Kitobni o'qish: «Неидеальная семья»

«Неидеальная семья»Глава 1. Улица, автобус, незнакомец

Июль в Астрахани пахнет пылью, арбузом и раскалённым асфальтом. Не в романтическом смысле, нет — просто именно так пахнет ад, если ты в нём живёшь достаточно долго, чтобы перестать замечать температуру.

Я шла от «Магнита» с пакетом в руке и думала о том, что три года назад на это же расстояние у меня уходило в два раза больше времени. Потому что тогда надо было идти вдвоём, а вдвоём почему-то всегда медленнее. Непременно нужно было зайти в ту кофейню, остановиться у витрины, обсудить, нужен ли нам этот чёртов авокадо, хотя авокадо в итоге никогда не покупали. Сейчас я шла быстро и целенаправленно, и пакет у меня в руке содержал ровно то, что было в списке. Никакого авокадо.

Развод, как выяснилось, сделал из меня мастера одиночных маршрутов.

Я даже немного этим горжусь. Звучит как диагноз, но я решила считать это навыком.

Тротуар нагрелся до состояния, при котором подошвы начинают слегка прилипать, и я чуть сместилась к стене домов — там лежала узкая полоса тени, которую отбрасывал карниз. Астрахань в июле — это упражнение на терпение. Небо над головой выгорело до белого, и деревья вдоль проспекта стояли как нарисованные: листья не двигались, птиц не было слышно, даже собаки попрятались в подворотни.

Зато на скамейке у автобусной остановки сидела пара.

Я их заметила краем глаза — парень и девушка, она положила голову ему на плечо, он что-то говорил, наклонившись к ней, и они оба смеялись над чем-то тихим, своим. Классическая открытка. «Лето в провинциальном городе, счастье прилагается».

Я поймала себя на том, что смотрю на них без зависти.

Это было неожиданно. Настолько неожиданно, что я даже притормозила на секунду — мысленно, не физически, ноги продолжали идти с той же деловой скоростью. Год назад я бы почувствовала что-то острое, неприятное, похожее на укол в ребро. Два года назад — вообще старалась бы не смотреть на такие картинки, потому что это больно, и незачем себя терзать. А сейчас — ничего. Просто два человека на скамейке в жаркий день.

«Вот и хорошо», — подумала я и не поняла, радоваться этому или немного насторожиться.

Наверное, хорошо. Наверное, это и называется «отпустила».

Или просто атрофировалось за ненадобностью. Хороший вопрос.

Пакет переехал в другую руку — в левой всё-таки тяжелее нести, там йогурты. Я мысленно прокрутила то, что ждало меня дома, а потом в агентстве, а потом снова дома, — и список оказался настолько знакомым, что я могла бы повторить его с закрытыми глазами.

Агентство — сдать Яне правки по макету для «Каспий-Тура», у них дедлайн в пятницу, а клиент опять поменял цветовую концепцию в последний момент, потому что «жена сказала, что бирюзовый выглядит слишком по-детски». Потом — позвонить в банк по ипотеке. Не потому что что-то случилось, а потому что я звоню в банк раз в месяц и уточняю остаток, и это тоже навык, выработанный после развода: когда квартира твоя и только твоя, ты хочешь знать про неё всё. Вечером — мама. Она позвонит в девять, как всегда, и спросит, ела ли я нормально, и я скажу «да», и она немного помолчит с тем особенным молчанием, которое означает «а личная жизнь?», но вслух не спросит, потому что мы с ней договорились: я сама скажу, когда будет что сказать.

Пока нечего.

Я обогнула трещину в асфальте — старую, знакомую, она тут лет пять уже, наверное, — и почувствовала, как телефон завибрировал в кармане. Яна, скорее всего. Или банк. Или мама, которая решила позвонить в три часа дня вместо девяти вечера, потому что у неё кончилось терпение.

Но проверять я не стала — руки заняты, жара, и вообще: всё по расписанию. Сначала дойти, потом смотреть телефон. Это тоже дисциплина.

Я — очень дисциплинированный человек. Это мне сообщил психолог, к которому я сходила два раза после развода, прежде чем решила, что справляюсь сама. «Вы умеете структурировать хаос», — сказал он с таким видом, будто делал комплимент. Я сказала «спасибо» и больше не пришла. Мне и правда не нужна была помощь — мне нужна была уверенность в том, что я справляюсь. А это разные вещи.

Три года я выстраивала жизнь, в которой всё предсказуемо и всё моё. Квартира — моя, ипотека — моя, расписание — моё, маршруты — мои. Список продуктов без авокадо и без компромиссов. Работа, которая требует от меня ровно столько, сколько я готова отдать, и в обмен даёт ощущение того, что я умею и стою чего-то. Подруги, которых я вижу ровно так часто, как хочу. Мама с её молчаливым «а личная жизнь?» — но это хотя бы честно, там нет притворства.

Я выстроила жизнь, в которой никто не может меня подвести.

Просто потому что никого нет.

Это звучит грустнее, чем есть на самом деле, — поправила я себя тут же. Вернее, я так думала. Или привыкла думать. Или оба варианта одновременно, что, наверное, и есть самый честный ответ.

Тень кончилась, и я снова вышла на солнце. Пакет с йогуртами потянул руку вниз, асфальт отдавал жар в подошвы, и откуда-то справа, из приоткрытого окна первого этажа, дохнуло запахом жареного лука.

Жизнь как жизнь. Астрахань в июле. Всё по плану.

Поворот налево через полквартала, потом ещё один, потом мой подъезд с вечно сломанным домофоном, который я три месяца собираюсь сдать мастеру, но всё никак. Успею. Домофон никуда не денется. Я тоже.

Где-то над головой лениво закричала чайка — она залетела с Волги, наверное, или просто кричала, потому что хотела. Я подняла голову, прищурилась от белого неба и почему-то улыбнулась.

Потом опустила голову и пошла дальше.

* * *

Угол я обогнула не глядя.

Телефон всё ещё вибрировал где-то в кармане, пакет тянул руку вниз, мысли были на следующем квартале — и поэтому человека, который выходил из кофейни, я не увидела до тех пор, пока не врезалась в него плечом.

Пакет дёрнулся. Ручка не выдержала.

Три яблока — я потом насчитала именно три — покатились по асфальту с тем обидным деловитым звуком, с каким катятся вещи, которые ты не просил ронять. Йогурты остались, потому что были плотно сложены, — это маленькая удача, за которую я тут же мысленно поблагодарила августовский день. Потом исправилась: июльский. Совсем плохо стало с памятью.

— Ой, — сказал человек. Не извините, не осторожно, а именно «ой» — как будто не я налетела на него, а он уронил что-то хрупкое и сам удивился.

Я подняла голову.

Секунда ушла на то, чтобы сфокусироваться — солнце светило почти в лицо, он стоял чуть в тени козырька над входом, и первые полмгновения я видела только контур: высокий, плечи, в руках стакан с кофе, который он каким-то чудом не расплескал.

Потом увидела лицо.

Что-то щёлкнуло — не сразу, а с небольшим запозданием, как программа, которая подгружает файл из глубины памяти. Зал. Маты на полу. Тренер Лариса Евгеньевна с вечным «держи корпус, Таня». Запах старого спортзала — пыль и канифоль. И среди всего этого — мальчишка, который каждую тренировку делал сальто так, будто хотел, чтобы все заметили, и все замечали, и он знал, что замечают.

Лет пятнадцать назад. Может, шестнадцать.

— Таня? — сказал он.

Голос стал другим — ниже, что ли. Или я просто не помнила, каким он был.

— Андрей, — сказала я.

Пауза повисла между нами — неловкая, но не совсем неловкая, а такая, в которой оба понимают, что надо что-то сказать, и оба не очень понимают что. Я смотрела на него, он смотрел на меня, где-то за нашими спинами проехала машина с открытым окном и выдохнула в жаркий воздух чужую музыку.

Потом он улыбнулся.

Вот этого я совсем не ожидала — или ожидала, но забыла. Широко, без всякой растерянности, как будто столкнуться на улице с человеком из другой жизни — это самое обыкновенное дело и уж точно повод порадоваться. Ни тени смущения, ни секундного «а вдруг она не помнит» — просто улыбка, и всё.

Меня это почему-то слегка раздражило.

Нет, не «почему-то» — я прекрасно понимала почему. Потому что у меня на асфальте три яблока, порванная ручка пакета и ощущение человека, которого застали в момент, когда он разговаривает сам с собой в пустой квартире. А у него стакан кофе цел, улыбка на месте, и он выглядит так, будто сейчас скажет что-нибудь необязательное и лёгкое — и окажется прав.

— Дай подберу, — сказал он, уже наклоняясь.

— Не надо, я сама, — сказала я — и при этом мы оба потянулись к ближайшему яблоку одновременно, и я едва не задела его руку.

Он отступил. Я подняла яблоко. Потом второе.

Третье закатилось под скамейку у входа — деревянную, облупленную, на которой никто никогда не сидит, потому что она стоит прямо на солнце. Андрей присел, достал яблоко из-под перекладины и протянул мне — всё с той же улыбкой, только чуть тише теперь, без демонстрации.

Я взяла.

— Спасибо, — сказала я, потому что надо же было что-то сказать, и это было единственное, что не требовало никаких дополнительных усилий.

— Пожалуйста.

Он выпрямился. Я сложила яблоки обратно в пакет, перехватила ручку покрепче — она держалась, просто дёрнулась, не порвалась, — и только тогда позволила себе посмотреть на него нормально, без этой суеты с яблоками.

Вот тут и стало ясно, что мальчишка из спортзала и человек, стоящий передо мной, — это, в общем-то, разные истории. Тот был угловатый, быстрый, с этим подростковым способом занимать пространство чуть больше, чем нужно. Этот — нет. Этот стоял спокойно, стакан держал двумя пальцами, смотрел на меня без спешки.

Я отметила это и немедленно одёрнула себя.

*Таня, ты сейчас инвентаризируешь незнакомца на улице, тебя не спрашивали.*

Незнакомца. Ну, почти незнакомца. Человека из той части памяти, которая хранится в отдельной папке с пометкой «до».

— Сколько лет не виделись, — сказал он — не вопросительно, а просто так, как говорят, когда не нужен ответ.

— Много, — согласилась я.

— Ты сейчас здесь живёшь?

— Да. Ты?

— Да.

Снова пауза. Она была уже немного другой — не растерянной, а просто пустой, как место, в которое ещё непонятно, что класть.

Солнце давило на макушку, асфальт пах раскалённой пылью, и откуда-то из кофейни за его спиной долетал запах эспрессо — густой, чуть горьковатый, совершенно неуместный в такую жару. Я подумала, что кофе он пьёт горячим, что ли, или взял с собой и теперь несёт куда-то. Потом подумала, что это совершенно не моё дело.

— Ну, — сказала я, и это слово должно было означать «приятно было столкнуться, бывай», но почему-то зависло в воздухе, не закончившись.

Он снова чуть улыбнулся — уже без ширины, просто уголком рта. Как будто услышал это «ну» правильно — и ждал, что будет дальше.

Я перехватила пакет в другую руку.

* * *

— Ты здесь живёшь? — спросил он, и в этом вопросе не было ничего особенного — просто вопрос, просто светская неловкость у автобусной остановки, — но я почему-то почувствовала, что он удивлён.

— Никуда не уехала.

Это прозвучало суше, чем я собиралась. Немного резче. Как будто я оправдывалась перед человеком, который ни о чём меня не спрашивал.

Он кивнул — без комментариев, что хорошо. Я огляделась, не по делу, просто чтобы куда-то смотреть кроме него. Маршрутка восемнадцатого проехала мимо, не останавливаясь. Ворона у мусорного ведра деловито расправлялась с чьим-то чебуреком.

— Я тоже вернулся, — сказал Андрей. — Несколько месяцев назад.

— Откуда?

— Из Краснодара. До этого был Волгоград.

Он сказал это так, как говорят о погоде — без тени извинения и без попытки сделать из этого историю. Работа не задалась. Ищет себя. Вернулся. Всё вместе произнесено с лёгкостью человека, которого такие вещи не особенно тяготят — или который научился делать вид, что не тяготят, что примерно одно и то же, но выглядит убедительно.

— И как? — спросила я.

— Ищется, — ответил он, чуть приподняв бровь. — Медленно, но ищется.

*Всё та же беззаботность.* Я узнала её сразу — это качество, которое у него было ещё в спортзале, в тринадцать лет, когда он мог упасть с акробатической дорожки и подняться с таким видом, будто это и был план. Тогда это меня раздражало. Сейчас — тоже раздражало, но как-то иначе, с каким-то дополнительным оттенком, который я предпочла не рассматривать.

*Таня, ты сейчас анализируешь оттенки своего раздражения. Это уже перебор.*

Солнце стояло высоко. Пакет с яблоками давил на ладонь. Я думала, что надо идти — дома ждала недоделанная презентация, потом была ещё какая-то правка по баннерам, и вообще у меня была причина выйти из дома в эту жару именно сейчас, и причина была хорошая, и называлась она «закупиться и вернуться».

— Там за углом нормальная кофейня, — сказал он, как будто просто сообщал погоду. — Я только что оттуда. Кофе хороший.

Пауза.

— В смысле, — добавил он, — если хочешь.

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь разумное. Например, что мне надо домой. Что я только за яблоками выходила. Что у меня работа. Что мы не виделись десять лет и выпить кофе с человеком, которого едва помнишь, — это странно, и вообще жарко, и кофе в такую погоду — это не лучший выбор, и я обычно не хожу никуда без плана.

Всё это было правдой. Всё это было разумно.

И ни одно из этих соображений почему-то не сложилось в законченную фразу.

Он стоял и ждал. Не смотрел выжидающе, не торопил, не улыбался этой своей улыбкой — просто ждал, и молчание он не заполнял, а держал как-то спокойно, как будто ему было несложно.

*Ну скажи «нет». Это несложно. Ты умеешь говорить «нет», ты делала это тысячу раз, у тебя хорошо получается.*

Ворона у мусорного ведра победно унесла чебурек.

— Полчаса, — сказала я.

Не знаю, почему именно это слово. Не «хорошо» и не «ладно» — а «полчаса», как будто я устанавливала регламент совещания, как будто это могло сделать происходящее менее странным.

Он снова кивнул — коротко, без торжества, что я оценила.

— Полчаса, — согласился он.

Мы пошли за угол. Я шла чуть позади, потому что тротуар был узкий и нас обгонял какой-то дядька с тележкой, и это был хороший повод не идти рядом. Асфальт под ногами размягчился от жары, между плитками пробивалась трава, и откуда-то из открытого окна над нами лилась радиостанция с песней, которую я не знала, но припев был громкий и бодрый, как насмешка над моим внутренним состоянием.

*Полчаса*, — повторила я про себя, переставляя ударение мысленно туда-сюда. — *Ты просто выпьешь кофе с человеком, с которым когда-то делала колесо на одном манеже. Это не событие. Это не то, о чём нужно потом думать.*

Запах кофейни долетел раньше, чем мы дошли, — тёмный, чуть жжёный, с примесью кардамона или чего-то похожего. Я почти остановилась.

Не потому что передумала.

Просто зафиксировала: я иду в кофейню с Андреем Соколовым в четверг в половину второго дня, с пакетом яблок в руке, совершенно без причины.

*Таня*, — сказала я себе в третий раз за последние пять минут, — *ты сейчас идёшь пить кофе. Это называется «кофе». Успокойся.*

Андрей открыл дверь и придержал её, не оглядываясь — просто придержал, как что-то само собой разумеющееся.

Я вошла.

* * *

Внутри кофейня оказалась меньше, чем снаружи.

Четыре столика, три из которых были сдвинуты к стене, пластиковые стулья с зелёными сиденьями, жестяная вывеска с меню над стойкой. На подоконнике стоял маленький вентилятор и честно гонял тёплый воздух туда-сюда. Кардамон — я не ошиблась — смешивался с чем-то сладким, ванильным, и это всё вместе было неожиданно хорошо. Почти умиротворяюще.

Я выбрала столик у окна и сразу начала изучать царапины на столешнице, трещину в нижнем углу стекла, девочку лет шести за соседним столиком, которая сосредоточенно рисовала что-то в телефоне и не обращала на родителей никакого внимания. Это было очень удобно — смотреть куда угодно, только не на человека напротив.

— Капучино? — спросил Андрей от стойки.

— Американо. Без сахара.

Он заказал, вернулся, поставил передо мной стакан, свой взял обеими руками — чуть неловко, потому что стакан был горячий и без подставки — и сел. Положил руки на стол. Посмотрел на меня.

Я посмотрела на трещину в стекле.

— Ты, кстати, хорошо держишься, — сказал он. — Я имею в виду — ты почти не изменилась.

— Это должно быть комплиментом?

— Ну, — он подумал, — смотря как ты относишься к тому, какой была в четырнадцать лет.

Я невольно усмехнулась.

— В четырнадцать я носила волосы, как у Гермионы до Хогвартса, и считала, что кеды — это на любой случай жизни.

— А разве нет?

— Я повзрослела.

Он посмотрел на мои ноги под столом и я мысленно застонала — потому что на мне были кеды. Белые, немного запылённые, но кеды.

— Не говори ничего, — сказала я.

— Я молчу, — сказал он и сделал вид, что изучает меню на стене с видом человека, который очень старается молчать.

Это оказалось неожиданно смешным. Не то чтобы остроумно — просто дурацки, по-детски смешным, и смех получился сам по себе, раньше, чем я успела решить, что это лишнее.

Мы помолчали. Снаружи за стеклом проехал троллейбус, кто-то просигналил, девочка за соседним столиком показала рисунок маме — та кивнула, не отрываясь от телефона.

— Помнишь Кириллову? — спросил вдруг Андрей.

— Которая всегда падала с третьей позиции?

— Она. Я её в прошлом году случайно нашёл во ВКонтакте. Она теперь тренер по йоге в Краснодаре.

— Логично, — сказала я. — Сальто не получилось — переключилась на что попроще.

— Жестоко.

— Зато честно.

Он улыбнулся — по-настоящему, чуть шире, чем раньше, — и это было неудобно замечать, потому что мне пришлось переводить взгляд обратно на стакан.

— А Максимов куда делся? Тот рыжий, который всегда прыгал на полсекунды раньше.

— Не знаю, — сказал Андрей. — Потерялся. Я вообще со многими потерял контакт, когда переехал.

— Ты давно уехал из Астрахани?

— Года три назад. Туда-сюда. Сейчас вот опять здесь, временно.

Временно. Я отметила это слово и аккуратно положила его в сторону.

— Ты сказала — маркетинг, — произнёс он, без перехода, как будто мы говорили именно об этом. — Агентство?

— Да. Рекламное.

— Нравится?

Вопрос был простой. Большинство людей, услышав «маркетинг», либо кивали с видом «понятно», либо начинали рассказывать про своего знакомого, у которого тоже что-то такое. Андрей смотрел и ждал ответа.

— Нравится, — сказала я, и это была правда, хотя и неполная. — Там хотя бы понятно, что и зачем. Есть задача, есть результат, есть метрики.

— Метрики, — повторил он без насмешки. — Это важно — когда понятно, что считать.

— Именно.

Я не объяснила дальше. Он не спросил. Но я поймала себя на том, что пытаюсь не удивляться — потому что большинство людей на этом месте либо переключались, либо начинали рассказывать что-то своё. А он просто кивнул, как человек, который услышал и сложил.

— Ты живёшь... здесь? Ну, то есть, в Астрахани? — спросил он.

— Да.

Пауза.

Небольшая, но заметная — секунда, может полторы. Он не уточнял. Я не добавляла. За стеклом мимо прошли две девушки с пакетами из «Магнита».

— Одна, — сказала я наконец, просто чтобы заполнить это молчание чем-нибудь точным.

— Понятно, — сказал он.

И ничего больше. Я оценила это — или сказала себе, что оцениваю, — хотя внутри что-то слегка дёрнулось, как нитка, которую потянули и тут же отпустили.

*Не спрашивает. Хорошо. Меньше объяснять.*

Андрей отпил кофе, поставил стакан, посмотрел куда-то мимо меня с таким видом, будто вспомнил что-то одновременно смешное и немного позорное.

— Слушай, — сказал он, — я тут месяца четыре назад взялся делать сайт для одного ИП. Мужик продавал рыболовные снасти. Я подумал: ну что там сложного, сделаю за неделю, возьму нормально.

— И?

— Я не умею делать сайты.

Я уставилась на него.

— То есть совсем?

— Ну, я умею открыть конструктор. И закрыть конструктор. И снова открыть. И загуглить «почему не работает кнопка», получить ответ на английском, закрыть вкладку, подумать, что разберусь потом.

— Ты взял деньги вперёд?

— Частично.

— Андрей.

— Я вернул, — сказал он с ударением. — Всё вернул. С извинениями. Мужик даже сказал «бывает». Оказалось, что у него племянник умеет.

Смех я не планировала — он просто случился, потому что это было глупо, и честно, и он рассказывал это без тени самооправдания, просто как факт о себе, который ему самому немного удивителен.

— Ты хоть предупредил его заранее или дотянул до дедлайна?

— За три дня.

— Это не «заранее».

— Это лучше, чем в день сдачи.

— Это очень низкая планка.

— Я работаю над собой, — сказал он.

И что-то в том, как он это сказал — без защиты, без объяснений, как человек, которому не нужно казаться лучше, — сделало смех немного длВалее, чем я рассчитывала.

*Стоп.*

Я поставила стакан на стол и посмотрела на трещину в стекле.

*Таня. Это просто кофе. Это человек, которого ты помнишь плохо и почти случайно. Ты расслабилась, потому что тут кардамон и вентилятор, и у него смешная история про сайт — но это не значит ничего. Ты умеешь держать дистанцию. Ты делала это три года, и у тебя хорошо получалось.*

За окном проехал ещё один троллейбус. Девочка за соседним столиком что-то сказала маме, и мама наконец убрала телефон.

Я допила американо. Он был хороший — горький, без лишних привкусов.

*Просто кофе.*

* * *

Мы вышли из кофейни в четыре часа дня. Я точно помню, потому что посмотрела на телефон, когда дверь за нами закрылась, — и обнаружила, что мы просидели там час двадцать. Полчаса я рассчитывала на полчаса. Максимум.

Астрахань в середине лета в четыре пополудни — это не воздух, это плавленый асфальт, поднятый до уровня носа. Я надела очки, Андрей зажмурился и немного повёл плечом, как будто солнце его слегка обидело.

— Ну, — сказал он.

— Ну, — согласилась я.

Мы постояли секунду. На тротуаре мимо прошёл мужик с пакетом арбуза, свисавшего почти до земли.

— Слушай, — сказал Андрей, — давай как-нибудь ещё. Нормально так поговорили.

Он сказал это легко. Без паузы перед этим, без подготовки, без интонации «я очень надеюсь на твой ответ». Просто — как будто это само собой разумелось, как будто он не допускал варианта, что это могло быть последний раз, и это было бы в порядке вещей.

*Слишком легко,* — отметила я.

Такие люди меня всегда немного настораживали. Не те, кому всё безразлично — те хотя бы понятны. А те, кому, кажется, легко — кто улыбается вот так, без усилий, кто говорит «давай ещё» как «передай соль». Таких людей я замечала раньше. Такие люди хорошо начинают и плохо заканчивают — не потому что злые, а потому что им, в общем, несложно начать что-то ещё. Следующий разговор, следующая кофейня. Им не больно уходить, потому что им нетрудно приходить.

*Максим тоже улыбался вот так.*

Мысль была нечестной, и я это знала. Андрей не был Максимом. Они даже внешне не похожи — Андрей выше, светлее, с какой-то необъяснимой угловатостью в жестах, как человек, который ещё не до конца договорился со своим телом. Максим всегда двигался уверенно. Максим всегда знал, где он, пока не оказывалось, что нет.

Но внутри я уже составляла список.

*Слишком лёгкий. Слишком улыбается. Не умеет делать сайты и не умеет оставаться — это, скорее всего, из одной серии.*

— Давай, — сказала я.

И достала телефон.

Мы обменялись номерами — он продиктовал, я добавила, он сохранил мой, хотя у нас и так были общие чаты ВКонтакте ещё с той далёкой эпохи, когда мы оба занимались акробатикой и считали, что Астрахань — это весь мир. Телефон — это другое. Телефон — это чуть ближе, чем хотелось бы думать.

*Вежливость,* — сказала я себе строго. *Ты дала номер, потому что иначе было бы странно. Ты не перезвонишь первой. У тебя есть ипотека, у тебя есть дедлайн по брендбуку, у тебя есть жизнь, которую ты уже однажды разобрала по швам и сшила обратно. Ты не будешь первой.*

Подошёл автобус.

Не мой — я обычно хожу пешком, маршрут знаю как свой карман, — но оказалось, что мой. Тот самый, который идёт до Советской, сворачивает у парка и высаживает меня в двух кварталах от дома. Он подошёл раньше, чем следовало. Раньше, чем я рассчитывала что-нибудь ещё сказать — или не сказать, что тоже был вариант.

— Это мой, — сказала я.

— Ну, тогда удачи.

Я кивнула, перехватила сумку и пошла к дверям. Не оглянулась. Я приняла это решение примерно за секунду — твёрдое, аккуратное, правильное решение человека, который умеет держать дистанцию. Двери шипнули. Я протиснулась в проход между пожилой женщиной с кошёлкой и мужчиной в спецовке. Нашла поручень.

И оглянулась.

Он стоял у остановки — руки в карманах, смотрел на автобус. Когда наши взгляды встретились через стекло — мутноватое, в разводах от чьей-то ладони, — он улыбнулся. Не широко. Просто — как человек, которому не нужно прятаться.

Я отвернулась к окну.

За стеклом поплыли улицы — пыльные тополя, облезлая ограда, киоск с мороженым, старик на скамейке. Город, который я знала наизусть, в котором у меня была ипотека и привычные маршруты, и не было привычки оглядываться.

*Вот и всё,* — сказала я себе. *Встретились, поговорили, разошлись. Это даже хорошо — что именно так. Без лишнего.*

Автобус качнуло на повороте. Женщина с кошёлкой что-то пробормотала. Мужчина в спецовке посмотрел в телефон.

Сердце стучало чуть быстрее, чем должно.

Я уставилась на тополя за окном и попыталась вспомнить, сколько там было пунктов в брендбуке. Семь. Или восемь. Нужно было перепроверить шрифты — клиент просил что-то «современное, но солидное», что в переводе с клиентского означало примерно ничего конкретного, и разбираться с этим придётся завтра с утра.

*Восемь пунктов. Шрифты. Дедлайн в пятницу.*

Сердце не успокоилось. Но это ничего не значило. Это был просто жаркий день, слишком крепкий кофе и старый знакомый, который умеет рассказывать про сайты для рыболовных снастей.

Просто.