5

– Алессия Сергеевна, это так неожиданно… – директор развела руками.

– Можно просто «Алесса», – кончиком шёлкового шарфика женщина пощекотала меня по носу. – Какая ты большая! Зови меня «тётей»! – предупредила она. – И обязательно на «ты».

– Хорошо, – в поисках объяснений я посмотрела на директора, но ту саму нужно было спасать.

– Тётя, ты откуда явилась? – из-за растерянности я буквально восприняла просьбу, отчего вопрос вышел идиотским.

– Из дома, конечно, – чудная женщина изобразила смешок больше похожий на звук крошащегося стекла. – Из нашего дома, – многозначительно добавила она, утратив чуточку ауры волшебства в пользу пульсации коммерческой жилки за голубизной взгляда. – Вот, глядите, – посетительница вынула из дорогой сумки толстую папку. – Здесь все необходимые документы.

– Документы? – я понемногу начала приходить в себя.

– Ну конечно! – Алесса улыбнулась. – Без бумажек не оформить опекунство. Среди прочего есть документ на право собственности недвижимости в столице. И, на всякий случай, проект особняка за городом.

Она развернула лист на столе.

– Что это? – завуч робко указала в угол чертежа.

– Конюшни. Всё это очень скоро будет принадлежать тебе, дорогая, – Алесса игриво подмигнула мне.

Душевного трепета от упоминания богатства, обозначенного границами пунктирных линий, я не ощутила и лишь ради приличия сказала:

– Круто.

– Вот и замечательно! – нежданная родственница была явно довольна. – Начинай собирать вещи, дорогая. Я забираю тебя.

– Но, Алессия Сергеевна… – директор потянулась через стол всем недоумением и растерянностью.

– Алесса, – напомнила и одновременно укорила та.

– На девочку уже подано заявление об опеке. Решение практически вынесено.

– То есть как?! – голос Алессы вновь зазвенел стекольными осколками. – Моего кузена признали пропавшим без вести! Я обязана позаботиться о сироте!

– Родственник вашего кузена – Виктор Андреевич уже запустил процедуру…

– Он?! – Алесса отшатнулась от имени, словно кот от пса. – Он был здесь?! Впрочем, – её секундная паника внезапно оборвалась, – решение ведь пока не вынесено, верно? Оно может быть и отрицательным. Ну, подумайте сами: что юной девушке делать в обществе мужчины? Я буду более полезна племяннице. Есть вещи, которые женщины могут рассказать друг другу только с глазу на глаз.

– Конечно, всё что вы говорите – правда, – решительность директора понемногу склонялась под натиском доводов.

– Подождите! Мне надо кое-что сказать… – выпалила я, перетягивая внимание директора на свою сторону, как Алесса неожиданно выдала:

– Какая всё-таки умница! – неуместным восклицанием заткнув моё намерение за пояс. – Выгляни в окно, – её неожиданно сильные руки направили меня в обозначенном направлении. – Видишь чёрную машину? Её полирует мой личный водитель. Члены нашей семьи по-разному состоятельны. Мои возможности значительно выше чьих-либо. Возможности эти позволят тебе стать кем пожелаешь.

Очень щедро…

– Кровь – не водица! У последнего поколения нашей семьи туго с детьми. Твой отец оставил нам невиданное богатство – тебя… – отрадные слова, произнесённые неприятным голосом. Мне словно стекло запихивали в уши.

Я мотнула головой и одновременно с речами, ладони Алессы тут же покинули мои плечи.

– Спасибо за то, что приехала, тётя… Нужно всё обдумать.

Алесса поджала губы:

– Время уходит, дорогая. Вечером я уеду.

6

Новость сотрясла школу до фундамента. На меня пялились, рассуждая вслух, что во мне такого особенного? Кроме копны льняных волос, да россыпи веснушек, в принципе, ничего и нет.

– Наверное, ты попала в шоу,– эта идея показалась окружающим наиболее правдоподобной. – За жениха уже не интересно грызться, интереснее драться за опекунов.

В какой-то момент я допустила идею про шоу к сердцу и поняла, что, в принципе, ничего не изменилось: мне по-прежнему хотелось сбежать от прошлого, пускай даже при посредничестве актёров.

– Кого выберешь? – девочек разбирало от любопытства. Большая часть класса приставала с расспросами, тогда как меньшее число учениц исследовали помещения на наличие скрытых камер. Особенно тщательно проверяли ванную и туалет.

– Не знаю. Может это сон?

Несколько человек услужливо ущипнуло меня.

– Сума сошла?! Ты видела машину тётки? А одежду? Такие шмотки обычно в витринах выставляют, – девочки определённо сделали свой выбор, с чем их можно было поздравить.

– Так странно… – учителю на уроке литературы было не до произведений классиков. – Сразу двое родственников появились из ниоткуда, оба настойчивые, принципиальные…

Игорь приехал после обеда, хотя сегодня его не ждали:

– Я так и не связался с Синди, а некая Алесса уже тут как тут!

Наконец, директор вспомнила о занимаемой должности и принялась наводить порядок среди расшатавшегося коллектива. Всякие посторонние темы на уроках строго пресекались, меня намеренно отсаживали на задние парты (за что я была благодарна), дабы убрать из зоны видимости взбудораженных однокашниц. И пока директор держала совет в кабинете вместе с завучем и психологом, ученицам организовали внеочередной субботник пятничным днём, лишь бы занять делом.

Я почти закончила побелку бордюра, как вдруг нечто тёплое опустилось мне на спину.

– Ай! – брызги с кисточки окропили лицо.

– И незачем так пугаться, – завуч принялась оттирать мел с моих щёк, судя по ощущениям – только размазывала. – Я пришла позвать тебя…

– В кабинет директора?

Хоть она и не ответила на словах, но нынче все дороги вели в мой персональный Рим.

Раньше комната казалась просторной, сейчас выяснилось, что квадратура довольно скудная для шестерых людей. Мне отвели место между директором и завучем, Виктор и Алесса сидели друг напротив друга, Игорь предпочёл стоять у окна.

– Прежде всего, я хочу извиниться, – Алесса сменила шарфик и костюм, и по-прежнему вызывала восхищение чувством стиля, – за слова о времени. Конечно же, я никуда не уеду, и подожду племянницу сколько потребуется.

Виктор в неизменной тройке: рубашка, джинсы, кроссовки, никак не отреагировал на эти слова. То есть, вообще не шелохнулся. Не человек – манекен.

– Мы рады это слышать, – поддержала директор. – В свою очередь, благодарю собравшихся за то, что приехали. Знаю, какая сейчас ситуация с пробками. Мы здесь ради будущего Виктории, и поскольку в телефонном разговоре оба родственника выказали твёрдое желание взять опекунство на себя, то я посчитала целесообразным устроить небольшой совет, чтобы решить вопрос миром. Иначе будет созвана специальная комиссия.

– Значит победа за мной, – Алесса вынула из сумочки изящную пудреницу и несколько секунд придирчиво изучала безупречный макияж. – Расходимся: мои жилищные условия лучше, а доход больше. У племянницы будет всё необходимое.

– Однако Виктор Андреевич женат, – многозначительно произнесла директор. – Семейный статус играет важную роль.

– Комиссия должна знать, что его супруга вся в разъездах. Девочка регулярно будет оставаться одна в обществе мужчины.

Все посмотрели на Виктора, но тот молчал. Меня испугала эта отрешённость, будто его устраивало, что сражение проигрывается.

– К тому же, для специальной комиссии будут не лишними сведения о его частых переездах, тогда как я веду оседлый образ жизни. Вы же видели чертежи особняка! Это прекрасное место в доступной близости от увеселений города. Молодой девушке обязательно там понравится.

– Виктор Андреевич? – завуч деликатно прокашлялась. К моему сожалению эффекта не последовало.

– Дорогая, – Алесса лучезарно улыбнулась мне через весь стол. – Для тебя это идеальный вариант.

– Вот именно, – когда все уже забыли про психолога, тот внезапно напомнил о себе. – В первую очередь следовало спросить Вику. Чего хочет она?

Вакуум вокруг меня заполнился настороженным ожиданием. Я сконцентрировала взгляд на складках воздушного шарфика Алессы, мне почудилось, будто удавка сдавливает горло.

– Я останусь с Виктором, – мышцы шеи тут же попустило от простой фразы.

– Но, дорогая! – Алесса была предельно изумлена. – Жизнь со мной открывает столько перспектив! Впрочем, решать всё равно комиссии…

– По имени, – Виктор вышел из режима отрешённости и с самым безмятежным видом посмотрел на оппонента. – Почему ты не зовёшь её по имени?

Вопрос был выужен будто кролик из цилиндра перед поражённой толпой и поставлен на всеобщее обозрение. Все обернулись к Алессе. Она заметно побледнела, излом губ растёкся по лицу плавящейся пластмассой.

– С вами всё в порядке?! – директор и завуч одновременно потянулась к графину с водой.

– Виктория, – горло Алессы исторгло из себя, не иначе, стекольное крошево.

– Виктория, – подтвердил Виктор и обернулся ко мне:

– Ты хочешь жить с тётей?

– Нет.

Ножки кресла проехались по линолеуму, оставив на нём вмятины, а на барабанных перепонках – царапины от визга. Алесса поднялась на негнущихся ногах – одетая в дорогой костюм дешёвая пластмассовая кукла. Не проронив ни слова, она вышла прочь, оставив после себя единый немой вопрос.

– Специальная комиссия всё ещё нужна? – Виктор подождал с ответом, а затем по очереди протянул каждому руку.

– Погодите-ка! – Игорь сумел оторвать мысли и взгляд от приоткрытой двери, за которой исчезла Алесса. – Что это было?!

Но продолжение его речи рухнуло под натиском распахнувшейся настежь двери. Ударной волной воздуха в кабинет ворвалась мощного телосложения женщина, одетая не по погоде в вязаный свитер и плотные джинсы.

– Фух! Ну и жарища! – женщина смахнула со взмокшего лба крупные капли и без приглашения плюхнулась в кресло, которое минуту назад занимала Алесса.

Стремительность посетительницы обескуражила присутствующих. На неё уставились во все глаза, как на грабителя без оружия.

Виктор – единственный улыбнулся:

– Дорогая, как добралась?

7

– Всем привет! Я – Синди, как Синди Кроуфорд, только красивее! Прилетела ближайшим рейсом. Как всегда, без меня не справиться.

Супруга Виктора излучала энергию, перед которой оказались бессильны всё и вся. Каждый её жест, каждое слово были неотвратимы. Она пожала мне руку на мужской манер, через потное обжигающее касание, передав часть пламени своих щёк.

– Здорово, Вика! Наслышана.

– Секундочку! – Игорь привлёк внимание присутствующих, лишь повысив голос. – Вы жена Виктора?

– Я бросила объект под Хабаровском не для того, чтобы отвечать на тупые вопросы! Без обид, – Синди важно кивнула Игорю. – У меня в подчинении простые работяги. Мы не церемонимся, говорим, как думаем.

– Ты опоздала, – в отличие от смысла сказанного, в голосе Виктора не было ни тени упрёка в адрес жены.

Синди фыркнула:

– Чёрта с два я опоздала! Даже с Алессой успела столкнуться на входе. Тот ещё видок! Ты опять её уделал?

Мне показалось или это было предупреждение? За одной лишь двусмысленной фразой открывалась другая Синди – далёкая от простоты в общении и грубости. Но и та Синди совершенно не смотрелась рядом с Виктором. Их союз напоминал попытку скрестить небесного голубя с земляным орехом.

– Где нужно подписать? Давайте бумажки пока я окончательно не растеклась, – Синди требовательно протянула руку к директору. А когда ей сообщили, что документы на опекунство ещё не готовы, раздражённо полезла за сигаретами. В ответ на панический взгляд директора лишь ухмыльнулась:

– Ладно. Буду ждать на улице, – она кивнула мужу, а затем обратилась ко мне, не вынимая сигареты изо рта. – Твоя комната не готова, поспишь у нас в спальне. Виктору организуем раскладушку в библиотеке. Подумай и скажи, какие обои нравятся: розовые в цветочек, или радуга… – чем больше округлялись мои глаза, тем меньше терпения оставалось в углу её губ. – Да, хоть ядерный гриб на всю стену! Мне пофиг! Только заранее скажи, я поклею.

И она ушла, как и явилась – гоня впереди волну воздуха, оставив позади жар, запах пота и недоумение окружающих.

Прямолинейность и активность были причислены мною к достоинствам будущей опекунши. Немного смущал её возраст – 34 года, хотя выглядела она моложе. В течение последней недели мая мы созванивались трижды. Всякий раз по видеосвязи Синди хвасталась продвижением ремонта.

– Поменяла проводку. Теперь не закоротит, – камера в её руке накренилась. – Ламинат вчера привезли, – Синди постучала пяткой по полу.

Они с Виктором купили дом в пригороде, и хотя жильё было в хорошем состоянии, Синди решила заняться ремонтом. Она оказалась мастером на все руки. Её природная неусидчивость подпитывалась кипучей деятельностью. Синди открыто тосковала об оставленной работе, сетовала на внезапный отпуск, взятый ради оформления опеки. Жалобы звучали обидно для меня – причины её расставания с любимым занятием, но смелости заявить об этом напрямую не хватало.

В отличие от жены, Виктор являл собой воплощение тактичности и иногда даже навевал скуку как собеседник, но перед его идолом внешности преклонялось всякое молчание.

То ли по милости высших сил, то ли по прихоти случая, одно из наших последних свиданий под крышей интерната происходило без посторонних. В предзакатном свечении кожа Виктора приобрела красноватый оттенок, как у индейского вождя, а глаза поменяли цвет с небесно-голубого на царственный пурпур.

Он всегда называл меня полным именем. Желая поддразнить, я отвечала ему тем же:

– Виктор, как ты познакомился с Синди?

– При встрече я подошёл к ней и взял за руку.

Весьма самоуверенно. Первым порывом было спросить: «А не съездила ли она тебе за это по уху?» Но поразмыслив, я решила, что красота Виктора – лучшая защита от озлобленности и возмущения окружающих.

– Что-то не так?

И вновь я поймала себя на мысли, что вопрос Виктора немного странный.

– Всё норм. Просто Синди… ну, выглядит далёкой от романтики, – сорвавшаяся с моих губ бестактность вынуждает умолкнуть. И поскольку безмятежное лицо Виктора не омрачила ни единая складочка, я, собравшись с духом, закончила мысль:

– Меня никто никогда не брал за руку, – лукавлю, ведь первое воспоминание из детства – поход с мамой к песочнице. И солнце светит, и мамина рука излучает тепло. Но упоминать об этом сейчас не хочется. Ведь тогда получается, что в моей жизни было что-то хорошее, и у меня нет причины для душевных страданий; нет нужды то и дело касаться изуродованных мочек, напоминающих о гневе пьяной матери, вырвавшей серебряные серьги у маленькой дочери с «мясом».

И я рассказываю Виктору об этом случае – беззаботно, словно такое происходит в каждой семье. Затем упоминаю многочисленных маминых посетителей, от которых в последнее время я предпочитала уходить на улицу; о битых бутылках, приездах полиции, доброте соседей и участкового.

Слёзы срываются с ресниц – не по размеру тяжёлые, под их массой ломается мой будничный тон, и я уже рыдаю:

– Как же я её ненавижу! Лучше бы она умерла!

Виктор долго смотрит на меня, и я уже не знаю чего ждать: упрёка или поцелуя, как вдруг в моей руке оказывается маленький ключ. Я принимаю подарок с недоумением, ведь ключи от нового дома давно лежат в личном шкафчике.

– Отдам машину, как только сдашь на права, – поясняет Виктор.

От волнения я забываю поблагодарить; не переставая улыбаться, провожаю Виктора до двери и машу вслед уезжающему со школьного двора будущему. Бока Фольксвагена объяты алым закатом, как и мои щёки, и тут их цвет становится бурячным – я вспоминаю, что оставила ключ на столе.

8

Не такие уж крутые ступени в этой школе, и не такие уж длинные коридоры, если быстро бежать. Хотя времени навоображать себе подлого воришку оказалось достаточно. Я выросла в неблагополучном окружении и давно лишилась иллюзии о сохранности случайно оставленных вещей. Но ворвавшись в комнату, уличаю не одну из однокашниц, а хорошо знакомого Игоря.

При моём появлении взгляд психолога мечется по углам, чуть ли не выскакивает из окна, пока руки прячут за спину выуженный с полки телефон, который я не видела в течение всего свидания с Виктором.

– Это что? – ответ очевиден, но я жажду подтверждения на словах. – Ты снимал нас?!

От злости у меня даже волосы встают дыбом. Рассвирепевшей кошкой я прыгаю вокруг Игоря, пока тот ловко уклоняется от моих ногтей и обвинений: «Извращенец долбанный! Сволочь!» – самое безобидное из многообразия уличного лексикона.

– Вика, хватит. Перестань, – с несчастным видом Игорь до последнего защищает собственность.

– Сотри немедленно! – моё требование подводит черту неравной борьбе, и хотя сила на его стороне, вздохнув, психолог подчиняется.

– Дай объяснить…

Но обижаться куда легче, чем прощать. Демонстративно сбрасываю удерживающую меня руку. Пару минут назад мы были друзьями…

– Проблема в Викторе, – Игорь отступает на шаг и вроде бы у меня появляется возможность уйти, но намерение обрывается вместе с пульсом. – Он появился из ниоткуда, и все будто свихнулись. «Ясное дело – красавчик», думал я. Но чувствовал: дело не чисто. Вызвал Виктора на разговор и… ужаснулся. За его внешностью скрывается иное – манера общения: он словно не знает о чём беседовать и вообще что надо говорить, из-за этого молчит, а открывает рот только ради стандартных фраз – всё равно, что запись с диктофона слушать сотню раз…

Игорь устало провёл по лицу ладонью:

– Подло, конечно, было ставить камеру, но я надеялся, что без посторонних, Виктор как-нибудь выдаст себя – покажет, что он за человек.

Теперь волосы у меня на голове шевелились от недоумения – подобной чуши я ожидала лишь от вечерних ток-шоу.

Злорадно фыркаю:

– Не хочешь отпускать меня – так и скажи!

– Не в этом дело…

– А может быть, ты влюбился в Виктора?

– Не говори глупостей…

Но мне уже не остановиться – преступление налицо, и я бью больнее:

– Интересно, а что говорят про психолога, подсматривающего за девочками? – и фундамент нашей дружбы окончательно рушится. Одним мгновением крошатся часы задушевных разговоров, обнуляется недавнее желание молодого специалиста помочь пациентке.

Игорь отворачивается и уходит вглубь комнаты. Я не чувствую пола под ногами и пытаюсь найти опору в дверной ручке. Створка распахивается с тихим шорохом.

– Вика, – напоследок окликает бывший друг. – За время встречи он ни разу не обратился ко мне по имени.

9

Июнь ворвался в комнаты сквозь распахнутые настежь окна, а я чуть ли не на крыльях влетела на заднее сидение серебристого Фольксвагена. Однокашницы глазели сквозь решётки, учителя столпились под тенью козырька, некоторые махали вслед машине. Среди провожающих не было Леры – её отъезд случился на пару дней раньше, и Игоря – психолог подал на расчёт после нашей ссоры.

Жара плавила пространство за стёклами авто, а внутри кожа благоговела от нежной работы кондиционера. Разговаривать мне не хотелось – только улыбаться и вертеть головой, подмечая незнакомые улицы родного города.

Через полчаса мы уже вырвались за пределы стекла и бетона. Двустороннее движение разлилось множеством полос, а знаки стали снисходительнее к водителям. В салоне скорость не чувствовалась совершенно. Машины съезжали к обочине, перестраивались из ряда в ряд, и движение стало напоминать своеобразный танец стальных туш.

Синий внедорожник на всех парах прорезал боковые полосы и нагло занял место впереди Фольксвагена. Поддразнив нас пару секунд сверканием тонированного стекла, он вдруг резко дал по тормозам. Пальцы Виктора, доселе расслабленно возлежащие поверх руля, напряглись, плечи вышли из неподвижности – один оборот руля выгнал нашу машину на соседнюю полосу, и мы промчались мимо внедорожника, наперерез другим машинам, тормоза которых кричали нам вслед.

Меня швыряло по салону, словно щепку волей переменчивого урагана. Я подмечала мелькание столбов, слышала позади лязг металла – кому-то не удалось увернуться от столкновения. А дальше Фольксваген влился в спокойный поток автомобилей, тогда как в зеркале заднего вида всё сложнее было разглядеть оставленное за спиной столпотворение.

– Ты в порядке? – лёгким нажимом пальцев Виктор сместил зеркало так, чтобы видеть меня.

Секунд пять я обдумывала ответ:

– Ага. Всё норм.

Да я чуть душу не отдала от испуга!

Ко времени, когда оживлённое шоссе сменилось узкой дорогой, мой пульс окончательно пришёл к соглашению с головой. Аварии случаются каждый день – так рассудила я, и мысленно восхвалила хладнокровие и реакцию опекуна в столь непростой ситуации.

По бокам раскинулись поля, перемежаемые лесополосой. С горизонта навстречу потянулся посёлок, состоящий, казалось из серых шиферных крыш, которые вблизи рассыпались отдельно стоящими домами – весёлыми, огороженными низкими заборчиками и фруктовыми деревьями. Собаки лениво зевали в тени, куры деловито копались в придорожной пыли. Несмотря на то, что первые жаркие дни начались совсем недавно, уже загоревшие дети затевали игры под сенью яблонь.

Машина остановилась у крайнего, стоящего в отдалении от посёлка, дома. Со всех сторон дом окружал мрачный лес, но само двухэтажное здание было залито солнечным светом.

Синди вышла нам навстречу. Её взгляд – единственное, что хмурилось под небесами.

– По радио говорят, что на шоссе случилась серьёзная авария.

– Да, – Виктор открыл мне дверь. – Виктория не пострадала.

Я брякнула некое невразумительное приветствие опекунше. Та посмотрела на меня, молча ухватила чемодан и понесла, словно легчайшее пёрышко в дом. Так состоялся мой переезд.

Синди лишь на несколько дней не успела с ремонтом, и две ночи я провела в их с Виктором спальне. Пока опекун отдыхал за стеной на раскладушке, Синди стелила себе у кровати на полу и уверяла, что ей комфортно. К моей радости габаритная соседка не храпела, а курить выходила на крыльцо.

Обстановка внутри дома дышала новизной и добротностью. Солнце, перемещаясь по небу, посылало свои лучи, то в восточные, то в западные окна. Так что и завтрак на кухне, и ужин в столовой проходили при естественном освещении. Ещё в доме было две спальни, зал и библиотека – крохотная даже на фоне других комнат.

Зато за входной дверью пространства было предостаточно. Виктор и Синди не держали хозяйство, за продуктами выбирались в город или покупали у местных, но охотно ухаживали за оставшимся от прошлых хозяев цветником, а огород засадили вишнёвыми деревьями.

Еду готовил Виктор – не абы какие деликатесы, но съедобно. Чай и кофе заваривала Синди. Раз в неделю приходила женщина из посёлка – наводила порядок, забирала деньги с тумбочки в прихожей и уходила без прощаний.

Синди продлила отпуск и в тот день курила больше, чем обычно. Виктору пришёл заказ на разработку какого-то модуля для бурильной установки с мудрёным названием, и сутки напролёт он стал проводить за ноутбуком.

Виктор и Синди были если не богаты, то явно обеспечены, однако никогда не обсуждали заработок. Наличку они держали в шкатулке на подоконнике и при желании, я могла с лёгкостью выудить оттуда пару купюр. Готова поспорить, что опекуны даже не заметили бы пропажи. Мне предложили выбрать вещи в интернет-магазине, и я заказала кучу тряпок. Виктор специально ездил за ними в пункт выдачи за тридцать километров. Однако из всех обновок я носила только пару футболок и шорты. И за расточительство меня никто не попрекнул.

Сказать, что моя жизнь изменилась – значило ничего не сказать. Я впитывала перемены кожей так же, как и солнечный свет. В новом доме было безопасно: никто не распускал рук, не устраивал пьяных драк; не было нужды прятать хлеб «на потом» и прятаться самой. Мне было разрешено безнаказанно крутиться под рукой у занятой ремонтом Синди или зависать позади работающего за ноутбуком Виктора, но чаще всего я открыто лентяйничала.

В очередной раз, схватив книгу, я отправилась к гамаку и погрузилась в него так же глубоко, как и в сюжет новой истории. Сон накрыл меня вместе с тенью, а отхлынул, когда солнце висело ещё достаточно высоко. Кто-то стоял рядом – от пристального взгляда моё лицо свербело.

Я резко скинула ноги на землю, одновременно кинув приветствие женщине из посёлка:

– Добрый день.

– Может быть и добрый, – женщина внимательно смотрит на меня, крепкие пальцы нервно перебирают передник, она вдруг решается:

– Надолго ты тут задержишься?

Вот и заводи после этого знакомство с посторонними – первый же вопрос сбил меня с толку, и спокойствие последних дней смялось раздражением.

– А вам какое дело?

Спрыгиваю на землю, у меня такое чувство, будто я вернулась в полуразрушенную квартиру матери, где её дружки снова задают мне пошлые вопросы.

– Уехать бы тебе, – вздыхает женщина. – Мне-то какое дело? Не моя ты дочь, а всё же…

– Тогда и говорить не о чем, – я разворачиваюсь к дому. Неприятный собеседник – это мягко сказано.

– Ты хоть знаешь с кем живёшь? – вопрос женщины догоняет меня в спину и стопорит шаг. – Я вот не знаю на кого работаю. Эта Синди странная, но вроде бы ничего, а вот он…

Женщина подходит, не спеша наклоняется к моему уху:

– Они не держат собак – собаки при нём нервничают. Жарко. Её одежда пахнет, а его нет.

Ухо не выдерживает накала дыхания – я отвожу лицо и, на этот раз, ухожу окончательно.

Женщина больше не окликает меня. Напоследок, выбив пыль из половичков, она забирает деньги. Я слышу, как за ней затворяется входная дверь.

10

Вопреки традиции, ужинать решили на кухне. Шквальный ветер ударил с запада и стёкла в столовой неприятно дребезжали.

– Сказала, что больше не придёт, – Синди громыхнула чайником по плите. Зубчики пламени принялись рваться из-под днища. – Толком ничего не объяснила.

На улице не по времени стемнело – первая летняя гроза вот-вот обрушиться на землю. Я перевожу взгляд на календарь и поражаюсь метаморфозам времени: завтра июль.

Косые капли метят на подоконник, но напрасно разбиваются о твердь стекла. За окном начинается светопреставление: деревья гнуться к земле, сверкают молнии, а у нас на столе стынут макароны с котлетами.

Виктор передаёт мне миску с салатом – овощи свежие, хрустящие, от местных фермеров.

– Я видела, как вы шептались, – Синди буравит меня взглядом. – Мы ведь хорошо платили, претензий не имели! Может быть, ты знаешь, какая муха её укусила?

Откровенная до мозга кости Синди наверняка чувствует ложь, поэтому я отмалчиваюсь, делаю вид, что интересуюсь составом салата.

– Но о чём-то же вы говорили?!

– Дорогая, не шуми, – Виктор преспокойно поглощает ужин, и мне вдруг становится не по себе. Ему что небесные молнии не помеха, что сверкающие в глазах жены.

– «Дорогая»… – от враждебного тона Синди возникает желание сорваться бегом в свою комнату.

– Тебе нужно успокоиться, – Виктор участливо касается локтя супруги. – Может, выпьешь пива?

Вслед за этими словами носик чайника взрывается визгом, и летит на пол тарелка с едой.

– Да пошёл ты знаешь куда?! Меня зовут Синди! Долбанные двадцать лет, как я придумала это имя, и ты не возражал! – в резком замахе опекунша рвёт ребром ладони воздух, кулак громыхает по столу, за окном грохочет гром, а Синди уходит прочь, давя подошвами сланцев ещё тёплые макароны.

Не жива, ни мертва, я наблюдаю, как Виктор преспокойно берётся за веник и вершит уборку.

Робко окликаю его:

– Синди так сильно расстроилась из-за домработницы?

– Просто расстроилась. Не бери в голову.

Я дрожу с головы до пят, но признаюсь:

– Мне было страшно, – и в порыве обнимаю опекуна.

– Не бойся. Я защищу тебя, – он гладит меня по голове. От него пахнет парфюмом.

Мною призвана вся сила воли, чтобы не разомлеть, и немалая сноровка, чтобы незаметно покинуть кухню пока Виктор отвлёкся на заваривание чая.

В тёмном коридоре обостряются иные чувства – под шероховатостью обоев подушечки пальцев улавливают лёгкую вибрацию стен – снаружи беснуется стихия. Ощущение усиливается на подступах к ванной. В корзине для грязного белья пусто, лишь на дне покоится пара носок.

Не без брезгливости, кончиками ногтей, приподнимаю носки Виктора – не может же человек поливать парфюмом ещё и ноги?

– Что ты делаешь?

Синди окликает меня, и носки улетают обратно на дно корзины. В ванной темно. Возможно не заметила.

– Ничего.

Опекунша топчется на пороге. Воздух вокруг неё перенасыщен сигаретным духом.

– Слышала как чайник закипел… Пойдём, что ли? – она сутулится, словно от залетевших за шиворот капель, мнёт карманы шорт изнутри. – Ты не обращай внимания, что я вспылила. Бывает.

– Двадцать лет назад Виктору было десять.

– Что? – Синди оборачивается на моё замечание, и я готовлюсь бежать при первом тревожном сигнале с её стороны.

– Он не возражал, чтобы ты сменила имя. В десять лет.

– Я так сказала? Случайно оговорилась, – сложно определить то ли мёрзнет опекунша, то ли врёт. – Раньше я всегда делала, что вздумается. Меня не устраивало оставаться простой «Олесей». Быть «Синди» куда круче, верно?

Я соглашаюсь и, облегчённо выдохнув, с расправленными плечами, Синди уходит на кухню. Я иду следом и напряжённо вспоминаю, обращался ли хоть раз Виктор к жене по имени?

11

И к полночи гроза не утихла. Перед сном Синди вынула все электроприборы из розеток; вместо пожелания спокойных снов заявила, что в скором времени займётся установкой предохранительного щитка, и наверняка благополучно уснула. Я же не могла найти места на ещё пахнущем новизной матраце. У него хотя бы был запах, как и у дождя, и у мокрой шерсти собаки.

Отчего такой благоустроенный, стоящий на окраине дом не охраняется огромным псом? Местные пьяницы наверняка способны проверить надёжность замков.

Навязчивые мысли, объединившись с воображением под неустанную дробь дождя способны породить страх. Мне почудилось постороннее присутствие за дверью. Сорвавшись с кровати, я кинулась к замку и повернула рычаг, затем припала ухом к двери – дом, в отличие от меня, спал.

Но покоя не было даже в запертой комнате. Промаявшись на кровати минут десять, я, желая удостовериться в безосновательности страха, выглянула в окно. Тьма щурилась на меня, пока я щурилась в неё. Далеко на горизонте вспыхнула молния – блеклый свет окропил землю. Через забор перемахнуло несколько человек. Я срослась со стеклом, гадая, отчего не завопила в ту же секунду? Как вдруг при очередной вспышке нечто с разбега наскочило на злоумышленников, снеся их из моей зоны видимости, словно трамвай картонную преграду. И тут я закричала.

Синди стала ломиться в дверь и наверняка снесла бы её с петель, не опомнись я и не поверни замок.

– Где пожар?! – опекунша сдёрнула штору с карниза, готовясь сбивать плотной тканью пламя.

Я тыкала пальцем в окно, твердя про воров и нечто громадное во тьме. Синди долго не могла сопоставить мои слова с личной верой в возгорание, наконец, откинула штору в угол и полезла искать сигареты по карманам ночнушки; вспомнила, что таковых нет и загрустила.

– Тебе кошмар приснился.

Но я не спала!

– Кошмары всем снятся, – настаивала Синди. – Когда сгорел родительский дом, я вообще спать боялась.

Она отказывалась верить. От бессилия я чуть не расплакалась и не сразу сообразила спросить:

– А где Виктор? – очень странно, что тот, кто обещал защищать меня, в итоге не примчался на крики.

– Он в гараже. Там не слышно, – Синди собралась уходить. – Ночи напролёт стучит по клавишам – спать мешает. Вот я и попросила хоть сегодня перебраться из спальни куда подальше.

Но почему гараж? В доме полно других комнат.

Мои сомнения разозлили Синди:

– Там wi-fi лучше! Понятен ответ? Забирайся в постель и прекрати страдать фигнёй!

Я послушалась не от избыточной исполнительности, а от того, что босые ноги начали стыть.

Дождь закончился. Понемногу светало. Набравшись храбрости, я вновь выглянула в окно. Садовые дорожки утопали в грязи и под слоем поломанных веток. Согнувшись под обилием влаги, травы скрывали возможные следы. Странно, но это открытие немного успокоило меня. Ожидать рассвет я решила со склонённой на подушку головой и благополучно уснула.

К моменту моего пробуждения земля впитала всю воду, и дорожки были очищены заботливой рукой. На этом признаки присутствия жильцов в доме заканчивались. Я бродила из комнаты в комнату, но всюду царила тишина; опасливо выглянула с крылечка – никого.

Проходя мимо коридорчика, ведущего из дома в гараж, я вдруг услышала странный звук, похожий на утробное урчание. Работает мотор? Но нет, звуки издавало живое существо.

Крадучись пробираюсь к источнику звука и срастаюсь с дверной щелью. Фольксвагена нет, урчание, не иначе, огромной кошки усиливается эхом в пустующем пространстве. Слегка надавив, приоткрываю створку сильнее и вижу Синди.

– Как же я соскучилась по своему зайчику! – мурлычет опекунша в телефон. – А ты скучаешь? – и дальше следует всякое-игривое.

От некоторых словечек я алею, и хотя подслушивать нехорошо, но остаюсь до момента, пока не сложится паззл – отчего флиртовать с Виктором нужно по телефону?

– Он уехал по делам, – от этой фразы моя челюсть чуть не пробивает пол. – Целую своего зайчика в губы, в животик, в…

Тут подлый сквозняк качнул створку, о чём петли добросовестно сообщили.

Синди резко обернулась. Насколько быстро я шарахнулась в глубину коридора, настолько же она расторопно спрятала телефон за спину.

– Ты проснулась? – судя по конвульсивному дёрганью плеч, опекунша в панике шарила по экрану, пытаясь сбросить звонок. – Есть хочешь? Сейчас заварю кофе, – она срывается вон, но вдруг замирает.

– Знакомый со стройки звонил. Спрашивал, когда вернусь… – Синди отводит глаза – видно, что на колее лжи ей тяжело удержаться, и опекунша, скрепя сердцем, выруливает на шоссе правды:

– Я ведь месяцами провожу на объектах. Бывает тяжело, развеяться хочется. Не говори никому, ладно? – впервые она заискивающе смотрит на меня, и в моих руках оказывается власть, которую я с готовностью бы променяла на душевное спокойствие.

Как Синди посмела изменить мужу – обеспеченному красавцу, который ласков и терпелив с ней?! Скорым шагом я покидаю гараж, а затем и дом, не дав Синди никаких гарантий. Демоны терзаний преследуют меня по пятам: однажды распался брак моих родителей, и пришёл конец всему светлому, что было в моей жизни.

Умытый грозою сад безмятежен и ровен к людским тревогам. Ненавижу каждую суетливую букашку, каждого бестолкового мотылька. Измеряю шагами длину дорожек, заодно пинаю траву. В отличие от калорий, сжечь постигшее меня озарение никак не выходит: не так уж и сильна моя любовь к Виктору, ведь я собираюсь умолчать о случившемся в личных интересах. И демоны терзаний наваливаются из теней гурьбой.

– Виктория? – либо опекун умеет подкрадываться неслышно, либо у меня проблемы со слухом.

Замираю, словно кролик почуявший волка. Мне не хватает духа поднять глаза.

– Ты чем-то расстроена?

– Нет. Всё супер.

– Ты услышала разговор Синди с одним из её любовников…

– «Одним из»?! – восклицание сдёргивает покров моей лжи единым махом. В упор смотрю на Виктора – обычно драгоценный камень его внешности сверкает под солнцем иначе, чем при искусственном освещении – он ослепляет и деморализует, но сейчас шок выступает защитным барьером.

– У нас свободные отношения в браке. Сейчас ведь так модно? Но мне не нравится, что это стало причиной твоего беспокойства.

Мир не крошится от этих слов, в отличие от моих мыслей. На моих глазах воздвигнутый мною же идол кренится под опасным углом.

– Ты совсем не любишь Синди?

Виктор обхватывает меня за плечи, притягивает к себе, и я вновь готова пасть на колени перед личным божеством.

– Твоё спокойствие – одна из моих забот. Виктория, если хочешь, то я разрешу проблему с женой.

Меня лихорадит от чистоты его взгляда, от сокрытой в пальцах силы.

Спрашиваю шёпотом:

– А чего хочешь ты? – и от ожидания услышать своё имя млеет душа, но Виктор отвечает:

– Жить. Обзавестись семьёй, – возвращая меня с высот фантазии на реальную землю.

Мы идём к дому в молчании. В который раз, столкнувшись с аномалией Виктора, я не знаю что сказать. И лишь у крыльца понимаю, отчего беспокойство пересиливает чувство неловкости: он сказал, что хочет жить и обзавестись семьёй, будто его желания всё ещё не исполнились.

12

Весь в пылу и поту июль вскарабкался на пик лета. В полдень тени настолько густы, что их можно мазать на хлеб, как смородиновое варенье. Воздух протекает над землёй сиропом, а закаты похожи на далёкие пожары. Лишь ночи дают толику кислорода.

Но вот по периметру сада взошли ночные фиалки, и сумерки потеряли часть ментоловой свежести. В надежде дождаться полуночной прохлады, я сдавалась около одиннадцати вечера и проваливалась в сон на тёплых простынях.

Установка кондиционера стала необходимостью. Синди сетовала, что не позаботилась об этом ранее, в то же время радовалась предстоящим хлопотам. На дом было закуплено несколько устройств и найдена бригада, за дополнительное вознаграждение согласившаяся работать вдали от городской черты.

Доселе спокойный наш дом наполнился гомоном. Первым делом рабочие накурили у крыльца, словно животные запахом пометив новую территорию. После обеда подтянулись местные жители, как бы между делом интересуясь у приезжих, умеют ли они класть плитку или копать погреб?

Мою спальню освободили от мебели, в пустом помещении образовалось эхо. Виктор спорил с бригадиром о свёрлах и расположении кондиционера. Взбудораженный жарой, бригадир горячился и скоро мог вообще расплавиться. Опекун крыл его напыщенную самоуверенность железобетонными строительными аргументами.

Мне наскучило слушать спор, и я спустилась на первый этаж, где работа кипела. Под присмотром Синди трое загорелых мужчин кидались от инструментов к измерительным приборам. Один из них демонстративно стянул майку и, поигрывая мускулами, улыбнулся хозяйке дома. Синди улыбнулась в ответ, но заметив меня, спешно погасила вольность на губах.

Пофиг. Я уже смирилась.

Задребезжал перфоратор. От громкого звука мысли посыпались, что та штукатурка со стены. Я вышла в сад, готовясь провести в его тени самую мучительную часть дня.

– Ты куда-то идёшь? – Виктор высунулся в окно. Он внимателен к моим перемещениям. Это и льстит, и бесит одновременно.

– Всё норм! Буду в саду.

«Быть в саду» означает «плавиться под вишнями». Обернувшись в сторону леса, невольно оцениваю плотность его тени. Двигаюсь к возможному источнику прохлады с опаской. Уже не единожды проверено, что участок забора, через который ночью якобы перебирались воры, даже не оцарапан, а всё же…

Из-за досок раздаётся треск кустарника. Цепляюсь за деревянные края забора и подтягиваюсь как руками, так и подбородком.

– Ищи другое место!

– Ой, ё! – застигнутый врасплох худощавый парень спешно застёгивает ширинку и отбегает прочь. – Напугала, дура!

– Тебе кустов вокруг мало?

– Дура! – очевидно, что его аргументы исчерпали себя ещё в первый раз, парень умолкает и присматривается ко мне. – А, это ты – городская, которую взаперти держат.

От удивления чуть не покидаю свою позицию кубарем в траву. Парень улыбается, на фоне загоревшей кожи его зубы – жемчуг.

– Тогда почему гулять не выходишь? – резонно спрашивает он.

Я вишу на заборе из последних сил, пытаясь придумать вразумительный ответ, поскольку банальный «не хочу» вдруг оказывается ложным: я действительно соскучилась по сверстникам.

– Приходи в десять на «Солнечную» – там ребята собираются. Никто кусаться не станет, – засунув руки в карманы вылинявших бриджей, парень уходит прочь. К счастью, он не видит моего падения с забора, никак не вяжущегося с постигшей меня решительностью.

Работу закончили лишь в шесть вечера, после чего карманы бригадира раздулись от купюр. На прощание он крепко пожал Виктору руку. К десяти завершили уборку. Я рухнула на застеленную кровать и попросила, чтобы меня оставили в покое.

– Виктория, – Виктор оборачивается в дверях спальни, – о чём сегодня ты говорила с тем мальчиком?

– М? – на долю секунды я отрываю голову от горизонтальной поверхности кровати. – Да так… ни о чём.

В доме выключается свет. Кондиционеры добросовестно исполняют предназначение, время тянется, но вот таймер встаёт на 23:00 и моя лёгкая поступь не тревожит ни одну половицу. Босиком выбираюсь из дома, обуваюсь только на крыльце – теперь на земле для меня не существует преград!

Тьма, как большая наседка подмяла видимый мир под своё брюхо. Иду, наслаждаясь свободой в волосах и звёздами над головой. Маленький посёлок пронизан узкими малочисленными улочками. «Солнечную» отыскиваю без особых проблем – там, на околице горит костёр. Вокруг огня сидит компания ребят, отбрасываемые ими тени напоминают подвижные лепестки тёмного подсолнуха.

– О, какие люди! – при виде меня знакомый парень раскидывает руки в приветственном жесте, задевая соседку слева. Он нетрезв. Они все на подпитии. – Думал, ты струсила.

Задетая девчонка достаёт из-под тряпичной сумки бутылку самогона:

– Будешь знакомиться?

Пить не хочется, но отказаться – плохой способ начать общение. Под одобрительный возглас припадаю к горлышку, обжигаю горло, практически не морщась.

– Молодец, городская! – парень важно кивает мне. – Я – Паша. Если есть сигареты, лучше сразу поделись – у нас так принято.

Сигарет у меня не было ни для учащихся интерната, ни для поселковых ребят, зато была заготовлено едкое:

– А шманать у вас тоже принято?

– Мелкая, а такая дерзкая!

Бутылка пускается по кругу и пустеет за полчаса. Щекочущий звон в голове, появившийся после первого глотка, усиливается. Прикладываюсь к горлышку больше для вида. Новые знакомые, видимо, решают упиться окончательно, поскольку ещё дважды посылают гонца за добавкой.

– Жалко мне тебя, Вика, – Паша хочет приобнять, но попросту виснет на моих плечах.

– Пожалей свои голосовые связки, – скидываю нежеланного хахаля.

– Живёшь не пойми с кем, – алкоголь не позволяет ему расслышать чужих слов и оценить чужих действий. – Тётя Галя ходила к вам убирать. Сказала, что каждый раз её жуть брала.

– Чокнутая твоя тётя Галя!

– Чокнутая, – соглашается Паша. – Никто больше не будет на вас работать, сколько бы твоя мачеха не предлагала.

– Опекунша…

– …особенно после того как нашли машину в лесу.

– Какую машину?

– Синий внедорожник. Ты не в курсе?

Оказывается, в прошлом месяце местные нашли неподалёку от нашего дома брошенное авто. Из района приехала полиция. В бардачке лежали документы двоих мужчин – оба жители города, а в багажнике – несколько сменных номеров. Про машину допрашивали и Виктора, и Синди. Куда делся водитель с пассажиром по-прежнему оставалось загадкой.

Мне стало страшно: опекуны говорили со мной о погоде, о праздновании дня рождения, обсуждали предстоящий учебный год, но опустили такую важную деталь, как общение с полицией.

– Они закопаны в лесу, – заявляет одна из девчонок и икает в ладошку, – водитель и пассажир. Брат видел на дне оврага вспаханную землю.

– А почему полицейским не сказал?

– У него своих забот полон рот!

Мои пальцы и мысли леденеют. С каких пор я уверила саму себя, что произошедшее под ливнем было сном?

– Ничего твой брат не видел – вот и нечего ему рассказать.

Девчонка концентрирует на мне мутный взгляд:

– Заткнись, а!

– Ставлю тысячу, что на дне оврага ничего нет, – выуживаю из кармана названую купюру, на всякий случай изъятую из шкатулки перед ночной прогулкой, и машу бумажкой перед носом соседки.

Девчонка пытается выхватить лакомый кусочек, но я шустрее. После нескольких неудачных попыток она принимает условия сделки и лишь для вида язвит:

– Лопату брать?

– Бери всё, – достаю вторую бумажку. – Лёгкие деньги.

Она покорена моей щедростью. Они все покорены.

13

Кроме лопаты компания запасается фонариками и, смеясь, отправляется в ночной лес. Как зачинщик мероприятия шагаю в первых рядах, но мне совсем не весело.

Ребята из посёлка подтрунивают, Паша так и норовит обнять.

– Недотрога, – итожит неудачливый кавалер в следующем хмельном выдохе.

Через десять минут мы уже на подступах к первым деревьям. Мне и при солнечном свете не понравился прилегающий к дому мшистый лес, а сейчас от деревьев вовсе веет жутью.

Твёрдо шагаю вперёд, и подошва погружается во что-то мягкое.

– Вот так прыжок! – Паша доволен моим испугом. Фонарик в его руке направляется вниз, выхватывая ярким лучом густую подстилку изо мха.

Мой кульбит вызывает приступ веселья. Ведущая в дебри тропинка ровная и узкая, что очень помогает от соседства с назойливым ухажёром. Я плохо представляю, что буду делать после, да и сейчас уже не уверенна в правильности импульсивных поступков.

– И собак твои опекуны не держат, – хихикает позади Паша, – и брак у них липовый, – чем подталкивает меня в спину.

Сворачиваем с тропы и штурмуем кустарник. Ребята предупреждают, что нужно смотреть под ноги – впереди овраг. На деле я останавливаюсь перед неглубокой ямой между деревьев. Лучи фонариков упираются в дно. Сложно разобрать состояние грунта.

– Держи, – провожатая пытается всучить мне лопату. – Уговора копать не было.

– Значит, оплаты тоже не будет, – сильно рискую, ведь ребята на своей территории – могут и силой отнять деньги.

– Фу-ты, ну-ты! – Паша прыгает в яму, край которой ему по грудь, с удивлением констатирует:

– И правда рыхлая, – затем обращается ко мне, – с тебя причитается… не только деньгами.

Моё молчание расценивается как согласие, и Паша принимается копать. Другие ребята растягиваются цепочкой по краю ямы, с интересом наблюдая за вылетающими на поверхность комьями земли. Паша работает быстро и со знанием дела – пригодился опыт ухода за огородом. Увеличив глубину ямы сантиметров на пятьдесят, он в очередной раз врезает остриё ковша в землю и вдруг замирает.

– Что там? – ребята тянут шеи, стараясь рассмотреть.

– Кажется, корень зацепил, – он давит на черенок, и ковш выворачивает из-под земли бледный корень с пятью короткими отростками, увенчанными синими ногтями.

Паша швыряет лопату и в один прыжок выбирается на поверхность, девчонки верещат, лучи фонариков мечутся по стволам, упорно не желая концентрироваться на дне ямы.

– Виктория, почему ты ушла из дома? – один из стволов отделяется от общей древесной массы; луч тут же выхватывает его из темноты. Виктор шагает навстречу яркому свету ни разу не моргнув. Божественная голубизна его взгляда кажется мертвецкой синевой.

Визг девчонок перерастает в вопль ужаса, вопят и ребята. Я тоже кричу и ломлюсь через кусты вместе со всеми, но Виктор успевает схватить меня.

– Пусти! – требую во всю силу лёгких, чувствую, что свободна; в первое мгновение не верю, пялюсь сквозь тьму на опекуна – сейчас он не похож на актёра, скорее – на нечто огромное, способное снести двоих людей одним махом; и срываюсь в бег за поселковыми ребятами, опередившими меня на несколько секунд. Они знают эту тропинку, как свои пять пальцев – сравнение отныне вызывает во мне ужас, я же несколько раз спотыкаюсь и безнадёжно отстаю.

– Будь осторожна, Виктория, – Виктор тянет руки во время опасности очередного падения.

– Не трогай!!! – я знаю, что всё это время опекун преследует меня по пятам, как волк кролика. Человек так не делает – не играет в догонялки с напуганным ребёнком в ночном лесу.

Он вновь отступает, и я вырываюсь на просторную дорогу. Свет фар выскакивает наперерез, и капот серебристого Фольксвагена стопорится в нескольких сантиметрах от моего живота. Металл пышет жаром. Из-за руля выскакивает Синди:

– Твою мать!.. С ума сошла?! Чуть под колёса не попала!

Она в ночной рубашке и сланцах. Её хватка тоже крепка, но в отличие от объятий Виктора шанс вырваться есть – я испытываю этот шанс, пока опекунша тянет меня на заднее сиденье.

– Не делай ей больно, – предупреждает Виктор, садясь за руль.

Понемногу силы оставляют меня.

– В лесу труп…

– Да ты пьяна! – Синди тянет носом запах, исходящий от моих губ.

– Там труп в лесу!

– Это был первый и последний раз! Сидишь без интернета и сладкого. Была бы ты моим подчинённым, я бы…

– Перестань! – впервые я слышу, как Виктор командует жене и она, к моему удивлению, подчиняется.

– Куда вы меня везёте?

– Домой, – раздражение Синди буквально колет иглами сквозь одежду. – Делать мне больше нечего, чем гоняться по ночам за пьяной малолеткой!

– Почему не заводите пса?

Удивление от моего вопроса подминает под себя часть раздражённости опекунши.

– У меня аллергия на шерсть, – теперь в голосе Синди тревога.

Я придвигаюсь к сидящему за рулём Виктору:

– Почему ты не обращаешься к жене по имени?

В зеркале заднего вида нереально-голубой взгляд Виктора концентрируется на мне:

– Ты хочешь, чтобы я это сделал, Виктория?

Синди напрягается, её масса сжимается вместе с метаморфозой поведения. За долю секунды изменения достигают критической массы и Синди взрывается:

– Скажи ему, Вика! Скажи!

Фольксваген плавно останавливается у крыльца. Я вырываюсь из салона и по воле животного инстинкта прячусь на знакомой территории – в своей спальне; мои руки начинают метаться по карманам в поисках телефона.

Синди настойчиво стучится в запертую дверь:

– Открой, поговорим.

– Катись в ж*пу!

– Это несерьёзно, Вика! Давай поговорим! – и дверная ручка начинает конвульсивно дёргаться.

Вцепившись в пластиковый корпус, как за единственное спасение, пытаюсь дрожащими пальцами добиться от телефона внятных действий. Жму не туда, сбрасываю ошибку. Дверная створка трещит под ударами Синди. Наконец, открывается журнал звонков, зажимаю последний набранный номер и через несколько секунд прошу:

– Помоги!..

Дерево сдаётся натиску крепкого плеча. Синди врывается ко мне, выхватывает телефон и разбивает о стену.

– Теперь поговорим, – она демонстрирует открытые ладони. В лунном свете они словно сделаны из металла.

Жмусь в угол, одинаково чувствуя позвонками и твёрдость стены, и отчаяние:

– Не трогай меня, маньячка!

Синди усмехается и садится на стул. Закуривает, белёсый дым ползёт по воздуху через окно к небу. Сожалею, что не родилась дымом.

– А ты нюхаешь чужое бельё. Так кто из нас «маньячка»?

– Пожалуйста, не убивай!

– Он не даст и пальцем тебя тронуть, – Синди замирает над окурком, будто вспоминая, зачем вообще держит тлеющий огонёк меж пальцев. – Когда-то он так же заботился обо мне, а потом понял, что я прошу слишком многого и перестал называть по имени, – окурок улетает в окно вслед за дымом, но под звёздами их пути расходятся. – Когда мне было шесть лет, в нашем доме случился пожар. Пожарные успели вытащить из огня лишь меня. Я жила в интернате около года – ничерта не понимала, дёргала воспитателей за юбки, постоянно спрашивала: «где мама»? Меня даже собирались отправить в психушку, а затем в интернат явился Виктор. Помню, как он подошёл ко мне и взял за руку.

Среди бровей Синди образовалась складка – глубокая, как разлом в почве после землетрясения. Опекунша провела широкой ладонью по лицу, разглаживая его рельеф:

– По документам, конечно, мы супруги, только Виктор – мой приёмный отец. А мы с тобой – сводные сестры, Вика.

14

Когда-то под землёй жили существа. Они были слепы и глухи, но остро чувствовали вибрации и запахи. Существа прокладывали длинные тоннели в пластах породы, питались ослабленными от старости сородичами, после чего впадали в долгую спячку. Если же трапеза оказывалась особенно сытной, то тела существ раздувались и со временем от родительского чрева отделялись детёныши. Хилые и медленные поедались, но ловкие и сильные убегали, возглавляя новый цикл жизни.

Существа не интересовались наземным миром – им достаточно было своего. Много поколений они провели в покое земных пластов, пока однажды их колонию не обнаружили и не извлекли под солнце.

Новая среда была лишена привычных вибраций и запахов. Существа, не ведавшие растерянности или удивления, бились в единственном доступном для данной ситуации чувстве – агонии. Они рвали цепи, давили своих захватчиков, но всё же были обузданы.

Существ обездвижили на разделочных столах, запустили тонким крюком к ним в мозг и через кровоточащие отверстия извлекли уши.

– Аменхет! – первое, что в своей жизни услышали существа. – Я архитектор плоти и ваш новый Бог!

Аменхет вырезал их вторые сердца ради голосовых связок, часть сухожилий и лёгких превратил в уши, а для глаз забрал соединительные пластины и кусок печени. Существа уменьшились в размере, но могли лицезреть своего Бога и припадать к земле пред Ним с Его именем на устах:

– Аменхет!

Подвергшись видоизменению плоти, существа больше не могли жить под землёй. В доме своего Бога они стали рабочей скотиной: по приказу Его рыли тоннели, добывая драгоценные металлы, дробили камни для строительства дворцов и усыпальниц. Им скармливали сородичей, умирающих не от старости, а от обессиливания; их тела больше не исторгали молодняк. В то же время первенец Бога занимал место умершего отца, принимая Его имя и Его знания, как архитектора плоти.

Но существам было противоестественно питаться молодыми сородичами, им претил навязанный труд. Снабжённые голосовыми связками и глазами, они стали отыскивать друг друга в ночи, когда сторожа на скотном дворе дремали и, общаясь, прийти к отрицанию искусственной, уготованной для них Богом судьбы.

Существа объединились, и, пробившись в Его дворец, пожрали Его охрану, слуг, наложниц, жён и детей. Архитектор плоти вышел к ним в набедренной повязке с увенчанным крюком жезлом – подобием инструмента, некогда изъявшим им уши, и заговорил дрожащим голосом:

– Я – Аменхет – Бог, правнук Бога, даровавшего вам свет, звуки и речь! Падите ниц предо мною и молите о пощаде!

– Нет, – ответили существа, – мы не станем произносить Твоё имя и исполнять Твои приказы.

– Я верну вам покой земных пластов, – сказал тогда, побледнев, архитектор плоти. – Заберу то, что было дано и верну отнятое.

И снова существа ответили:

– Нет. Ты опоздал, Бог. Нам пришлась по вкусу наземная пища. Иного мы впредь не хотим…

Кажется, Синди задремала – она давно сидела со склонённой головой и, вроде как, рассказывала свою чудную историю полу, но вот её пальцы расслабились, очередная прикуренная сигарета накренилась, и я решилась на побег.

Виктор с подносом шагнул из тёмного коридора и словно отшвырнул меня назад в уже порядком затёртый угол спальни. Я смотрела на свой идеал с нового ракурса – с точки зрения добычи, и видела то, что ранее ускользало от застланного розовыми стёклами зрения: нечеловеческую красоту, реакцию, силу и несвойственное человеку поведение в сложной ситуации.

– Ты кто? Пришелец?

Под безмятежным взглядом Виктора расцвела прекрасная улыбка, от которой прежде расцветало всё вокруг:

– Я исконный обитатель этой планеты.

Мне был передан полный до краёв стакан прохладного лимонада, но поскольку я дрожала не хуже архитектора плоти из недавнего рассказа, то половина напитка вскоре оказалась на ковре. Я пила, не ощущая вкуса и наблюдала, как, сморгнув усталость, моя опекунша распрямила спину.

– На чём я остановилась? Ну, да: существа сожрали и архитектора, а потом стали пожирать все окрестные селения, пока на них не послали армию. Некоторым удалось выжить, и они начали промышлять тайной охотой на людей.

– Мне нужно в туалет, – мой слабый голос напомнил мышиный писк.

– Я провожу, – тут же вызвался Виктор, но Синди огородила меня шириной своих плеч:

– Лучше это буду я. Чего доброго, начнёшь называть её по имени и упустишь, – опекунша отсалютовала мне. – Не обольщайся, за всю жизнь у Виктора, когда он и «Виктором»-то не звался, было много Богов. Не так давно я командовала им. Но после одного из приказов, он перестал обращаться ко мне по имени. Помнишь? – она резко обернулась не к мужу, и не к человеку – я уже и не знала к кому.

– Ты приказала не есть людей, – Виктор с сожалением посмотрел на свои руки. – Архитектор действовал грубо, мы же познали науку плоти в совершенстве и научились переиначивать свои тела безболезненно изнутри за счёт пищи. Много лет и материала ушло на то, чтобы отрастить эти пальцы; много людей было избранно мною и съедено ради внешности, на которую добыча сама тянется. Но теперь, по приказу Бога, я не ем людей, питательного материала больше нет, моё тело пропадает.

Синди залпом втянула воздух, чтобы на выдохе произнести горькое:

– Бог убил своего отца.

Виктор погладил её по щеке:

– Так и есть, дорогая…

Стены поползли вбок, окно вытянулось, словно жёваная жвачка. Мне ничего не осталось кроме как поддаться искривлению пространства и упасть в обморок.

15

Я очнулась от нестерпимого, бьющего в глаза солнечного света. Вчерашний костёр пылал не так ярко. Пробуждение ухватилось за кончик воспоминания о костре и потянуло, размотав узел памяти. Я подскочила на кровати.

За окном полыхал день. Пятно от лимонада на ковре было вычищено, куски телефона прибраны, выбитая дверь аккуратно приставлена к стене. Порядок являлся главной уликой преступления, и напоследок я скомкала постельное бельё по форме тела, чтобы замести следы.

Выход в коридор напоминает портал в преисподнюю. Дверь в спальню опекунов приоткрыта. Щель никак не обойти – она, как зоркий страж на моём пути. Делаю глубокий вдох, заглядываю внутрь: Синди спит на животе в позе морской звезды, около кровати валяются пустые бутылки. Стараюсь даже вдохом не потревожить сон опекунши и позволяю себе расслабить грудную клетку лишь после того, как ладонь опускается на перила.

Ступени телепортируют меня вниз, но вдруг холодный ужас пробивает затылок, а ещё вчера я воспринимала присутствие опекуна, как приятное тепло внизу живота.

Внешний вид Виктора безупречен, в руках – маленькая стопка выстиранных вещей. Готова поспорить, что час назад они были перепачканы в земле, так же, как и кроссовки у двери, ныне вычищенные до заводского лоска.

Бессознательно оттягиваю передний край футболки, мну ткань. От моего вопроса разит страхом:

– Ты не сделаешь мне больно?

Вместо ответа Виктор приглашает пройти на кухню. Я понимаю, что выбор: подчиниться или нет – иллюзорен.

Он усаживает меня за стол, наливает чай, предлагает булки. Солнечный свет выжигает ультрафиолетом слизистую глаз, губит всё съедобное, что есть в моём завтраке.

Продолжаю цепляться пальцами за футболку, как за спасательный круг.

– Это ты убил людей из внедорожника?

– Да, – спокойный ответ, славно Виктор соглашается сходить за хлебом. – Их прислала Алесса. На шоссе не вышло, поэтому они явились в дом.

– Зачем она это сделала?

Виктор пожимает плечами:

– Наверное, это называется «местью». Мне не понять, что движет людьми. Животное кричит, когда больно; ластится, когда хорошо; рычит во время атаки; люди способны скрывать эмоции во всех случаях – вот почему я завожу Богов: исполняя Ваши желания, очеловечиваюсь в глазах других людей.

Заботливый, терпеливый муж… Любящий отец, поощряющий капризы приёмной дочери… Он попросту не понимает, что делать и говорить, поэтому уступает и исполняет. В купе с внешностью это работает.

– Как твой новый Бог приказываю отпустить меня!

– С именем Его на устах я покоряюсь воле Его, – как и положено при погружении в молитву Виктор прикрыл глаза, но острая синева его взгляда всё равно пробилась через черноту и густоту ресниц. – Эту дрессировку мне привили на клеточном уровне, закрепив болью. Я приспособился к обстоятельствам. Произнося Ваши имена, я отдаюсь воле Вашей… Пока необходимость в Вас не отпадёт.

Я отрываю пальцы от трескучего хлопка и выбираю деревянную столешницу в качестве опоры.

– Обратись ко мне по имени.

Виктор качает головой:

– Не сейчас. Что-то не так. Однажды подобное случилось с Синди…

Резко оборачиваюсь к двери в надежде, что там стоит опекунша, но дверной проём пуст.

– …и отныне моя взращённая на человеческом материале плоть угасает. Понемногу отказывают внутренние органы. У меня в запасе лет пять, после чего я превращусь в бесполезный гнилой мешок с костями – таковы последствия приказа Бога.

– Ты можешь начать есть собак, например, и превратиться в огромного пса.

– На взращивание этого тела ушло 120 лет. У меня нет столько времени. Но… – Виктор подступает, и я отклоняюсь, чуть не падаю со стула – сложно делить личное пространство с вылезшим из-под земли людоедом. – Приказ старого Бога может отменить новый…

Я мотаю головой так, что распущенные волосы бьют по лицу маленькими кнутами.

– Не слушай, Вика! – пьяная в хлам Синди вваливается через порог и грозит мужу кулаком. – Я давно раскусила тебя, каннибал хренов! Той ночью, в переулке ты свернул парню шею, вспорол живот и всосал его кишки, как долбанные спагетти!..

– Она расстроилась и ушла, – Виктор говорит так, словно услышанное требует пояснения. – Потом вернулась…

– Мне было пятнадцать лет, – Синди плюхается на свободный стул и закуривает, чего раньше не позволяла себе в пределах кухни. – Ты был мне отцом. Помню, как в детстве ты купал меня в ванне с уточками и делал столько пены, сколько я просила… Долбанные спагетти! – опекунша роняет в ладони и лицо, и слёзы.

Виктор заботливо гладит её по волосам:

– Дорогая, ты снова расстроилась?

Она с силой бьёт наотмашь, но от резкого жеста теряет координацию и падает.

Виктор смотрит на Синди с улыбкой, но действительно не понимает происходящего. Он жил и живёт в мире, где А ровняется Б, где животное атакует или убегает во время опасности. Формула человеческой души не имеет ответа, поэтому остаётся для него загадкой.

Поняв это, я вдруг утрачиваю большую часть страха. Передо мной всего лишь существо, выдрессированное реагировать на имя.

Я поднимаюсь и протягиваю опекуну руку:

– Виктор.

Одновременно с моим голосом слышится звук мотора – чужой автомобиль подъехал к нашему крыльцу. Чутьём хищника опекун улавливает этот звук раньше меня, его скулы напрягаются: рядом пьяная жена и неуправляемая дочь, а нежданный визитёр уже стучит в дверь.

– Пожалуйста, назови меня по имени, – я безбоязненно подступаю к Виктору.

Он секунду изучает моё лицо, затем произносит:

– Виктория?

Облегчённо выдыхаю:

– Отведи Синди в спальню и уложи в постель, чтобы она успокоилась. Только не причиняй боль.

Заданный алгоритм действий понятен Виктору. Он подчиняется беспрекословно, и пока Синди опадает от головокружения на руках фиктивного мужа, я откликаюсь на настойчивый стук.

16

Меня слегка трясёт до открытия двери, а затем пол просто уходит из-под ног – за порогом стоит Игорь. После нашей последней встречи прошло всего два месяца, а кажется, что год. Несколько раз я набирала номер школьного психолога, но в последний момент сбрасывала. Видимо, его контакт и был тем самым, на который вчера вечером опустился мой палец.

– Привет, – пытаю лицо наигранной улыбкой. – Кажется, я тебе звонила?

– Просила помощи. Что случилось? – психолог хмурится, осматривает меня с головы до пят.

Складываю намученные фальшивой миной губы в такое же фальшивое раскаяние:

– Прости… Так глупо вышло… Я вчера пила с местными ребятами и по дороге домой заблудилась в лесу…

На мою глупейшую ложь Игорь реагирует сдержанно:

– Виктор или Синди дома? Я хочу с ними поговорить.

Оба варианта невыполнимы. Чтобы выкрутиться, резко меняю тему:

– Знаешь… правда в том, что я скучаю по тебе…

Подло лгать другу, подозрительно удерживать на пороге. Тихо закрываю входную дверь, увлекаю Игоря по садовым дорожкам подальше от крыльца.

– Опекуны часто ссорятся. Вот я вчера и потеряла контроль.

– Ты знаешь причину их ссор?

– Думаю, что из-за работы: Синди даже взяла дополнительный отпуск ради меня… – лучше бы мне и дальше лепить ложь из воздуха: Игорь цепляется за единственную прозвучавшую правду, делая соответствующие выводы:

– Она боится оставить тебя с Виктором наедине?

– Нет! – моя паника, как указатель на лживость восклицания. Игорю достаточно набрать номер и отдел по делам несовершеннолетних уже сегодня пришлёт инспекторов.

Психолог останавливается, вздыхает:

– Думай что хочешь, Вика, только у меня это с детства: стоит поговорить с кем-то, и я сразу чувствую его судьбу наперёд. Поэтому и помогаю людям изменить будущее. Твоя судьба сильно тревожит меня…

С таким даром ему бы стадионы по всему миру собирать, а не нянькать трудных подростков.

– … у тебя что-то стряслось, и пока не поговорю с опекунами никуда не уеду…

Прозвучала клятва, которую я боялась услышать. Пьяная Синди может начать плести о «спагетти», а Виктор…

Он сам вышел поздороваться с Игорем. Может про это ему подсказал инстинкт, а может, после исполнения приказа он вновь не знал, что делать, только на протянутую руку Виктора психолог никак не отреагировал.

Немая сценка затянулась. Опекун посмотрел на меня – вот-вот и назовёт по имени, но я сама растеряна, а гарантии, что очередную трудную задачку Виктор не решит убийством, нет.

– Тебе лучше уехать! – взрываюсь тревогой в адрес психолога. – Говоришь всякую ерунду! У меня всё отлично! Так что проваливай! – а пять минут назад чуть ли не в любви ему признавалась.

– Если я вернусь, то только с полицией, – Игорь игнорирует меня; не ведая об опасности, он подписывает себе приговор, глядя в синие глаза палача. – Вика попросила о помощи среди ночи, после чего связь с ней оборвалась. Это достаточная причина начать расследование. Лучше признайтесь по-хорошему что случилось.

Я висну на рукаве опекуна – теперь мне есть чем отозваться на своё имя. Но вместо этого Виктор глядит на припаркованный у крыльца автомобиль и вежливо интересуется пассажиром. Я-то понимаю, что он оценивает жертв, но Игорь легкомысленно машет и на его жест из салона с готовностью откликается женщина.

– Мама?! – не с первой попытки мне удалось признать мать. Она сильно похудела, осунулась, но явно старалась, скрывая болезненную внешность под слоем макияжа, и даже одежду подобрала со смыслом – в белоснежном платье, сама невинность вышла ко мне из машины.

– Дочка… Викуся… – грубый, выдубленным алкоголем и сигаретами голос срывал с неё иллюзорный покров чистоты.

Мама подождала моей реакции, которую с концами поглотила немота, затем посмотрела на Виктора:

– Говорили, что дочку прибрал к рукам красавчик – не соврали. Только мне плевать на твою внешность и на твои деньги! Я приехала, чтобы забрать Вику.

Мне словно помидором влепили по щекам, не преминув размазать его. Я сгорала от страха, от стыда за мать, грубость и вульгарность которой сочились, словно из трещины в канализационной трубе.

– Тебя же посадили?

Мать косится на меня, сминает губы то ли раздражением, то ли раскаянием:

– Я пошла на сделку со следователем и сдала пару человек. Срок заменили условным.

– Лариса Юрьевна обила пороги школы, выясняя твой нынешний адрес, – Игорь открыто встал на сторону человека, которого я боялась и ненавидела всей душой. – Она связалась и со мною. Мы долго беседовали. Вика, твоя мама искренне раскаивается в случившемся.

– Этот хмырь, – палец матери прорезает пространство в сторону Виктора, – нанял скользкого адвокатишку, который протащил мне дозу в обмен на подпись под документами. Меня ломало, я вообще ничего не соображала! А когда узнала, что отреклась от дочери – соскочила, – мать протягивает мне руки, демонстрируя чистую кожу, но мне всё равно. Нельзя просто взять и заявить, что прошлое позабыто – оно живо в памяти и на мочках, оно ворочается под сердцем лохматым зверем, потревоженным из долгой спячки.

– Ты даже ни разу мне не позвонила, – говорю тихо, чтобы зверь не встал на дыбы.

Мать тупит взгляд, пытается сгладить неловкость улыбкой, но получается усмешка:

– Мне было плохо, понимаешь? Теперь я не употребляю ничего забористее, чем кофе. Найду работу, расплачусь с долгами. Заживём.

С её слов проблема решена. А у меня вместо слов внезапный крик о ненависти. Я требую, чтобы она убралась ко всем чертям; реву, что не хочу её видеть.

Виктор обнимает меня:

– Вы расстроили Викторию. Вам лучше уйти.

Его ладони горячи. Солнце выжигает небо, слёзы жгут кожу на щеках.

Игорь тоже смыкает руки на плечах моей матери, но не затем, чтобы утешить её, а чтобы силой уволочь в автомобиль. Женщина в его объятиях брыкается и вопит на Виктора:

– Это моя дочь, гад! Не смей её трогать! Увидимся в суде!

Последнее обещание она выкрикивает несколько раз уже через стекло, и автомобиль покидает наш двор.

17

Они хотели питаться и жить, но восстав против Бога, заимели врагов. Оставшиеся в живых существа прятались по ущельям, совершая редкие вылазки за добычей – скудная судьба для некогда свободных созданий, но людские охотники были начеку – выслеживали их и уничтожали.

И существа столкнулись с опасностью вымирания. Открытая битва была проиграна, одиночный промысел так же не приносил результата. Было решено переиначить свои тела по примеру архитектора плоти, мимикрировать под добычу, чтобы обмануть и охотников, и жертв.

Материалом для строительства служили, в основном, тела мужчин, но и женские особи поедались, дабы привлекать представителей обоих полов. Взращивался скелет, сухожилия; видоизменялись мягкие ткани. Настал день, когда существа поднялись на ноги и научились ходить.

Теперь они выбирали молодых и красивых людей, с их помощью придавая своему облику очарование юности. Они посещали города, добыча сама тянулась им навстречу, но отсутствие навыков общения вызывало подозрение.

Тогда очередной жертве, имевшей несчастье клюнуть на приманку внешности, были заданы два вопроса:

– Как тебя зовут?

– Зови меня Ибрагимом, приятель! – и случайный повеса, избранный Богом, повис на плечах своего убийцы.

– Чего ты хочешь, Ибрагим?

Новый Бог рассмеялся и приказал:

– Хочу выпить с тобой, приятель!

Той ночью трапеза была сытной. Способ охоты оказался эффективным.

Я слушала рассказ Синди, наблюдая победу заката на небесном поле сражения. Через распахнутые настежь окна со двора упрямо наползал аромат тёплых трав, но захватить пространство комнаты целиком ему не позволял терпкий запах кофе. Опекунша выпила две кружки, приобщая меня через рассказ о прошлом к реалиям настоящего.

Виктор, как ни в чём небывало, готовил ужин. Судя по всему, сильнее всего сейчас его заботили отбивные на сковороде.

– Ещё один хороший способ затесаться в обществе – завести ребёнка, – сказала Синди. – Лет пять тебе не задают вопросов, живёшь на одном месте. Проблемы начинаются со временем – папа, ведь не стареет!

Природой существ было предусмотрено поедать несмышлёное потомство, выживали здоровые и умные. Представитель последних у меня на глазах допила кофе:

– Тогда нужно прикинуться сестрой… или женой, – и сменила тему на предстоящий переезд.

После событий в лесу местные жители отказывались общаться с нами, даже кружки молока не продали. Виктор перезахоронил тела, и слова пьяных подростков легко оспаривались, однако с настроением соседей приходилось считаться.

После ужина я занялась уборкой в спальне, радуясь возможности отвлечься от мыслей о матери. Первоначальная злоба и обида сменились ноющей пустотой под сердцем. За одни сутки я лишилась многих иллюзий, но приобрела знание, что в обществе опекунов мне хотя бы не грозят физические увечья, а что до душевных невзгод…

Виктор говорил, что не причинит мне зла, что отныне я его Бог, но при этом сам выбирал, когда наделять меня божественной властью. В моих силах было уйти с его банковской картой или отправить опекуна с повинной в полицию, но привязанность к этому существу примешивалась к чувству благодарности за спасение в беде. Я в безопасности пока не хватила лишнего с приказами, и пока изображаю его дочь.

Рука об руку с этой мыслью меня посетил сон, а утро началось со стука в дверь. Хмурый участковый передал – чуть ли не швырнул через порог, повестку в суд по вопросу опеки.

С обычной безмятежностью Виктор прочёл послание. Синди же долго крутила бумагу в руках, хмурилась, жевала бюрократические словечки, в итоге выдала:

– Вот же с*ка!

Я сразу поняла, кого она имеет в виду. Очевидно, что у моей матери не было средств тягаться с адвокатом Виктора.

– Почему Алесса это сделала? – мой вопрос поставил опекуна в тупик – теперь я наверняка знала, что таят под собой его вежливое молчание и улыбка. Виктор вызубрил математику, выучил физику, разбирался в металлах, свойства которых не менялись по настроению, прекрасно ориентировался в земных породах и минералах, что сделало его востребованным специалистом в области подземной инженерии; он ориентировался во всех сферах жизни, поддающихся логике, но понятия не имел, почему Алесса делает то, что делает.

– Он не назвал её по имени! – Синди приоделась в брюки и однотонную футболку – наиболее подходящие для суда вещи, найденные ею на просторах полок. – Она долго перед ним хвостом крутила, меня подарками задабривала. А ему было плевать!

Виктор обдумал эти слова:

– За два года в браке мне не пришлось избрать её Богом.

Меня вроде бы уже ничего не могло удивить.

– Ты был женат на Алессе?!

– Она настояла. Говорила, что брак – надёжный способ заключить союз.

– Алесса тоже… из-под земли?

– Нет, она человек, – опекуна явно не трогала тема разговора – он был занят поиском ключей. – Точнее, состоит из частей человеческих тел. В ту ночь мы не всех съели. Она – потомок архитектора плоти.

18

Не знаю когда, но я отвыкла от города: суета и звуки теперь напрягали меня, хотя, возможно, причина нервозности крылась в предстоящей встрече. Моё присутствие не являлось обязательным, однако я чувствовала причастность к происходящему и приказала Виктору взять меня с собой.

Фольксваген припарковался у здания суда после обеденного перерыва. Адвокат Виктора уже ждал на входе – маленький, улыбчивый, будто доволен всем на свете. Он пожал мне руку, назвал «очаровательной юной леди», после чего больше ни разу не взглянул в мою сторону.

Нас провели в кабинет, где лучшие места у окна заняли представители обвинения. Мама сидела при обновках и солидном защитнике, данными ей от чужих щедрот, но при своём высокомерии.

Просьбу подождать за дверью я пропустила мимо ушей. Юристы общались между собой, иногда кто-нибудь из присутствующих отвечал на вопрос с разрешения своего представителя. Главной претензией обвинения была незаконность добытой подписи под документами об отказе от материнства, но кроме слов пострадавшей, предъявить было нечего, над чем наш адвокат откровенно потешался.

Тогда речь зашла о взятках, данных госслужащим с целью ускорить утверждение опекунства. В доказательство предъявлялись выписки с банковских счетов названых госслужащих, на которые чуть ли не одним днём были переведены крупные суммы денег. От названых цифр мне стало нехорошо – шкатулка на подоконнике оказалась всего лишь копилкой с мелочью.

Опять же, доказать взятку у обвинения не вышло. Адвокат Виктора буквально топтал оппонента отсутствием улик.

– А что насчёт пропавших людей? – неожиданно ввернуло обвинение.

Наш адвокат заметно напрягся:

– О чём вы?

Вошёл полицейский, который, не иначе, ждал за дверью сигнала, и чуть ли не торжественно вручил Виктору и Синди очередную повестку явиться в суд. Оказывается, после обнаружения могилы, жители посёлка вновь вызвали полицию. Яма была исследована, взяты образцы почвы, опрошены свидетели.

– Виктора Андреевича видели ночью в лесу рядом с могилой. Как он может прокомментировать это?

Больше наш адвокат не улыбался.

Доселе молчащая мать выпалила в мою сторону:

– Тебе лучше подождать за дверью!

Я глянула на маму с неприкрытой злобой – подписью она отреклась от права командовать мною.

– Вика, – Синди запустила пятерню в карман и выгрузила на стол горку мелочи. – Внизу есть кофе-автомат, принеси-ка мне стаканчик.

Повисло молчание. Я не заставила окружающих ждать моего ухода и, хотя желала от души хлопнуть на прощание дверью, прикрыла створку еле слышно.

К моменту моего возвращения из кабинета слышался спор. Особенно выделялся голос нашего адвоката. На стуле у двери ожидал Игорь. Я села рядом, перебирая стаканчик с горячим содержимым в уже немеющих от жара пальцах.

– Ты ведь в курсе, что я её ненавижу?

Игорь вздыхает:

– У меня хорошее предчувствие о судьбе твоей матери. Она действительно встала на путь исправления. На первых порах будет тяжело – грубости ей не занимать, но мама любит тебя, Вика.

Любящий родитель не будет валяться на кровати в пьяном угаре, пока очередной дружок тянет лапы к его ребёнку.

– Виктор никогда не даст меня в обиду. Тебе не понять…

Игорь отрывается от спинки стула и перехватывает мой взгляд:

– А кто он вообще такой?

Он тот, кого против воли вытащили из-под земли и разрезали на кусочки.

– Обычный червь! – аромат парфюма вторгся в наш разговор за мгновение до появления Алессы. В изысканной шляпке, с воздушным бантом на шее, в костюме по фигуре, – казалось, что она почтила визитом резиденцию президента, а не здание городского суда.

– Червяк, – повторила Алесса, испытывая садистское наслаждение от слова.

И хотя Синди сразу раскусила её причастность к событиям, всё же я не была готова к встрече.

– Ты совсем с лица спала, дорогая, – тонкие, как иглы пальцы тянутся ко мне, я уклоняюсь от касания. – Тебе вредит общество дяди!

– Мне у него нравится.

– Ты многое о нём не знаешь, дорогая.

– Я знаю достаточно, чтобы не менять решение.

Алесса бросает на меня острый взгляд из-под шляпки. Она тоже голубоглазая – на этом их сходство с Виктором не заканчивается. Разные биологические виды, пол, манера общения, но Алессу мне преподнесли, как лего или 3D паззл из человеческой плоти, а значит, они оба – монстры.

Алесса демонстративно фыркает и усаживается со мною по соседству. Я придвигаюсь ближе к психологу.

– Ох уж эти подростки! – сообщает Алесса Игорю поверх моей головы. – Одни эмоции!

– Пубертатный период самый непростой в жизни каждого человека, – спокойно отвечает он.

– Я вот не понимаю, по какому праву у матери отнимают ребёнка и отдают на воспитание невесть кому! – Алесса то ли не слышит, то ли игнорирует чужое замечание. – Под моим чутким контролем эта несправедливость будет исправлена!

– Решать следствию, – теперь тревога мучает и Игоря. Он легонько касается моего локтя, подбадривая и уверяя в своей поддержке. – Алессия Сергеевна, мы ведь так и не пообщались с вами…

– У меня нет желания болтать впустую! – заявляет Алесса и бесцеремонно забирает у меня стаканчик с кофе. – Можно? – не дожидаясь ответа, прикладывается напомаженными губами к краю.

Я обалдеваю от подобной наглости:

– Это для Синди!

– Нет и нет! – Алесса хмурится. – Синди пьёт кофе с двумя ложками сахара, а тут все пять! Ей не понравится.

Она всплёскивает руками, тёмная жижа брызгает через края стаканчика и плюхается мне на колени.

Алесса вскакивает в испуге:

– О, дорогая! Ты обожглась?

Нет, но вещи испачканы.

– Я отведу тебя в уборную, – она настойчиво хватает меня под руки, вытаскивая из зоны влияния психолога. – Вы что, собираетесь идти с нами? – рыкает она на Игоря.

Тот замирает в растерянности.

Я выуживаю из растревоженного омута души улыбку:

– Всё норм. Скоро вернёмся.

19

Мы идём по коридору на глазах у многих свидетелей и под присмотром камер будто бы под ручки, на деле Алесса ведёт меня словно на поводке. Люди расступаются перед решительным видом и твёрдым шагом с виду хрупкой женщины в дорогих вещах.

За порогом туалета пальцы Алессы дают мне свободу, переключившись на щеколду; а дальше погружаются в сумочку за косметичкой – Алесса поправляет макияж перед зеркалом, пока я в одиночку борюсь с пятном на штанах.

– Нынче каждый думает, что всё знает, – она смахивает невидимые пылинки с ресниц, трепетно касается банта на шее. – Ты возомнила себя большой всезнайкой, а на деле – крохотный несмышлёныш.

Я оставляю попытки вернуть вещам чистоту:

– Если разуть тебя, то мы почти одного роста, тётя.

Алесса резко отрывается от зеркала. Её кукольное личико искривлено гневом:

– Знаешь, сколько детей было у червяка?! Что он делал с крохами, когда они взрослели?

– Думаю, он больше так не поступает.

– Дочурка постаралась! – Алесса смеётся, смех напоминает дробь горошка по плитке. – Червяк лишён возможности продлевать свою жалкую жизнь, и решает напоследок обзавестись божком-сиротой!

– Эту «жалкую» жизнь ему навязал архитектор плоти.

Одно упоминание Аменхета погружает туалет в тишину гробницы: умолкает вода по трубам, уходят стороной звуки из-за двери. Алесса замирает наподобие каменного стража у врат усопшего повелителя, и я чувствую не острый запах хлора, а тяжёлый дух раскалённых песков, принесённый ветром из пустыни.

– Мой предок был идиотом, – шепчет Алесса. – Хотя чего можно ожидать от человека в набедренной повязке? – её голос вновь взвивается до стеклянной ноты, и мираж гробницы осыпается штукатуркой со стен. – Сейчас наш род правил бы миром, – косметичка втискивается под надзор молнии; мина снисхождения натягивается на кукольное лицо:

– Бедняжка, твоей судьбе не позавидуешь! – Алесса глядит на меня с приторной жалостью. – Ты, наверное, влюбилась в червяка?

– Назови меня по имени, и я спрошу тебя о том же.

Мышцы напомаженного лица растекаются презрением:

– Он безболезненно создал внешность достойную Бога! Тогда как метод архитектора – трансформация через страдания, убил много материала…

Алесса тянется к банту на шее:

– Знания об архитектуре плоти передаются исключительно от отца к сыну. Вот только мой отец не испытывал к женщинам тяги. Всего один раз он поборол брезгливость ради противного для него акта, а когда родилась дочь, не стал печалиться – дождался моего взросления, уложил на разделочный стол и перестроил плоть!

Воздушный узел распадается, и я не сразу понимаю, что на тонкой шее Алессы противоестественным отростком выделяется тугой кадык.

– О, нет, – она предупреждающе качает головой, – то была не одна из дешёвых операций хирургов-дилетантов, я стала полноценным мужчиной и заимела право на родовые знания. Однако слишком рьяно взывала под нажимом инструментов к Богу, и проклятие червей – ужас и преклонение перед именем въелось в меня через язык, – она расслабляется и перестаёт напрягать голосовые связки, теперь ясно слышно, что её голос – голос мужчины.

– Разве справедливо, – Алесса с грустью смотрит на меня, – что лишь червь способен сотворить со своим телом желанное, не испытывая при этом страданий? Червяк хранит секрет, но по приказу Бога откроется, и тогда у Бога появится всё: деньги, слава, поклонники.

Пятиться мне больше некуда, остаётся только звать на помощь. Приберегаю козырь на крайний случай, ради возможности прояснить ситуацию до конца:

– Зачем тогда посылала ко мне убийц?

Изогнутые ресницы Алессы вспархивают и опадают растревоженными мотыльками:

– О чём ты, дорогая? Те люди должны были спасти тебя. Но червяк начеку… Кстати, ты не задумывалась почему избрана?

Вопрос застиг меня врасплох, как беспечную рыбу – острие крючка в наживке. Алесса почувствовала уязвимость и беспощадно потянула за удилище:

– Когда у червяка пропала возможность поддерживать плоть, вспомнилась подзабытая потребность в продлении рода. Червяк догадывается, что его потомству грозит опасность от меня. Но, если детёныш будет выношен божественным инкубатором…

Воздушные петельки невесомого шарфика свились на кадыке изящным бантом. Алесса покрутилась перед зеркалом:

– Мы с тобой родственники, дорогая, пусть и очень дальние. Твой отец передал тебе по наследству гены архитектора, и хотя ваша родовая ветвь – побочная, но в тяжкий период, когда с наследниками туговато… Как ни крути, ты воспроизведёшь породистое потомство, – она игриво щёлкнула меня по кончику носа, – их никто не тронет и пальчиком.

Рычажок щеколды отходит вбок, и возмущённая очередь за дверью наседает на Алессу:

– Вы полчаса сидите в туалете! Почему так долго?

– Ах, – она отмахивается от нападок. – Разве вы не видите – у девочки неприятности. Большие неприятности!

Очередь пялится на меня. Я погружаю взгляд в затылок Алессы – он защищён бронёй превосходства и ощущением победы.

20

Встреча адвокатов подошла к концу. Наш юрист взмок и напряжён, а я нахожу ширину плеч Синди достойным убежищем от назойливого внимания матери.

– Что же ты молчишь, дорогая? – Алесса напирает приливом. – Хоть обними на прощание маму!

Синди только шире расправляет плечи. Её взгляд концентрируется на вершине визажного мастерства, ограниченного контурами лица Алессы:

– Съездить бы тебе по разукрашенной морде!

Адвокат противника тут же возбуждается:

– Это угроза! Есть свидетели: один из опекунов опасен!

– Угрозы не было! – отчаянно настаивает наш защитник. Спор юристов растягивается по коридору и затихает за поворотом.

– А ты та ещё штучка, Синди! – голос матери дрожит от ревности. – Всего за пару месяцев прибрала мою дочь!

Опекунша ухмыляется:

– Крепкий мост строится куда дольше, а вот хреновый разрушается одним днём!

– Давайте выйдем на свежий воздух, – Игорь с готовностью бросается наводить скорые мосты перемирия. – Можно пройти в ближайшее кафе и всё спокойно обсудить.

– Я угощаю! – и голова, и бант Алессы поддерживают слова кивком. Она оборачивается к Виктору:

– Будешь есть свинину? Или предпочитаешь что-то более бестолковое?

Лично я предпочитаю взять Синди за руку и попроситься домой.

Мы уходим многолюдными коридорами. Мать нагоняет меня на выходе:

– Вика, подожди! – она зло оглядывает опекунов: «только попробуйте влезть в разговор!»

Я прошу Виктора не вмешиваться и готовлюсь слушать.

– Меня тоже тошнит от этой Алессы, – чистосердечное признание зачлось бы матери, но присяжных поблизости нет. – Как закончится суд – пошлю её подальше! А пока из-за денег приходится терпеть.

Она опять связалась ни с тем человеком. С готовностью подвожу итог нашей встрече.

Сзади летит:

– Хватит оборачиваться ко мне спиной! Я же стараюсь, чёрт тебя побери!

Виктор открывает мне дверцу, бережно усаживает на заднее сидение. Синди выкуривает не меньше пол пачки прежде чем на горизонте появляется посёлок. Встречные люди на узких улочках спешно расступаются перед серебристым капотом. За бампер же цепляется столько взглядов, что мотор еле тянет дополнительную нагрузку.

За очередным поворотом, метя зубами в колёса, Фольксваген атакует придорожная шавка. Из ближайшего двора выходит парень в вылинявших бриджах и отгоняет неразумное создание.

– Подожди! – требую я и чуть ли не на ходу выпрыгиваю в руки к знакомому.

– Чего надо? – сбитый с толку моим поступком, Паша не сразу размыкает объятья; с опаской косится на Виктора.

Протягиваю обещанные деньги, но получатель прячет руки в карманах:

– Не надо. С тобой и разговаривать не стоит – люди не поймут, – он озирается, видит, что свидетели есть, но всё же решается:

– Уезжайте! Сегодня у дома председателя было собрание. Много о вас говорили.

Пока идёт следствие переезд под запретом.

Паша чешет лоб, затылок; хмурится – решение этой задачки ему не по силам, и выдаёт:

– Тогда сидите тише воды, ниже травы! Не ездите по посёлку, выбирайтесь в город окольными путями.

Его окликают и через секунду от соседства со знакомым мне остаются лишь следы в пыли.

Мы подъезжаем к дому. Сокрытый деревьями, его толком не рассмотреть издали. Но вблизи становится видно, что окна выбиты, ворота исписаны матами. Я остаюсь в машине, пока опекуны ходят из комнаты в комнату по хрустящему стекольному насту. Ничего не украдено, замок цел.

Участковый приходит на вызов лишь спустя два часа, когда осколки прибраны, а запах растворителя уже развеялся от ворот. Говорит, что зря мы навели порядок, теперь не хватает улик. Делает вид, что записывает показания и оставляет нас на кухне без каких-либо гарантий.

Мы садимся пить чай под шелест строительной плёнки на окнах, которая на время заменяет стеклопакет. Мне уже невыносимо молчать, но Синди сдаётся первой:

– Нужно заняться установкой роллет. Вряд ли сигнализация чем-то поможет в этом захолустье.

Я сгребаю воздух со стола ладонями и крепко удерживаю, пока пересказываю разговор с Алессой. К концу монолога Синди уменьшается раза в полтора. Виктору всё равно – он моет посуду.

– Ну и что? – буркает опекунша. – С тобой же ничего не случилось: живёшь в удовольствие, и дальше будешь жить.

Я выпускаю раскалившийся меж ладоней воздух на свободу, а заодно высвобождаю из грудной клетки:

– Ты знала!

Конечно, она знала. Отец, который некогда купал её в ванне с уточками, а после потерял всякий интерес, которого она приговорила к медленной смерти, после многих лет молчания вдруг позвонил и попросил о помощи. Синди откликнулась бы на его зов в любом случае, касалось бы дело взятия щенка из приюта, или человеческого приёмыша.

– Мало ли что говорит Алесса, – опекунша мается на стуле. – Она саму себя ненавидит, заодно и весь мир.

В желании заполучить секрет червей, Алесса пошла на унизительный шаг – заключила союз с чуждым биологическим видом и родовым убийцей, но так ничего и не добилась. Зато Виктор получил доступ к генеалогическому древу божественных потомков и родственную связь, что позволило ему в будущем предъявить право на опеку.

Синди искоса посмотрела на меня, что было не в её духе, и мне вдруг стало страшно.

– А ты не додумалась поинтересоваться у Алессы отчего понадобилась ей?

Очевидно же – чтобы насолить Виктору. Ответ не верен – говорит грустная усмешка Синди.

Я услышала о кровосмешении, которое поколениями практиковалось в роду архитектора, дабы не выпустить знания в свет и не растерять божественные гены.

Синди развела руками:

– Конечно, Алессу насильно переделали, и она рада бы опять стать женщиной, но не может сама себе провести операцию. Она надеется на метод червей – безболезненный и сильно продлевающий жизнь. До того момента ей приходится задумываться о наследнике…

Я вспыхнула, а когда способность соображать вернулась ко мне, робко окликнула Виктора.

– Подожди! – Синди поспешно ухватила меня за руку. – Как только Алесса получит желаемое, то сразу подошлёт убийц! И не простых людей, а прошедших разделочный стол!

– В своём нынешнем состоянии не уверен, что справлюсь с ними, – в голосе Виктора ни нотки переживания. Он закрывает шкафчик с чистой посудой и подсаживается ко мне с прекрасной улыбкой на губах, а я вижу с десяток лицевых мышц, поглощённых ради создания одной этой мины. – Прикажи мне питаться людьми, Виктория, – говорит опекун, – и моя былая сила вернётся.

«Не смей!» – хмурится Синди.

Я всё ещё могу думать своей головой и заявляю о единственном желании – выспаться.

Пока что Виктор принимает мой ответ.

21

Много страниц изучено в интернете до наступления полуночи и неутешительные факты налицо: кровосмешение было издревле распространено в королевских семьях и царственным потомкам нельзя этого избежать.

Став особенной я автоматически стала несчастной. Уж лучше бы мне и дальше бродить по свету свободной дворняжкой.

Новые дни принесли с собою новые хлопоты – полиция и адвокат Алессы буквально одолевали нас от рассвета до заката. Приходили следователи, спрашивали о происшествии в лесу. Я сидела, как на иголках, пока не вспомнила, что Виктор способен лгать – свойство характерное некоторым животным. На просторах того же интернета я вычитала историю о цирковых слонах, испытывающих служащих на выдержку: слониха могла спокойно стоять посреди вольера, но стоило человеку пройти мимо, как многотонная туша резко дёргалась в его сторону и наблюдала за реакцией. Особо пугливые подвергались дальнейшим нападкам, слониха «ломала» их окончательно. Единственный, кого она беспрекословно слушалась и любила, был дрессировщик – её Бог.

Однозначно, Виктор превзошёл слонов, выучив математику и физику. Понимал ли? Вряд ли. Просто вызубрил дважды два, как и необходимость скрывать правду от следователей. Он был, как та слониха, с виду спокойно стоящая посреди вольера. Поэтому, и когда полиция приходила к нам, и когда мы ездили в участок, словесный допрос не вызывал во мне беспокойства. Виктор утверждал, что ночью разыскивал дочь в лесу и про могилу ничего не знает.

Хуже всего, что в земле были найдены следы крови. Образцы взяли у всех причастных к инциденту. Совпадений не обнаружили, но криминалист – женщина в годах, подошла к Виктору и порекомендовала обратиться к врачу:

– У вас очень плохие анализы, – с участием сказала очередная жертва внешности.

Синди тут же полезла за сигаретами.

Дело о трупах подгонялось денежными кнутами и связями Алессы, и тесно переплеталось с вопросами опеки. Мы могли попросту поставить раскладушки в здании суда, чтоб не отвлекаться на поездки домой. К концу недели я вымоталась настолько, что и впрямь спала с лица, на что не преминул обратить внимание адвокат матери.

Меня направили в медпункт, где лишили очередной порции крови, замеряли давление и пульс. Затем настояли на встрече со следователем по делам несовершеннолетних.

Я вошла в кабинет без желания и энтузиазма, и тут увидела Игоря. В первую секунду мне стало стыдно, ведь проще простого было выяснить, где он работает после интерната.

Игорь говорит: «Привет!»

В ответ я лишь заикаюсь о том, что рада его видеть, хотя на самом деле мне хочется об этом кричать.

– Как всегда: у тебя «всё норм»?

– Как скажете, Игорь Леонидович.

Психолог закатывает глаза к потолку. Через смех я понимаю, что если сейчас скажу правду, то буду услышана. Мне поверят и про архитектора плоти, и про червя-людоеда, а значит я дома.

– Никто не знает, что той ночью ты просила помощи, – признаётся Игорь, чем подтверждает моё мнение о доме – это не глыба из кирпича и цемента, это о человеческих отношениях. – Иначе бы тебя сразу забрали у опекунов. Я правильно поступил? – во взгляде больше мольбы, чем вопроса.

Всегда думала, что его рука тёплая, но нет, и это так неожиданно, как с минуту дуть на чай, а пригубив, понять, что он изначально был холодный.

– Спасибо!

Мы вспоминаем интернат, смешные случаи и светлые моменты. Под конец встречи кажется, что мою улыбку не уничтожит даже крушение здания, но вот я выхожу в коридор и попадаю в лапы юристов: при поддержке кинологов за пять километров от первоначального места захоронения в лесу были обнаружены трупы мужчин, их кровь совпадает с найденной на дне оврага.

Финиш. Занавес.

22

Комната временного пребывания предлагает мне постель, чай и шестичасовой ужин, пока готовится автомобиль для перевозки в интернат на период суда над опекунами.

Отказываюсь и от чая, и от ужина. Выбираю только постель.

Идут минуты. Раньше органы опеки действовали расторопнее, но вот дверь открывается, и причина промедления переступает порог на высоких каблуках. Алесса с презрением рассматривает комнату, у неё за спиной топчется дежурная – то ли ей заплатили, то ли пришёл приказ свыше, только в обоих случаях дежурную нервирует присутствие постороннего у подростка.

– Всё же лучше, чем в доме твоих опекунов, – итожит Алесса и усаживается на стул.

С готовностью швыряюсь в неё подушкой, сбив с лица слой дорогостоящей пудры.

– Ты ко мне и пальцем не прикоснёшься!

– Дорогая! – Алесса поражённо прижимает руки к груди, берёт подушку, относит на кровать.

Наклоняясь, шепчет не искривлённым голосом:

– Могу и силой взять.

Соображаю, что бы ещё швырнуть, вспоминаю про дежурную у двери и про тёткин кадык, но сегодня шея Алессы защищена высоким воротником с множеством пуговиц.

Видимо, распознав причину постигшего меня уныния, Алесса демонстративно пересчитывает верхние пуговки.

– Всё же лучше, – повторяет она об окружающих стенах. – Хотя бы стёкла целы. Сегодня мы с твоей мамой ездили в посёлок и были поражены! Опека в курсе, в какой разрухе проживает ребёнок? – строго спрашивает она дежурную.

Та вздрагивает и вместо прямого ответа сообщает:

– У вас три минуты!

Алесса махает рукой:

– Не слушай, дорогая: у нас вся жизнь впереди. Твой опекун сядет за решётку, где благополучно догниёт. Его «благоверная» тоже поплатиться, как соучастница. Но одна ты не останешься – с мамой, и при мне, конечно.

От одной этой мысли меня пробирает дрожь:

– Поищи других родственниц!

– Увы, других нет, – Алесса достаёт из сумки книгу в кожаном переплёте, о стоимости которой можно судить по золочёным буквам и по толщине страниц. – Наш род, – она демонстрирует мне генеалогическое древо, где у самого корня возвышается величественная пирамида. С годами ствол расслаивается на ветви, каждое поколение занимает свой исторический уровень, ветви переплетаются, смыкаются возле единого ствола-первенца от которого порождается новый пучок, но всякий раз листва неизбежно осыпается; ветки усыхают, пока в кроне древа не остаются две последние.

– Это ты, – Алесса указывает на верхний боковой сучок. – Твой отец попрал законы семьи и заимел связь с простолюдинкой на стороне.

Ветвь моего отца, в конце концов, тоже сбросила листву. Его не было.

– Остались только мы, – книга была бережно закрыта и уложена в сумочку. – Вот видишь, – Алесса вздохнула, – у меня нет выхода, как бы противно не было. Начинаю понимать своего отца, – она криво улыбнулась. – Но ты можешь всё исправить: просто прикажи отчиму.

Близость к тётке больше не вызывает во мне неприязни – мы, наконец-то, говорим по душам.

– Ты не успеешь вырастить новое тело: Виктору понадобилось 120 лет.

– Отчего же! – Алесса качается мне навстречу. – Он создал себя с нуля, а мне нужно заменить лишь часть – это втрое меньший срок. К тому же, я буду выбирать молодых и тем самым обновлять… – она запнулась.

Мне вновь пришлось отодвинуться на другой край кровати – намёк на поедание людей отвращает от дальнейшего разговора.

– Он ведь делал то же самое, – шипит Алесса. – Только избирал жертв по внешности, а я буду останавливаться на негодяях и мерзавцах!

Смотрю на тётку в упор:

– Тебя ведь перестроили за счёт посторонних частей? Кем были те мужчины: негодяями или мерзавцами?

С громким выдохом Алесса поднимается на ноги, терзает пальцами сумочку, взглядом – меня:

– Какое глупое упрямство! – заявляет она. – Этим ты ничего не добьёшься, дорогая, – и уходит.

23

Меня маринуют ещё около часа, затем транспорт прибывает.

На улице скоро зажгутся фонари. Водитель разговаривает по телефону. Дежурная и представитель опеки вспоминают какую-то общую историю, дав мне возможность сделать пару шагов по улице самостоятельно. Этого достаточно – я срываюсь в бег и через считанные секунды уже мчу по закулисным улочкам.

Останавливаюсь, чтобы сплюнуть горячую слюну. Сбежала! Оглядываю теневой сквер среди многоэтажек. Летом можно ночевать на лавочке. Хотя Алесса поднимет всю полицию на уши и не останется той лавочки, где можно будет отоспаться.

Прокручиваю в уме телефонный список, но нет у меня знакомых, которые согласятся приютить. Хотя…

К зданию опеки возвращаюсь уже в темноте окольным путём, никто не додумается искать меня рядом с местом, откуда и был совершён побег. Многие окна потухли, к счастью, заветное ещё сеет свет.

Пригибаюсь за камешком и безошибочно бью по стеклу. Игорь откликается на зов почти сразу, хмурится в темноту. Я радостно машу рукой, ведь всё это время боялась, что придётся ожидать психолога до утра под забором.

Он выходит, точнее, выбегает ко мне немедля. Знаю, что проситься ночевать всё равно, что подставить друга, поэтому ограничиваюсь просьбой занять денег. Я готова умолять, доказывать, что не вернусь в интернат, куда Алесса запустит пальчики с той же лёгкостью, что и в личную сумочку. Но совершенно неожиданно на мою просьбу Игорь отдаёт свой кошелёк и ключи от квартиры.

– Почти два года пустует, – объяснения прилагаются к озвучиванию адреса. – Веди себя тихо. И ещё одно условие, – его пальцы задержались на моей ладони, – ты рассказываешь правду.

Он действительно не боялся её услышать, а вот я струсила: правда втянет близкого мне человека в настоящее болото, с такими зубастыми крокодилами, что шанса на спасение нет. И, если Виктору я смогу приказать не трогать Игоря, то разделочный стол Алессы вполне может оказаться под спиной приобщившегося к правде.

Мягко отодвигаю ключи:

– Не надо.

Игорь не на шутку зол. Я готова вернуть ему и бумажник, но здравомыслие умоляет подумать дважды.

– Вот же чёрт! – психолог с силой суёт мне в руку холодный металл. – Просто не натвори глупостей!

Клянусь жизнью.

Шесть дней я провела в запылённой однушке со старыми обоями. За продуктами выбиралась поздно вечером в соседний круглосуточный магазин, где продавщица больше интересовалась мужчинами-покупателями, чем подсчётом сдачи. По квартире я приловчилась ходить крадучись, чтобы не смущать соседей посторонними звуками, даже воду в туалете смывала, дождавшись, когда кто-то другой начнёт спускать её по трубе.

У меня была масса времени для ожидания и размышлений. Я пришла к выводу, что данной мне суммы при строгой экономии хватит приблизительно на месяц, после чего придётся принимать решение. Возможно, к тому времени я завою от тоски и пойду прямиком к Алессе.

Есть шанс, что через тюремную решётку я прикажу Виктору, и тётя начнёт методично сокращать численность населения ради заветного тела и долгой жизни. Может быть, тогда она оставит меня в покое, а может, прежде чем воплотиться в женщину исполнит напоследок родовой долг, заимев чистокровного наследника.

И кошмары не нужны при подобных мыслях, чтобы провести ночь без сна.

В обществе Виктора жизнь представлялась мне куда спокойнее и даже его недавний рацион не вызывал отвращения. Едят же медведи и волки людей? Да, это страшно, но не противоестественно. Человек тоже ест смышлёных свиней; где-то питаются собаками, а где-то и дельфинами.

Я поняла, что всячески оправдываю опекуна лишь оттого, что привязалась к нему; оттого, что рядом с ним ощущаю себя нужной.

Не те же ли чувства испытывала Синди в своё время? И лишилась в один день всего, что составляло её окружающий мир. Ей пришлось переучиваться жить без поддержки отца, без его финансовой помощи; самой карабкаться по жизни, деля пространство бок о бок с тем кому больше не было до неё дела. И дальние вахты она выбирала, чтобы расстоянием стереть прошлое.

Воспитанница червя – она выковала сама себя. И когда в течение шести дней тоска особенно сжимала сердце, и я начинала видеть себя со стороны в образе ничтожного, беспомощного Бога, из глубин памяти мною призывался образ Синди, как образца человеческой воли.

24

Вечером шестого дня состоялась очередная вылазка за провиантом. Продавщица скучала, но при виде меня скуксилась, как от лимона. «Надоели покупатели» – читалось на опухшем от безделья лице.

Она сунула мне продукты вместе со сдачей, после чего в её глазах вспыхнул интерес. У меня внутри что-то оборвалось: возможно, по новостям крутили сюжет о пропавшем подростке или заходил полицейский с распечатанной ориентировкой. Только взгляд продавщицы резво перемахнул через мою голову и застопорился на двери:

– Добрый вечер! Чего вам? – с приятной хрипотцой спросила она.

На пороге стоял Виктор и прекраснее этого вида на сегодняшний день уже ничего не будет.

Я сбрасываю пакет и молчание, и с громким восклицанием прыгаю на шею опекуну. Он, словно скала, которую не подвинуть самому мощному шторму.

– Как ты нашёл меня? – определённо следовало спросить тише, но голос не слушается меня.

– По запаху.

Надеюсь, что продавщица восприняла этот ответ, как шутку. Хватаю продукты и вывожу опекуна под звёзды.

Я подзабыла об остром обонянии существ, отточенном подземной жизнью. Все эти дни Виктор исследовал город, словно охотничий пёс, в поисках тонкой нити аромата его Бога.

Мы поднимаемся в квартиру. Зажигаю все лампы, за шесть дней мне надоели тени. Существо старше наклеенных на стены обоев, старше дома и самого города внимательно осматривает обстановку.

– Тебе здесь нравится?

Смеюсь:

– Опять задаёшь не те вопросы! Неужели за столько лет ты ничему не научился?

Виктор пожимает плечами: зачем? Люди любопытны и доверчивы. Нас легко обмануть. Мы воспринимаем сказанное, даже если оно звучит как-то не так. Если разговор совсем не клеится, то лучше всего прервать беседу. С женщинами проще – на наше настроение благотворно влияют подарки.

Тут мне пришлось согласиться: однажды я рыдала на плече опекуна, за что получила ключи от Фольксвагена. Ловко выкрутился из непонятной ситуации!

– Я могу научить тебя разбираться в чувствах, – понимаю, что сказанное является моей мечтой, но в ответ слышу знакомое:

– Зачем? Мне осталось недолго жить, – и потухаю, как свечка.

Реальность втискивается в наш разговор настырным пассажиром, расталкивает локтями радость от встречи. Наступает тот самый момент, когда Виктор обычно прерывает беседу.

На этот раз он говорит:

– Я бы хотел увезти тебя подальше от Алессы. Она может влиять на меня через тебя.

Попытка не принесла результата.

– Люди непостоянны, – констатирует Виктор печальный факт. – В следующий раз ты изменишь решение. Я достаточно пострадал от Богов.

Он умолкает и оборачивается к двери до того, как раздаётся стук, чем в очередной раз доказывает право занимать вершину пищевой цепочки.

– Пожалуйста, назови меня по имени! – загораживаю собой дверной проём. Пока этого не произойдёт, для Виктора что просьба, что приказ не будут иметь никакой силы.

– Виктория.

– Не причиняй зла тому, кто за дверью.

Игорь уже проведывал меня, и я выучила характерный стук психолога.

С виноватой улыбкой открываю хозяину квартиры. Он тоже улыбается мне, но тут видит Виктора, и тени наползают на его лицо.

Опекун протягивает руку для рукопожатия. Игорь бьёт наотмашь.

– Что ты здесь делаешь?!

Я очень рада, что приказала заранее. Втискиваю в конфликт клином враньё о парне из соседнего подъезда, у которого я на минутку попросила телефон ради возможности позвонить Виктору. Верит ли Игорь – неважно. Главное, что его внутренности не станут «спагетти».

По лицу психолога ясно, что он желает выкинуть незваного гостя взашей. Мало того, что за порогом его собственности сбежавший подросток, так ещё и подозреваемый не явившийся на заседание суда.

Воинственное напряжение скул Игоря уменьшается под действием моего умоляющего взгляда.

– На заседание пришла одна Синди, – говорит Игорь. – Обвинение чуть ли не разорвало её на куски. Она выстояла. Дело закрыто.

25

Адвокат Виктора разбил обвинение на корню. Он выудил из поселковых ребят информацию об объёме выпитого той ночью, поделил на количество свидетелей и даже пригласил нарколога, который подтвердил, что при подобной дозировке алкоголя привидеться может всё что угодно. По поводу совпадений образцов крови у найденных трупов и изъятых со дна оврага, адвокат выяснил, что прибор для выделения ДНК не прошёл поверку, следовательно, его данные не могут считаться верными. Убитые мужчины никоим образом не были связанным с его подзащитными, зато имели судимости и знакомства в бандитских кругах. Так же не было обнаружено орудия убийства (по отчётам – тяжёлый тупой предмет). То, что синий внедорожник оставлен недалеко от дома подзащитных – чистой воды совпадение. С тем же успехом авто могло быть брошено у любого стоящего отдельно дома, что не даёт права обвинять жильцов в чудовищном преступлении.

– Алесса ушла до окончания так громко стуча каблуками, что не слышно было судейского молотка, – сообщил под конец Игорь.

Из однушки мы выбрались на свет свободными людьми и первым делом повинились полиции. Выходку Виктора с неявкой в суд его адвокат ловко завернул в обёртку из переживаний заботливого родителя, разыскивающего пропавшее чадо, за что опекун поплатился выговором от судьи и штрафом, оплаченным тут же в кассе.

Меня никто не ругал, лишь назначили обязательное посещение психолога в течение нескольких месяцев.

Мы подъехали к крыльцу дома, как и предлагал Паша, окольными путями, где нас встретила Синди.

Я крепко обняла опекуншу – цельного, натурального человека. Изнурённая событиями последних дней, она не изменила себе.

– Стекольщики приедут завтра, – было ответом на мою нежность. – А сейчас я сдохну, если не выпью чая!

На следующий день состоялся мой день рождения. Гостей было немного – замерщики, риелтор по продаже недвижимости и участковый, явившийся сообщить, что найти хулиганов, разгромивших наш дом, не удастся.

Синди выпустила в него струю дыма и пошла прочь. В утешение участковому выпала возможность оценить внешность хозяйки дома сзади, хотя бы и сквозь сизое облако.

Риелтор бегала по территории и ворковала о ситуации на рынке недвижимости: чтобы быстрее продать нужно снизить цену. Виктор непреклонно улыбается и риелтор сдаётся:

– Сделаю всё, что в моих силах!

Я бродила по дому, прощаясь со стенами среди которых, пусть и на короткий срок, познала счастье. Покой скоро вернётся в нашу семью – в одном из тысяч городов уже ожидает квартира по комнате на каждого, с общей кухней, где день ото дня стол будет накрыт не абы какими деликатесами, а свисток чайника оповестить, что кипяток созрел.

Лишь сада не будет в той чудесной квартире и гамака, в недрах которого я провела больше времени, чем в собственной спальне.

Из-за забора раздаётся свист. Отыскиваю знакомую позицию и смотрю за край досок. В неизменных бриджах, только с удвоенным слоем загара, Паша встаёт на цыпочки мне навстречу:

– Продаёте дом?

Как только так сразу.

– Правильно, – Паша понижает голос:

– Сегодня опять приезжала та женщина. Председатель ей чуть ли не в ноги кланялся!

Среди лесных теней возник тонкий силуэт с воздушным бантом на шее… Всего лишь сосна с остатками хвои вокруг высохшего ствола.

Решив, что мой испуг – результат плохого сцепления пальцев с досками, Паша с готовностью придерживает меня за руки.

– Она настраивает людей против вас. Её побаиваются и слушают.

Теперь мне действительно тяжело оставаться на месте. Выдохнув «спасибо», спешу поделиться информацией с опекунами. Доказательств нет, но готова поспорить, что Паша всё ещё стоит за забором.

26

Вечером к нам в гости заглянул закат. Он окрасил стены в золото, и в этой торжественной обстановке Виктор вручил мне коробку, перетянутую алым бантом.

– С Днём рождения.

Бант распадается на две отдельные ленты, и прощальные лучи вспыхивают на глянцевом экране телефона последней модели. В будущей школе с таким девайсом мне суждено стать самой популярной девчонкой.

Синди зовёт пить чай. На столе горделиво возвышается кремовый торт, извлечённый, разве что из ящика фокусника.

Ночью шестнадцатого дня рождения я думаю о последующих пяти годах, за время которых мне доведётся стать свидетелем угасания Виктора. У Бога не хватило смелости спасти его, или продолжить род. Я – Бог-паразит, забирающий и ничего не дающий взамен.

Плёнка на окне шелохнулась от лёгкого сквозняка. Ночи грезилась прохлада, а мне покой.

Возле двери раздаются шаги.

– Ты не спишь, – утверждение, сменяет вопрос:

– Можно войти, Виктория?

Подтягиваю колени к груди и приглашаю опекуна. Он садится на постель, словно на трон. Сейчас отвести от Виктора взгляд, всё равно, что совершить преступление.

– Я подумал о твоём предложении…

Горе несчастным, в прошлом утонившим в синеве взгляда!

– … разбираться в чувствах – хорошая идея. Так я смогу стать ближе к тебе. Будь моим учителем…

Ближе, чем сейчас уже некуда. Виктор наклоняется, его тёплое дыхание касается моего лица.

– Виктория… – внезапное напряжение скул, блеск в глазах, – беги!

Мощью рук меня отшвыривает с кровати к двери, словно ненужную тряпку. Я сжимаюсь на полу в тугой комок – отвергнутая, растерянная.

Строительная плёнка на окне рвётся пополам, и четверорукое существо одолевает границу подоконника. Виктор набрасывается на монстра. Сцепившись, колоссы крушат мою спальню.

В эпицентр хаоса врывается Синди, ставит меня на ноги и тащит вниз по лестнице, но первая ступень уже занята долговязой тёмной фигурой.

Храбрости опекунше не занимать. Пару секунд идёт бой. Поражение. Плен.

27

С Виктора срывают одежду и ставят на колени. Меня и Синди привязывают к стульям, вынуждая смотреть.

Двое монстров старательно исполняют свои роли. После разделочного стола они отдалённо напоминают людей: четверорукая громадина ко всему имеет череп, будто угодивший под взмах косы, его долговязый побратим с взглядом мёртвой рыбы скалится акульей пастью. Ряды зубов терпеливо ждут, пока кто-то недалёкий протянет к ним палец.

Острой шпилькой Алесса мнёт наш ковёр. На её шее нет банта и надобности изламывать голос.

Бледная мама за её плечом, хоть и при дорогих вещах, смотрится бедной родственницей у порога хозяйского дома.

– Ты обещала не трогать Вику, – мама пытается отвоевать положение, но её никто не слушает.

– Эй! – отчаянный порыв матери пресекается одним поворотом головы долговязого верзилы с акульей пастью. Может быть сразу загрызёт, а может ещё подумает.

– Спокойно, – Алесса с недовольством глядит на мать. – Наша сделка подразумевает твой закрытый рот. Или ты непонятливая?

За подобные слова кто угодно поплатился бы, только сейчас мама испуганно отступает.

«Знай место», – соглашается Алесса.

Многорукий гигант произносит имя своей хозяйки.

– Приступай, – командует та.

Две верхние руки распинают Виктора, как на кресте. Две нижние начинают методично бить его по торсу. Каждый удар сопровождается звуком встречи мясницкого топора с разделочной тушей.

– Чего тебе надо! – взрывается Синди.

Монстр опускает кулаки и оборачивается к Алессе с её именем на устах.

– Продолжай.

Через минуту по лицу монстра катится пот, плоть под его кулаками – единое бордовое пятно. Виктор роняет голову. Из его рта течёт кровь.

– Довольно!

Алесса хватает опекуна за волосы и вздёргивает лицом кверху. На неё обращена безмятежная голубизна всего неба.

– Сколько тебе оставалось жить? – спрашивает Алесса. – Теперь этот срок уменьшился втрое.

– Какого хрена тебе нужно? – голос Синди звенит металлом, лязгает цепями.

– Мне нужно, чтобы у червя остались силы говорить, – Алесса бросает голову Виктора и брезгливо вытирает ладонь о занавеску. – Он в своё время уже прошёл испытание болью, в отличие от вас.

Кивок долговязому монстру – и ряды зубов смыкаются на плече Синди. Ткань ночной рубашки моментально тяжелеет от крови. Синди кричит. Я плачу.

– Дорогая, – Алесса гладит меня по щеке, – прекрати этот кошмар – отдай червю приказ.

Как мои руки связаны за спиной, так и моё горло связано молчанием.

На лице Алессы сквозь слой макияжа проступает боль:

– Я слишком долго страдала! – и по указке монстрическая челюсть впивается Синди в щёку.

Мама бросается на Алессу, целясь когтями в лицо, однако долговязый в долю секунды отрывается от Синди ради возможности нанести маме удар в живот.

– Осторожнее, – предупреждает Алесса корчащуюся у ног женщину. – Я поработала над мозгом слуг ради беспрекословного подчинения. Они могут перестараться.

– Вика, – Синди оборачивается ко мне целой половиной лица, с противоположной стороны – кровавое месиво, – это финиш.

– О, нет! – Алесса садится у моих ног и обвивает колени руками. – Один приказ, и мы расстаёмся! Червь ведь всё равно умрёт: земное – земле. Твою жизнь не должно омрачать такое событие, как смерть людоеда, – Алесса нежно целует меня в коленную чашечку:

– Я уже скучаю по тебе, дорогая.

– Вика, – Синди удачно сдерживает стон, – спасайся.

Смаргивая слёзы, я обвожу столовую взглядом: вокруг только кровь и боль. Молчать становится невыносимо:

– Виктор, пожалуйста, назови меня по имени.

Но опекун молчит – чувствует предательство Бога.

– Не так, – Алесса становится выше на длину шпилек. – Человек с гордостью или смирением принимает смерть. Животное питает надежду до конца, – и с силой бьёт. На моей щеке появляются четыре саднящих пореза от её острых ногтей.

Виктор вздрагивает. Тогда Алесса бьёт снова.

– Виктория, – с моим именем изо рта опекуна выливается очередной сгусток крови.

Когда счёт тяжёлым секундам подходит к концу, я подхожу к душевной пропасти:

– Расскажи Алессе метод червей…

Ночь шуршит листвой, подглядывает к нам через щели. Храм нашей жизни рушится моими словами.

28

Не успеваю растереть затёкшие от верёвок руки, как мать притягивает к себе и бросает Алессе грозное:

– Быстро гони ключи от машины! Как договаривались!

Кусок металла, гарантирующий спасение, тут же передаётся ей, а мне вручается книга в кожаном переплёте с золотыми буквами.

– С Днём рождения дорогая! – Алесса цветёт, словно роза. – Добавь к своей веточке семейный отросток!

То, что я – продолжатель рода архитектора плоти не имеет никакого значения: знания и вечная жизнь достаются Алессе.

Пританцовывая, она подходит к Синди; на полный презрения взгляд реагирует нежной улыбкой:

– Для меня по-прежнему загадка твоя способность нравиться мужчинам. Дело в горделивой осанке? Завтрак покажет.

– Нет! – рвусь из материнских рук с таким остервенением, что мать вынуждена ударить меня, чтобы привести в чувство. Я утихаю, молча сажусь в одну из припаркованных у нашего дома машин – прикасаюсь к роскоши, обещанной мне Алессой пару месяцев назад.

Под ногой матери гашетка упирается в пол, выжимая из двигателя все соки. Просёлочная дорога враждебно реагирует на скорость.

– Теперь заживём на югах! У нас дохрена денег! И тачка тоже наша!..

Мать кричит, стараясь перекрыть рёв мотора, о счастливой будущей жизни; мечтами, как грязью, пытаясь замазать память о случившемся. Ночной вид за окном машины крутится вихрем: мелькают кусты, отступают стороной высоковольтные столбы.

– Викуся, ты мне веришь?

Надежда растерянного человека на прилежный ответ после минутной тишины оборачивается требованием:

– Веришь или нет, чёрт тебя подери?!

Нет.

Хватаюсь за руль, через сопротивление материнских рук оборачиваю свою судьбу на 180 градусов. Авто подпрыгивает на ухабе и погружается передними колёсами в задубевшую выемку придорожной канавы.

Когда подушки безопасности сдуваются, я открываю дверцу и вываливаюсь из салона в ночь. Мама тихо окликает меня. По мере принятия реальности, её зов набирает силу, в то же время дистанция между мной и автомобилем увеличивается с каждой секундой.

Я оставляю поселковые огни в стороне ради одинокого света среди деревьев. Дом пышет электричеством – оно прёт из всех щелей.

Мышкой пробираюсь в гараж: здесь материалы, оставшиеся после ремонта, пепельница Синди. Разливаю растворитель на пороге, поверх кидаю тряпьё и поджигаю.

Коридорчик приближает меня к эпицентру катастрофы. Замираю в тени лестницы – отсюда видно часть столовой: будто ничего не изменилось и действующие лица на тех же местах, лишь Алесса нарушает сохранившуюся в памяти картину – она распорядитель и главное действующее лицо собственного торжества.

– Бутылка береглась специально для этого дня!

Долговязый слуга с глазами дохлой рыбы откупоривает сосуд и наполняет бокал чем-то искрящимся.

Алесса залпом опорожняет хрусталь, затем облизывает окровавленную щёку Синди:

– Нужно привыкать к вкусу!

Синди шлёт её куда подальше.

Потомок мясодела смеётся:

– Помнишь, как в моём доме все двери были открыты для тебя кроме одной? Сегодня я покажу её тебе, дорогая.

Слуги Алессы оборачиваются в сторону гаража, они чуют неладное.

– Что там? – их божество недовольно. – Проверь! – и долговязый монстр уходит.

Его многорукий побратим по-прежнему держит Виктора. Хрип разрывает горло опекуна при каждом вдохе.

– Я бы хотела причинить тебе больше боли, – сообщает Виктору Алесса, – но ты останешься равнодушен к страданиям дочери. А ведь когда-то я верила в твою способность любить.

– Горит, – в коридоре показывается долговязый монстр. Зубастая пасть сильно коверкает слова, поэтому для наглядности он демонстрирует пылающий рукав.

– Идиот! Нужно было оставить тебе чуть больше мозгов! – верещит Алесса. – Подгоняйте машину, тащите мясо в багажник!

Они ещё не знают, что шины их роскошного катафалка проколоты. До того момента кто-нибудь из местных заметит дым.

Я верую, что помощь не за горами, пока за моей спиной не возникает долговязый монстр. После чего вера подвергается испытанию; притянутая за волосы к ногам Алессы, выдерживаю натиск шпильки в бок.

– Ах ты, мелкая дрянь!

Надеюсь, что испортила тебе праздник, тётя.

– Так и быть! Выбор сделан, – Алесса оборачивается к слуге:

– Сожри её лицо!

Надо мною размыкается пасть с дополнительным рядом зубов. Вязкая слюна тянется с бледного языка. Я не в силах смотреть. Отворачиваюсь и пересекаюсь взглядом с опекуном. Виктор наблюдает смерть Бога, его лицо безмятежно.

Холодный комок слюны достигает моего лба, словно соусом поливая ещё горячее блюдо. Сейчас уже поздно признаваться, но я всей душой боюсь боли.

Слышится хруст, за которым то ли рычание, то ли крик сотрясает стены. Всё с тем же безмятежным лицом Виктор ломает на себе кандалы из плоти. Нижние руки его стража обвисают канатами, и опекун окончательно вырывает их из могучего торса. Бесполезные уже члены отделяются от плоти по давнишнему шву, некогда связавшему их с телом. Одна рука снарядом врезается в зависшего надо мною монстра и прерывает исполнение его приказа; второй рукой, словно молотом, Виктор добивает истекающего кровью соперника.

Пламя врывается в столовую, тянется раскалёнными пальцами к мебели. Алесса заходится в истеричном требовании смерти. Её оставшееся в живых творение, разинув пасть, бросается на Виктора. Я изо всех сил цепляюсь за штанину монстра, он оступается и опекуну удаётся увернуться от челюстей. Череп противника оказывается во власти его ладоней, шейные позвонки лопаются со звуком жареного попкорна и взгляд мёртвой рыбы отныне истинно принадлежит мертвецу.

Алесса пятится и от пламени, и от неминуемой гибели. Пальцы привычно юркают в сумочку, но вместо косметички извлекают пистолет. Она стреляет в Виктора. Тот падает на четвереньки. Победоносный крик разрывает Алессе горло.

Я втягиваю кислород с примесью прогорклого дыма:

– И это всё на что способен потомок архитектора плоти?! Создать парочку тупых обезьян и один раз пальнуть? Не удивляюсь, отчего весь твой род вымер, Олеся!

Алесса выпучивает на меня глаза:

– Какая я тебе «Олеся», идиотка?

– Моё настоящее имя, – Синди говорит спокойно, стараясь лишним напряжением не потревожить израненного лица:

– Новый Бог перед тобой.

Рот Алессы становится плавящейся пластмассой, теперь я знаю, что это выражение отчаяния. Сила будущего приказа уже тянет углы её губ и глаз вниз.

Синди наблюдает. Синди выдерживает секунды, а затем говорит:

– Сгори, тварь.

Нетвёрдой походкой, одетая в дорогие вещи дешёвая пластмассовая кукла разворачивается и уходит в пламя. Первым выжигается аромат парфюма, а дальше я не в силах смотреть.

Освобождаю Синди, помогаю Виктору подняться.

Мы уходим из пылающего дома. Вскоре я слышу неистовый треск – рухнула крыша.

29

Никто так и не вызвал пожарных. Настроенные против нас люди из посёлка сперва даже отказывались открывать двери.

Сидя на порожках очередного дома, Синди говорит, что устала и закрывает глаза. Больше она их не открыла. Врачи скорой констатировали смерть от потери крови.

Два дня мы проводим в больнице, одинаково окружённые медиками и полицией. Для первых, Виктор – феномен, способный передвигаться с поломанными рёбрами и пулевой раной, для вторых – подозреваемый в тяжком преступлении. Предположение следователей с готовностью оспаривает наш адвокат: он соболезнует, он будет бороться за нас, у него почасовая оплата.

Через два дня состоялись похороны Синди. Кроме работников похоронного бюро, в последний путь её приехал проводить Игорь. Из местных приходит Паша.

В чёрных брюках и белой рубашке его не узнать.

– Мне очень жаль, – говорит Паша.

Я ему верю.

Когда последние слова сказаны и над гробом заодно с небесами водрузилось молчание, на поселковое кладбище стремительно ворвалась машина. Из авто выпрыгнули одетые не по погоде люди с суровыми обветренными лицами.

– Успели!

Они вылетели с объекта под Хабаровском, как только узнали о трагедии.

– Многие хотели попрощаться с бригадиром, только начальство всех не отпустило, – словно оправдываясь, сказали они.

Я обрадовалась этим людям, как родным. Несколько мужчин, стоя над могилой, украдкой смахнули слезу. Может среди них был тот самый «зайчик», нежно исцелованный Синди?

Игорь подошёл ко мне в конце похорон:

– Обязательно звони! Хорошо?

Его дар подсказывал, что наши пути отныне навсегда расходятся. Моя судьба предрешена, но я всё же лгу другу о скором свидании. Он знает, поэтому долго не отпускает руку.

Последующий суд оказался куда короче трогательного прощания: после обыска в доме Алессы была обнаружена комната, наподобие хирургического кабинета с элементами оккультизма и частями человеческих тел. Алессу признали маньяком, дело закрыли. Даже, если у прокурора и оставались вопросы по поводу причины пожара, как и смерти некоторых людей, та нашему адвокату достаточно было предъявить фото разделочного стола, чтобы прокурор умолк.

Когда последние бюрократические заковырки были урегулированы, мы с Виктором переехали в новую квартиру и сразу разошлись по комнатам. Была середина октября.

На кухне не свистел чайник, не жарились на сковороде котлеты. Мы питались полуфабрикатами и булками – продуктами равнодушных к себе людей. Рана Виктора по-прежнему кровоточила, отбитые внутренние органы отказывались функционировать. До развития гангрены он добровольно выписался из больницы, пойдя против настояния врачей.

Виктор ежедневно делал себе перевязку, после каждой мусорное ведро наполнялось гнилыми бинтами. Близкая смерть порядком отпила от его прежней неземной красоты: высосала сок из щёк, провела чёрной кистью по векам. Опекун больше не произносил моего имени, и я познала одиночество Синди.

Если мама и пыталась выйти на связь, то новая сим-карта в моём телефоне препятствовала осуществлению её намерения. Иногда я представляла себе, как мама нежится на югах – потягивает коктейль в шезлонге на пляже, обязательно с таким же песком, как и в песочнице из моего детства. Мне не хотелось думать, что мама принялась за старое. Я желала ей душевного покоя – чувства, которого она некогда лишилась. Наверное, это и было прощением. Игорь гордился бы мной.

Иногда я боролась с желанием позвонить психологу. Он нашёл бы минутку-другую, чтобы узнать о моих успехах в учёбе и последних событиях школьных будней. Но окончательно обрубить концы подразумевало обрубить себе пальцы в случае подобной слабости. Друг никогда не потянет ко дну, а я считала себя пусть и законченным человеком, но настоящим другом.

Моя жизнь будто оборвалась в ту ночь, когда умерла Синди или встала на паузу, что почти одно и то же. В новой школе у меня вдруг возникали неотложные дела после уроков, я стала завсегдатаем всевозможных секций, лишь бы оттянуть возвращение в квартиру к полуживому существу, без надежды на толику человеческого тепла.

Я приступом брала кабинет биологии, заставляя учителя дивиться тяге подростка к изучению вымирающих видов животных и подземных обитателей. Мною штудировалась масса литературы и статей на эту тему – не знаю, что я искала, только находила лишь пустоту в душе и вой ветра по вентиляции, погрязшей в тишине квартиры.

На привале последних дней декабря город принарядился мишурой и огнями пышнее, чем снегом. Сверкали площади и скверы, загодя громыхали хлопушки, окна переливались всеми цветами электрической радуги, лишь из нашего окна на улицу выглядывала тьма.

Я вернулась с долгой одинокой прогулки, когда смотреть на счастливые лица людей стало невмоготу, и застала Виктора за ноутбуком. До сих пор большую часть суток он отсиживался в своей комнате, словно в мрачной берлоге, выползая лишь к холодильнику за пропитанием. Опекун водил пальцами по клавиатуре, на экране светилось чистое окно графического редактора.

Он снова взялся за работу.

Человек принял бы смерть. У животного иначе: пока забвение не наступило, каждый его день посвящён жизни.

Я скидываю куртку и шарф, подхожу к Виктору и касаюсь руки. Он поддерживал истекающую кровью Синди, и я никак не могла вспомнить отдавала ли ему такой приказ?

В порыве обвиваю плечи опекуна, припадаю мокрой щекой к шее. Мне не хватает его, даже лишённого прежней красоты, но внимательного, терпеливого. Вот бы он возмутился, рявкнул, что я мешаю работать – всё что угодно, только не молчание! В одинокой тёмной квартире посреди сверкающего праздником города, равнодушие – жестокий убийца.

Опекун замирает. Отводит пальцы от клавиатуры, но не касается меня и не скидывает моих рук. От его бинтов расходится тошнотворно-сладковатый запах.

Лучше дважды пережить смерть тела, чем один раз выдержать смерть души. Я отрываюсь от шеи Виктора и прислоняюсь губами к его уху:

– Живи!