Kitobni o'qish: «Заклятие. Истории о магах»

От автора

В сборник, посвященный магам, включены рассказы и короткие повести, написанные в жанре фэнтези.

Прежде всего, что такое «фэнтези»? Определений много, и все никуда не годятся.

а) Фэнтези – это то, чего не бывает. В таком случае к фэнтези относится вся литература – возможно, за исключением узенькой полоски документальной прозы.

б) Фэнтези – это когда про драконов (колдунов, зомби и т. д.). Подобные определения даже не хочется рассматривать.

И все же есть достаточно точное определение. Фэнтези – это жанр фантастической литературы, действие которой происходит в мире объективного идеализма.

Если кто-то не знает, что такое объективный идеализм, то я в этом не виноват.

Возникает вопрос: чего ради пишется фэнтези? Ответ прост: фэнтези пишется для того, чтобы читатель удивлялся. Если фэнтези не вызывает удивления, то оно просто не нужно. Но дело в том, что бесконечно удивляться невозможно. Нужно быть полным идиотом, чтобы удивляться на протяжении четырехсот страниц. Следовательно, фэнтези должно быть рассказом, миниатюрой, в крайнем случае – короткой повестью. Романом и тем более циклом романов фэнтези быть не может. Конечно, есть немало так называемых писателей, которые размазывают фэнтези-рассказ до многотомного романа. В таком случае из фэнтези и размазни получается нечто под названием «фэнтезня». На книжных лотках этой «фэнтезни» горы. Но у меня ее нет и, надеюсь, не будет.

Иной раз можно встретить исторический, приключенческий или реалистический роман с элементами фэнтези в тексте. Порой это бывают хорошие книги, но не надо путать их с чистым фэнтези.

В данный сборник входят рассказы и короткие повести, в которых действуют волшебники. Никакой особой причины для этого нет. Просто-напросто недавно у меня произошел разговор с неким товарищем, который объявил, что он написал роман о колдуне и полностью закрыл тему. Я не стал спорить, хотя у меня написано несколько десятков рассказов о колдунах, и тема не закрыта. Возможно, в ближайшее время будет еще сборник о колдунах, а может, и не один.

Но что следует иметь в виду, когда пишешь о волшебниках. Прежде всего, маг ограничен в своих возможностях. Существуют запреты, которые ни один маг нарушить не может, иначе это были бы не колдуны, а боги. Разумеется, ни один маг не будет служить при дворе. Придворный маг – всегда мошенник. Настоящему колдуну от коронованной особы ничего не нужно, у него есть свое. Ни один маг не станет делиться своими умениями с конкурентом, поэтому учеников волшебника не существует и тем более не бывает волшебных академий и прочей ерунды. А в «фэнтезне» все это присутствует в большом количестве. Маг может завести слугу, но не ученика.

Во многих рассказах, представленных в сборнике, постулируются дополнительные запреты на колдовство. Перечислять их здесь я не буду, всякий прочитавший книгу с легкостью их обнаружит.

А в остальном – приятного чтения.

Заклятие

– Кого там черти несут?

– Пустите переночевать!

– Проваливай! На постоялый двор иди. Там пустят.

– Где тот постоялый?

– В Медвежево, где еще… А у нас нет.

– До Медвежева десять верст. А уже темно и дождище ледяной. В такую погоду добрый хозяин собаку на улицу не выгонит.

– Вот сказанул! – хохотнули за дверью. – Я тебя не гоню, я тебя не пускаю.

Очень не хотелось упрашивать того, кто прятался за толстой, железными полосами прошитой дверью, но дождь и впрямь грозил перейти в мокрый снег, а в доме, всяко дело, было тепло.

– У меня деньги есть. Я заплачу.

За дверью хмыкнули, потом глухо стукнула деревянная задвижка. Мужик с горящей лампадкой в руках в упор рассматривал Возаха, видимо оценивая его платежеспособность.

– Шесть грошей, – произнес он наконец.

Шесть грошей за ночлег – безбожно дорого, но выбирать было не из чего, и Возах согласился.

В доме царил полумрак, единственная лампада не могла рассеять темноту, а другого света хозяева не жгли. От печки шло блаженное тепло и запах пшенной каши. Возах не выдержал и громко сглотнул.

– Хлеб да соль ешь свой, – быстро отозвался хозяин, – а у нас на гостей не наготовлено. Если хочешь, накормим за отдельную плату.

– На постоялом, – не выдержал Возах, – за шесть грошей и ужином накормили бы, и еще пива бы налили.

– Иди на постоялый, – согласился хозяин. – Я тебя не неволю.

Сидеть голодным и смотреть, как другие вечеряют, – занятие не из веселых, но и тому, кто ужинает под голодными взглядами, тоже кусок не сразу в горло полезет. Хозяину, разумеется, перечить никто не пытался. Хозяйка вытащила из печи большой горшок, вывалила кашу в деревянную миску, плеснула сверху конопляного масла. Домочадцы расселись вокруг стола. Во главе поместился хозяин, строго оглядел семью, многозначительно произнес: «Бог напитал, никто не видал», – и глянул на Возаха так, что всякому становилось ясно: пущенный в дом бродяга и есть тот самый никто, лишенный не то что права голоса, но и права взгляда. Затем он разрешающе стукнул ложкой по краю миски и первым зачерпнул кашу с самого верха, куда было налито масло.

Все дружно заработали ложками. О Возахе в эту минуту забыли даже те, кому было неловко садиться за стол, не пригласивши путника. Сам Возах от нечего делать разглядывал приютившую его семью.

Стариков в доме не было, так что хозяин царил полноправным большаком. Супруга его, худая, изработавшаяся до черноты, была схожа с кобылой: не загнанной, а попросту замученной недобрым владельцем. Существо ничтожное и безмолвное. Четверо детей: девчонка и трое парнишек. Девке уж невеститься пора, а она все в чернавках у доброго отца. Мальчишки тоже на подросте. Наверное, и еще были детишки, да добрый господь прибрал, не допустил такой-то жизни. А больше потомства не будет: хозяйка и не стара, но утроба, надорванная неподъемной работой, никого выносить не сможет.

Едоки быстро гребут ложками. Только зазевайся – враз голодным останешься. Миска велика, так и семья не маленькая. Под конец хозяйка вынесла из-за печки, из кухонного угла начищенный ведерный самовар. Вещь дорогая, у лапотников увидишь редко, чаще у купцов, мещан, дворянства средней руки. На постоялом дворе тоже есть, вдвое побольше здешнего. В деревне по пальцам можно пересчитать избы, где в трубе сделана круглая печура, куда можно подсоединить самоварную трубу, чтобы кипятить чай прямо в избе, невзирая на дождь и холод. Самовар покупается один на всю жизнь, посему прижимистому владельцу можно и мошной тряхнуть. А вот заварничек, исходящий паром на самоварной конфорке, чая в себе не содержал. На таких вещах, что выпьешь – и нет их, следует скопидомничать. Недаром, нанимая работника, богатый мужик особо оговаривает: «Чай, сахар – свой». Судя по запаху, вместо чая в заварник положили смородинный лист и душицу. Такой чай денег не стоит; послал летом детишек – они наберут сколько нужно. И сахара домашним не выдано ни кусочка. Богато живут, но прижимисто.

Из печи хозяйка вытащила еще один кашничек, совсем уже маленький. В кашничке оказалась брусника, паренная с морковкой, чтобы слаще было. Вот и не надо никакого сахара. Каждому дала помалу на ложке: хочешь – разом сглотни, хочешь – по капельке смакуй с чаем. Что осталось в горшке, поставила перед хозяином, этот ест сколько захочется.

Налила пустого кипятку и Возаху.

– На вот, пополощи кишочки.

– Спасибо на угощении.

Хозяин зыркнул недобро, но ничего не сказал. Воды человеку не дать – это уже грех.

Когда я ем, я глух и нем, а за чаем, хоть бы и травяным, можно и поговорить.

– Этот дядька – колдун? – спросил младший парнишка, кивнув на сидящего Возаха.

– Нищеброд это и бездельник, – недовольно ответил отец. – С чего ты придумал колдуна?

– Бабка Граня рассказывала, что ходят по деревням колдуны, просятся в дома на ночлег, а как их пустят, то у них потом власть над этими людьми есть: могут проклясть, а могут и чего доброго сделать.

– Ты больше дуру слушай, так и сам дураком станешь. Колдуны – они не такие. Вот я на ярманке видал колдуна, так тот был настоящий. Кафтан парчовый, весь в золоте, шапка высокая, глазищи страшные, черные. А как огнем дыхнул, то и меня ужасом проняло. Вот оно как… Только я ему все равно медной полушки не дал.

– А как бы он тебя колдовским огнем сжег?

– Не посмеет. На ярманке народу тьма… и начальство.

– Я бы ему дал копеечку. Чего жадиться-то?

Бац! Деревянная ложка звонко впечаталась в мальчишеский лоб.

– Ты слова-то выбирай, когда с отцом говоришь! Я те дам – жадиться! У меня копейка трудовая, мозолистая, а у него – бездельная. Знай погуливай себе да поколдовывай… Вот пусть денег наколдует три рубля и живет в свое удовольствие.

«Воспитание, – подумал Возах, грея ладони о кружку с кипятком. – И ничего против не скажешь».

Спать Возаха уложили на лавку у самых дверей. От двери дуло, собственный армяк, которым приходилось укрываться, еще не просох, – ну, да это дело привычное. На живом заживет, на теплом просохнет.

Хозяин с женой улеглись в горнице, сдвинув вместе три лавки; сыновья устроились на полатях, дочка – на печи. Ей было теплее всех.

Ночью Возах проснулся, поднялся с лавки, толкнулся в сени.

Хозяин немедля заворочался и спросил голосом ничуть не сонным:

– Куда намылился?

– До ветру.

– Смотри, дверь прикрывай плотнее, а то в избу ветра напустишь.

На улице к полуночи разъяснелось, ветер стих, и небо вызвездилось к морозу. Звездный охотник, появляющийся лишь к началу осенней травли, сейчас раскинулся на полнеба, и Плеяды искристо мерцали рядом с ним.

Возах быстро сплел магическую нить и набросил ее на Гребень. Иные из колдунов называют эти звезды по-иноземному: Волосы Вероники. Волосы или гребень, которым Вероника расчесывалась, – большой разницы нет. Главное, уметь использовать силу звезд. Чародей, накопивший силы во время путешествий по человеческим землям, может обойтись и без звездной помощи, а не вошедшему в полную силу без того нельзя. Зато теперь завтрашнее колдовство обретет несокрушимость и послужит умножению силы. А парчовый халат и пузырек с горючкой оставим базарным фиглярам.

Возах вернулся в дом и улегся досыпать.

Поднялись до света. Осенний день короток, а работа никуда не делась и быстрее не делается.

Возах, не дожидаясь, пока приветливый хозяин выпрет его на улицу, надел так и не просохший до конца армяк, поблагодарил за ночлег и ушел. Уже в сенях хозяйская дочь, набиравшая из кадушки крошево для серых щей, торопливо сунула ему ржаной сухарь:

– На вот, погрызешь по дороге.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Возах.

За деревней тянулся пустой по осеннему времени выгон, затем поля и выкошенный луг. Там на горушке под облетевшим деревом Возах и устроился, чтобы решить, как поступать дальше.

Деревня отсюда была видна вся как есть. Большие, но приземистые дома, крытые соломой дворы, баньки в низине у ручья. Богато селяне живут, но не стройно. Вот сейчас посмотрим, отчего так…

Возах осторожно потянул нить, наброшенную на небесный Гребень. День солнечный, звезд на небе не видать, но они никуда не делись, и наброшенная нить позволяет не только вершить ночное колдовство среди дня, но и разглядеть, кто и как колдовал прежде тебя.

Не соврала бабка Граня: ходят по миру волшебники, стучатся в избы, просятся на ночлег. И неважно, отворят им двери или нет, на следующий день за околицей кудесники начинают свою волшбу, призывая на человеческое жилье проклятье или благословение. От такой волшбы сила колдуна растет, и когда достигнет великой мощи, колдун может уйти в Тридевятое царство, где живут ему подобные. Название взято из сказок, на самом деле никакого царя там нет и никто эти земли не пересчитывал, выстраивая по ранжиру. Но говорится «царство», и не какое-то, а именно «тридевятое». И попасть туда можно, только пройдя земным путем. Так что здесь, среди невеликих людей, для волшебника школа и великий искус. Проклятия и накладывать проще, и сила от них растет быстрей, чем от добрых пожеланий. Но получается та сила нечистой и кривоватой, отчего колдуну, заслужившему прозвище черного мага, в Тридевятом царстве приходится изрядно постараться, чтобы стать вровень со светлыми. Путь благословений прямее, но и тернистей. Изрядно постараться приходится здесь, в землях людей. Но главное, что не сам волшебник выбирает, какое заклятие наложить ему на деревню. Выбирают мужики: как приняли калику, что сказали при расставании. Иной раз и хотелось бы отблагодарить, а не за что.

Конечно, можно уйти, не оставив никакого заклятия, пусть их живут как знают. Но и тут не все гладко. Прежде всего, от неупотребления меркнет колдовская сила. Один раз уйдешь, второй – а на третий уже и хотел бы слепить заклинание, а не получается: ослаб. Опять же, время тоже на месте не стоит. Это в Тридевятом царстве колдун не стареет, а пока он живет среди простых людей, так даже очень.

Выяснилось, что и до Возаха бывали здесь прохожие маги. Вот шуганули одного, не отворив дверей, а на следующее лето напал на яблонные сады шелкопряд и все яблони как есть уничтожил. Вот другой волшебник приходил, но денег у него при себе не оказалось, и добрые люди прогнали его среди зимы в ночь. Что было делать чародею? Это только попы врут – благословляйте, мол, тех, кто гонит вас. Человек так не может, каким бы магом он ни был. Уже на следующий день настигло деревню проклятие. У самых осеков, на общественной земле нашли мертвое тело. Получалось, что путник, напрасно просившийся в дома, был заеден волками, а может быть, сперва замерз, а волки рвали неживое тело. Понаехало начальство – что те волки, вынимали душу из бездушных крестьян. Мало никому не показалось.

Возах видел, что прохожий маг ушел из этих мест целехонек, а уж что он следователям подсунул – неведомо. Возах такими приемами не владел.

Казалось бы, после таких бед деревня должна задуматься, однако урок пропал втуне, и в скором времени от окон прогнали еще одного калику. Этого Возах знал, да и все странствующие маги его знали, называя Старикачеком. Старикачек давно мог уйти в Тридевятое царство, но продолжал ходить по деревням и никогда никого не проклинал. Не проклял он и на этот раз. Вышел за деревню, оглянулся, махнул рукой, горестно молвил: «Эх!..» – и убрел, не вымолвив больше ни слова.

А теперь выбор за Возахом. Он не Старикачек, но время коснулось и его. К тому же немало силы потрачено на магическую нить. Денег, которые открывают самые негостеприимные двери, не осталось ни полушки, а всего пропитания – втихаря сунутая горбушка. Ограбил его неприветливый хозяин, как есть ограбил. И нет возможности уйти, не наложив заклятья.

Возах сидел, выставив руки. На одной ладони лежала тронутая плесенью горбушка, на другой – веская пустота. Сидел, словно гадал, что перевесит. А чего гадать? Маг не сам решает, благословение или проклятье родится в результате его волшбы. Это еще вчера решил тот, кто так неуютно приютил его. Маг может лишь слегка подправить, что ему продиктовано, усилить или ослабить нарождающееся проклятие. Горбушка не перевешивает общего бездушия. И даже мальчишеская фраза «Я бы дал копеечку» не перевешивает. Вырастет парнишка, забудет прежние слова.

Возах выдохнул и на остатках воздуха прогудел первые слова проклятия.

Слова рождались одно за другим, и солнце, вздумавшее осветить равнину недолгим осенним утром, померкло в небесах.

Страшным обещало быть проклятие, не оставляющее никаких надежд на послабление. Хуже недорода и пожара, ужасней, чем падеж в стадах. Разве что моровая язва еще хуже, но это уже за пределами сил странствующего мага, не набравшего подлинной мощи. Заклятие калики должно касаться одной деревни, а мор – беда всего народа.

Возахское проклятие должно обрушиться на детей, а это, почитай, хуже моровой язвы.

Пусть дети, живущие под этими крышами, будут живы и здоровы, красивы и работящи, но каждый день и всякую минуту родители их будут плакать и в отчаянии скрежетать зубами, видя, что детки уродились не такими, как хотелось бы отцам. И как их ни воспитывай, сколь ни вбивай правила скаредной жизни – трудовая копейка будет натирать мозоли на руках, а не на душе. Им будут светить в жизни иные радости, а не стертый пятак. Родители останутся прежними, и ничего, кроме мук, не принесут им подросшие дети.

Проклятие темным облаком окутало деревню, но почему-то серые избы стали выглядеть наряднее. Бывает же такое…

Возах поднялся, вдохнул наконец полную грудь осеннего воздуха и пошел прочь, похрустывая на ходу ржаной горбушкой.

Напасть

Что в дом явились чужаки, Марцун знал заранее. Потому и ушел подальше, чтобы незваные гости могли расположиться в доме со всевозможным удобством и понять, что их не поджидает в этих стенах никакая ловушка. А то сначала посадят на рогатину или пробьют стрелой – и только потом будут разбираться, кого угораздило встретить в чащобе.

Затихариться где-нибудь поблизости и как следует разглядеть пришлецов тоже не годилось. Почти наверняка в отряде есть кто-то умеющий слушать лес, и он легко обнаружит Марцуна и исполнится подозрений. Подозрение в глухой чащобе хуже рогатины. А так… ушел человек на охоту – и ушел. Дело обычное, в лесу жить и на охоту не ходить – у нормальных людей так не бывает. У недолюдков – тоже. На охоту не ходят одни отшельники, но это как раз и есть самый подозрительный народ.

Пришельцы не считали нужным особо скрываться. Отряд большой, человек пятнадцать, такие незаметно пройти не могут. Но это и не войско, чтобы ломить силой, не обращая внимания на лесных насельников и пограбливая все, что приглянется алчному взгляду. Эти идут как бы миром. Ну, и мы к ним тоже.

В дом чужаки вошли, запалили очаг. Худа в том нет, пусть греются. Вся громада в домишко не вобьется, поэтому перед входом разожжен костер, возле которого будут ночевать те, кому в доме места не хватило. Или же на улице будут готовить ужин, а очаг в доме потушат и улягутся вповалку. Все настолько обыденно и правильно, что поневоле хочется взять ноги в руки и бежать от мирных путников подальше. Но если пришли те, кто ловит таких, как ты, – это значит выдать себя и навлечь беду на всю чащу.

Лишь в одном пришлые просчитались: выставили часовых и так их припрятали, что не всякий разберет. Вот и мы сделаем вид, будто ничего не заметили.

Марцун двигался бесшумной охотничьей походкой, отчаянно надеясь, что засевший в секрете часовой не станет сразу бить насмерть. Уклониться можно и от смертельного удара, но это значит вчистую выдать себя и округу, которая надеется на твою защиту.

Шумнуть, что ли? А то просквозишь мимо секрета незамеченным, тоже ничего хорошего не выйдет.

Вопрос изныл сам собой, как изнывает большинство важных вопросов.

– Ну-ка постой, – послышался сипловатый голос чуть в стороне от тропы.

– Стою, – отозвался Марцун.

От дерева отделилась призрачная фигура, и оказалось, что это коренастый мужик с рогатиной в руках. Лук, который часовой должен держать наготове, был небрежно закинут за спину, но саадак открыт, и нет ни малейшего сомнения: вздумай задержанный бежать, стрела догонит его на втором шаге. Рогатина, похожая на огромный ухват со стальным штырем посередине, мирно опущена к ноге, но Марцун чувствовал, как мгновенно она может быть вскинута навстречу тому, кто вздумает напасть. Рогатина хороша для охоты и оборонного боя. В руках у княжьего дружинника ее встретишь редко. Да и сам часовой не похож на дружинника, скорей уж безуказный охотник. Или леснак?.. Тогда совсем плохо. Хотя леснаки в здешней чаще не живут, им по нраву чистые сосновые боры.

– И куда ж ты идешь, добрый человек?

– Домой. Вона, ваши подле моего дома обустраиваются, отседова слышно.

Если часовой и впрямь леснак, ему лучше не врать. Раскусит с полуслова и вранья не простит.

– И куда ходил?

– На охоту.

– Разве отшельники на охоту ходят?

– Чур меня, какой же я отшельник? Отшельники живут черт знает где, молятся черт знает кому и с живыми людьми никаких дел не имеют, а я чуть не каждый месяц в ближнем селе бываю: что продать, что купить и новости узнать.

– И что ж ты, охотник, в лесу добыл?

– Сам не видишь? – Марцун встряхнул висящего на ремешке глухаря.

– Могучая птица. С полпуда будет.

– Ну, ты сказал!.. Таких и не бывает. Но и этот хорош. Только как, мне домой-то можно?

– Можно, – легко согласился часовой. – Пошли, провожу.

Походка у провожатого тоже была легкая, охотничья. Оно и понятно: кого попало сюда не пошлют. Неумеха здесь сгинет – и сам не поймет как. Так что лучше на всякий случай считать встречного леснаком, а гостей – безуказной бандой, где всякого народа встретить можно.

– Жарить глухаря будешь? – спросил леснак.

Это он совсем за глупого считает. По лесначьему закону добычей надо делиться. Конечно, Марцун не леснак, он как бы просто человек, но если оставит глухаря себе одному, вооруженный леснак будет смотреть на него как на дрянь беззаконную, а это всегда опасно.

– Не… – протянул Марцун. – Всю ораву одним жареным глухарем не накормишь. Для этого косулю надо или оленуху. Но их так просто не возьмешь. К тому же я не знал, что путники прибудут. Станете завтра с утра кашу варить, так глухаря я порублю на малые куски и в котел добавлю. Всем достанется, без обиды.

– Боровую птицу варить – хвоей пахнуть будет.

– У меня не запахнет. И мягко получится, куда против жареного.

– Тогда вари, а я поучусь. А то тебе косулю так просто не взять, а глухаря – как нечего делать. Глухарь птица строжкая, его куда посложней добыть, чем косулю.

– Я его влет сбил, – похвалился Марцун, хлопнув по надежно затворенному саадаку.

Леснак уважительно покачал головой.

Так под разговоры они дошли до Марцуновой сторожки.

– Давай сначала старшему покажись, – велел конвоир.

– Сначала с глухарем разобраться, – возразил Марцун. – Старший и подождать может, а дичь, коли застынет, пойдет только в жарку.

– Старший ждать не любит.

– Ничего, подождет. Хозяин здесь я, а он, ежели ему невтерпеж, может и сам подойти. Не переломится.

В иных местах за такое хамство можно остаться без ноздрей, но тут у нас не там, и Марцун решил рискнуть. Для леснака охотничья добыча важнее вежливости, но, с другой стороны, леснаком быть опасно: если его ловят государевы люди, он может лишиться не ноздрей, а головы.

– Что-то ты, парень, много себе позволяешь, – произнес конвоир, поигрывая рогатиной. – Ну-ка глянь мне в глаза.

– Взаимно, – потребовал Марцун, откинув со лба волосы.

В таких случаях отказываться нельзя. Для зверя прямой взгляд означает вызов, в глаза смотрят тому, на кого собираются напасть, и потому в дебрях никто в глаза не смотрит. Но зато и спрятать взгляд, если этого требуют, ни в коем разе не можно. Конвоир поднял упрямо наклоненную голову и тоже откинул волосы, спадавшие на лоб. На Марцуна уставились рысьи ярко-желтые глаза с вертикальным зрачком. Такие очи увидишь только у леснаков, но еще никто не слыхивал, чтобы леснак шел на службу к людям. Значит, к заимке вышли не княжьи посланники, а вольная ватага или вообще неясно кто. Вот только банде, промышляющей разбоем, в глубине чащобы делать нечего. Некого тут грабить, по большому счету.

У самого Марцуна глаза были человеческие, серые, какие чуть не у любого народа встречаются.

– Что скажешь, леснак? – спросил Марцун.

– Тогда еще интереснее. Где обычаев поднабрался?

– Тридцать лет в чащобе. Довольно времени, чтобы поднабраться. Вот ты почему на службу пошел? Не водится такого среди ваших.

– Я не на службе, – отрезал леснак, – я сам по себе.

Марцун скинул на землю глухаря, вытащил нож. При виде оружия ничто во внешности леснака не дрогнуло. Марцун быстро распотрошил птицу, содрал кожу вместе с перьями, головой и лапками. Леснак молча наблюдал за работой. Желтые глаза вновь были скрыты; если не знать, то и не отличишь от обычного человека, кудлатого мужика из окрестных деревень.

Выпотрошенную тушку Марцун уложил в деревянный ушат, туда же бросил сердце, печень и вычищенный желудок, залил все ледяной водой, принесенной с родника.

– Кровь стечет в воду, и завтра можно будет хоть варить, хоть что хочешь делать. Запаха не останется, а мясо получится нежным, что у каплуна.

Леснак молчал, лишь ноздри раздувались. Каплуна ему явно пробовать не доводилось. Сами леснаки запекают птицу на костре, обмазав поверх перьев глиной, так что увиденное и впрямь было для него внове.

Из дома вышли двое. Один – худой, темнолицый, коротко стриженный, так что видны глаза, горящие черным фанатичным огнем. С плеч едва не до земли стекает серая сутана. В таких равно ходят монахи и отшельники. Нет в мире более схожих людей, и нет больших врагов. Только среди братьев встречается такое. Обычно святые отцы, что те что другие, ходят босиком: отшельник, как говорят, от кельи далеко не отходит, а монах и вовсе без крайней нужды из обители не показывается, но у этого на ногах красовались солдатские сандалии – калиги. Оно и понятно: без обуви в чащобе мигом обезножешь. В здешних местах босиком только вухуры разгуливать могут. Но про вухуров недаром говорят, что они вовсе не людского, а медвежьего рода существа.

Зато второй из вышедших бросался в глаза редкостной внешностью. Высоченный, возвышающийся над немаленьким Марцуном на две головы и соразмерно широкоплечий, с дикой бородой и буйной шевелюрой. Одежда плотно закрывала его тело, но можно было не сомневаться, что и весь он волосат, а вернее шерстист наподобие зверя. Черты лица не рассмотреть толком, лишь пронзительно голубые глаза, которые великан не считал нужным прятать, пристально буравили Марцуна. Сказать кому из хуторян, что именно такой и есть вухур, – поверит немедленно. Но Марцуна вокруг пальца не обведешь, он видел, что перед ним не лесной житель, а неведомый обитатель дальних стран, где серьезного леса не сыщешь. Иное дело – какими путями занесло его в разношерстный отряд.

– Что-то ты не торопишься с гостями здороваться, – сиплым голосом произнес волосатый.

– Сперва с добычей разобраться, – пояснил за Марцуна леснак.

– Через минуту дело кончу и приду к вашему командиру.

– Я и есть командир.

Ага, как же, кого обдурить хочет… Но раз назвался главным и истинный командир молчит – сделаем вид, что поверили.

– Приветствую тебя, начальник, – произнес Марцун, продолжая набивать содранную с глухаря кожу мохом, целая куча которого сохла у стены.

– Это что делаешь? – спросил самозваный начальник.

– Подсохнет – чучело смастерю, трактирщику продам, он у себя на каминную полку поставит.

Собеседник кивнул, соглашаясь.

Что ни народ, то свой обычай. Этот, во всяком случае, знает, что такое меновая торговля, а то принялся бы выспрашивать, какие родственные связи у Марцуна с трактирщиком, что он для него чучело принялся мастерить.

Марцун посадил глухаря на жердину, сполоснул руки и лишь после этого поклонился ждущим.

– Меня зовут Марцун, я хозяин этого дома.

Выждав мгновение, чтобы дать пришельцам возможность представиться самим, Марцун спросил:

– Вас мне как называть?

– Ты не сумеешь меня назвать, – невежливо ответил высокий.

– Я постараюсь.

Назвавшийся командиром усмехнулся сквозь бороду и прошипел что-то вроде «Дзз-э». Марцун, который частенько пересмешничал, подзывая птиц, довольно верно повторил шипение.

– Похоже, – произнес Дзз-э, еще раз усмехнувшись. – Можешь звать меня так.

– Я – смиреннейший отец Агор, – представился монах, не ожидая вопроса.

– Я рад. Прошу в дом.

В доме было жарко натоплено. Огонь в очаге пылал, как и в зимние морозы Марцун его не раскочегаривал. Гости хозяйничали вовсю. Помимо троих уже знакомых, в домишко набилось еще десять человек, и не надо быть знатоком, чтобы определить, кто эти люди. Княжьи дружинники, привыкшие всюду быть как дома и брать все, что приглянется. В хижине Марцуна приглянуться не могло ничего, разве что съестные припасы можно было стравить на ужин.

Один из дружинников с сомнением разглядывал семена в полотняном мешочке. Попробовал одно семечко на зуб, сплюнул:

– Что за крупа говняная? Можно ли жрать такое?

– Положь на место, – вмешался леснак. – Это не едят.

– Зачем тогда?

– Привада, – сказал Марцун. – Птиц приманивать.

– Тьфу, пропасть! Я же о таком слыхал. На этой приваде вино настаивают… от него люди дуреют, как не знаю что, а после и вовсе помереть могут.

Дружинник швырнул мешочек в очаг.

Леснак, мгновенно утратив медлительное безразличие, метнулся и перехватил мешочек в воздухе.

– Тебе было сказано: «Положь на место», – а ты что сделал? Напустил бы ядовитого дыма – все бы сдохли. Если тебе жить надоело, ты скажи, я тебя по дружбе за просто так зарежу.

Солдат осклабился в ответ на шутку, хотя на самом деле никакая это была не шутка. Леснаки такими вещами не шутят.

Марцун снял с полки корзину с сушеными хлебцами, протянул незадачливому кашевару.

– Это кидай в котел. Разварится – получится каша.

Отец Агор наклонился, осторожно понюхал мешочек с привадой.

– Любопытные у тебя снадобья хранятся.

– Я приваду не курю и на сторону не продаю. Для дела нужна. У меня еще и рыбья привада есть.

– И куда ты травленую рыбу деваешь? – спросил Дзз-э.

– В садок пускаю. А как оклемается, то ее и в ушицу можно.

– Логично, – произнес непонятное слово монах. – А чем ты вообще здесь питаешься?

– Грибы, ягоды. По времени бортничаю, рыбка опять же…

– Что значит «бортничаю»?

– Мед собирает, – ответил за Марцуна леснак и тут же спросил: – Колоды сам ставишь?

– Сам. Я мед люблю. На охоту редко хожу, бью боровую птицу. Крупного зверя не трогаю, куда он мне?

– Птицу травленую тоже в садок сажаешь?

– Я на приваду только певчую птицу приманиваю. Вдоль по тракту в каждом постоялом дворе клетки с моими соловьями висят.

– Хороший соловей дорого стоит. Деньгами как распоряжаешься?

– На себя трачу. Хлеб покупаю вон, лепешки сушеные. Сам-то я хлеб не сею, не родится в лесу. Иной раз кое-что из тканой одежды. Жены у меня нет, прясть да ткать некому. Вот и приходится покупать. Так что зря ваши люди укладку с деньгами искали: ни серебра, ни золота у меня не водится.

– Логично, очень логично. А ты, часом, не отшельник?

– Проверяйте… – Марцун пожал плечами. – Вам лучше знать, какие отшельники из себя. По деревням о них всяко болтают. Одни считают отшельников святыми, другие – дьяволами, а я ни одного отшельника не видел, какие они – не знаю, а придумывать не хочу. У меня и правда, как вы говорите, слишком логичная, чтобы еще выдумкой приправлять. Дьяволов я тоже, сколько живу, не видал. Нечего им в лесу делать. Да и святых в чащобе не густо, разве что вы забрели.

– Кто же тогда в лесу есть?

– Звери.

– Какие? Из тех, что достойны упоминания.

Леснак, хотя и любил соваться в чужой разговор, на этот раз молчал. Видно, его уже выспрашивали о лесном народе, и он теперь ждал ответа от Марцуна.

– Зубр водится, – начал Марцун, – сохатый опять же. Медведь встречается. Волков много. Рысь живет, росомаха порой забредает. Кабанов полно. У заглохших озер кастерсы есть. Этих я видал, хотя зверь сторожкий, так просто не встретишь.

– Бобры, что ли?

– Нет. Бобров и здесь много, а эти – кастерсы. На бобров похожи, но здоровущие, против бобра вчетверо. Охотники, которые в те края забредают, кастерса болотным медведем кличут, хотя кроме величины у кастерса с медведем ничего общего. Он бобру сродни.

– Это не вухур случаем?

Вот и назвал монах вухура. Значит, наслышан.

– Кто ж его знает? – Марцун пожал плечами. – О вухурах болтают еще больше, чем об отшельниках, а правды еще меньше. Сам я вухура не встречал, а врать, опять же, не буду.

– Но следы видел?.. Какие-нибудь особенные.

– Следы все особенные, но я любой след разберу. Хуторские говорят, будто след у вухура ничем не отличается от медвежьего. Как он может ничем не отличаться, если медведь на четырех ногах ходит, а вухур, подобно человеку, – на двух? Кто вам такое говорит, пусть сам вухура и ищет.

– Странное дело: весь век в чащобе, а вухура не видал и об отшельниках только сказки слышал…

– Вы бы еще про дикую маму спросили. Зверей я знаю любых, а за сказками в деревню идите, их там много порасскажут.

– Кто такая дикая мама? – спросил Агор, не обращая внимания на усмешку леснака.

– Еще одно чудо небывалое. Ежели малыш, который титьку сосать не бросил, в чаще заплутает, его искать начинают всей деревней. День на третий-четвертый находят. Через такой срок от дитяти и косточек не должно остаться, а малыш живехонек. Спрашивают: кто тебя кормил? А он отвечает: «Мама». Других-то слов еще не знает. Это дикая мама и есть.

– А на самом деле кто?

– Никого. Сказки это. Сбыточное ли дело, чтобы годовалое дитя, которое еще ходить толком не может, в чащобу забрело? Девки по вечерам прясть собираются и развлекают друг дружку такими байками.

– Ты вот что скажи, – спросил Дзз-э, – гнилые озера, где кастерсы водятся… можешь нас туда проводить?

– Даже не знаю. Лет пятнадцать не был, поди все тропы позарастали, а новые протоптаны. Найду ли дорогу…

– Кем протоптаны?

– Зверьем, кем же еще. Кабанами… Да и зачем вам проводник, если с вами леснак идет?

– Леснака, стало быть, признал, – заметил отец Агор.

– Чего не признать-то? Дело привычное. Леснаки ко мне забредали, и никакого худа я от них не видал. Это они к землепашцам не склонны и городов на дух не переносят, а когда заимка в чаще стоит, то заходят на огонек.

Леснак молча кивнул, так что волосья окончательно скрыли глаза.

– Что ж ты их раньше не назвал?

– Я зверей называл, а леснак – человек не хуже нас с вами.

Монах поджал губы, но ничего не возразил.

– Я так понимаю, – подвел итог Марцун, – что вам вечерять пора и на покой отправляться. Завтра снова в поход идти. Коли вы на заглохшие озера нацелились, то туда путь долгий и непростой. Устраивайтесь в доме, а я на вольном воздухе. Мне не впервой. Только смотрите, чтобы дружинники ваши ручонки не запустили куда не следует. А то нанюхаются привады птичьей или, пуще того, рыбьей – и пойдут куролесить. Хорошо, когда с утра прочухаются, а то могут и концы отдать.

– У меня никто лапу в чужое не запустит, – прошелестел Дзз-э.

Странно, такой человечина громадный, а голос – словно камыши шуршат на рассвете.

– Вот и славно. Тогда покойной ночи.

Ночевать на улице возле собственного дома еще не приходилось, но Марцун легко обустроился. Выбрал местечко, расстелил плащ и успел улечься, когда из дома вышел Дзз-э, отыскал в темноте Марцуна, молча присел рядом. Хочет что-то спросить или рассказать? Марцун ждал.

– В наших краях нет таких бобров, как у вас. У нас водится морской бобр – калан. Он не слишком большой, хотя в море много огромнейших зверей. Бобры не должны быть очень большими. И я думаю: может быть, кастерс – это все-таки тот самый сказочный вухур? Он нам очень нужен.

– Нет, – твердо ответил Марцун. – Кастерсов я видел, а в молодости даже охотился на них. Это просто зверь, у него отличная шкура и вкусное мясо. А вухур, если такой вообще есть, это человек, такой же, как я или ты. Наше сходство стократ перевешивает отличия. Если бы у меня была сестра, я бы отдал ее за такого, как ты, без малейших сомнений. И у вас были бы чудесные дети, мои племянники.

– Какой я человек? В этом походе я командую дружиной, а дружинники промеж себя называют меня рыбоедом.

Так вот откуда волосатый Дзз-э! Странники рассказывают, будто далеко на закате, где колышется океан, обитают рыбоеды – люди с рыбьими хвостами. Живут они в лодках, а на берег сойти не могут. Речью не владеют, только шипят, словно пена на камнях, или ревут раненым зверем. Питаются одной рыбой и никакой другой пищи не принимают. Марцун считал, что все это сказки шатущих людей, однако вот он, рыбоед – прекрасно ходит по земле, ест с дружинниками из одного котла, и никакого хвоста у него не заметно. Вот насчет лодок надо будет поспрошать. Должно же в рассказах хоть что-то быть правдой.

Промолчать было бы неудобно, и Марцун начал говорить:

– Я тоже ловлю рыбу. А по хуторкам вдоль опушки рыбу заготавливают на зиму: сушат и в бочках солят. Копи соляные там неподалеку есть.

– Рыбу они где берут? Ни реки приличной, ни озера я тут не заметил.

– Река есть, только очень далеко. Но по весне она разливается и затопляет всю окрестность. Потому леснаки наши места не любят. Они к сухому привычны. Во время разлива рыба, в основном щука, заходит во всякий ручеек, в любую канаву, и ее там запирает. Потом мужики проходят по бочажинам с бреднем и выгребают все до последней рыбешки. Все равно она в бочажинах задохнется.

– Умно, – признал рыбоед и тут же вернулся к прежнему вопросу, который, видимо, очень его интересовал: – Раз на заросших озерах встречаются удивительные звери, то не может там же обитать и вухур? А то будем бродить месяц неведомо где, а вернемся ни с чем.

– Я уже говорил и скажу еще: вухур, если такой существует, не обитает, а живет. Это человек, на человека нельзя охотиться.

– К несчастью, можно, – Дзз-э вздохнул. – К тому же мы не собираемся убивать вухура. Нам приказано во что бы то ни стало поймать его живым.

– Кем приказано?

– Князем.

– С каких пор житель моря слушает княжеские приказы?

– У него в плену мой брат. Княжеский отряд сумел подкрасться незаметно, многие были на берегу. Дружинники убили несколько человек, а моего брата схватили и увели с собой.

– И после этого ты пошел на службу к князю?

– Князь сказал, что отпустит Пшухха, если я сумею достать живого вухура.

– И ты поверил князю?

– Он обещал.

Марцун безмолвно поник головой. Возражать и объяснять что-то было бессмысленно. Есть еще в мире народы, для которых данное слово важней жизни. Почему-то такие люди считаются среди лживых умников дикарями.

– У леснака такая же история?

– Не знаю, я не спрашивал. Наверное, такая же.

Немного помолчали, потом Марцун сказал:

– Не думаю, что вы сумеете изловить вухура, но в любом случае твой брат должен быть на свободе. И родной человек леснака – тоже. Когда ваш поход закончится, я найду вас и постараюсь помочь. Я не князь, но это я обещаю.

Не дожидаясь ответа, Марцун улегся, закрывшись плащом с головой.

– Сейчас надо спать. Завтра у всех будет много дел.

Марцун умел просыпаться от любого самого неприметного шороха. И сейчас он насторожился оттого, что почувствовал: рядом есть кто-то. Открывать глаза не стал, все равно вокруг беспросветная темень.

– Слушай, – сказала темнота. – Они спят.

– Знаю, – ответил Марцун одними губами.

– Если припереть дверь твоего дома корягой, а потом поджечь дом, никто не сможет выбраться наружу.

– Я не стану этого делать.

– Почему? Там враги.

– Во-первых, не все они враги, но, даже будь они врагами все без исключения, сейчас они мои гости, а гостей жечь нельзя.

– Жаль. Ведь они не остановятся, а пойдут дальше.

– Ты боишься? Неужели ты не сумеешь уйти от них?

– Я ничего не боюсь, – ответила тьма. – Я просто не хочу, чтобы они расхаживали по моей чаще.

– Чаща не бывает чьей-то. Она всеобщая.

– Я знаю. И все-таки жаль, что ты не хочешь сжечь чужаков. Мы бы поставили тебе новый дом.

– Мне не нужен новый дом. Мне хорошо в этом.

Ничто не шелохнулось в ночи, не хрустнула ни единая ветка, но Марцун знал, что ночной гость исчез так же беззвучно, как и явился.

Утром началась привычная предвыходная суета. Кашу варить не стали, и кашевар без зазрения совести выгреб остатки сушеных лепешек и порубленного глухаря, оставив Марцуна безо всего. Тот не возражал: пусть все забирают, лишь бы поскорей ушли.

Оставшись один, Марцун занялся делом. Свежим веником вымел пол – удивительно, сколько сору натащил десяток солдат! В тлеющий очаг кинул пучок душицы, чтобы удалить чужой дух. Потом тонкой жилкой принялся зашивать набитую мохом кожу глухаря. Через полчаса работа была закончена. Марцун прижал чучело к груди, пригладил перья. Глухарь вздрогнул, пару раз неуверенно тэкнул и вдруг взорвался дробью щелкоток и скрежетом, какой только весной во время тока можно услышать.

– Что, брат, – спросил Марцун, продолжая прижимать к сердцу воскресшего глухаря, – трудно тебе пришлось? Тяжело было вот так-то помирать? Но ты извини, не было у меня выхода. Как бы я объяснил, зачем в лес убежал? Леснака так просто не обдуришь, ему надо добычу представить. Да и любому бывалому охотнику – тоже. Я же не знал, что среди них леснак есть. Но удачно поберегся. Вот скажи, куда такой сборный отряд собрался? Неужто и впрямь вухура ловить для княжеского зверинца? Ох, не верится мне…

Глухарь продолжал самозабвенно токовать, словно собрался пропеть все недотокованное в прежней жизни.

– Ладно, лети. Набирай новой крови и плоти да меня не забывай.

Глухарь расправил крылья в полтора аршина и с громким «шурх» поднялся в воздух. Через минуту он затерялся среди елей, словно и не было здесь никогда величественной князь-птицы.

На лес опустилась наконец живая тишина, переполненная самыми мирными звуками. Ни один из них не возмущал слух и казался частью извечного молчания. Тем более странно и болезненно прозвучал вскрик Марцуна, по-прежнему недвижно сидящего около дома. Крик короткий, тонкий, но проникающий в самые глубинные закоулки чащобы. Кому подражал Марцун, кто из лесных жителей так кричит – неведомо. Люди редко слышат этот вопль и не знают, чей голос возмутил тишину. Но охотники и дровосеки, что опытней прочих, немедля бросают дело и уходят в мелколесье или на поляну.

– Что это было? – спросит новичок.

– Сердится. Уходить надо.

– Кто сердится? Леший, что ли?

– Тьфу на тебя! Кто этого лешего видал? Но – сердится. Останешься где был – так там тебя деревом задавит.

– И что теперь? Делянку бросать?

– Зачем же?.. Завтра вернемся – все будет тихо. А на сегодняшний день шабашим.

Кто так кричит, не знал даже сам Марцун, но он умел подражать любым голосам и использовал это умение всякий раз, как нужно.

В ответ на призыв с ветки слетела крикливая сойка, доверчиво опустилась на подставленную руку. Марцун наклонился к сойке и зашептал тише даже, чем разговаривал ночью с явившимся голосом. Сойка слушала, склонив голову набок, словно разглядывала что-то соблазнительно вкусное, но вызывающее сильные опасения.

– Все поняла? Умница. На вот тебе…

Марцун протянул на ладони пару темных зернышек. Сойка быстро склевала угощение, слегка ущипнув дарующую ладонь, склонила головку на другой бок, испытующе поглядывая в лицо Марцуну.

– Больше не дам, – отрезал Марцун. – Опьянеешь.

Сойка застрекотала – не понять, довольно или нет – и, мигая лазоревыми зеркальцами на крыльях, исчезла среди елок.

– Вот и все, – сказал Марцун, верный привычке одиноких людей разговаривать сам с собой. – Теперь остается только ждать. Схожу-ка я покуда на ручьевину, покопаю корней аира. А то совсем без хлеба – скучно.

* * *

Вторую неделю небольшой отряд пробирался чащобами бескрайнего леса. Светлые сосновые и мрачные еловые боры остались позади, местность полого спускалась к заросшим озерам, где среди жирных трав кормились гигантские бобры, давно вымершие в иных местах, и ворочались в жидкой грязи вовсе несусветные допотопные чудища. Деревья здесь не вырастали, а, кажется, только засыхали, немощные, облепленные паутиной. Птицы в этой местности не пели, лишь иногда над верхушками низкорослых деревьев с меланхоличным «кра-кра» пролетал ворон. И еще какая-то безумная сойка преследовала отряд, изводя всех громким стрекотом.

– Предупреждает, что люди идут, – объяснял леснак. – Сойка – птица вредная, привяжется – всю охоту испортит.

– Пристрелил бы ты ее, – посоветовал кто-то из дружинников.

– Ты ее есть будешь?

– Вот еще, гадость такую. В рот не возьму.

– Значит, и стрелять нечего.

Воин отошел, бормоча что-то про дикарские нравы.

Потом леснак объявил, что где-то поблизости имеется человеческое жилье. Пахло дымом, причем не пожаром и не костром, а смирным огнем очага.

Сразу выяснилось, кто действительно командир в отряде. Отец Агор разделил отряд на две части. Девятерым дружинникам было велено сидеть затихарившись, огня не жечь, между собой не говорить, чтобы все было так смирно, чтоб даже сойка не заподозрила дурного. Сам Агор вместе с леснаком, рыбоедом и тем дружинником, что поздоровей, отправился проведать жителя, засевшего в этакой дали. Полулюдям, как их презрительно звали в столице, были даны особые указания, а дружинник, как обычно, оставался на подхвате.

Леснак быстро обнаружил забившуюся в самую крепь избушку, крытую пластами бересты. Это была не землянка, а вполне приличный домок, в одиночку такой не выстроишь. Кто помогал строить келейку, откуда пришли помощники, куда потом делись – рассказывают по далеким деревням, и рассказы эти сильно разнятся. Одни врут, что трудились в пустыне мужики из окраинных деревень, которым плачено золотом и божьим благословением, другие брешут, будто обитатель кельи привел мастеров, что ладили княжий терем, и больше этих людей живыми не видели. Поди разбери, где истина, где молва, если никто не знает, где в чащобе стоит келья и какова она собой.

Теперь избушка-невеличка въявь объявилась перед путешественниками.

Отец Агор дал знак спутникам отойти подальше и ударом ноги сбил дверь. Монаху показалось, что навстречу вышло его зеркальное отражение: такой же изможденный худой человек в длиннополой серой рясе и тяжелых калигах на кожаных ремнях.

Никаких переговоров, никакого словесного объяснения не было, вместо этого сразу вспыхнул огонь. Противники стояли, выставив ладони, словно катили друг на друга огненный шар. Спокойные позы, отрешенные лица – ничто не указывало на бушующее напряжение.

Потом раздался неторопливый голос:

– Ты ослаб, Агор. Праздная жизнь в княжьем тереме не пошла тебе на пользу. Через минуту ты не выдержишь, и я сомну тебя.

– Ты поглупел, Мантир, – ответил монах. – Одинокая жизнь в чащобе не пошла тебе на пользу. Чтобы смять тебя, мне не потребуется и минуты.

Сбоку от бойцов протиснулись леснак и рыбоед. Взмах двух рук: когтистой и с перепонками между пальцев, и шея отшельника оказалась сдавлена тонкой, но прочной серебряной цепью. Тот, кого звали Мантиром, захрипел, упустив огонь, ухватился за цепь, пытаясь сдернуть ее, но пересилить леснака и рыбоеда не получалось.

Теперь отец Агор мог бы не торопясь сжечь отшельника, но он опустил руки, и огненный шар погас.

– Вот так-то… – произнес монах. – Ни один простой человек не сумел бы подойти к нам во время поединка, но в мире есть еще и не простые люди. Они и накинули на тебя узду.

Мантир захрипел, дернулся, стараясь высвободиться.

– Не мучайся зря. С цепью на шее ты не сможешь колдовать, а вот придушить тебя для любого из нас проще простого.

– За чем дело стало? – просипел пленник.

– Ты не поверишь, но мне просто хочется с тобой поговорить.

– Так и говорил бы.

– А ты мне позволил? Ты напал, прежде чем я успел раскрыть рот.

– Ты рассчитывал на что-то иное? Я ушел из монастыря, покинул город, забился в лесную пустынь, а ты явился за мной с воинской силой. Что я мог подумать и что должен был делать? Я знаю, что всех бежавших от твоей страшной власти ты сжег. Я последний из настоящих отшельников. Что мне оставалось делать? Только защищаться.

– Логично, – признал отец Агор. – И все же прежде, чем я сожгу тебя, пойдем поговорим.

Закованного отшельника вывели из кельи. Леснак вбил свою рогатину в расщелину старой ивы, затянул на рукояти конец цепи, Дзз-э вогнал в другой ствол гарпун, которым был вооружен, накинул на него серебряную петлю. Агор проверил, хорошо ли затянута цепь.

– Как, Мантир, не слишком жмет? Колдовать ты не сможешь, а я могу удавить тебя в любую минуту. Вы трое, – обратился он к помощникам, – ступайте к засидке, скажите остальным, чтобы шли сюда. А я пока побеседую со старым приятелем.

Выждав минуту, чтобы свидетели отошли подальше, отец Агор еще раз подергал цепь и произнес с улыбкой:

– Так мне нравится беседовать. Ничуть не хуже, чем в застенке в присутствии глухонемого палача. Значит, ты бежал из монастыря, не желая войны со мной. Замечательно. Примем как рабочую гипотезу. Хотя ты мог просто покориться, и никакой войны не было бы. Особенно это важно сейчас, когда столице и всей стране угрожает напасть. Ты это знаешь? Или ты называешь ее другими словами, скажем, «беда» или «погибель»… Вижу, что знаешь. И сразу твой благородный поступок обретает иной смысл. Признайся: ты бежал не от меня, а от напасти, зная, что в этой глуши она тебя не достанет. Решил пересидеть в пустыни лихое время, чтобы потом остаться единственным обладателем силы.

– Даже если так, в том нет преступления.

– Согласен. Как видишь, я всегда соглашаюсь с разумными доводами. Но тут есть еще одна тонкость. Маленькая, тоньше волоса, но способная вновь все изменить. Напасть копится где-то за пределами нашего мира, и рано или поздно она прорвется сюда, уничтожив страну. Это может случиться через несколько лет, а может – хоть завтра, если ее немного подтолкнуть. Сделать это могут лишь два человека: я и ты.

– Как видишь, я этого не сделал.

– Такой поступок делает тебе честь. Я благодарен тебе за него. Поглядеть небрежным взором, так ты не колдун, а агнец. Несовершенное злодейство – как это красиво! Да, ты не вызвал всеобщую гибель, но что может взбрести в твою голову, одуревшую от одиночества? Я не имею права рисковать.

Отец Агор вздел руки долу, словно произносил проповедь перед паствой. Скованный Мантир молча ждал.

– Самое занимательное в нашей истории, что с напастью можно довольно легко справиться, хотя такой способ вызовет недовольство многих. Пять чистых сердец – и напасти как не бывало. Но тут нельзя брать кого попало: в пятерку обязательно должны входить леснак, рыбоед, вухур – да-да, я знаю, что вухуры существуют и живут где-то здесь… Кроме того, два обычных человека: мужчина и женщина. С дикарями дело обстоит просто: среди них полно народу, чистого сердцем. Но, чтобы не рисковать, следует выбирать тех, кто помоложе. Молодые леснак и рыбоед у меня есть. Сюда я пришел за вухуром, и ты поможешь его поймать.

– Если я откажусь или не сумею помочь?

– Тогда я придушу тебя, а вухура поймаю сам. Просто это будет труднее и дольше.

– Ну а если я расскажу все, что знаю о вухурах? Ведь на охоту ты меня не возьмешь и с цепи не спустишь. Помочь я могу только словом.

– Если твой рассказ окажется полезным, ты останешься жить.

– Это уже что-то. В конце концов, мне незачем хранить тайны вухуров, и я расскажу, что знаю.

– Рассказывай. Я дал слово: ты будешь жить.

– Здесь неподалеку есть заросшие озера…

– Знаю. Как раз туда я собирался идти.

– Северное озеро, самое большое из всех. Посреди озера – остров, хороший, сухой. На этом острове – деревня вухуров. Сколько их там, не знаю, но много. Так просто на остров не попасть. Полагаю, что вас вухуры давно соследили и, когда вы подойдете к озеру, они уведут вас дальше на север. Лодки, на которых они переправляются на остров, вухуры утопят или угонят куда-то. Вплавь до острова тоже не добраться: сам понимаешь, озеро заросшее – сплошная трава и вязкий ил. Впрочем, от деревни вам проку немного, там останутся только старики и дети – и ни одного воина. Воины станут заманивать вас на север в совсем уже непроходимые чащобы, и что вас там ожидает, я не знаю. Два года назад сюда приходил отряд: охотники и дружина. Меня они не заметили, а к озерам вышли и двинулись по следам вухуров. Назад не вернулся ни один.

– Теперь ясно, куда делась ватага, посланная два года назад. Жаль, что они погибли: там были лучшие следопыты и воины.

– Там не было леснаков.

– У меня тоже только один леснак.

– Все равно я не понимаю, как ты собираешься пленить молодого вухурского воина, да еще чистого сердцем. Такие в плен не сдаются.

– Мне не нужен воин, мне нужно только сердце, а в какой груди оно бьется, не так важно. Сойдет и детеныш, лишь бы он понимал, что происходит. Я не буду посылать их в битву, их надо всего лишь принести в жертву, а в этом случае куда проще иметь дело вовсе с юнцами. Воин может сопротивляться, а среди сопляков некоторые сами согласны погибнуть на алтаре.

– Интересно – кто?

– Прежде всего рыбоед. Этот считает, что лучше сразу умереть, чем жить в плену. А еще – ты не поверишь! – девушка. Не так просто было ее найти – лучшую из женщин. Но я нашел. Видел бы ты, как она хороша! Будь мне хотя бы лет на пятнадцать поменьше, я бы не упустил такую красотку.

– Ты случайно не забыл о монашеском служении?

– Оставь. Покаяние придумано специально на этот случай. Но я сейчас говорю о другом. Девица считает, что должна погибнуть ради спасения всего народа. Она с восторгом представляет жертвенный алтарь, усыпанный цветами, и прочую вполне бесполезную красоту. Если у меня найдется время, я постараюсь сделать для нее эту малость. На самом деле все будет куда проще. Палач, а вовсе не жрец вспорет грудь всем пятерым и вырвет сердце. Мне придется постараться, чтобы никто не умер прежде времени. Жертвы должны быть живы и в сознании. Им надо все видеть и понимать. Они увидят, как великий князь пожрет трепещущие сердца. После этого светлейший исполнится силы. Ему не придется даже сражаться с напастью, она сама скукожится и исчезнет. Ты давненько не видал нашего государя. Тридцать лет назад то был удалой красавец, заправский сердцеед… разумеется, в переносном смысле. Сегодня он превратился в скорченного сморчка, который еле таскает ноги. Но именно сейчас он станет сердцеедом в самом прямом значении этого слова. Не правда ли, забавно?

– Не понимаю, зачем ты рассказываешь мне эти гадости, – сморщился Мантир.

– Видишь ли, я не знаю, что тебе известно, а что нет. Неопределенность – самое отвратительное состояние, она всегда чревата неожиданностями. Зато теперь я знаю все, ты знаешь все, и князь тоже знает все.

– В народе говорят: что знают трое, знает и свинья.

– Зачем же сразу – свинья. Животное, умеющее только хрюкать и валяться в грязи. Куда лучше было бы сказать: птичка. Например, вот такая…

Отец Агор вскинул руку, с желтого ногтя сорвалась искра, и сойка, сидевшая неподалеку на ветке, не успев вскрикнуть, упала на землю комком смятых перьев.

– Вот так, – довольно произнес отец Агор. – Теперь кое-что знает и тот, кто послал сюда своего соглядатая.

– Неужели в живых остался еще кто-то из колдунов?

– Что ты… Обычный человек. Просто он слишком долго живет в чащобе подобно отшельнику, а такое ни для кого не проходит даром. В результате он соприкоснулся с природной магией – вернее, природная магия соприкоснулась с ним. Но он возомнил о себе много и полагает себя хозяином леса.

– Зачем ему знать твои гадкие тайны?

– Я думал, ты догадаешься сам. Я же говорил: чтобы изничтожить напасть, нужно пять чистых сердец. У меня есть юный леснак, точнее лесначка, есть рыбоед, а со дня на день появится вухур. Есть даже лучшая из женщин. Но у меня нет чистого сердцем мужчины! Это та малость, которой соглядатай не должен знать. Выбор слишком велик. Мне не нужен случайный обормот, вообразивший себя героем. В жертву годится только самый лучший из мужчин. Так вот, ежели недоделанный отшельник теперь, когда ему стало кое-что известно, бросит свой скит и отправится спасать своих, предназначенных в жертву, товарищей по несчастью – значит, он и есть лучший из мужчин. Я не намерен ему мешать, он явится в мои руки сам. И нечего морщиться. Ты можешь сказать, что я негодяй, палач и убийца; что истинный людоед – я, а не выживший из ума князь. В чем-то ты будешь прав. Но противу твоей правды скажу так: убив пятерых невинных, я спасу многие сотни людей, спасу город, спасу государство! Подумай, что важней, а потом можешь проклинать меня.

Подошли дружинники, оставленные ожидать в засидке. Один из них, помимо обычного в походе снаряжения, тащил деревянные колодки необычного вида. В отряде считали, что они нужны для вухура, которого собирались взять живьем. Однако пыточной приспособе нашлось иное применение. Отшельника забили в колодки, так что при всем желании он не смог бы достать цепи. Особо следили, чтобы не было в цепке слабины, но и чтобы не придушить пленника ненароком.

Мантир не сопротивлялся, лишь заметил словно между прочим:

– Кто-то обещал меня отпустить.

– Не было этого, – возразил Агор. – Я обещал сохранить тебе жизнь – и я ее сохранил. Разве ты умер? Думается, что нет. А отпустить тебя на свободу? Этого я не обещал, и не будет такого никогда.

Как ведомо всякому палачу, да и каторжнику тоже, колодки на смиряемых набивают трояким способом. На ноги – тогда колодник сидит на земле и не может двинуться. На руки – способ более мучительный, но некоторые ловкачи умеют от ручных колодок освободиться. И наконец, когда колодки набивают на шею, – самый изуверский способ, не пытка даже, а медленная казнь. Мучимый может ходить, придерживая дьявольский инструмент руками, но не способен лечь, да и сесть толком деревянный воротник не позволит. Именно так и сковали отшельника, а цепь на этот раз закрепили на колодке там, где достать ее было совершенно невозможно.

– Видишь, сколько трудностей ты мне доставил, – пожалился отец Агор. – Куда как проще было придушить тебя – и дело с концом. Но я обещал, и ты будешь жить. Придется волочить тебя в княжий град. Но и там я не посажу тебя в подвал. Ты будешь прикован к стене в одном из покоев моей скромной кельи, чтобы я мог всякую минуту любоваться тобой. Ты будешь сидеть смирно, а вздумаешь орать или ругаться, то на этот случай существует кляп.

– Ты всегда был добр, – просипел Мантир перехваченным горлом.

Пленника привели в хижину, привязав вдобавок длинным ремнем, чтобы он не убрел куда ненароком. Отец Агор выделил двух дружинников, которые должны были кормить и поить Мантира, поскольку сам он достать рта не мог. Надлежало также выносить поганую кадушку и особо следить, чтобы серебряная цепка не ослабла, но и не задавила отшельника.

Сам Агор вместе с остальными членами отряда отправился к заросшим озерам, расстилавшимся примерно в двух днях пути.

Вода в заросших озерах была буро-красной из-за множества гниющих трав. Берега заболотились, выход к воде покрывал плывун, колыхавшийся при каждом шаге. Чувствовалось, что под тонким слоем мха и переплетшихся трав находится живая вода и плавают рыбы. Лишь в одном месте, где возле берега поднимался песчаный пригорок, к воде был удобный подход. Именно там сухую почву испещрили следы. Следов было много, и разных. Очевидно, животные, которых немало водилось в окрестностях озер, ходили к удобному спуску на водопой. Чаще всего на иловатом урезе воды отпечатывались копытца кабанов. И здесь же, причем не у самой воды, а чуть выше, среди кабаньих копанок, четко отпечаталась нога, удивительно похожая на человеческую, но вдвое шире, какой ни у одного человека не встретишь. Ступня глубоко впечаталась в разрыхленную почву, так что удавалось разглядеть пять пальцев, один в один как у человека.

– Медведь, – заключил пожилой дружинник, увлекавшийся прежде охотой. – Только он может этакую ногу оставить. Вона пятка какая… у других зверей такой не бывает.

Леснак склонился, пристально разглядывая след и, кажется, даже обнюхивая его.

– Это не медведь. Таких следов прежде мне не попадалось. Возможно, это вухур.

– Почему он не подошел к воде? – спросил монах.

На этот раз леснак явно нюхал воду. Потом брезгливо сморщился и ответил:

– Потому что вода отравлена. Упаси вас лесные боги этой воды рукой касаться, а не то чтобы пить. Рыбьей привады там понасыпано – у встреченного охотника с десятую долю столько не было.

– Где, в таком случае, заморная рыба?

– На лодках подплыли и сеткой все выгребли.

На этот раз пришла очередь рыбоеда брезгливо морщиться, но он ничего не сказал.

– А этот след зачем? – продолжал допытываться отец Агор. – Видно же, что нарочно оставлен.

– Именно для того и оставлен, чтобы мы его заметили и пошли вдоль следов. Уводят нас, не хотят, чтобы мы куда не надо совались.

– Понятно… – протянул отец Агор, припомнив предостережение отшельника и судьбу прошлого отряда. – Делимся здесь на две группы. Ты, Ждан, – обратился он к бывшему охотнику, – берешь шестерых дружинников и идешь по следам. Особо не геройствуйте, тропите след с опаской. Вухуры там будут ловушки ставить. Но тревожить их нужно постоянно, чтобы они не вздумали назад поворачивать. А я с остальными сунусь туда, где они не хотят нас видеть.

Отряд быстро разделился: Ждан повел своих искать смерти, разбирая следы, так похожие на медвежьи, а Агор с двумя недолюдками и одним дружинником отправился вдоль заросшего берега на поиски переправы на остров, хорошо различимый благодаря купе деревьев.

Прошли не так много, когда леснак указал, что в одном месте плывун примят и даже прорван. Значит, здесь ходили. Отрава до этого места не дотекла, и рыбоед первым ступил на проминающийся моховой ковер. У самого края, где пышно разрослась осока, он осторожно сполз в свободную воду и без всплеска нырнул. Появился через минуту, шумно выдохнул и сказал:

– Там лодка притоплена. Попробую достать.

Второй раз возился гораздо дольше, зато вынырнул, держа в зубах конец грубой веревки. Кинул его ждущему дружиннику, приказал:

– Тяните, только осторожно. Челнок непрочный, можно нос обломить.

Чтобы вытащить находку, пришлось впрячься в работу даже отцу Агору, но в конце концов склеенная из коры лодчонка была вытащена на мох. Перевернув, вылили из нее грязную воду и ил, спустили разом полегчавшее суденышко на воду и переползли в него. Весел в лодке не оказалось, но рыбоед улегся на нос и принялся грести ладонями. Сразу стало понятно, что недаром у него между пальцами перепонки. Лодка побежала, как не у каждого с веслами пойдет.

Через две минуты причалили к острову и скрылись в кустах. Неподалеку на берегу сохло несколько перевернутых лодок. Сверху на них были набросаны охапки камыша, чтобы с того берега не было ничего видно.

Одну лодку спустили на воду. Она была и прочней, и ходче той, на которой приплыли. Кроме того, в ней оказались две пары весел. Остальным лодкам дружинник споро пробил дно. Теперь, если успеть отчалить, можно не опасаться погони.

Крадучись, пошли вглубь острова. Домов и отсюда видно не было. Но не в норах же ютятся вухуры. Скорей всего, копают землянки. Высокий, сухой остров позволяет такое.

До поселка, каким бы он ни был, четверка не дошла, поскольку встретилась с местным жителем.

Девчоночка с двумя пустыми бадейками в руках вприпрыжку спускалась к озеру. Сколько ей лет – сказать бы не мог никто. Судя по росту – лет пять, но раз девочку отпускают одну по воду, значит, она уже большенькая. Кто их разберет, это же вухурка, а не просто дитя.

Босые ножки с силой ударяли в землю, из-под пяток летел песок, и даже отсюда было видно, что таких ног у обычных детишек не сыщешь: велики да и косолапы. А в остальном – девочка как девочка, несмотря на жару обряженная в пушистую шубку. И лишь когда вухурка подбежала совсем близко, стало ясно, что никакой шубки нет, а есть собственная шелковистая шерстка.

– Хватай! – выдохнул Агор.

Леснак призрачной тенью скользнул наперерез девочке. Последовал мгновенный бросок, кадушки упали на землю, однако ни единый звук не сопровождал нападение. Как похититель умудрялся прятаться на открытом месте, оставалось его тайной, но через полминуты он появился на берегу и первым впрыгнул в лодку. Вторым был рыбоед, который сразу схватился за весла. Едва все четверо очутились в лодке, Дзз-э в несколько могучих гребков пересек открытую воду, и лодка, притопив полосу высокой травы, ткнулась в плывун. Весла были брошены на мох наподобие хилой гати, мокрый Агор переполз по ним на плотное место. Затем перебрался дружинник и леснак с пленницей на руках. Дзз-э задержался на полминуты, чтобы продырявить лодку и затопить ее. Разумеется, плывун оказался смят и истоптан, так что лишь слепец мог не заметить место высадки. Но в поселке еще не хватились пропавшей девочки, и у похитителей было время уйти подальше.

Бежали молча, не особо заботясь скрывать следы. Остановились через полчаса, когда отец Агор начал ощутимо задыхаться. Рыбоед, не бросивший свою острогу, забрал у леснака и его рогатину. Оружие охотника бросать нельзя, а доверить товарищу – можно. Леснак перехватил девочку поудобнее и теперь держал ее, словно собственного ребенка. Вухурка уже не вырывалась и не пыталась кричать, но смотрела зверенышем, что у нее замечательно получалось.

– Кусается, – сообщил леснак, разглядывая укушенную руку.

– Сейчас рот ей заклею и ноги свяжу, – произнес отец Агор.

– Не надо. У меня не сбежит, и кусаться я ей больше не позволю.

– Святой отец, – спросил дружинник, – а как же второй отряд? Ведь они там остались.

– Боюсь, они уже не вернутся, – ответил монах, – но они должны отвлечь на себя вухуров, чтобы погоня за нами не началась как можно дольше.

Видимо, Агор знал, кого выбирает себе в напарники, поскольку дружинник больше не интересовался судьбой товарищей.

От кельи отшельника до заросших озер добирались два с лишним дня, а назад домчали за сутки. С точки зрения отца Агора в келье царил совершеннейший порядок. Отшельник с колодкой на шее сидел на цепи, караульщики отдыхали, маясь бездельем.

– Как дела, друг мой? – приветствовал Агор поверженного врага.

– Плохо. Вели своим приспешникам, чтобы кто-нибудь мне затылок почесал. Иссвербился сил нет, а не достать.

Монах лишь усмехнулся в ответ, но Дзз-э склонился над пленником.

– Бр-р!.. Да у тебя полная башка вшей. Они тебя вусмерть заедят. Где только разжился таким богатством?

– Так это не я! Это вот он, гнида паршивая! – отшельник кивнул на одного из стражей.

– Ну-ка подержи, – произнес леснак, передавая вухурку напарнику. – Гляну я на эту заразу.

Из котомки леснак добыл кисет, насыпал в хозяйскую чашку едко пахнущего порошка, плеснул воды из корчаги, размешал пальцем и, ухватив дружинника за лохмы, принялся мазать ему голову.

– Ты чево, чучундра немытая? – закричал дружинник, тщетно пытаясь высвободиться. – Кто тебе, грязной твари, позволил человека хватать?!

– Кто из нас грязный? – прошипел леснак. – Ходил бы в баню чаще, не было бы вшей. Когда парился последний раз?

– Вошь тепло любит, а чистоты не боится, – отбрехивался дружинник.

– Вот и хорошо… – улыбка у леснака оказалась широкой, а зубы острыми. – Сейчас пойдешь и будешь голову мыть в ручье ледяной водой, чтобы не было тепла твоим вшам.

– Ты чо, с глузду съехал?! – завопил служивый.

– Давай, давай! А я пока пленника помажу, а там и его помою холодной водицей.

– Надо ли на такое время терять? – спросил отец Агор.

– Не избавимся от насекомых – будем не ходом идти, а чесаться на каждом шагу, как свинья, когда ее слепни заедают. Догонят нас по счету три. Впрочем, этот чистюля может голову не мыть, все равно воши передохнут. Только кожа у него с головы на третий день слезет вместе с волосами. Будет остаток дней плешивым красоваться.

Намазанный едкой мазью дружинник кинулся вон из хижины.

– Золы в очаге нагреби! – крикнул вслед леснак. – С золой волосы мыть способней!

Не обращая больше внимания на завшивевшего воина, леснак принялся замешивать новую порцию мази, рассуждая как бы про себя:

– Вошь да чесотка, бывало, целые армии изничтожали. А нам надо до княжьего града в целости дойти, чтобы вухуры нас не догнали, и ребенка донести живым и здоровым.

Отец Агор согласно кивал головой, хотя ему очень не нравилось, что недолюди называют вухурку не зверенышем, а ребенком или девочкой, как только настоящих людей можно звать.

– Теперь тебя подлечим, – сказал леснак, направляясь с чашкой к отшельнику. – Ну-ка пригни голову, сколько сможешь. А потом я тебя тоже к ледяному ручью свожу.

Избавившись от паразитов, побежали по чащобе ходом, не останавливаясь ни на дневки, ни для охоты. Вухурку леснак и рыбоед в очередь несли на руках, отшельник с оковами на шее поспешал что есть сил, понимая, что если догонят вухуры, то разбираться не станут, порешат всех. Единственное спасение – добраться к тракту; за пределы чащобы вухуры не выходили никогда.

Дорогу выбирал леснак, и его решение принималось всеми беспрекословно. Иной раз путь был не самый прямой, но ни разу путники не вмазались в болото, не забрели в непрохожее буреломье или частое мелколесье, где отшельник со своими колодками не сумел бы сделать и шага.

Единственное место, куда Агор велел непременно зайти, была заимка человека со странным именем Марцун. Леснак не знал, зачем это нужно, но согласно кивнул, тем более что и сам хотел еще раз поговорить с этим человеком.

Увы, лесная избушка оказалась пустой. Хозяин ушел неведомо куда, оставив открытым дом и бросив все хозяйство.

Зато Агор таким положением дел остался весьма доволен. Осмотрел дом, сунулся кой-куда и велел отправляться дальше.

Так или иначе, догнать бегущих вухуры не смогли, и отряд, потерявший больше половины своих членов, вышел в населенные места к тракту, ведущему в княжий град. В первом же попавшемся селе изъяли у мужиков лошадей и две повозки и задали такого драпаля, что никакие вухуры догнать не смогли бы, и Марцун, идущий пешком, остался далеко позади.

Княжий град широко раскинулся по берегу реки Дайновы; посады, слободки и пригороды встречались задолго до земляных валов, обозначавших город. Малый вал окружал терем с немногими пристройками, большой окружал весь город, за исключением предместий. На самом видном месте, на холме, возвышался терем, слаженный из столетних сосен, в три разряда, да еще с башенкой над тесовой крышей. Терем красовался гордо, окруженный дубовым тыном с воротами, окованными железом. За этими воротами всякий мог полагать себя в безопасности.

Вухурку и связанного отшельника отец Агор передал молчаливой монастырской братии, обитавшей в доме неподалеку, но шаставшей по всем княжеским покоям.

Рыбоед и леснак терпеливо ждали обещанной награды.

– Ты первый, – отец Агор кивнул леснаку. – Идем.

По узкой лестнице они поднялись на самый верх, где в боковом крыле располагались хоромы, которые отец Агор называл своей скромной кельей. Там в небольшом зальце они увидели прикованного отшельника. Колодки уже были сняты с многострадальной шеи, а серебряная цепь намертво приклепана к крючьям, вбитым в стены.

Агор при виде поверженного врага довольно заулыбался, а тот подарил его мстительным взглядом.

По переходу, скрытому ткаными занавесями, прошли в княжьи покои, занимавшие два разряда из трех. Лестницы здесь были широкими, с резными балясинами. На втором этаже располагался огромный камин, сложенный иноземными мастерами, в котором тлело несколько цельных бревен. У огня грелось чуть не две дюжины гридней, которые с подозрением глянули на леснака, хотя и не умели отличить его от обычного человека, просто оборванного и заросшего диким волосом. Леснак, которому, прежде чем зайти в терем, пришлось оставить внизу свою рогатину, чувствовал себя неуютно среди чужой роскоши, но безропотно шел за провожатым.

Спустились вниз. Широкие двери, ведущие на улицу, были заперты и охранялись двумя стражниками с бердышами. И вновь отец Агор свернул в неприметный боковой проход, закрытый потайной дверцей. За ней не было шелковых занавесей и резных мраморных и деревянных болванов. Наклонная галерея вела в подвал, стены которого были сложены не из бревен, а из грубо обтесанных гранитных валунов и плит столбца. По правую сторону тянулся ряд глухих дверей. Леснаку в голову не могло прийти, что он видит темницу, – слишком уж велик был контраст с роскошью, царившей совсем рядом.

Коридор терялся во тьме, лишь у самого входа на стене коптел факел. Агор вынул его из кольца и пошел, подсвечивая себе тусклым пламенем. Остановился около последней двери, отпер ее хитроумным ключом. За деревянной дверью находилась вторая, не дверь даже, а стальная решетка. Там в непроглядной темноте скорчилась живая фигурка. За решеткой сидела девушка-лесначка.

Агор поднял засов, который можно было двинуть лишь снаружи.

– Вот твоя награда.

Леснак бросился к сидящей, желая помочь ей встать. Сзади громко клацнул запор.

– В чем дело? – потребовал леснак.

– Я запер решетку, чтобы пленница не сбежала, – любезно ответил отец Агор.

– Князь обещал отпустить ее!

– Ошибаешься. Великий князь обещал отдать твою невесту тебе. Вот она. Можешь ее забирать. А выпустить ее на волю никто не обещал.

– Ты солгал!!!

Голос у леснаков обычно тонкий и тихий, иной раз с хрипотцой, но на этот раз он обратился в дребезжащий визг. Леснак ринулся на монаха, всем телом ударившись о решетку. Напрасный труд: с тем же успехом можно пытаться пробить каменную стену.

Отец Агор осуждающе покачал головой и прикрыл деревянную дверь, отрезав крик.

Через пятнадцать минут он точно так же запер в соседней камере, где уже сидел молодой рыбоед, простодушного Дзз-э. Теперь оставалось дождаться, чтобы человек Марцун явился и сам угодил в расставленную на него ловушку.

* * *

Столица встретила Марцуна, как и всякого приезжего, шумом, суетой и бестолковщиной. На Марцуна никто не обращал внимания. Кому интересно, с чего занесло в город немытого деревенщину? Небось, он и сам не знает, что ему здесь нужно. Пропьется в первом попавшемся кабаке – да и уберется домой несолоно хлебавши и до самой смерти будет рассказывать малым ребятам, как в город ходил и что там видал.

На княжий терем, а верней на забор, его прикрывавший, Марцун поглядел издали. Нехорошее было место, чуялось, что копится там напасть, готовая выплеснуться на посады. Уже скоро, но еще не сегодня. Но Марцун понимал, что если он расшевелит это гнездо, то и напасть себя ждать не заставит. Значит, первым делом надо предупредить людей, чтобы ноги уносили подобру-поздорову.

Никогда прежде чащобный крик, которого так боятся лесорубы, не звучал в пригородном перелеске, чахлая зелень которого почти нацело вытоптана пасущимися козами. Его слышали чуть не по всему стольному граду, но откуда там взяться понимающим людям, способным разбирать лесной призыв? Лишь немногие шептуньи, слывущие ведьмами, хотя и не поняли ничего, но почуяли неладное и кинулись загонять по хлевам коз, коров и вольно пасущихся свиней. Зато птицы услышали все. Грай, свист, стрекот поднялись над рощицей. Откуда столько пернатых сохранилось по окрестным кустам, избегнув хищного внимания городских котов?

Марцун долго шептался с птицами, слетевшими к нему, и, когда последняя упорхнула и появилась возможность оглядеться, обнаружил рядом незаметно подкравшегося вухура.

– Я услышал зов. Хотя ты звал не меня, я пришел, чтобы говорить с тобой.

Это был тот самый голос, что разговаривал с Марцуном ночью, предлагая сжечь отца Агора вместе со всем его отрядом.

– Здравствуй, большой вухур, – прошептал Марцун. – Как ты попал сюда?

– Они украли мою дочь. Мы гнались за ними до самого тракта, но не сумели догнать, потому что среди них был леснак. Дальше братья не пошли, а я пошел. Если они убили мою дочку, я разнесу в щепки весь этот город.

– Она жива, но монах собирается принести ее в жертву. Хочет убить, но только когда на волю вырвется смертельная напасть. До этого мы должны найти и освободить твою дочку и остальных пленников, предназначенных в жертву.

– Мы, вместе?

– Да. Я собирался идти один, но вдвоем будет проще.

– Когда идем? – спросил вухур, выпрямляясь во весь свой гигантский рост.

– Перед утром падет туман. Охрана не сможет ничего разглядеть толком. Тогда мы и пойдем. Ты пока сиди укрывшись, а я схожу на разведку.

– Я буду ждать, – вухур уселся, сразу став похожим на большого медведя, а потом и вовсе улегся, затерявшись среди мелкого кустарничка.

Марцун, надвинув на самые брови крестьянский колпак, двинулся к терему. Последний раз в стольном граде Марцун был очень давно, когда старый терем еще не сгорел и никто не думал, что придется строить новый. Разумеется, детские воспоминания ничем не могли помочь Марцуну. И все же не найти терем было невозможно. Он гордо возвышался над всеми остальными строениями. Поставленный на холме, терем был выстроен в три разряда, словно три дома взгромоздились друг другу на крышу. Холм был обнесен городьбой из заостренных бревен, и у запертых ворот стояла бессонная стража. Кроме самого терема внутри города стояли пара зданий дворцовых служб и приземистое помещение монастыря. Ни войти, ни выйти из терема в посады ночью никто не мог.

Снаружи перед самыми воротами располагалось небольшое торжище, и последние гости, доторговавшие до позднего часа, шустро прибирали свой товар и отправлялись на покой. Никто не обращал внимания на нищего мальчишку, унывно тянущего:

 
Тетеньки, дяденьки,
Пожалейте голодного,
Пожалейте холодного,
Пожалейте безродного!..
 

Марцун подошел к нищему.

– Слушай, мальчик, давай живой ногой дуй отсюда. Тут скоро будет очень опасно.

– Куда я пойду? Здеся торжок, здеся хоть немного, да подают. Вот сейчас торговцы лавки запирают; кто расторговался удачно – монетку мне кинет. Кто полушку, кто денежку, а иной и целую копеечку.

– Ты, я вижу, счет деньгам знаешь, умеешь медный грош на восемь частей ломать. Только жизнь все равно дороже. Сегодняшним вечером еще попустит, а с утра – беда, сбежать не успеешь.

– Ты-то откуда знаешь?

– Да уж знаю. Мышка шепнула.

Мальчишка на всякий случай отбежал от Марцуна и затянул свое:

– Тетеньки, дяденьки!..

Марцун, не желая напрасно маячить на площади, пошел вдоль городьбы из заостренных бревен, окружавшей терем. Городским обывателям строиться здесь запрещалось, в результате основание вала немедленно заполонили кустики ивы и тонкие побеги ольхи и рябины. Очень удобно для того, кто хотел бы подкрасться сюда незамеченным. Вырубать кустарник надо каждый год, только кто ж этим заниматься будет? Вот и взросло местечко для засад.

На этот раз засада наскочила на самого Марцуна. В лесу такого случиться не могло, а тут – на каждом шагу люди, от кого беречься?

– Попался, татевщик, собака! – толстый монах в серой рясе, почти неразличимой в сумерках, кинулся на Марцуна. – Вяжи его, братцы, это самый он и есть!

Еще двое неловко ухватили Марцуна за локти. Это были не дружинники и уж тем паче не гридни, а хожалые с рынка. Таких бить – все равно что детей обижать. Когда-то они служили князю, быть может, даже в ближней дружине, но устарели и по возрасту вышли в хожалые. Такие способны только воришкам уши крутить да собирать с купцов мзду. Именно они полностью изничтожили столичную торговлю орехами. Хоть бы ты мешок трехпудовый орехов на торг привез, хожалые станут каждую минуту мимо прилавка проходить и брать горстку орехов будто бы на пробу, пока весь товар не перещелкают.

И вот эти герои рынка вздумали скрутить Марцуна, который даже на кулачные бои не выходил, опасаясь покалечить бойцов.

– Он самый и есть! – тараторил монах, не замечая, что не его подручные заломили Марцуну руки, а тот зажал под мышками головы служивых, да так, что они только копытцами взбрыкивать могли. – Настоятель сказал: мол, придет мужик диковидный, вор и разбойник, и полезет в княжий терем за золотой казной. Надо его во что бы то ни стало взять живьем. За живого награда назначена, а за мертвого плетей всыплют. Так что вы его, ребятушки, держите плотно, но с бережением.

Ребятушки в ответ только хрипели.

Марцун перехватил хожалых за ворота жалованных кафтанов и несильно приложил их лбами друг о дружку. Опустил обмякшие тела на траву и занялся монахом. Встряхнул его легонько и спросил:

– Куда, говоришь, нужно меня доставить?

Когда-то монах был силен, он и сейчас оставался здоровяком, но сытные княжеские харчи разленили тело. Зато прошлый опыт помог понять, что сопротивляться не следует – целее будешь.

– К отцу настоятелю, – с готовностью исповедалось духовное лицо. – Его келья не в монастыре, а в княжьем тереме под обзорной башней.

– Отлично. Передай смиреннейшему Агору, чтобы он не тревожился зря и караулы не рассылал. Я сам к нему приду.

Услышанное ничуть не удивило Марцуна. Великий маг Агор зря с пренебрежением отзывался о лесной волшбе. Сжегши сойку, он полагал себя защищенным от подслушивания, не зная, что болтливость синекрылой птицы столь велика, что позволяет ей переносить вести даже после смерти. Недолго, конечно, но главное Марцун разобрал.

Теперь надо было что-то делать со сторожами, так не вовремя заметившими его.

Человек, умеющий оживить выпотрошенного глухаря, с кем угодно может учудить неожиданное. Из сумы Марцун извлек маленькую бутылочку с особой настойкой, рукой слегка сдавил монаху горло, заставив его заперхать и разинуть рот. Капнул на язык самую малость зелья, понудил монаха глотнуть. Уложил обмякшее тело под куст. Повторил то же самое с хожалыми, еще не пришедшими в себя.

Теперь все трое спали, и ежели их найдут – хоть сейчас, хоть поутру, – то решат, что подвыпили сыщики зачуток хмельного, тем более что благоухает от них, как из винной бочки. Опытный питух определит, что не пиво потребляли спящие и не хмельной мед, а зелено вино, потому как сивухой разит от всех троих. А добудиться выпивох и строго спросить за пьянство в неуказанное время получится лишь на третий день.

Не опасаясь больше караулов, Марцун осмотрел идущий поверх вала частокол и спокойно вернулся к ожидающему вухуру. Успокоил товарища, сказав:

– Все в порядке. Будем ждать тумана. – Улегся рядом с вухуром и уснул, как умеют спать волки, у которых один глаз крепко спит, а второй зорко посматривает. А уж как спят вухуры, знают только они сами.

Как и было обещано, незадолго до рассвета поднялся густой непроглядный туман. К тому времени Марцун с вухуром уже были возле бревенчатой ограды, окружавшей терем. Добрались туда, не всполошив никого, ни одна собака не тявкнула, то ли испугавшись вухура, то ли послушавшись Марцуна.

Частокол вокруг терема недавно выборочно меняли, дубовые кряжи, еще не забывшие лесной жизни, послушно раздвинулись, открыв проход.

Широкий двор был пуст. Возле заложенных ворот наверняка стояла охрана, но это было по ту сторону терема. Зато здесь имелась маленькая дверца, через которую отец Агор проводил недавно обманутых леснака с рыбоедом. Сейчас дверца была заперта на железный замок, да и само дверное полотно опоясывали стальные полосы. Бесхитростное лесное колдовство было бессильно перед холодным железом.

– Я попробую выломать, – предложил вухур.

– Пока подожди. А то растревожишь всех прежде времени. Я сперва послушаю, что там делается.

Марцун улегся на землю, прижался лбом к нижнему венцу. Вухур растянулся рядом и мгновенно слился с окружающим. Теперь лазутчиков можно было заметить, только споткнувшись о них.

Двести лет росла в чаще сумрачная ель. Вздымалась между младшими сестрами на недостижимую высоту, шумела, не сдаваясь зимним вьюгам и осенним ветрам, кормила шишками белок и клестов, рассеивала семена далеко по всей округе. Потом пришли люди, срубили великаншу и, надрываясь, выволокли из чащи. Лишенная корней, вершины и веток, ель стала бревном, но не забыла о родной чащобе. Хранила под корой зеленый луб, плакала смоляными слезами. Ее ошкурили железным стругом и два года сушили в тенечке, после чего положили в основание строящегося княжьего терема. С тех пор прошел не один десяток лет, и, кажется, все было забыто: и порывы свежего ветра, и коготки поползня, сбегающего по стволу. А вот коснулись сухой древесины ладони лесного мага – и что-то припомнилось. Конечно, не было сил встать во весь рост или открыть проход в глухой стене, но все покои и переходы деревянного терема проявились как на ладони.

Марцун благодарно погладил бревно и поднял голову.

– Вот и не надо ничего ломать. Трусоватый отец Агор заранее позаботился о возможном бегстве, построив потайной ход. Через него мы и пойдем. Видишь, в сторонке каменная плита вкопана? Можешь ее своротить?

– С удовольствием.

Ловкие человеческие пальцы сжались в кулак, из которого полезли когти, каким позавидовал бы любой медведь. Теперь рука вполне напоминала лапу. Когти вспороли дерн у края плиты, зацепили камень, плита приподнялась и тяжело рухнула в сторону. Открылся темный провал входа.

Марцун первым нырнул в яму, вухур последовал за ним. Через несколько шагов идущие уперлись в деревянную стенку. Марцун осторожно нажал, панель повернулась, открыв проход на лестницу. Теперь можно было идти, не останавливаясь.

Узкая лестница, по которой монахи поднимались в убогую роскошь настоятельской кельи, вывела в зал, где к стене был прикован отшельник Мантир.

– Глянь на этого человека. Узнаешь?

– Конечно. Это отшельник, который жил в одном переходе от поселка. Он не мешал, и мы его не трогали.

– А потом он выдал отцу Агору, где находится ваш поселок.

Когти вновь полезли из кулаков вухура.

– Я оторву ему голову.

– Не стоит. Он и так наказан.

Марцун подошел, проверил натяг цепи. Мантир, бессильный что-либо сделать, молча ждал.

– Я не могу снять с тебя эту цепь, – произнес Марцун. – Не мною поставлено, не мне и снимать. Но я могу немного ее ослабить. Тогда к тебе вернется колдовская сила. Могучий маг, сидящий на цепи, – в этом есть некая высшая справедливость. Я надеюсь, ты не станешь тратить магию на то, чтобы сжечь меня. Побереги ее для нашего общего знакомца отца Агора.

– Именно это я и собираюсь сделать, – просипел отшельник. – А ты, насколько я понимаю, тот искусник, что посылал птицу следить за монахом. Он спалил ее, чтобы ты не слышал последних слов.

– Да, сойка погибла, и я не сумел ее оживить. А что касается последних слов, не так трудно догадаться, что там было сказано.

– И тем не менее ты явился сюда. В таком случае тебя ждут вон за той дверью. Для жертвоприношения уже все готово. Но сначала ослабь цепь.

Тугая цепь не желала поддаваться, и дело было не только в серебре, неподвластном Марцуну, но и в наложенном на него заклятии. Однако Марцун сумел обойти запрет и цепь ослабить.

– Вот теперь нам туда, – произнес Марцун, направившись к лесенке, ведущей на смотровую башню.

– Тоже хорошее дело, – согласился отшельник, растирая затекшую шею. – Но советую поторопиться. Тебя ждут у главного входа, никто не предполагал, что ты пройдешь здесь, но скоро пойдут за девушкой и тебя найдут. А мне бы не хотелось, чтобы тебя вязали у меня на глазах, тем более что у тебя такой могучий телохранитель, который не сдастся без боя. Кстати, девицу зовут Зорика; очень милое имя. Думаю, тебе будет приятно погибнуть вместе с ней.

По скрипучей лесенке Марцун с вухуром поднялись наверх в маленькую горенку на вершине смотровой башни. Там у распахнутого окна стояла девушка и смотрела на столицу, дома которой начинали просвечивать сквозь туман.

– Здравствуй, красавица, – сказал Марцун. – Зорика – это ты?

– Да, это я. А вы пришли за мной? Уже пора?

Вид вухура, стоящего в дверях, ничуть ее не напугал.

– Да, мы за тобой. Тебе надо бежать отсюда как можно скорей.

– Как бежать? Куда? Я не пойду.

– Ты понимаешь, что здесь тебя собираются убить, причем жутким способом? Тебя принесут в жертву напасти, вспорют грудь и вырвут сердце.

– Понимаю. Но принесут не в жертву напасти, а в жертву против нее. Что делать, если напасть идет на город? Без моей жертвы умрут все, а так умру я одна.

– Тебе не просто собираются вырвать сердце. Князь должен сожрать его, пока оно бьется. Ты так хочешь?

– Значит, так, – Зорика показала за окно. – Видишь, там просыпается город, посады, ремесленные концы, в одном из которых я родилась. Там живут люди, сотни, а может, тысячи людей. Никто из них не знает про напасть, все хотят просто жить.

– Они знают, – возразил Марцун.

Он видел то, чего не могла различить Зорика. Город бурлил не по-хорошему. С первым светом жители были подняты тревожным шумом. Громкий стук в двери, окна, наличники. Заспанные обыватели высовывались наружу, и всякий видел птиц. Черный ворон, птица вещая, редкий гость в жилых местах, разевал страшный клюв и кричал: «Кра! Напасть, беда!» Сойки и буробокие ронжи стрекотали человеческими голосами: «Бежать! Караул, напасть!»

Не услышать их и не обратить внимания на всеобщий вопль было невозможно.

Первым вскинулся нищий люд, божедомки. Голому собраться – только подпоясаться. Следом зашевелились всякого состояния обыватели. Внизу начали распахиваться ворота, на улицу выезжали телеги, груженные поспешно набросанными пожитками. Вещая птица лгать не станет – верно, и впрямь напасть грядет.

Находились и такие, кто засел в своей усадьбе, что гнилой пень. Мы, мол, за нашими заплотами всякое переживали, от всего отсиделись, переживем и неведомую напасть. Ворота тесовые, пришлый недруг не проломится, стены дубовые, никакое злосчастье не просочится.

– Да, – стараясь добавить в голос убедительности, произнес Марцун, – там город с пригородами, там страна, средоточие власти. Но если для их спасения требуется такая цена, то ни власть, ни страна, ни город не стоят единого плевка. К тому же жертва твоя напрасна. Вместе с тобой должны убить еще четверых, а они не хотят, чтобы их убивали.

– Это их выбор, – твердо сказала Зорика, – а я останусь здесь.

– Вот уж этого я тебе не позволю!

Спорить не было времени. Марцун ухватил девушку за руку и поволок к выходу. И тут из-за занавески выскочила девчонка лет двенадцати и с криком: «Не трожь Зорику!» – повисла на Марцуне. Неясно, как бы Марцун, неопытный в таких делах, разбирался с двумя упирающимися девицами разом, но в дело вмешался вухур. Он ухватил девушек лапищами, а вернее руками, потому что когти были спрятаны, поднял их в воздух и быстро сбежал вниз по лестнице.

– Удержишь обеих? – успел крикнуть Марцун.

– Хоть пяток! – рыкнул вухур.

Отшельник сидел, прислонившись спиной к стене, и по-прежнему растирал шею.

– Опаздываете, – заметил он. – Напасть уже вырвалась на волю. Внизу все готово для великой жертвы. Сейчас приведут князя, затем монахи отправятся за девушкой. Следующим будешь ты.

– Зря стараются, – заметил Марцун, отпирая дверь, ведущую в княжьи покои.

В верхнем зале было безлюдно, вся челядь собралась ниже, где должно было начаться жертвоприношение. Марцун распустил заплечную суму, достал мешочки с привадой.

– Когда побежим через тронный зал, дыхание задержи и девчонкам рты и носы прижми, чтобы дыму не наглотались.

– Понимаю, – проворчал вухур. – Приходилось с зельем возиться.

Тем временем приоткрылась дверь княжеской опочивальни, и в зале появился сам светлейший князь. Сморщенный старичок, с трудом шаркающий ногами, обряженный в расшитый золотом восточный халат и ночной колпак из мягкой байки, ничуть не походил на грозного повелителя, каким представляют его простые люди.

– Кушенькать хочу, – бормотал он. – Мняменькать… Сердца горячего вкушать хочу.

Из свободной лапы вухура полезли когти.

– Оставь, – сказал Марцун. – Не пачкайся.

Резные двери, ведущие на широкую лестницу, распахнулись, появились спальники, несущие княжеское облачение.

Вухур взревел по-звериному, сбил прислужников с ног и, топча парчу, помчал через пышно украшенный зал.

Зал был полон челяди и знати, но оружие было только у гридней, поставленных не для охраны, а для красы, и у палача, который стоял как раз на пути вухура. Но этот молодец собирался резать беззащитных людей и никак не предполагал, что столкнется с разъяренным великаном. Когтистая лапа мелькнула, разом доказав, что обещание оторвать голову не было пустой угрозой. Прочих не успевших убраться с пути вухура попросту расшвыряло по сторонам.

Камин в зале был потушен, и вьюшка – изобретение северных умельцев – надежно перекрывала дымоход. Зато на треногах курилось несколько жаровен. Марцун ничем не рисковал, зная, что без обильного воскурения никакое жертвоприношение невозможно.

В эти жаровни и полетели мешочки с дурманящей привадой – птичьей и рыбьей.

Такого воскурения мир еще не знал! Клубы дыма мгновенно заполнили помещение. Окон в тронном зале не было, и дымоход перекрыт, нигде не осталось ни единого глотка свежего воздуха. Довольно было раз вдохнуть дурмана, чтобы человек потерял голову и уже не мог осмысленно действовать. Марцуна никто не пытался задержать, он пронесся через тронный зал, выскочил на посольскую лестницу. Дубовые двери, изукрашенные искусной резьбой, захлопнулись за ним. По ту сторону дверей творилось исступленное неистовство. Кто-то хохотал, другие рыдали в голос, что-то трещало и рушилось, но никто не пытался вырваться из объятий сладкого яда, тем более что двери, покорные повелителю дерев, мгновенно забухли, и их намертво заклинило.

Марцун не заметил, был ли в тронном зале отец Агор, но очень надеялся, что был.

Снизу от внешних дверей уже бежала стража. Эти были при оружии и готовы к бою, но их было всего двое. Вухур отпустил сползших на пол девушек и ревущим смерчем налетел на дружинников. Теперь становилось понятно, почему не вернулись посланные против вухуров отряды и каков был их конец. Бердыши ударили в пустоту, а сами воины упали, заливаясь кровью. Одним ударом вухур выбил ворота терема, ведущие во внутренний двор.

– Куда теперь?

– В подвал!

Вухур вернулся в дворцовые сени и вслед за Марцуном спустился в подвал по каменным на этот раз ступеням.

Вухур видел в темноте ничуть не хуже, чем при солнце, да и Марцун умел обходиться без света, но все же взял чадящий при входе факел.

Деревянная дверь покорно открылась перед ними. В темной каморке за решеткой, сжавшись в комок, лежала девочка. Вухур бросился к ней, и впервые его мощь встретила неодолимую преграду. Кованая сталь выдержала напор.

– Пусти, – велел Марцун.

Он отжал защелку и сдвинул тяжелый засов. Вухур подхватил девочку на руки. Глухое человеческое ухо ничего бы не разобрало в его ворчании, но Марцун слышал отлично:

– Доченька… игрунька моя, любимушка… Ты думала, я тебя бросил? Видишь, я пришел за тобой и никому-никому тебя не отдам.

Вухурка жмурилась и терлась личиком о папино плечо.

– Еще остальных надо выпустить, – напомнил Марцун.

Вторую клетку отворили мигом, и оттуда появился рыбоед. Мгновение великаны стояли друг напротив друга, потом Дзз-э опустился на колени.

– Я виноват. Казни, но прошу пощадить брата.

– Сегодня день свободы, а не казни. Вставай и пошли. Время нас помирит.

Из последней клетки вышел леснак со своей невестой, прекрасной, как только счастливые невесты бывают. Пышные волосы ниспадали ей на лоб, и сквозь локоны сияли золотые глаза, не таящие никакой угрозы.

Девушки, оставленные в парадных сенях терема, так никуда и не двинулись. Зорика бессильно сидела у стены, служанка хлопотала вокруг.

– Ты-то кто такая? – спросил Марцун.

– Манька, горничная девка, – ответила та. – Мне велено Зорику оберегать. Но я и без того ее не брошу.

– Тогда вставайте и бегом вместе с нами. Слышите гудеж? Это напасть вырвалась. С минуты на минуту терем повалится.

Повторять не пришлось. Девушки встали и сначала пошли, неуверенно переступая ослабевшими ногами, потом побежали все решительней и быстрей.

На широком дворе уже никого не было. Гридни и отроки, дружинники и слуги, горничные и сенные девки – все, кто избежал отравления привадой, спешно покинули обреченный дворец.

На улочках посада тоже никого не оставалось, но все же слуха коснулся голос, заунывно выводящий:

Тетеньки, дяденьки,

Я прошу вашей жалости!..

Марцун метнулся на голос.

– Ты что здесь делаешь? Тебе было велено бежать отседова!

– Куда? – безнадежно спросил мальчишка. – Некуда мне бежать.

– Хоть с нами вместе, только поскорей. Будешь впустую хныкать – скопом пропадем!

Беглецы, все десятеро, торопились, что есть силы в ногах. Сзади слышался гул и долгий треск – напасть пережевывала терем, стены которого дрожали, но еще не рухнули окончательно. Башенка, где горемычничала Зорика, возвышалась над белесым холмом напасти и ходила ходуном, словно кто-то раскачивал ее снизу. Разливы напасти, напоминавшие круто сваренный овсяный кисель, растекались повсюду, равно пожирая лачуги бедноты и усадьбы лучших людей. Никакие заборы и заплоты не могли ее остановить, оставалось только бежать.

Дома постепенно расступались, садики сменились выпасами, под ногами запылил изъезженный тракт, по которому, настегивая лошадей, спасались мещане княжьего города.

* * *

Преподобный Мантир, бывший монах и бывший отшельник, сидел, как пес на цепи. Когда цепь оказалась ослаблена, магические способности вернулись к нему, но это не помогло бы снять цепь, даже будь они стократ сильнее. Всякому могуществу положены пределы, иной раз до смешного ничтожные. Цепь накинули леснак и рыбоед, и только такая же пара сможет ее снять. Магия тут ни при чем.

Дурень Агор изловил где-то обоих недочеловеков, заставил служить себе, а потом запер их на потеху, словно хищников в зверинец. Оно и к лучшему, не придется искать новых дикарей. Те, кто набросил цепь, ее же и снимут. Не сейчас, конечно, немного погодя. Тому, кто ждал сорок лет, не докучно прождать еще чуток. Недолюдкам нужно обещать свободу и любую награду, какую они пожелают. Разумеется, они потребуют голову обманщика Агора, и они ее получат. Дикарей вообще лучше не обманывать, тогда с ними можно иметь дело.

Снизу смутно доносился какой-то шум. Что происходит – не разобрать, а колдовать по мелочам, чтобы удовлетворить праздное любопытство, сейчас не следует.

Хлопнула потайная дверь, занавесь отлетела в сторону. В зал быстро вошел отец Агор. Не взглянув на Мантира, он хотел сбежать вниз по лесенке, ведущей во внутренний двор.

– Па-а-стой!.. – пропел Мантир, разом остановив врага. – Далеко собрался?

– Пусти! – кажется, Агор даже не удивился, что к Мантиру вернулись былые способности. – Мне некогда.

– Зато у меня времени пропасть. Мы с тобой не договорили когда-то, тебе вечно было некогда. Нехорошо духовному лицу так мельтешить.

– Я сейчас позову слуг, и тебя попросту придушат. Лучше пусти по-хорошему.

– Зови. Только берегись, как бы они тебя не придушили. Я сижу на цепи, но я сильнее.

– Дьявол! Как тебя угораздило ослабить цепь?

– Это вышло случайно, хотя очень кстати. Но по большому счету на мои планы ослабление цепи не повлияло. Зато я могу закончить тот давний разговор. Помнится, ты соврал, будто рассказываешь мне о напасти и чистых сердцах, чтобы не сомневаться, осведомлен ли я в столичных делах. Врал не для меня, а для того, кто подслушивал. Так вот, должен тебя огорчить: я знаю все, даже то, о чем ты умолчал. Да, напасть могут остановить пять чистых сердец, съеденных князем. Важны сердца, а князь – это просто челюсть, в которую ты вставил зубы. Сожрав живые сердца, князь сможет остановить напасть. Все так и есть. Всякая ложь почти нацело состоит из правды. Точно так же обстоит дело с тобой. Все, что ты рассказал, – правда, но ты умолчал об одном: хилый князь не сможет удержать ту мощь, что достанется ему. Скорей всего, он просто помрет через полчаса, и ты торжественно его похоронишь. Но сила пяти сердец не пропадет. Ты собираешься захапать ее. Если бы князь помер прежде, чем ты нашел пятерых, тебе пришлось бы жрать сердца самому, а это опасно. Раз вкусивший подобное яство уже не смог бы от него отказаться. А народ прощает власти все, кроме прямого людоедства. А ну как тебя снесли бы со всей твоей наеденной силой?

– Пусть бы попробовали, – проскрипел Агор, не оставляя попыток прорваться сквозь преграду, поставленную Мантиром.

– Вот ты и признался. Впрочем, я знал об этом с самого начала и успел принять меры. Мне не удалось сжечь тебя там, в лесу, – шутка с серебряной цепью изрядно меня огорошила. Но даже связанный, я заставил тебя действовать по-моему. Ты привез меня в столицу, и, когда князь не удержит силу пяти сердец, она достанется мне. А ты покуда постой и подумай, как бездарно ты проиграл. Когда я займу княжеский стол, я не буду сажать тебя на цепь, а уничтожу сразу. И только потом начну снимать цепь с себя. Это будет нелегко, но я знаю, как это сделать.

– Болван!.. – заорал отец Агор. – Недоумок, дубина стоеросовая! О какой мощи тебе возмечталось? Не будет никакой победы над напастью: князь погиб, жертвы, все пятеро, сбежали. Только я могу их остановить и все-таки уничтожить напасть. Пусти!

– Как сбежали? Пять минут назад двое из них были здесь и отправились вниз, прямиком в руки твоих слуг. Дуралей, даже такое простое дело ты не смог выполнить! И ты надеешься остановить бегущих? Это они вырвут твое сердце, если, конечно, оно у тебя есть…

– Пусти, тебе говорят!.. – закричал Агор, продолжая биться, словно огромная муха в столь же огромной паутине. – Напасть вот-вот доберется сюда!

– Я понял, – проскрипел преподобный Мантир. – Ты всего лишь хочешь сбежать куда-нибудь подальше, где напасть тебя не достанет: например, в мой скит. Вот почему ты оставил неразрушенным дом. Ты с самого начала опасался, что тебе придется бежать, и готовил путь к отступлению. Так вот: не выйдет, ты останешься здесь.

Тяжелые плахи пола вздыбились, меж ними показалось кипящее месиво напасти.

– Пусти-и!.. – завизжал Агор.

– Не-ет!

* * *

Беглецы, последними выбравшиеся из гибнущей столицы, спешили по дороге. Сзади хрустело, трещало и рушилось. Напасть, не щадя ни лачуг, ни теремов, разливалась по окрестностям. Чудилось, что никаких границ положено ей не будет и весь белый свет покроется мертвенно-серой пеленой.

Зорика, изнемогшая от бега, споткнулась и упала. Марцун принялся поднимать ее – и вдруг почувствовал, как отчаянно бьется девичье сердце.

– Стойте! – закричал он. – Мы можем остановить напасть! Нужны пять горячих сердец, а князь и его кровавые жертвы не стоят и плевка!

Он взял руку Зорики, но девушка гневно вырвалась, подбежала к вухуру и ухватилась за его широкую ладонь. Вухур опустил на дорогу дочь и протянул руку рыбоеду. Леснак на мгновение прижался лицом к волосам любимой и встал в ряд, сжав пальцы Зорики. Марцун пристроился с краю, и они пошли туда, откуда только что бежали.

Шли не оглядываясь – и не видели, как лесначка сжала мягкую ладошку вухурочки, у которой совсем недавно выпали молочные когти, с другой стороны встал Пшухх, так и не успевший пройти посвящение в рыбаки. Слева к вухурке подбежала горничная служка Маня, у которой даже премудрый Агор не разглядел чистого сердца. Последним прибился нищий побирушка, о котором вообще никто ничего не знал.

Теперь они шли в две шеренги, а где-то за их спинами останавливались телеги и возы, люди спрыгивали в пыль и, неразборчиво крича и размахивая руками, бежали навстречу вздымающейся напасти, которая остановилась и принялась отступать.

Дар любви

Что его убили, люди Челиса не поверят: народ опытный и знает, с кем имеет дело. Зато они уверены, что сбили противника с дороги. Собственно, так оно и есть: Грац не захотел серьезной драки со смертями и увечьями – и с дороги был сбит. Но это ничуть не помешает ему поспеть в город к сроку и вытряхнуть Челиса из штанов.

Убедившись, что погони нет, Грац остановился и прислушался. Простой человек своими слабыми ушами может разобрать разве что звук голосов, пение птиц по соседству и гул ветра в вершинах сосен. Маг способен видеть, слышать и обонять за десятки верст, ему доступны кровожадные мысли росомахи и бесшумное дыхание рыси, скрадывающей добычу, чародей знает, где противник устроил на него засаду и что булькает в котле у трактирщика, ожидающего под вечер усталых гостей. Но, ощупывая магией окружающий мир, колдун выдает сам себя, поскольку соперники слышат его волшбу и знают, где он и чем занимается.

Есть еще один способ слушать, доступный знахаркам, травницам и лучшим из следопытов. У этих людей нет собственной колдовской силы, но чужое волшебство они чувствуют. Им знакома магия скал, текучих и стоячих вод, хитрости мелкого лесного народа. Боевые маги относятся к такому чародейству с презрением, а зря, потому что, когда надо остаться незамеченным, лучше нет тихих умений бывалых людей.

Смазанные картины, смутные звуки и запахи, неявный вкус горячего хлеба, что достает из печи хозяйка, живущая в лесной деревушке…

Запах и вкус хлеба, самый желанный и манящий… но в деревеньку заходить не стоит: над домами серебристой паутиной мерцает облако волшбы. Скорей всего, там живет безобидная ведунья, которой досталась щепоть силы, но не исключено, что под паутинкой Челис прячет один из своих сюрпризов.

Деревню лучше обойти стороной, и если там впрямь знахарка, пользующая односельчан от почечуя и грыжи, то пусть она живет, не догадываясь, какие силы бродят за околицей.

Дорогу Грац выбрал самую прямую, хотя и самую неудобную. Топкое низовое болото, затем небольшой крюк, чтобы обойти лесную деревеньку – на этом пути его никто не ждет. Дальше хожеными тропами к пригородным селам, где привычно не обращают внимания на одинокого путника. В город он поспеет как раз к столетнему юбилею, в день, когда никто не может нападать ни на кого. Будь иначе, магические схватки разнесли бы город вместе с его источником. А пока источник закрыт, Челис со своей дружиной контролирует окрестности, стараясь сбить соперников на дальних подходах. Кое-кого он разгромил, Грац слышал отголоски сражений. Вот пусть и бьет дуралеев, дело полезное, а Грац появится под стенами, когда драки будут запрещены и ворота распахнуты.

Для волшебника пройти через топь не составляет никакого труда. Скользи над хлябью наподобие водомерки и радуйся жизни. Мага даже комары не кусают. Но если с легкостью чудесным образом перепорхнуть преграду, на той стороне уже будут ждать – и не случайный отряд, высланный на разведку, а серьезный противник, от которого так просто не отвяжешься.

Грац перевязал поудобнее котомку и, отмахиваясь от слепней, направился в сторону топи, которую предстояло переходить, как всякому пешему путнику.

Воздух гудел и звенел кровососами: слепни и мухи-жигалки облаком клубились над головой. Ближе к вечеру их должны сменить комары, что, впрочем, ничуть не лучше. Под ногами все ощутимее хлюпало, идти приходилось враскорячку, отставив в сторону палку с рогулькой на конце, чтобы не так проваливалась в ненадежную почву. Палка была самая обычная, выломанная здесь же, в лесу. С волшебными посохами маги ходят только в сказках и на подмостках театра.

С помощью магии топь можно преодолеть за час, опытный следопыт прошел бы гиблое место часов за шесть, а горожанин, даже самый тренированный, вовсе никуда бы не доспел, кроме как в илистую ямину, над которой после такового случая начнет мерцать ночами голубой огонек неприкаянной души.

Грац выбрался из болотного царства целым, хотя и потратил чуть не весь день. На первом же сухом пригорке устроился на ночевку, измученный, но счастливый, как любят говорить сказители. Завтрашний день он потратит на то, чтобы обойти деревеньку, мерцающую невнятным колдовством, а послезавтра окажется у городских ворот как раз к тому времени, когда наступит мир и уже никто не сможет ни на кого нападать. Интересно, кто-нибудь еще сумеет дойти к цели и предъявить права на источник?

Ночь выдалась не самая удачная. Казалось бы, комары – какая мелочь: щелчок пальцами, и они ринутся врассыпную. Но Грац знал, что его недруг непрерывно обводит окрестности магическим взором и легко заметит даже самый крохотный огонек волшебства. Грац одну за другой жег ароматические палочки, которые якобы отпугивают летающих вампирчиков, но, кажется, пахучий дым только привлекал кровососов.

Утром долго плескался в ручье – противника может насторожить не только запах колдовства, но и тухлая вонь низового болота. Изрядно замерз, но и посвежел тоже. Натянул мокрую выполосканную рубаху и отправился в путь.

Идти было легко и приятно: сосновый бор, земля пружинит под ногами, на полянах вызрела земляника, черника еще сизая, но много ее будет – не обобрать.

И в этом благословенном краю, где все дышало покоем и безопасностью, Грац налетел на человека. Если бы это был солдат, охотник, даже грибник – Грац учуял бы его издали. Таких выдает настороженное внимание, старательная оглядка. Девок, вышедших в лес, за версту слышно по ауканью, разговорам и пересмехам. А эта была одна, без подруг, кто только отпустил ее в лес одинешеньку. Она никого не высматривала, ничего не боялась – просто собирала землянику, сама почти не отличаясь от ягод, хвои и снующих повсюду муравьев. Заметить такую ягодницу невозможно, если, конечно, не знать, кого ищешь. Ходит она внаклоночку, тишком да молчком, складывает ягоду в берестяную набирку, а иную и в рот кинет.

В общем, сколько ни слушал Грац лесную тишину, а девушку прозевал, она его первой заметила.

Громкое «Ой!» разрушило безлюдную идиллию. Грац разом увидел девушку, пока еще не испуганную, а скорей удивленную, и как холодом его продрало, что он так бездарно себя обнаружил. А что делать? Не убивать же ее теперь…

Должно быть, девушка тоже умела слушать тишину и понимать несказанное, потому что едва мелькнуло на задворках сознания нелепое слово «убивать», как девушка побледнела и попятилась, прикрываясь берестянкой.

– Осторожнее! – крикнул Грац, но неловкий окрик только ухудшил дело. Будь ты в лесу хоть трижды свой, а взадпятки ходить не след, так только лешему можно. Нога провалилась в какую-то рытвину или нору, и девчонка упала, ойкнув на этот раз не от испуга или неожиданности, а от боли.

– Да что ж ты так! – в новом выкрике не было и намека на угрозу, так что девчонка не испугалась, даже когда Грац, оказавшись рядом, начал ощупывать пострадавшую ногу. Пальцы волшебника сродни пальцам врача, это немедленно чувствует всякий и не пытается биться, причиняя себе вред.

– Легко отделалась. Кость цела, вывиха нет, а это через пару дней пройдет, как новенькая будешь.

– К вечеру пройдет. Наша ушибы всякие мигом вылечивает.

– Это травница ваша?

– Да не Ваша, а Наша! Зовут ее так: баба Наша. Лекарка она, каких поискать.

– А ты у нее в ученицах?

– У нее полдеревни в ученицах. Которые девки при родителях живут, они – как захотят, а подкидыши – все до одной.

– И много у вас в деревне подкидышей бывает?

– Так это не в деревне!.. Наша в город ходит и из приюта девочек забирает, все одно они там мрут, что мухи по осени. А у Наши еще ни одна не померла.

– Мальчиков чего же не берет?

– Так она не умеет с мальчишками возиться. Мальчишки знаете какие?

– Да уж знаю, приходилось встречаться. Но сейчас давай подумаем о тебе. Идти сможешь?

– Маленько смогу.

– Тогда так… Держи палку… цепляйся мне за плечо и медленненько вставай. Далеко до твоей деревни?

– Туточки она. На здоровых ногах духом бы домчали. А так час кандыбать придется. Но все равно я удачно кувырнулась: ягодки ни одной не просыпала. А ногу Наша выправит, у нее это быстро.

– Тебя-то как зовут? – спросил Грац, стараясь приноровить шаг к судорожным переступам пострадавшей. Теплый бок девушки касался его бока, и это волновало Граца. Очень некстати волновало, потому что сейчас все мысли должны быть сосредоточены на предстоящей борьбе за источник. Раз в сто лет фонтан, исправно поивший жителей города, превращался в источник магической силы, и чародей, первым коснувшийся воды, обретал невиданную мощь. Рассказывали, что, если первым оказывался рядовой человек или волшебник из тех, кто поплоше, – он сгорал, едва обмочив пальцы. Откуда взялся такой анекдот, никто не мог сказать: летописи источника насчитывали две тысячи лет и поименно называли всех счастливчиков; сгоревших среди них не было. Зато в хрониках подробно описывались попытки колдунов и владык всех мастей заранее захватить источник, скрыв его от мира. Вокруг фонтана строились стены и базилики, выставлялась бессонная стража, но ничего хорошего из этого не получалось… хорошего для тех, кто пытался захапать источник силы в личное свое владение.

За две тысячи лет родилось предание, императив, диктующий, что можно и чего нельзя делать возле источника. В течение всех ста лет по всему городу были запрещены магические поединки. Явившийся колдун должен был жить частной жизнью и никому своими волхованиями не вредить. Дуэлянтам и малефикам источник мстил жестоко, напрочь лишая их волшебных умений. Постепенно добрая традиция выбирать для сражений пустынные места распространилась и на прочие города, так что истории о том, как бились чародеи с волхвами, оставляя от поселений дымящиеся развалины, отошли в предание. Зато можно было, засев в городе, выставить на дальних подходах обученные заставы и не пускать соперников не только к источнику, но и в город вообще. Кто первый в городе обоснуется, тот и король на горе. Жаль, что от долгого неупотребления сила волшебника гаснет, так что если бы Грац, не устраивая магических драк, сумел бы в город проникнуть, то он и впрямь в нужный день легко бы вытряхнул Челиса из штанов – ведь Челис караулит источник с лишком двадцать лет и изрядно ослабел за это время. Ничего не скажешь, сила и слабость всегда идут рука об руку – примерно так же, как Грац со своей спутницей.

Они прошли уже изрядное расстояние, когда девушка неожиданно ответила:

– Даной меня зовут.

Грац искоса глянул на профиль девушки. «Эх, Дана, Дана, кому-то ты будешь дана?» Девчонка была хороша настоящей живой красотой, что затмевает ухищрения куаферов и модисток. Не было в ней ни малейшего признака жеманства, что сплошь и рядом встречается даже у деревенских девушек. Лицо сосредоточенное, прядка русых волос выбилась из-под платка. На верхней губе выступили бисеринки пота. Еще бы: на ногу, поди, и не ступить. Но терпит, не жалуется. Взять бы ее сейчас на руки, взлететь к небу и в три минуты доставить к бабке: «Лечи, раз умеешь!» Но с мечтой об источнике тогда придется распрощаться. Челис немедленно услышит отзвук волшбы, и через пару минут здесь уже будут его головорезы. Сам Грац, конечно, отобьется, хотя и к городу выйти не получится, а деревеньку городские вояки спалят, тут можно и к бабке Наше не ходить.

– Очень больно, Дана?

– Больно, – Дана виновато улыбнулась. – Но мы уже пришли. Вон избы видать…

Меньше всего Грацу хотелось показываться на глаза бабке Наше. Слабосильная старуха не сможет причинить ему никакого вреда, но, даже того не желая, она выдаст гостя Челису. Знахарка не сумеет скрыть свои мысли – ее малых сил недостанет на такое, – и Челис услышит и все поймет.

– Знаешь, – сказал Грац, – мне нельзя в деревню. Ты не обижайся, но одна дойти сумеешь?

– Конечно, дойду. И обижаться не стану – что же я, дурней кошки? Я сразу поняла, что ты из города бежишь. Там сейчас нельзя быть тому, в ком знахарский дар таится. Большие колдуны соперников боятся и всех бьют, кто под руку попадется. А у тебя пальцы лекарские, я это сразу почувствовала, как ты больного места коснулся. Наша тебя похитрей будет, но и тебе в городе опасно.

Грац чуть не рассмеялся. Вот оно как: из боевых магов попал в знахари. Попроще, чем бабка Наша, но тоже подходяще.

– Мы вот что сделаем, – решительно произнесла Дана, и Грацу как теплой волной прошлось от этого «мы». – Ты в сенном сарае спрячешься – вот в этом, там никто искать не станет, – а я сначала к Наше, а потом живой ногой к тебе. Поесть притащу, а то ты, поди, в лесу оголодавши.

– Куда ты «живой ногой»? Нога у тебя больная, да еще и натруженная. На нее тебе неделю ступить нельзя будет.

– Наша вылечит. Знаешь, как она говорит: «К вечеру козой скакать станешь».

Столько было убежденности в этих словах, что Грац поверил: вылечит. Только представить Дану прыгающей на манер козы никак не удавалось.

Сенокос не закончен, но сарай уже под завязку набит благоуханным сеном. В ближайшие недели сюда и впрямь никто не сунется. Грац устроился поудобнее, через щель в дощатой стене наблюдая, как Дана, опираясь на палку, уходит к деревне.

По совести говоря, сейчас следовало бы скоренько уйти, засветло пробраться мимо деревни, чтобы к утру быть у городских ворот, которые в эту пору и на ночь не запираются. Но как раз по совести-то уйти и не удавалось. Представил, как Дана возвращается с корзинкой какой-нибудь снеди, а Граца нет, – и на душе стало тоскливо.

Сидел, утешаясь мыслью, что в таком раздрае чувств в поход лучше не выходить: заметят, догадаются и переймут. А время… если ночью поторопиться, можно успеть. К тому же и есть хочется не на шутку: скоро третьи сутки пойдут, как голодным приходится брести.

Грац усмехнулся: и что для тебя важнее – Дану не огорчить или чтобы она блинков масляных приволокла?

Дана объявилась часа через два – срок явно недостаточный, чтобы вылечить больную ногу. Хотя и козой она не прыгала: просто шла по тропке легко и быстро, как ходят красивые девушки, не испорченные городским воспитанием.

– Уф, а я боялась, что ты уйдешь. Прямо хоть бегом беги. На-ко, вот пирожки с зеленым луком, в эту пору лучше нет. Девчонки пекли, а я у них похозяйничала.

– Шума девчонки не поднимут?

– Я сказала, что Наша велела взять.

– А Наша не заругает?

– Нет. Я спросила: можно взять? – и она сказала: «Бери сколько надо».

Грац с сомнением покачал головой. Слишком знающая целительница внушала некоторые подозрения.

Зато пирожки были выше всех похвал, словно не безымянные девчонки пекли, а редкостная мастерица.

– Спасибо, – сказал Грац.

Он наклонился, желая поцеловать Дану в щеку, но как-то само собой получилось, что губы его нашли губы девушки.

Дана отшатнулась – совсем немного – и не спрятала лицо, а только прижала ладони к щекам, удивленно и чуть испуганно глядя на Граца. А тот, забыв обо всем, притянул Дану к себе и принялся целовать губы, глаза, пальцы, еще не испорченные тяжкой крестьянской работой.

И только потом, когда не только на сеновале, но и во всем мире сгустилась недолгая тьма, Грац, как о чем-то отвлеченном, подумал, что сейчас он должен быть далеко отсюда, торопливо пробираться меж сосновых стволов, чтобы к рассвету зачем-то быть в городе и отнять у Челиса право первым погрузить ладони в кипящий источник. Кто знает… быть может, и сейчас не поздно помчаться туда и даже поспеть. Тогда сила Граца увеличится многажды – и можно будет легко разделаться с Челисом, который слишком много о себе мнит. Хотя какая радость сокрушить старика, которого ни разу в жизни не видел? А Дана в эту минуту останется одна. И даже если Грац потом вернется, сейчас она будет совершенно одна. Не обидеть девушку, которая за один день стала дорога ему, – очень важно, а обещанное преданием могущество – к чему оно? Вытряхнуть Челиса из штанов? Пусть его ходит одетый. Собственная сила Граца останется при нем, а лишнего нет – и не надо.

Любит жизнь неожиданные каламбуры. Среди чародеев бытует поговорка: «Вытряхнуть соперника из штанов». А сейчас в самом прямом смысле слова без штанов оказался Грац и очень этим доволен.

– Ты знаешь, – шепотом произнесла Дана, – я, когда тебя первый раз увидела… даже не верится, что это сегодня было, утром… ты со стороны солнца шел, оно у тебя за спиной поднималось. Волосы на солнце огнем полыхали, и весь ты сиял, как солнечный бог, дивный и страшный. А потом, когда ты мне на помощь кинулся, все это исчезло и ты вдруг стал таким родным! Пока мы по лесу шли, я свою ногу попорченную тысячу раз благословила. Ушел бы ты – и что я тогда?

– Не ушел бы. Даже если бы и пролетел мимо с разбега, все равно вернулся бы. Уж это точно. Мимо судьбы не пробежишь.

– Ты, наверное, будешь смеяться, но вот у нас была воспитанка, Аля, года на три меня старше, она уже давно ушла, – так она рассказывала перед уходом, как своего жениха встретила. Только, говорит, увидела – сразу поняла: мой! И другого мне не надо. А у меня все наоборот получается. Как я тебя разглядела – не бога увидела, а человека, – так на сердце тепло стало, другого и впрямь мне не нужно… только тебя своим назвать не получается. Ты сильный, у тебя уже сейчас дела мне непонятные, а я вот она, вся тут. Выходит, не ты мой, а я твоя.

– И другой мне не надо, – подтвердил Грац.

Утром, когда раннее солнце бесцеремонно заглянуло в щели сарая, а Дана наконец уснула, приткнувшись к его боку, издалека донесся неслышимый другим гул. Это взбурлила чудесная влага в источнике, из которого еще вчера хозяйки брали воду для своих кухонь. И торжествующий Челис, ждавший этого момента двадцать лет, погружает ладони в кипящую глубину. Любопытно будет узнать, как станет применять обретенную мощь колдун, умудрившийся сиднем просидеть лучшую пору жизни…

Ответ Грац получил в то же мгновение. Мощный магический посыл пролетел над округой. Челис высматривал соперника, заставившего его изрядно волноваться последнюю неделю.

Грац внутренне напрягся, хотя именно этого и не следовало делать. Того, кто старается спрятаться, легче всего найти.

Дана тоже почувствовала что-то, потому что немедленно открыла глаза и тихо спросила:

– Что ты?

– Ищут, – прошептал Грац. – Уходить надо.

– Я с тобой.

– Ну, куда ты со мной? Наверняка нас поймают и убьют. А один я, возможно, сумею уйти, а потом обязательно вернусь к тебе.

– Да кому тебя надо искать? – Дана обхватила голову Граца, прижала к своей груди. – Ты же ушел из города… Неужто я не знаю, что этот год – проклятый? Это любой знает – и горожане, и деревенские. Сегодня волхвы за источник бьются, а народ по домам сидит, носа не высовывает. Простым жителям, лавочникам всяким, ничего не будет, их не трогают, а в ком малость понимания есть, те из города бегмя бегут. Знахари, гадатели, звездочеты – им источник не под силу, но под раздачу попасть они могут, вот и разбегаются кто куда, и все-то им кажется, что за ними кто-то охотится. Никто за тобой не гонится, а здесь и захотели бы – не найдут. Наша деревня потайная.

– Значит, я, по-твоему, звездочет? – усмехнулся Грац. – С бородой, в мантии и колпаке со звездами из золотой бумаги?

Каждой частицей души он чувствовал, как Челис, словно песок в горсти, просеивает окрестности, выискивая его. Уходить поздно; оставалась слабая надежда, что мстительный старикан хоть и расслышит воркотню влюбленных, но не обратит на нее внимания. Очень слабая надежда, эфемерная, как сказал бы гадатель, ученый знахарь или астролог со звездами на колпаке.

– Скажешь тоже… – Дана тихонько рассмеялась. – Уж я-то вижу: ты студент, учишься медицине. Рука у тебя легкая. Выучишься – станешь не лекаришкой каким, а знаменитым доктором. Лечить будешь самых знатных господ. А я, пока ты студент, буду у тебя любовницей. Медикусы обязательно любовниц заводят, чтобы в веселый дом не ходить: они-то знают, какие там болезни процветают. Скоро прославишься, купишь собственный дом, а я буду прислугой и любовницей, если захочешь. А потом ты женишься на самой богатой невесте, приданого получишь целое состояние, и твоя молодая жена прикажет меня прогнать. Видишь, я все про будущее знаю, никакого прорицателя не надо.

– Да уж, предсказательница из тебя – хоть куда. Небось, у Наши училась?

– А ты не смейся. Наша настоящая ведунья, она все на свете может, а я так – воспитанка, подкидыш. Какой мне еще судьбы нагадывать? Восемнадцать лет скоро, а замуж меня не берут и не возьмут, в деревне и так невест с избытком, каждый год Наша по нескольку девочек из приюта приносит, а городские таких, как я, боятся. Нас в городе ведьминским отродьем кличут. Мне судьба лекаркой быть, травницей в каком-нибудь заброшенном селении. Так я в травницы всегда успею: как ты меня прогонишь, то и пойду людей лечить. А пока выпало мне этакое счастье, я и радуюсь.

– Что ж тебя Наша на ведунью не выучила?

– У меня дара нет. Вот у Люци – дар. Она уже сейчас может что угодно, а станет ведуньей не хуже Наши.

Забавно слушать такие рассуждения. Неведомая Люца, которая сейчас может что угодно, а потом станет сельской ведьмой, какие через три деревни на четвертую встречаются.

– Хорошо ты рассказываешь, век бы слушал. Одно беда: колдун, что в городе засел, не просто бушует, а ищет именно меня. Я ему поперек глотки стоял, вот он меня и ненавидит. А он упрямый, так просто начатого не оставит, тем более что сила источника теперь у него. Смешно: великий чародей, а такой мелочный. Только мне не до смеха. Сам не понимаю, как он меня до сих пор не нашел.

– Так это Наша. Она волшебный туман напускает, чтобы посторонние к нам не забредали. К нам в деревню даже сборщики налогов дороги найти не могут. Вот и ты – лесом прошел, в Гнилушу – это болото так называется – вмазался, а деревни не видел. И городской чародей ничего сквозь туман не разглядит, ни деревни, ни тебя.

– Видит он сквозь туман, – безнадежно произнес Грац. – Туман ему, конечно, мешает, но от этого он только сильней злобствует. Он бы уже за вашу деревню принялся, но сначала хочет со мной расправиться. Я ведь не из города бежал, а в город, хотел за источник сразиться, да опоздал. И через туман я тоже вижу, хотя и смутно.