Kitobni o'qish: «За мной придут ночью: Уйгурский поэт о геноциде в современном Китае»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Диана Максимова

Редактор: Валентина Комарова

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Елена Кунина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Татьяна Редькина, Елена Аксёнова

Верстальщик: Александр Абрамов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2023 by Tahir Hamut Izgil

© 2023 by Joshua L. Freeman, предисловие.

Published by arrangement with Elyse Cheney Literary Associates LLC and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Пока они рыщут по улицам, тщетно пытаясь меня найти,

Знаешь ли ты, что я с тобой?

ПЕРХАТ ТУРСУН. ЭЛЕГИЯ (2006)

Вступление от переводчика Джошуа Фримана

Если пару лет назад вам случалось вызывать такси в Вашингтоне, возможно, вашим водителем был один из самых выдающихся уйгурских поэтов современности. Тахир Хамут переехал с семьей в США в 2017 г., спасаясь от китайских властей, безжалостно преследовавших его народ. Тахиру удалось не только избежать грозившего ему заключения в лагерях, в которых исчезли более миллиона уйгуров, но и рассказать всему миру о несчастьях, постигших его родину. В своих мемуарах он рассказывает об одном из самых острых гуманитарных кризисов в мире и делится историей выживания своей семьи.

Я был знаком с творчеством Тахира еще до нашей встречи. Впервые я прочитал его стихи вскоре после того, как начал работать переводчиком в Синьцзяне – регионе на западе Китая, где живут уйгуры. Мой близкий друг неоднократно говорил мне, что, если я хочу понять уйгурскую культуру, мне нужно начать с поэзии. Как и многие американцы, я не испытывал особой тяги к поэзии и не последовал его совету. Но вскоре другой мой приятель вручил мне стопку листов со стихами Тахира. Никогда раньше я не был так глубоко взволнован поэзией.

Для уйгуров поэзия – дело не только писателей и интеллектуалов. Стихи вплетены в повседневную жизнь – их цитируют в разговорах, делятся ими в социальных сетях и обмениваются строками с любимыми. С помощью поэзии уйгуры сообща решают проблемы, будь то вопрос гендерных ролей или противостояние государственным репрессиям. Даже сейчас, когда я проверяю почту по утрам, папка входящих сообщений полна свежих стихов, ждущих моего перевода. Эти стихи отправляют мне уйгурские поэты, которых раскидало по свету.

С поэзией уйгуры связывают влиятельность и славу. Попросите их назвать 10 выдающихся уйгуров – и среди прочих имен будет несколько поэтов. Попросите уйгурских интеллектуалов перечислить самых известных уйгурских мыслителей и писателей – и, возможно, вы услышите имя Тахира Хамута.

Я познакомился с Тахиром в начале 2008 г., когда начал переводить уйгурскую поэзию. Встреча с ним стала для меня такой же незабываемой, как и его стихи. Худощавый, смуглый, энергичный и статный, Тахир отличался пристальным взглядом и напористой манерой речи, а высказывания его были всегда точны. В наших беседах мы обращались к самым разным темам и переходили от поэзии – к политике, от истории – к религии. Мне вскоре стало ясно, что спектр его интересов весьма широк, а жизненный опыт огромен.

Тахир родился в семье фермеров и провел детство в деревушке на окраине Кашгара – древнего города на юго-западе Синьцзян-Уйгурского автономного района. Ритм и традиционный жизненный уклад уйгурской деревни неиссякаемый источник его поэзии. Он родился во времена «культурной революции», в разгар радикального маоизма, а совершеннолетия достиг к 1980-м гг. – на заре эпохи экономической и культурной либерализации. После эпохи мрачной, политизированной поэзии времен правления Мао Цзэдуна последовал расцвет новых жанров и стилей. Когда Тахир, еще будучи школьником, опубликовал свое первое стихотворение, литературная среда кипела, бурлила и развивалась.

С отличием окончив школу, Тахир переехал в Пекин и поступил в университет. Выросший в Кашгаре, где все говорили на уйгурском, теперь он оттачивал китайский, штурмуя тома авангардистской китайской поэзии наряду с китайскими переводами Фрейда. Вскоре юноша с головой погрузился в западную литературу – одно время Тахир буквально не расставался с переведенным на китайский сборником стихов Уоллеса Стивенса. Это была эпоха головокружительных литературных открытий и возможностей – Тахир и другие уйгурские студенты часто собирались вместе, чтобы обсудить прочитанное или поделиться тем, что написали сами.

В столице Китая в это время было неспокойно. Новое поколение отказывалось мириться с медленным темпом реформ и все настойчивее требовало демократических свобод и искоренения коррупции. На втором курсе Тахир участвовал в организации голодных забастовок и маршей студентов накануне протестов на площади Тяньаньмэнь в 1989 г. Правительственные танки сокрушили студенческое движение, но не интерес Тахира к политике.

Окончив университет, Тахир какое-то время работал в Пекине, а затем получил должность преподавателя китайского языка в Урумчи – столице Синьцзян-Уйгурского автономного района. Параллельно с основной работой он продолжал писать стихи, в большинстве своем модернистской направленности. В некоторых из них затрагивались некогда табуированные в уйгурской литературе темы. (В одной из широко обсуждавшихся поэм 1994 г. упоминались марихуана, мастурбация и «спившаяся нация».) В авангардистских кругах Тахир быстро заработал репутацию талантливого юного поэта.

В 1996 г., поскольку он был уйгуром в Китае, политика грубо вторглась в его жизнь. Тахир выехал из Урумчи в надежде продолжить обучение за границей, но его арестовали при попытке покинуть Китай. Под пыткой он дал ложные показания о том, что собирался выдать государственную тайну. Тахир был в заключении почти три года. Условия в тюрьме были тяжелыми. Он похудел до 45 кг.

Освободившись в конце 1998 г., Тахир был вынужден начать жизнь с нуля – и с черной пометкой напротив имени в партийном архиве. Через год он устроился на работу в киноиндустрию и вскоре занялся режиссурой независимого кино. К началу 2000-х гг. Тахир зарекомендовал себя как выдающийся и весьма оригинальный режиссер, известный главным образом благодаря своей новаторской драме «Луна – свидетель» (The Moon Is a Witness). Его карьера поэта также набирала обороты; не изменял он и своей давней привычке много читать.

Для человека всего несколько лет назад освободившегося из трудового лагеря это была невероятная глава в жизни. Фоном ухудшались политические условия и межэтнические отношения в Синьцзян-Уйгурском районе. В 2000-х гг. китайское правительство практически уничтожило образовательную систему на уйгурском языке – уйгурские дети обязаны были учиться в школах-интернатах, преподавание в которых велось только на китайском. Дискриминация уйгуров со стороны ханьского большинства становилась повсеместной: работодатели отказывались брать уйгуров на работу, говоря, что в представителях меньшинств не нуждаются. Ссылаясь на проблему безработицы, частично созданную самим государством, власти Китая принуждали уйгуров браться за низкооплачиваемую работу в отдаленных регионах. Там они жили в переполненных общежитиях под строгим надзором, в незнакомой и зачастую враждебной обстановке.

Год за годом недовольство уйгуров росло, не находя выхода, – все медиа тщательно контролировались государством. Наконец в середине 2009 г., после того как на фабрике игрушек в Восточном Китае рабочие-хань устроили самосуд над своими коллегами-уйгурами из-за неподтвержденных слухов об изнасиловании, Урумчи накрыла волна жестокого противостояния между уйгурами и хань. Количество жертв исчислялось сотнями – автобусы поджигали, витрины магазинов разбивали вдребезги, случайных прохожих на улицах забивали до смерти.

В сентябре, в разгар массовых протестов против секретаря региональной партии, Тахир шел по многолюдной улице, и группа представителей хань окликнула его: «Эй, ты уйгур?» Позже он признался мне, что у себя на родине ему и в голову не приходило скрывать свое происхождение. «Да, уйгур, – отозвался он. – А вам-то что?» На Тахира обрушился град ударов – ему удалось спастись, перепрыгнув через забор и очутившись в укромном месте. И по сей день его глаз порой подергивается. Однако даже избиение его не остановило.

Однажды я спросил Тахира, обязан ли он своей стойкостью годам, проведенным в тюрьме и трудовом лагере. Он ответил, что нет, и признался, что еще до заключения прекрасно понимал: быть представителем уйгурского интеллектуального сообщества в Китае очень рискованно.

Я уверен, что жизненный опыт помог Тахиру предугадать будущие события раньше, чем многим другим его соотечественникам. В один из осенних дней 2016 г. я ужинал с ним и несколькими друзьями. Подобные ужины были нашей традицией уже лет 10, и, как обычно, тосты, шутки и беседы продолжались вплоть до поздней ночи. Пустые бутылки из-под вина выставлялись в ряд, пока мы наслаждались дымящимися кониной и лапшой. В воздухе клубился сигаретный дым – это писатель Перхат Турсун чередовал свои знаменитые анекдоты с крепкими затяжками.

После Тахир предложил подвезти меня домой, и мы с ним в темноте отправились к его машине. Однако вместо того, чтобы двинуться в путь, продолжили беседу, сидя в его «Бьюике». В городе, где даже у стен есть уши, пустая парковка – идеальное место для доверительной беседы.

Мы обсуждали ухудшающуюся политическую ситуацию в Синьцзян-Уйгурском автономном районе. Указав на новый полицейский участок рядом с парковкой, Тахир рассказал, что за последние месяцы полиция допросила большинство его бывших сокамерников из трудового лагеря. Мы говорили и о его недавних путешествиях за границу, и Тахир с интересом расспрашивал меня о жизни в США. Я почувствовал, что наступил момент, чтобы спросить его о том, о чем я не решался спросить раньше: «Вы думаете о переезде в Америку?»

Глядя мне прямо в глаза, он ответил: «Да».

Мысль об отъезде пугала Тахира и его жену Мархабу. «Не так-то просто начать жизнь с нуля в чужой стране с чужим языком, когда тебе за сорок и у тебя двое детей», – поделился он со мной. Придется расстаться с друзьями и с карьерой. Кроме того, в обозримом будущем обратной дороги не будет: стоит запросить политическое убежище в США, и любая поездка в Китай может обернуться заключением. Однако с учетом мрачных политических перспектив Синьцзяна Тахир и его семья морально готовились к тому, что им придется уехать, если ситуация ухудшится.

Ситуация ухудшилась. Летом, полгода спустя, из Синьцзян-Уйгурского района начали поступать сообщения о массовых арестах и лагерях для интернированных. Даже я, покинувший Синьцзян в конце 2016 г., понимал, насколько ситуация серьезна. Самые близкие друзья из Синьцзяна один за другим начали удалять меня из друзей в WeChat, потому что переписка с лицами за границей могла стать предлогом для ареста.

Тахир долго оставался на связи: время от времени он писал мне, чтобы обсудить мои переводы его стихов, но потом тоже затих. В конце июня 2017 г. он внезапно прислал мне голосовое сообщение. «Погода в мае тут очень плохая, – сообщил он. Так уйгуры иносказательно называли политические репрессии. – Я никак не мог связаться с тобой. Сложно это сделать, когда погода постоянно меняется». Мы перекинулись парой сообщений об одной из его поэм.

А дальше тишина. Это были последние сообщения, которые я получил от друзей оттуда.

В последующие месяцы новости становились всё мрачнее. Было ясно, что, как бы мы ни надеялись, это не очередная краткосрочная кампания. Осознавая масштабы кризиса, я постоянно думал обо всех, кого знал. В особенности переживал за Тахира, учитывая его заключение по политическим мотивам в прошлом. Но у меня не было никакой возможности узнать, всё ли с ним в порядке. И всё ли в порядке хоть с кем-нибудь.

Синьцзян-Уйгурский район стал гигантской тюрьмой, окруженной силами безопасности и уникальнейшей в истории биометрической системой наблюдения. Деревни и кварталы быстро пустели – людей забирали в лагеря для интернированных. У уйгуров конфисковали паспорта. Связь с внешним миром была обрублена. Выбраться стало почти невозможно.

Однако даже невозможное оказалось возможным для одного человека. В конце августа общий знакомый из Шанхая сообщил мне, что Тахир готовится уехать в США. Я хранил молчание, опасаясь связываться с ним, прежде чем он покинет Китай. Затем другой общий знакомый передал мне американский номер и сказал, что он принадлежит Тахиру. Я тут же позвонил.

Тахир взял трубку. «Тинчликму?» («Как ты?»). Мы поздоровались как обычно. Я спросил его, где он находится. Услышав, что он с семьей в Вашингтоне, я ощутил невероятное облегчение. После долгих месяцев самых мрачных новостей из Синьцзян-Уйгурского района это казалось чудом.

Вскоре после прибытия в США Тахир задумался о том, чтобы написать о кризисе в Синьцзяне от первого лица. Но ему потребовалось несколько лет, чтобы пустить корни в новой стране, и на это уходили все силы. Он работал таксистом, учил английский, занимался подачей документов на политическое убежище. Лишь в конце 2020 г. обстоятельства позволили Тахиру начать записывать воспоминания.

Стоило ему начать, как на страницы хлынул поток мыслей. Он писал так, что я едва успевал переводить. Каждый раз, когда мы обсуждали черновики, всплывали новые подробности и темы. Летом 2021 г. The Atlantic опубликовал отрывок мемуаров Тахира в сокращении. Кризис в Синьцзяне тем временем усугублялся. Тахир продолжал писать.

Мемуары, которые вы прочтете, – это воспоминания человека, пережившего уничтожение своей родины. Работая над книгой, Тахир много и часто общался с другими беженцами и сопоставлял свои мысли с опытом соотечественников и информацией из публичных источников. Все имена, не считая имен членов семьи и некоторых знакомых, были изменены, чтобы оградить этих людей от преследований со стороны государства.

Насколько я знаю, из всей плеяды талантливых уйгурских писателей из Синьцзяна лишь Тахиру удалось сбежать после начала массового интернирования. В его свидетельстве сочетаются поэтическая экспрессия и ясный взгляд на двойственность людской мотивации даже в самых крайних случаях. Система государственного террора в Синьцзяне управляется бесчеловечной бюрократией, но те, кто приводит в действие эту машину и гибнет под ее колесами, – обычные люди, и их многогранность отражена в рассказе Тахира.

Мир в его рассказе – это мир, с которым нам всем необходимо бороться. Война китайских властей с уйгурским меньшинством беспрецедентна, но в этой войне применяются знакомые всем инструменты. Социальные сети, предсказывающие поведение компьютерные алгоритмы, высокотехнологичное оборудование для слежки, в большинстве своем разработанное на Западе – все это используется властями в Синцзяне для доказательства необходимости репрессий. Исламофобский дискурс, который набрал силу в США, стал для китайских властей отличным поводом, позволившим оправдать политику террора. Международные корпорации вовлечены в цепочку поставок, которые провоцируют принудительный труд в Синьцзян-Уйгурском районе.

Помимо Тахира в мой круг друзей в Урумчи входило много других людей – некоторые из них, выдающиеся писатели и представители интеллигенции, встретятся вам на страницах этих мемуаров. Их голоса до сих пор эхом отдаются в моей памяти. Широту взглядов и силу духа того окружения можно заметить даже на фоне трагедии, отраженной на этих страницах: здесь и владелец магазина, который старательно переводит труды Бертрана Рассела, несмотря на риск ареста, и писатель, чье искрометное чувство юмора скрашивает чудовищные события.

Будь у них возможность поговорить с нами, все они убедительно свидетельствовали бы о кризисе, который продолжается и поныне. Но такой возможности у них нет: преследование последних лет заглушило их голоса – по крайней мере на некоторое время. Ради них и ради бесчисленного множества таких же, как они, но неизвестных нам соотечественников Тахир делится своей историей с миром.

Пролог
Допрос

На дворе был март 2009 г. Пообедав, я засел с книгой в своей библиотеке. Мархаба, моя жена, убирала посуду на кухне.

В дверь постучали. Я открыл. На пороге стояли два парня и девушка – все трое уйгуры. Мархаба выглянула из кухни.

– Тахир Хамут? – уточнил у меня парень, стоявший впереди.

– Да, это я.

– Мы хотели бы поговорить о вашей регистрации домохозяйств. Не могли бы вы проследовать с нами в полицейский участок?

Он говорил спокойно. Двое за его спиной, судя по всему, были помощниками. Все ясно – ко мне наведались полицейские, переодетые в штатское.

В Китае регистрация домохозяйств предполагает сбор основной информации о каждом члене семьи и считается самым важным документом, удостоверяющим личность. Проверка регистрации – распространенный предлог, чтобы провести обыск или кого-то задержать.

– Разумеется, – отозвался я тоже спокойно.

– Не забудьте паспорт, – добавил полицейский.

– Уже взял, – похлопал я по бумажнику в кармане.

Мархаба наблюдала за происходящим с тревогой.

– Не волнуйся, всё в порядке, – успокаивал я ее, обуваясь и надевая куртку. – Просто проверят регистрацию.

Пока мы спускались, полицейские шли впереди и позади меня, как конвоиры. На улице было ясно, но холодно.

Они приехали на гражданской машине: это означало, что визит неофициальный. Я устроился на заднем сиденье рядом с полицейским, который со мной говорил, второй сел за руль, девушка – на пассажирское сиденье.

Я пытался понять, за что меня задержали, но в голову не приходило ровным счетом ничего.

Мы выехали с территории жилого комплекса и вскоре оказались на главной трассе. Чтобы доехать до местного участка, нужно было повернуть налево на перекрестке. Мы свернули направо. Парень, говоривший со мной, вытащил из кармана полицейское удостоверение и показал его мне.

– Меня зовут Экбер. Это Миджит. Мы из бюро общественной безопасности Урумчи. Хотели поговорить с вами.

Девушку он не представил.

Обращаясь ко мне, Экбер использовал уважительное местоимение сиз. Хороший знак. Если бы они считали меня преступником, то с самого начала использовали бы неформальное сухое сен.

Я молчал и изо всех сил старался сохранять самообладание. По моему опыту, чересчур бурная реакция в такие моменты не помогала. Надо было сделать так, чтобы у них сложилось впечатление, будто я понятия не имею, в чем меня подозревают. Страхом, тревожностью и смятением такие люди обычно наслаждались.

– Кем вы работаете? – спросил Экбер.

На допрос не походило – он просто меня проверял.

– Режиссером, – коротко ответил я.

Он согласно кивнул и продолжал:

– Пишете сценарии?

Услышав это, я задумался: не задержали ли они меня за то, что я пишу?

– Нет, снимаю по чужим.

– И по чьим сценариям вы снимали?

Я упомянул имена трех авторов. Одним из них был мой друг – Перхат Турсун.

– Перхат Турсун? Это он оскорбил пророка Мухаммеда?

Я удивился, услышав подобное от полицейского, но быстро взял себя в руки. Вероятно, он просто прощупывал мои религиозные взгляды. Тем не менее его вопрос меня покоробил.

– Вы читали роман, в котором Перхат Турсун предположительно оскорбил пророка? – раздраженно поинтересовался я.

Но Экбер не собирался отступать.

– Нет, я читал эссе о романе.

– Советую сначала прочитать оригинал, – возразил я. – Вам, как государственным служащим, полагается тщательно все изучать.

В романе Перхата Турсуна «Искусство суицида», увидевшем свет 10 лет назад, поднимались темы, которые в уйгурской литературе традиционно замалчивались: отчуждение, сексуальность, суицид. Он бросил вызов эстетическим условностям и социальным нормам и оказал большое влияние на современную литературу. После того как один из критиков-консерваторов выдвинул ложные обвинения, утверждая, что в романе оскорбляют пророка, Перхат Турсун подвергся травле на фоне ожесточенных общественных дебатов. Его даже угрожали убить.

– Вы тоже писатель? – спросил Экбер.

– Я поэт.

– Какие стихи пишете?

– Вы не поймете.

– А, так вы сочиняете эти мутные абстрактные стишки ни о чем? – усмехнулся он.

Я промолчал. В машине стало тихо. Мы проезжали одну знакомую улицу за другой.

Я до сих пор не знал, за что меня забрали, и все пытался понять, связано ли это с моим предыдущим арестом более чем десятилетней давности. Если да, то у меня будут большие проблемы.

В 1996 г. я планировал уехать учиться в Турцию, но был арестован на китайско-киргизской границе за «попытку вывезти нелегальные и конфиденциальные материалы за пределы страны». В то время любого уйгура могли арестовать по малейшему поводу – настала и моя очередь. Спустя полтора года в тюрьме Урумчи меня приговорили к трем годам трудового перевоспитания. Половину срока я уже отсидел, а вторую мне предстояло провести в трудовом лагере в Кашгаре.

Освободившись, я узнал, что меня уволили с должности преподавателя. В Урумчи я вернулся без денег и без работы. Регистрация – вот все, что у меня осталось.

Трудясь днями и ночами, я смог получить работу режиссера. Однако как режиссер-отщепенец, работающий не на государство, чаще всего снимал низкобюджетные телевизионные сериалы, музыкальные клипы и рекламные ролики. Я едва сводил концы с концами. Иногда работы для меня и вовсе не было.

Примерно в это время Синьцзянская телевизионная станция искала переводчиков ежедневных новостей с китайского на уйгурский. По результатам языкового теста я был первым из 300 кандидатов, но при проверке моего досье выяснилось, что с предыдущей работы меня уволили. В результате мою кандидатуру отклонили.

После этого я долгое время писал стихи. Впрочем, на жизнь этим заработать невозможно. Вот как обстояли дела к 2001 г., когда мы с Мархабой поженились.

Познакомились мы за несколько лет до этого, после моего возвращения из Пекина в Урумчи. Перхат Турсун тогда в нерабочее время трудился в небольшой компании, которая предоставляла сельскохозяйственную информацию уйгурским фермерам, и предложил мне присоединиться. Учебных часов в школе у меня было совсем немного, и я согласился. Именно в той компании мы и познакомились с Мархабой, которая пришла туда совсем недавно. Я часто ловил на себе взгляд этой умной девушки – она словно присматривалась ко мне.

Мархаба была на пять лет младше и по обычаям должна была звать меня Тахир-ака. Приставка ака, означающая «старший брат», обычно используется уйгурами при обращении к любому мужчине старше по возрасту. К старшим женщинам обращаются хеде – «старшая сестра». Но Мархаба звала меня просто Тахиром. Было ясно, что она не похожа на других.

В обеденные перерывы мы часто встречались и разговаривали. Постепенно мы сблизились.

За три года в тюрьме я утратил контакт с Мархабой. Вернувшись в Урумчи, я первым делом уточнил у жены Перхата, свободна ли Мархаба. Спустя несколько дней мы с ней решили встретиться напротив Пекинского народного театра.

Когда я пришел, она уже ждала меня. Мархаба улыбнулась мне – у нее была самая милая улыбка на свете. Впрочем, стоило нам поздороваться, как ее лицо омрачилось. Когда три года назад я внезапно пропал, не попрощавшись, она поначалу очень обиделась. Узнав, что меня арестовали, девушка три дня проплакала, не выходя из дома. Даже есть не могла.

В тот морозный зимний день, в сумерках, мы стояли у дороги и разговаривали, пока мимо проносились машины. За годы, проведенные в тюрьме, я стал чувствителен к малейшему дискомфорту, но после слов Мархабы перестал замечать холод.

После той встречи мы виделись постоянно. Теперь, когда три тоскливых года были позади, я ощущал острую необходимость в семейном тепле. Наши отношения с Мархабой постепенно становились серьезнее. Она была доброй, и сердце у нее было золотое. Мархаба часто приходила ко мне, окружала меня заботой и разделяла со мной печали и тревоги.

Наконец мы решили пожениться. Мои родители в Кашгаре были небогаты, но они помогли нам снять квартиру. Для выкупа я занял у друга 5000 юаней – это очень небольшая сумма для выкупа. «Не переживай, – сказала мне Мархаба. – Если будем трудиться вдвоем, то заработаем на хорошую жизнь». Поженившись, мы вместе скопили и вернули 5000 юаней владельцу.

Вскоре после свадьбы нам понадобилось зарегистрироваться в новом районе, где мы теперь жили. Я сходил в полицейский участок, подал заявку, забрал документы и принес их в участок в нашем районе. Отвечавшая за регистрацию полицейская-хань просмотрела мои документы. Ее резкая реакция застала меня врасплох.

– Номер вашего удостоверения личности не совпадает с номером удостоверения личности в регистрационном архиве.

– Как такое может быть?

– Оригинальный номер – пекинский, начинается с 11, – коротко ответила она. – А этот из Урумчи. Начинается с 65. Это неправильно. Каждому человеку присвоен уникальный номер. В вашем случае действующим считается только пекинский.

Я даже слов подобрать не мог.

– И что мне теперь делать? – вымолвил я наконец.

– Идти в участок, который выдал вам регистрацию. Исправьте номер и возвращайтесь. Иначе я не смогу вас здесь зарегистрировать.

Уезжая на учебу в Пекин, я взял с собой регистрационное удостоверение, как того требовали правила. Вскоре после этого в Китае появились первые удостоверения личности, и я получил свою карту. Поскольку зарегистрирован я был в Пекине, то и номер на ней стоял пекинский. Вернувшись в Урумчи, я пришел в местный полицейский участок и получил новое удостоверение с номером Урумчи. Я не придал значения перемене. Я предполагал, что если регистрация переносится, то и номер удостоверения меняется. Шесть лет я использовал его без проблем, а теперь оказалось, что номер удостоверения неправильный.

На следующий день я вернулся в старый полицейский участок и объяснил ситуацию. Ответственная за регистрацию полицейская, тоже из хань, взглянула на документы, которые мне выдали днем ранее, и тут же заметила проблему. Но она сидела за своим столом, ничего не говоря мне.

– Он правда недействителен? – спросил я на всякий случай.

Разумеется, она не хотела признавать ошибку. Чиновники, а уж тем более полицейские, вообще делают это крайне неохотно. Мне помнилось, что номер удостоверения шесть лет назад менял другой сотрудник, но эта полицейская все равно защищала честь коллеги и системы в целом.

Внезапно она подняла голову.

– Почему вы не обнаружили проблему сразу?

– Я думал, что при регистрации в Урумчи номер удостоверения меняется.

– Это ваша ошибка, – твердо сказала она.

Я начал терять терпение.

– Вы совершили ошибку, а теперь обвиняете меня? Я не могу изменить номер удостоверения, это ваша обязанность.

– Нет, так это не делается, – ответила она, проигнорировав мои слова. – Принесите извинительное письмо, где признаете вину за то, что не увидели ошибку раньше. Тогда я займусь вашим делом.

Мне нечего было ответить. Я понимал, что должен радоваться: есть возможность решить проблему, даже если для этого придется взять вину на себя. После того как я написал извинительное письмо, полицейская заполнила форму под названием «Изменение номера удостоверения личности резидента Синьцзяна». Там значилось, что мой действующий номер ошибочен, в связи с чем будет восстановлен предыдущий. Внизу она поставила печать.

С восстановлением старого номера предыдущие шесть лет моей жизни, включая тюремный срок, словно канули в Лету. По правде говоря, мне невероятно повезло. Я надеялся и верил, что информация о моем наказании и заключении теперь стерта из полицейского архива. Общие базы данных в то время еще не получили широкого распространения.

Когда мы с Мархабой поженились, ни у меня, ни у нее не было постоянного места работы, и мы брались за мелкие подработки, чтобы сводить концы с концами. Мы оба усердно трудились на благо нашей семьи, и жизнь наша была хоть и трудной, но счастливой. Наконец меня взяли режиссером в частную медиакомпанию. У нас родились две дочки. Мы семь лет снимали квартиру, прежде чем в 2008 г. нам одобрили ипотеку и мы обзавелись своим домом.

Мои режиссерские работы постепенно набирали популярность. Я продолжал писать стихи и заработал неплохую репутацию в поэтических кругах. После стольких лет сложностей и неудач жизнь наконец-то наладилась. Появились первые признаки финансовой стабильности.

За 10 лет, прошедших после моего освобождения, полиция время от времени вызывала меня на допросы под разными предлогами. То же происходило и с другими представителями уйгурского интеллектуального сообщества. Впрочем, эти проверки не имели отношения к моему тюремному заключению. Этим я был обязан как замене номера удостоверения, так и тому факту, что меня арестовали в префектуре Кызылсу, тогда как зарегистрирован я был в Урумчи. За исключением особо громких дел, местную полицию, как правило, интересует то, что происходит в рамках вверенного ей участка. Полицейские из Кызылсу попросту не могли постоянно преодолевать 15 000 километров до Урумчи, чтобы приглядывать за мной.

Если теперь из-за того ареста и тюремного заключения я попал в черный список полиции Урумчи, за мной будут следить до конца моих дней. Стабильной жизни, которой мы с женой добились с таким трудом, пришел конец.

Мы проехали по узкой центральной дороге и остановились напротив полицейского участка района Тенгритаг. Здание было старым. Полицейские в штатском отвели меня на второй этаж, в кабинет без таблички на двери. Там стояло три стула и три стола, на каждом из которых пылился простенький компьютер – похоже, кабинетом не пользовались по меньшей мере месяц.

Экбер жестом указал мне на стул ближе к двери. Девушка-полицейская куда-то пропала.

– Хотите что-нибудь выпить? – спросил Экбер.

– Колы, если можно, – ответил я.

Миджит вышел из кабинета. Экбер включил компьютер, который был ближе к окну, и вежливо поинтересовался: «Можно взглянуть на ваше удостоверение?» Я вытащил карточку из бумажника и протянул ему. Он положил ее на стол.

Миджит вернулся с тремя запотевшими банками кока-колы. Одну он протянул мне, вторую – Экберу. Экбер вышел из кабинета. Попивая из банки, я старался казаться спокойным. Миджит поставил банку на стол, глянул на мерцающий монитор и направился к двери. Прежде чем он вышел, я сказал ему, что мне нужно в уборную, – просто хотел проверить их реакцию. В коридоре никого не было. Миджит сказал мне следовать за ним и отвел меня в туалет через пару дверей от нас. Я зашел внутрь. Он – следом, внимательно следя за мной. Очевидно, я представлял для них большой интерес.

Вернувшись в кабинет, я снова занял свое место на стуле у двери. Миджит вышел.

В одиночестве я провел около часа – то еще испытание для психики. Любой на моем месте с ума бы сходил, пытаясь понять, почему он здесь. Чем дольше люди остаются в одиночестве без какой-либо информации, тем сильнее их одолевают волнение, смятение и отчаяние. Я прекрасно это знал и старался держать себя в руках.

Наконец Миджит и Экбер вернулись. Миджит принес стопку разлинованных листов и ручку. Экбер пододвинул стул поближе и сел напротив меня. Миджит занял стул рядом с компьютером у окна.

Наконец Экбер заговорил:

– Возможно, вам еще не приходилось здесь бывать. Понимаю, вы нервничаете, но не переживайте. Вам не о чем беспокоиться. Мы просто зададим несколько вопросов. Отвечайте честно, и мы вас быстро отпустим.

Услышав это, я понял, что сегодняшний допрос никак не связан с моим заключением, и внутренне расслабился.

– Конечно, – кивнул я уверенно.

Экбер принялся методично и дотошно расспрашивать меня, занося мои личные данные в анкету: имя, возраст, адрес, место работы, члены семьи, родственники, краткая биография и дальше по списку. Обычная формальность.

Я сознательно умолчал о тюрьме. Рассказывая о работе в школе, сказал, что «уволился по собственному желанию». Ни для кого не секрет, что в середине и в конце 1990-х гг. всем хотелось попробовать «выйти в море». Огромное количество государственных служащих и сотрудников государственных предприятий оставило свои скучные должности, чтобы попробовать силы в частном секторе. Поэтому мое увольнение не выглядело чем-то необычным.

Миджит все записал. Пока я рассказывал, он периодически поглядывал на мое удостоверение на столе.

Ручка то и дело его подводила. Ему приходилось встряхивать ее, чтобы она писала. Мне даже стало его жаль, но у меня с собой не было запасной ручки. Однако его терпение меня удивило. На его месте я бы уже сходил в соседний кабинет за новой ручкой.

Записав основную информацию, Экбер спросил, чем занимается моя компания. Я начал в деталях рассказывать о нашей деятельности.

– Есть ли у вас контакты за границей? – спросил он ровным голосом.

Я тут же все осознал. Последняя деталь пазла встала на место: сегодняшний допрос касался зарубежных связей.

– Кажется, дочь одного из сотрудников учится за границей, – честно сознался я.

– А как насчет вас? У вас есть контакты за рубежом? – продолжал он, неуклонно приближаясь к сути дела.

– Два человека. Мой друг Джурет получает докторскую степень в Японии, мы постоянно общаемся. А мой друг Аблет получает докторскую степень в Нидерландах, и мы часто созваниваемся.

Сказав это, я вспомнил, что неделю назад мы с ним проболтали больше часа. Причина допроса становилась все яснее.

Первым делом Экбер спросил про Джурета. Это был еще один маневр на пути к реальной цели разговора. Я решил его проверить: сознательно затянул рассказ о Джурете, раз его целью был Аблет. Дружим со старших классов. Джурет учился в медицинской школе в Чэнду, в провинции Сычуань. После выпуска вернулся в Синьцзян-Уйгурский район, где сначала работал в больнице традиционной китайской медицины Уйгурского автономного района, а затем – в онкологическом госпитале, тоже в Урумчи. Я видел, как Экбер постепенно теряет терпение, пока я выкладываю все эти бесполезные подробности. Когда я дошел до рассказа о том, как Джурет готовился к учебе в Японии, Экбер не выдержал и прервал меня.

– А Аблет? Какие у вас отношения?

Наконец мы перешли к сути дела. Я рассказал о том, как давно мы дружим, о работе Аблета в качестве редактора в издательском доме Урумчи, о его отъезде в Нидерланды по учебе. Экбер спросил, когда и о чем мы в последний раз говорили.

В последний раз Аблет звонил мне в субботу днем. За 10 дней до этого он позвонил и попросил меня прислать ему мои стихи. Его жена, которая не так давно переехала за ним из Урумчи в Нидерланды, располагала достаточным количеством свободного времени и хотела заняться переводом стихов с уйгурского на английский. Я отправил ему по почте десяток стихов, но почему-то письмо не дошло. Об этом он и спросил у меня в субботу. Я пообещал как можно скорее переслать стихи еще раз.

Потом мы принялись обсуждать интеллектуальную жизнь уйгуров – разговор был в самом разгаре, когда Мархаба жестом показала мне закругляться: обед был готов. Впрочем, даже тогда я все никак не мог прервать разговор с дорогим мне другом на другом конце света.

Все это я описал Экберу в деталях. В разговоре не было ничего, что могло бы привлечь внимание полиции. Представители уйгурской интеллигенции, как правило, с величайшей осторожностью общались по телефону. Нередко мы шутили, что следим за собой больше, чем полиция – за нами. Скорее всего, власти зацепились не за содержимое разговора, а за его продолжительность. Полиция хотела знать, о чем уйгур из Урумчи и уйгур из-за границы могли проговорить больше часа.

Мой подробный рассказ удовлетворил Экбера. Он заметно расслабился.

– Понятно. Об этом мы и хотели поговорить, – улыбнулся он. – Вы тоже учились в Пекине? Я окончил Народный университет общественной безопасности КНР.

– Правда? – улыбнулся я в ответ, но тут же подумал о Мархабе, которая наверняка сейчас места себе не находит. Мне захотелось поскорее уйти отсюда. Но Экбер никуда не торопился.

– Само собой, я намного младше. Вы для меня ака. Теперь, когда мы знакомы, давайте оставаться на связи.

Вот это мне меньше всего хотелось слышать. Впрочем, выбора у меня не было – только согласиться.

– Конечно, – ответил я вполне дружелюбно.

– Тогда свяжемся, как появится время. Если не смогу позвонить сам, Миджит вам наберет. Поболтаем за ужином.

Это была ловушка.

– Договорились, – коротко сказал я. – Звоните, когда будет удобно.

– О, и еще кое-что, – вспомнил Экбер, внезапно посерьезнев. – Чем вы пользуетесь для общения в сети?

– Почтой или QQ Messenger.

– Значит, стихи, которые вы посылали Аблету, все еще у вас в почте?

Он пытался выяснить, сказал ли я ему правду и не было ли чего-то политического в этих стихах.

– Уверен, что да.

– Тогда оставьте нам ваш адрес электронной почты и номер в QQ. И пароли. – Голос Экбера звучал безапелляционно. – Сейчас шесть вечера. Не заходите ни в один из аккаунтов следующие 24 часа.

Миджит перелистнул отчет, который заполнял, на последнюю страницу, положил его передо мной на стол и протянул свою подтекающую ручку. Я взял ее, встряхнул пару раз и записал все, о чем попросил Экбер. Миджит вернул мне удостоверение.

По дороге на выход Экбер распрощался со мной:

– Ладно, тогда на связи, Тахир-ака.

Подобное обращение казалось мне бессмысленным.

– А как мне добираться до дома? – спросил я раздраженно. – Раз уж вы меня сюда привезли, может, и назад отвезете?

После того как они полдня допрашивали меня без особой на то причины, мне хотелось немного отыграться.

Никто из них не ожидал услышать от меня ничего подобного. Мои слова выбили Экбера из равновесия. Они с Миджитом переглянулись.

– О, конечно, само собой. – Экбер быстро взял себя в руки. – Миджит вас подвезет. Мархаба-хеде наверняка вас заждалась. Может, наберете ей, чтобы успокоить? – В его голосе прозвучала ирония.

Обратно мы вернулись на той же машине. К этому моменту уже стемнело.

Стоило мне переступить порог, как Мархаба бросилась ко мне вся в слезах. Она так перепугалась! Наши дочери Асена и Алмила подбежали обнять меня.

Когда меня забрали в участок, Мархаба тут же начала обзванивать всех друзей и знакомых, у которых могли быть связи в полиции, умоляя их помочь мне. Пара друзей уже запросили информацию о моем местонахождении. Я поспешно перезвонил им и сообщил, что ничего серьезного не произошло и я уже дома. Поблагодарил и повесил трубку.

Следующим вечером, через пару часов после истечения срока, отведенного Экбером, я создал новую почту и аккаунт в QQ – вместо тех, которые дал ему. От контактов с людьми за границей, в том числе с Джуретом и Аблетом, я решил на какое-то время воздержаться.

Пару недель спустя Экбер позвонил мне на работу. Обменявшись со мной любезностями, он пригласил меня поболтать. Я вежливо объяснил, что сейчас очень занят, но мы можем встретиться через пару дней, когда я буду посвободнее. Я хотел попробовать использовать такие оправдания, чтобы избежать встречи с Экбером и Миджитом. Стоит мне согласиться встретиться с ними, и мои проблемы никогда не закончатся. Они явно вознамерились давить на мой страх перед полицией, чтобы понять, что из меня можно выбить. Если их план удастся, они сделают меня своим информатором. Или как минимум заставят меня каждый раз оплачивать счет за ужин.

Прошло еще две недели. Миджит позвонил и сказал, что Экбер хочет со мной поговорить. Я тут же придумал новое оправдание: я днями и ночами тружусь над документальным фильмом, поэтому в ближайшее время никак не получится, но я позвоню Экберу, как только выдастся минутка. Кажется, просто так меня не отпустят.

Примерно в то же время департамент культуры района решил организовать фестиваль в честь самобытной культуры доланов – субэтнической группы уйгуров, которые в большинстве своем жили на юго-западе. Фестиваль должен был пройти в Меркете – уезде, который считался колыбелью доланской культуры. На открытие запланировали масштабное представление. Чтобы курировать мероприятие, власти назначили исполнительного директора. Он был крайне занятым человеком, поэтому организаторам нужен был распорядитель для ежедневных задач на долгий период подготовки к фестивалю. Эту должность предложили мне.

Я был на полпути в аэропорт, когда Миджит вновь позвонил и предложил встретиться. Я без колебаний ухватился за возможность наконец вырваться из их ловушки и перестал подбирать слова: «Я на месяц уезжаю в Меркет по государственному поручению. Я не какой-то бездельник. Вы не можете просто так постоянно беспокоить меня. – Я говорил четко и решительно, и голос мой звучал сурово. – Если я совершил преступление, арестуйте меня. А если нет, прекратите эти звонки и абсурдные просьбы». Чтобы защититься от людей, работающих на государство, я специально подчеркнул, что уезжаю в командировку по делам государства – полицейские любили третировать таких, как я, не работающих на государство.

Сработало как по волшебству. Звонки прекратились.

В начале мая мы отмечали свадьбу друга в ресторане в Урумчи. Там собрались практически все мои друзья и знакомые. Я был ведущим мероприятия и весь вечер носился туда-сюда, решая разные вопросы.

В какой-то момент я проскользнул в уборную. Выйдя оттуда, я врезался в Экбера.

– О, вы тоже на свадьбу? – спросил я как ни в чем не бывало.

– Да, все так, – ответил он, явно растерявшись. – Еще увидимся.

Он поспешно скрылся в уборной.

Пытаясь понять, что он тут делает, я подошел к столу жениха и невесты и аккуратно спросил, приглашали ли они офицера полиции по имени Экбер. Меня заверили, что такого гостя в списке не было. Моя роль в торжестве давала мне отличный предлог покружить по залу, не сводя глаз с Экбера. Его нигде не было.

Жених только вернулся с учебы за границей, и среди гостей был наш американский товарищ. Я предположил, что это и есть причина внезапного появления Экбера. Должно быть, в его обязанности входило следить за людьми, у которых есть связи за границей. Я понял, что от ока секретной полиции теперь не укроется ничего.

И хотя я знал, что нам не избежать рутинного полицейского преследования, и не слишком верил, что что-то изменится, все же надеялся, что мне не придется проходить через все это снова. Я устал жить в постоянном страхе.

Глава 1
Звонок из Пекина

Я часто вспоминаю 1 января 2013 г. В тот вечер мне внезапно позвонил Ильхам Тохти – профессор экономики из Центрального университета национальностей в Пекине. Мы не общались с ним целую вечность. Звонил он из уйгурского ресторанчика рядом с университетом, где отмечал Новый год с нашим общим знакомым из Пекина.

После обмена любезностями Ильхам торжественно объявил: «К власти пришел Си Цзиньпин. Теперь все наладится. Не вешай нос. И передай нашим друзьям из Урумчи, чтобы надеялись на лучшее». Настроение у него было прекрасное. Говоря о надежде на лучшее, он имел в виду политическую обстановку.

Сейчас мы знаем: глупо было ждать чего-то хорошего по отношению к уйгурам со стороны Си Цзиньпина, но в те времена многие представители уйгурской интеллигенции действительно на это надеялись. Либералы-хань также предполагали, что он окажется на их стороне. Государственной политике Китая не хватало прозрачности, и поэтому политический вектор новых лидеров был предметом всеобщего обсуждения.

Отец Си Цзиньпина Си Чжунсюнь занял должность высокопоставленного чиновника Коммунистической партии на северо-западе Китая вскоре после прихода партии к власти и раскритиковал репрессивную политику в Уйгурском районе. Представители уйгурской интеллигенции надеялись, что Си Цзиньпин продолжит политику отца. Эти надежды были вызваны отчаянием – измученный народ мечтал о справедливом и гуманном отношении со стороны колониальных правителей.

С Ильхамом Тохти я познакомился в начале 1990-х гг. в Центральном университете национальностей – так он тогда назывался. Я оканчивал бакалавриат, а Ильхам учился в магистратуре на экономиста. Он был невероятно энергичным и словоохотливым: говорил так быстро, будто его рот переполняли слова и ему срочно нужно было их выплюнуть. Стоило нам пересечься в кампусе, как он тут же принимался возбужденно говорить не сходя с места, пока мимо сновали преподаватели и студенты. Если уж Ильхам начинал говорить, остановить его было трудно, особенно если разговор касался его любимой темы – экономики и демографии Уйгурского района.

Ильхам мог бы стать самым выдающимся уйгурским интеллектуалом-диссидентом в Китае. В середине 2000-х гг. он создал сайт на китайском языке под названием Uyghur Online, где публиковал статьи в защиту прав уйгуров. Он писал о том, что китайские власти не реализуют политику автономии в Уйгурском районе; что Синьцзянский производственно-строительный корпус функционирует как неправовое государство внутри государства; что быстрый приток поселенцев-хань превращает коренное население региона в меньшинство на их же территории; что уйгуры столкнулись с ужасающей безработицей; что уйгурский язык вычеркнули из образовательной системы.

Главной целью было поддержание адекватного диалога между хань и уйгурами и укрепление межнационального взаимопонимания. Сайт стал площадкой для единомышленников среди интеллектуалов и студентов – уйгуров, хань и всех остальных – и приобрел популярность за границей. С Uyghur Online меня познакомил двоюродный брат – он рассказывал, что многие молодые уйгуры активно его читают и обсуждают прочитанное между собой.

Разумеется, диссидентские взгляды Ильхама Тохти не могли не привлечь внимание китайских властей. Полиция регулярно приглашала его на «чай» – эвфемизм, обозначавший допрос или вынесение неофициального предупреждения. В особо важные периоды, например во время Олимпийских игр 2008 г. в Пекине или визитов западных лидеров в Пекин, полиция забирала семью Ильхама на месяц «на каникулы». В 2009 г., после того как Ильхама обвинили в причастности к июльским волнениям в Урумчи, он внезапно исчез вместе с семьей. Все думали, что его арестовали. Но спустя полтора месяца неофициального заключения в пригороде Пекина Ильхаму с семьей позволили вернуться домой.

Несмотря на все это, Ильхам не верил, что власти действительно арестуют или посадят его. Он был профессором столичного университета и считал, что его критические высказывания не выходят за рамки закона. Кроме того, он был зарегистрирован в Пекине, и это тоже давало ему определенную свободу. Политический климат в столице ощутимо отличался от того, что происходило в Уйгурском районе. Если бы Ильхам развернул такую же активную деятельность в Синьцзяне, его бы давно арестовали.

Но все сложилось совсем не так, как предполагал Ильхам. В середине января 2014 г. его арестовали в пекинской квартире. Услышав эту новость, я расспросил, кто именно это сделал, и узнал, что арест проводили полицейские из Урумчи.

Проехать больше 2000 километров, чтобы арестовать профессора в Пекине, – не самая распространенная практика для полиции Урумчи. По правилам арест Ильхама входил в юрисдикцию полиции Пекина. Если для этого задействовали силы из Урумчи – значит, решение принималось на самом высоком уровне. Вскоре после этого мы узнали, что некоторые студенты Ильхама исчезли в это же время – вероятно, их тоже задержала полиция. Иными словами, ситуация становилась все более угрожающей.

Меня встревожил арест уйгурского активиста, который всего-навсего призывал государство исполнять принятые законы. Я не мог отделаться от дурного предчувствия, что всех представителей уйгурского интеллектуального сообщества в скором времени постигнет та же участь. В качестве меры предосторожности я просмотрел все файлы на ноутбуке и на рабочем компьютере и удалил документы, видео, аудио и фото, которые могли бы стать поводом для ареста. Всем подчиненным на работе я приказал сделать то же самое.

Незадолго до этого в интернете я наткнулся на «Хартию 08» – манифест, в котором Лю Сяобо, нобелевский лауреат и диссидент из хань, вместе с другими правозащитниками выступал за демократию и гражданские свободы в Китае. Прочитав его, я решил перевести манифест на уйгурский. Правда, возможности опубликовать перевод не было, поэтому он остался в недрах моего компьютера. Пару лет назад друг передал мне файл Word с переведенным на китайский сборником «Синьцзян: Мусульманская окраина Китая» (Xinjiang: China’s Muslim Borderland), где содержались научные статьи более десятка специалистов из США и других стран. Политический департамент Народно-освободительной армии Китая перевел книгу на китайский, вероятно, для служебного пользования. Государство строго контролировало поступающую из-за границы информацию, и поэтому мне не терпелось добраться до любых иностранных материалов об уйгурах и нашей родине. Так что книгу я прочитал от корки до корки трижды. Была у меня и PDF-версия сочинения писателя-хань Ван Лисюна «Мой Западный Китай и твой Восточный Туркестан» (My Western Regions, Your East Turkestan), которую опубликовали на Тайване. На одной из фотографий в книге далай-лама трогательно обнимал за плечи Рабию Кадир – уйгурскую диссидентку, высланную из страны. Теплое взаимодействие двух лидеров общин, которые страдали от притеснения со стороны Китая, меня растрогало.

Я приложил огромные усилия, чтобы найти и перевести эти материалы, и теперь, пока я удалял их один за другим, мне становилось все неспокойнее. Впрочем, дальнейшие события покажут, что я поступил правильно. Все становилось только хуже.

Еще не успели закончиться репрессии, последовавшие за беспорядками в Урумчи в 2009 г., как власти развернули новую кампанию против уйгуров под названием «Решительный удар». Она была направлена против «религиозного экстремизма, этнического сепаратизма и жестокого терроризма» и возымела огромный эффект. Хань хлынули в Синьцзян в еще большем количестве, чем раньше, – дома уйгуров сносили, а землю отбирали. Уйгурская религиозная практика и культура подавлялись, люди сталкивались с нарастающей дискриминацией в повседневной жизни. Проблемы, о которых говорил Ильхам Тохти, не только не исчезли, но еще больше усугубились. Тем не менее правительство по-прежнему утверждало, что любые действия уйгуров проистекают из тяги к сепаратизму и терроризму, и наказывало людей без разбора.

В марте 2014 г., спустя два месяца после ареста Ильхама Тохти, появились новости о теракте на вокзале в Куньмине – городе на юге Китая, в тысячах километров от Урумчи. Государственные СМИ заявили, что пять уйгуров в масках напали с ножами на людей.

Прошло еще два месяца. Официальные СМИ сообщили, что два уйгура, вооружившись ножами, совершили нападение на пассажиров у входа на вокзал Урумчи, а после взорвали себя. Вскоре после этого заговорили об атаке уйгурских террористов-смертников на рынок в Урумчи.

В годы после беспорядков в Урумчи в 2009 г. в Уйгурском районе стало немного спокойнее, но теперь из-за терактов, произошедших всего за три последних месяца, напряжение снова стало расти. Государственная позиция и риторика стали агрессивными как никогда.

О таких происшествиях уйгуры обычно коротко говорили: «Что-то случилось». Мои знакомые испытывали смешанные чувства по отношению к происходящему. С одной стороны, так и надо ненавистному правительству и хань. С другой стороны, несправедливо, что страдают мирные жители, а не власти. Вдобавок многие беспокоились, что все эти события в итоге приведут к массовым репрессиям и навредят уйгурам. Те, кого это затронуло, тоже возмущались: «Надо благодарить за то, что имеешь, а не заниматься глупостями!»

В государственных СМИ теракты, как правило, комментировали очень расплывчато, противоречиво и неубедительно. Подозрения, догадки и слухи распространялись молниеносно. Государственная пропаганда настаивала на том, что все теракты – дело рук сепаратистов и террористов, которые хотят, чтобы Синьцзян откололся от Китая и стал независимым Восточным Туркестаном. При этом власти отказывались признавать причиной волнений жестокость своей политики по отношению к уйгурам.

Среди уйгуров о причинах происходящего говорили разное. Виновников терактов чаще всего описывали как жертв государственной несправедливости, одержимых чувством мести. Были и те, кто верил, что власти сами спланировали и осуществили теракты, чтобы создать прецедент для дальнейших репрессий и подавить бунт уйгуров.

Помимо наказания лиц, вовлеченных в инциденты, власти жестоко карали и тех, кто никак не был связан с произошедшим, но при этом в той или иной мере пересекался с преступниками. Под удар попали родственники, знакомые и даже те, кто хотя бы раз поужинал с нарушителями закона или позвал их в гости. Таких людей обвиняли в том, что они «взяли террористов под крыло».

Мне, как и другим представителям уйгурского интеллектуального сообщества, было крайне интересно, как эти события отражены в иностранных СМИ и как на них реагируют за границей. После случившегося в Урумчи в 2009 г. интернет в Синьцзян-Уйгурском районе отключили почти на год. И даже после того, как сеть вновь заработала, многие иностранные сайты, особенно новостные, оказались заблокированы, а попытка их открыть приравнивалась к серьезному преступлению. Несмотря на это, мы тайком пользовались VPN, чтобы обойти печально известный государственный «Великий Китайский файрволл», и внимательно изучали иностранные медиаресурсы. Мы почти ничего не знали о нашей собственной родине и о том, что происходит, и были готовы пойти на риск, чтобы получить любую информацию.

Теперь же, когда государственная слежка и государственный контроль усиливались, Ильхама Тохти арестовали, а теракты происходили один за другим, у нас больше не было выбора: пришлось удалить VPN и лишиться доступа к иностранным интернет-СМИ. Без доступа в глобальную сеть единственным источником зарубежных новостей оставалось коротковолновое радио.

Тем летом, на каникулах, мы с семьей отправились в Кашгар. Съездили к моим родителям и провели время со старыми друзьями. Муж бывшей одногруппницы Мархабы продавал электроприборы в торговом центре Кашгара. У него я и хотел купить радиоприемник – он мог порекомендовать мне что-нибудь стоящее.

Когда я зашел в его магазинчик, он торопливо снимал радиоприемники с полок, упаковывал их и убирал в большую коробку. Поздоровавшись, я спросил, что он делает. «Звонили из полиции, – уныло сообщил он. – Сказали собрать все радиоприемники в магазинах. С этого дня их больше нельзя продавать».

Похоже, список запрещенных вещей продолжал расти. За несколько лет до этого государство уже запретило спички. Поговаривали, что так пытались помешать сепаратистам делать бомбы из серы, содержащейся в спичечных головках.

Так мой план купить радиоприемник потерпел крах. Несколько дней спустя я узнал, что полиция конфискует у населения приемники прямо из домов – и в деревнях, и в городах.

«Кажется, пришел конец эпохе радио», – подумал я тогда.

* * *

Я родился в самом конце 1960-х гг. в бедном, ничем не примечательном поселке на северо-востоке пустыни Такла-Макан. Поселок построили для производственной бригады из сектора освоения земель Пейзават, который принадлежал третьему подразделению Синьцзянского производственно-строительного корпуса. Бригады располагались в нескольких километрах друг от друга – чтобы добраться от одной до другой, нужно было идти через пустыню, по пыльным дорогам. Местные жили в невзрачных и одинаково слепленных домиках из кирпича и глины, которые выделило государство. Когда приходило время обработки почвы и сбора урожая, все бригады работали сообща на бескрайних полях, окружавших поселение. Эти земли были освоены не так давно. Таща мотыги на плечах, рабочие из бригад вместе шли на поля. Зарплаты у всех были равны. Паек – в основном кукурузную муку – выдавали по квоте. Мясо, масло, рис, овощи, фрукты и пшеничная мука были драгоценной редкостью. Иногда мы месяцами не ели сахара.

Там, где мы жили, больше всего ценились велосипеды, наручные часы и радиоприемники. Радио было главным связующим звеном между нами и внешним миром, а также основным развлечением. У каждого приемника был хромированный чехол и ремень, чтобы его можно было повесить на шею. Мужчины надевали на запястье часы, усаживали жен на багажники велосипедов и, включив висевшее на шее радио на полную мощность, катались до рынка и обратно. Это были счастливейшие моменты в их жизни. Так катались и мои родители – вернувшись вечером, они привозили мне круглую лепешку гирде (из настоящей пшеничной муки, а не из кукурузной, которую мы ели всегда) и четыре или пять конфет. И тогда я был самым счастливым ребенком в мире.

Любимый радиоприемник отца обычно висел на столбе в нашем доме. Трогать его было нельзя. Мы слушали новости, состоящие из государственной пропаганды, вечно неправильные прогнозы погоды и песни, прославляющие партию. Мама тихонько подпевала, пока занималась домашними делами.

Соседские ребятишки часто утаскивали к себе старые сломанные приемники. Мы с интересом рассматривали запчасти, пытаясь понять, откуда берется звук. Больше всего нас привлекал магнит, спрятанный за динамиком. Мы его вытаскивали и искали с ним зарытые в песке гвозди. Они притягивались к магниту, и это приводило нас в восторг.

Однажды утром на широком дворе перед нашим домом поднялась суматоха. Выбежав на улицу, я увидел полицейского в белой кепке с черным козырьком, белой куртке и синих штанах. Рядом с ним стояли двое из народного ополчения в штатском, с красными повязками на руке и пистолетами. Они сопровождали мужчину – его руки были связаны за спиной, а на голову нахлобучена высоченная шапка, сделанная из бумаги. Судя по внешнему виду этого человека, они заставили его пройти пешком всю дорогу от соседней бригады. Полицейский что-то объяснял собравшейся вокруг толпе. Мама оставила стирку, вышла следом за мной, и мы приблизились к остальным. Я никак не мог протолкнуться поближе и не понимал, что происходит. Вскоре все начали расходиться. Мы тоже пошли домой.

– Что случилось с тем человеком? – спросил я у мамы.

– Он слушал радиостанцию советских ревизионистов, – ответила она грустно.

Меня распирало от любопытства.

– Как у него получилось к ней подключиться?

– Во время общественных работ он отпросился в туалет, спрятался за кустами и вытащил радио, которое держал под одеждой. Пока он слушал непристойные песенки из Ташкента, кто-то обнаружил его и доложил главному в бригаде, – серьезно сказала мама.

– Что его теперь ждет?

Мама заговорила тише:

– Прошел месяц с тех пор, как его поймали. Последние пять дней они водят его от бригады к бригаде. Думаю, скоро ему вынесут приговор. – Она бросила испуганный взгляд на приоткрытую дверь.

– Что такое «непристойная песенка»?

Мама продолжила стирать.

– Непристойная песня – это плохая песня.

– А почему она плохая? – спросил я.

– Ты еще маленький, – вздохнула мама. – Не забивай этим голову.

Спустя некоторое время я вышел на улицу. Стояло лето, день был в самом разгаре, и от духоты некуда было деться. Улица опустела, и только бедолага в бумажной шапке сидел на земле посреди двора. Должно быть, полицейский и двое солдат ушли на обед в дом начальника бригады.

Мне жутко захотелось пить. Вернувшись в дом, я наполнил чашку водой из стоявшего в углу ведра и залпом ее выпил. И вдруг подумал, что тот мужчина тоже наверняка страдает от жажды. «Может, и ему воды вынести?» – спросил я у мамы. Не отрываясь от стирки, она бросила взгляд в окно: «Можно».

Я набрал полную чашку и пошел к мужчине. Он сидел, опустив голову, и даже не заметил, как я подошел. Я протянул ему чашку – он поднял голову и удивленно посмотрел на меня. Он был старше моего отца. Бледное лицо, заросшее бородой, покрывала грязь, губы были обветрены. В высокой остроконечной шапке из газеты любой бы выглядел посмешищем. Руки у него были связаны за спиной, поэтому я поднес кружку к его губам. Воду он выпил, как и я, залпом. Посмотрев на меня, он улыбнулся. Я развернулся и убежал домой.

Я все думал, что такое «непристойные песни». Уже позже я узнал, что «непристойные песенки», которые слушал тот мужчина, были народными уйгурскими песнями – их передавали по ташкентскому радио. Многие из них воспевали романтические чувства, поэтому в те годы, когда человечность была под запретом, а люди считались лишь винтиками в огромной машине революции, их запретили как «непристойные». В то время многих наказывали за то, что они «слушали реакционную пропаганду на радиоволнах врага». В Уйгурском районе «вражескими радиоволнами» считались радиостанции центральных азиатских республик Советского Союза.

К началу 1980-х гг. ситуация заметно улучшилась: слушать иностранное радио больше не было преступлением, а уйгурские народные песни, до этого считавшиеся «непристойными», свободно звучали на радиостанциях в Уйгурском районе. Однако информационная блокада со стороны китайских властей не ослабла. Даже после того, как радио сменили кино, телевидение и кассеты, многие продолжали использовать коротковолновые радиоприемники, чтобы получить доступ к запрещенным иностранным радиопередачам.

В связи с этим правительство Китая начало принимать меры и блокировать прием зарубежных радиосигналов. После беспорядков в Урумчи в 2009 г. власти стали активнее вкладываться в разработку оборудования для подавления радиосигнала, чтобы предотвратить «проникновение вражеских сил и этнического сепаратизма из-за рубежа». Но многие все равно продолжали слушать иностранное радио. В начале 2010 г. мой друг из Хотана гордо рассказывал мне, что его младший брат наловчился настраивать радио так, что оно ловило только уйгурскую радиопередачу Free Asia, причем с очень хорошим сигналом. Он изучал электротехнику в университете и, как мне рассказали, помогал также другим настроить радиоприемники.

И теперь, запрещая продажу коротковолновых радиоприемников и конфискуя их у тех, кто уже успел ими обзавестись, власти пытались окончательно обрубить поступавшую из-за рубежа информацию. Без возможности зайти на иностранный сайт или послушать радиопередачу из других стран мы стали как лягушки, живущие на дне колодца.