Kitobni o'qish: «Избранные творения»

Автобиография

Юность

Мой отец был католиком, весьма набожным, он всегда ходил в костел и подолгу молился дома. Отец был человеком удивительно чистой души, ни в ком не видел ничего дурного, всем доверял, хотя по своей должности был окружен нечестными людьми. В нашей православной семье он, как католик, был несколько отчужден.

Мать усердно молилась дома, но в церковь, по-видимому, никогда не ходила. Причиной этого было ее возмущение жадностью и ссорами священников, происходившими на ее глазах. Два брата мои – юристы – не проявляли признаков религиозности. Однако они всегда ходили к выносу Плащаницы и целовали ее и всегда бывали на Пасхальной утрени. Старшая сестра-курсистка, потрясенная ужасом катастрофы на Ходынском поле, психически заболела и выбросилась из окна третьего этажа, получив тяжелые переломы бедра и плечевой кости и разрывы почек, от этого впоследствии образовались почечные камни, от которых она умерла, прожив только двадцать пять лет. Младшая сестра, доселе здравствующая, прекрасная и очень благочестивая женщина.

Религиозного воспитания в семье я не получил, и, если можно говорить о наследственной религиозности, то, вероятно, я ее наследовал главным образом от очень набожного отца.

С детства у меня была страсть к рисованию, и одновременно с гимназией я окончил Киевскую художественную школу, в которой проявил немалые художественные способности. Я даже участвовал в одной из передвижных выставок небольшой картинкой изображавшей старика-нищего, стоящего с протянутой рукой. Влечение к живописи у меня было настолько сильным, что по окончании гимназии решил поступать в Петербургскую Академию Художеств.

Но во время вступительных экзаменов мной овладело тяжелое раздумье о том, правильный ли жизненный путь я избираю. Недолгие колебания кончились решением, что я не в праве заниматься тем, что мне нравится, но обязан заниматься тем, что полезно для страдающих людей. Из Академии я послал матери телеграмму о желании поступить на медицинский факультет, но все вакансии уже были заняты, и мне предложили поступить на естественный факультет, с тем чтобы после перейти на медицинский. От этого я отказался, так как у меня была большая нелюбовь к естественным наукам, ярко выраженный интерес к наукам гуманитарным, в особенности к богословию, философии и истории. Поэтому я предпочел поступить на юридический факультет и в течение года с интересом изучал историю и философию права, политическую экономию и римское право.

Но через год меня опять неодолимо повлекло к живописи. Я отправился в Мюнхен, где поступил в частную художественную школу профессора Книрр. Однако уже через три недели тоска по родине неудержимо повлекла меня домой, я уехал в Киев и еще год с группой товарищей усиленно занимался рисованием и живописью.

В это время впервые проявилась моя религиозность. Я каждый день, а иногда и дважды в день ездил в Киево-Печерскую Лавру, часто бывал в киевских храмах и, возвращаясь оттуда, делал зарисовки того, что видел в Лавре и храмах. Я сделал много зарисовок, набросков и эскизов молящихся людей, лаврских богомольцев, приходивших туда за тысячу верст, и тогда уже сложилось то направление художественной деятельности, в котором я работал бы, если бы не оставил живописи. Я пошел бы по дороге Васнецова и Нестерова, ибо уже ярко определилось основное религиозное направление в моих занятиях живописью. К этому времени я ясно понял процесс художественного творчества. Повсюду: на улицах и в трамваях, на площадях и базарах – я наблюдал все ярко выраженные черты лиц, фигур, движений и по возвращении домой все это зарисовывал. На выставке в Киевской художественной школе я получил премию за эти свои наброски.

Для отдыха от этой работы я каждый день ходил версты за две по берегу Днепра, по дороге усиленно размышляя о весьма трудных богословских и философских вопросах. Из этих размышлений моих, конечно, ничего не вышло, ибо я не имел никакой научной подготовки.

В это же время я страстно увлекся этическим учением Льва Толстого¹ и стал, можно сказать, завзятым толстовцем: спал на полу на ковре, а летом, уезжая на дачу, косил траву и рожь вместе с крестьянами, не отставая от них.

Однако мое толстовство продолжалось недолго, только лишь до того времени, когда я прочел его запрещенное, изданное за границей сочинение «В чем моя вера», резко оттолкнувшее меня издевательством над православной верой. Я сразу понял, что Толстой – еретик, весьма далекий от подлинного христианства.

Правильное представление о Христовом учении я незадолго до этого вынес из усердного чтения всего Нового Завета, который, по доброму старому обычаю, я получил от директора гимназии при вручении мне аттестата зрелости как напутствие в жизнь. Очень многие места этой святой книги, сохранявшейся у меня десятки лет, произвели на меня глубочайшее впечатление. Они были отмечены красным карандашом.

Но ничто не могло сравниться по огромной силе впечатления с тем местом Евангелия, в котором Иисус, указывая ученикам на поля созревшей пшеницы, сказал им: жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою (Мф. 9, 37). У меня буквально дрогнуло сердце, я молча воскликнул: «О Господи! Неужели у Тебя мало делателей?!» Позже, через много лет, когда Господь призвал меня делателем на ниву Свою, я был уверен, что этот евангельский текст был первым призывом Божиим на служение Ему.

Так прошел этот довольно странный год. Можно было бы поступить на медицинский факультет, но опять меня взяло раздумье народнического порядка, и по юношеской горячности я решил, что нужно как можно скорее приняться за полезную практическую для простого народа работу. Бродили мысли о том, чтобы стать фельдшером или сельским учителем, и в этом настроении я однажды отправился к директору народных училищ Киевского учебного округа с просьбой устроить меня в одну из школ. Директор оказался умным и проницательным человеком: он хорошо оценил мои народнические стремления, но очень энергично меня отговаривал от того, что я затевал, и убеждал поступить на медицинский факультет.

Это соответствовало моим стремлениям быть полезным для крестьян, так плохо обеспеченных медицинской помощью, но поперек дороги стояло мое почти отвращение к естественным наукам. Я все-таки преодолел это отвращение и поступил на медицинский факультет Киевского университета.

Когда я изучал физику, химию, минералогию, у меня было почти физическое ощущение, что я насильно заставляю мозг работать над тем, что ему чуждо. Мозг, точно сжатый резиновый шар, стремился вытолкнуть чуждое ему содержание. Тем не менее я учился на одни пятерки и неожиданно чрезвычайно заинтересовался анатомией. Изучал кости, рисовал и дома лепил их из глины, а своим умением препарировать трупы сразу обратил на себя внимание всех товарищей и профессора анатомии. Уже на втором курсе мои товарищи единогласно решили, что я буду профессором анатомии, и их пророчество сбылось. Через двадцать лет я действительно стал профессором топографической анатомии и оперативной хирургии.

На третьем курсе я страстно увлекся изучением операций на трупах. Произошла интересная эволюция моих способностей: умение весьма тонко рисовать и моя любовь к форме перешли в любовь к анатомии и тонкую художественную работу при анатомической препаровке и при операциях на трупах. Из неудавшегося художника я стал художником в анатомии и хирургии.

На третьем курсе я неожиданно был избран старостой. Это случилось так: перед одной лекцией я узнал, что один из товарищей по курсу – поляк – ударил по щеке другого товарища – еврея. По окончании лекции я встал и попросил внимания. Все примолкли. Я произнес страстную речь, обличавшую безобразный поступок студента-поляка. Я говорил о высших нормах нравственности, о перенесении обид, вспомнил великого Сократа, спокойно отнесшегося к тому, что его сварливая жена вылила ему на голову горшок грязной воды. Эта речь произвела столь большое впечатление, что меня единогласно избрали старостой.

Государственные экзамены я сдавал блестяще, на одни пятерки, и профессор общей хирургии сказал мне на экзамене: «Доктор, Вы теперь знаете гораздо больше, чем я, ибо Вы прекрасно знаете все отделы медицины, а я уж многое забыл, что не относится прямо к моей специальности».

Только на экзамене по медицинской химии (теперь она называется биохимией) я получил тройку. На теоретическом экзамене я отвечал отлично, но надо было сделать еще исследование мочи. Как это, к сожалению, было в обычае, служитель лаборатории за полученные от студентов деньги рассказал, что надо найти в первой колбе и пробирке, и я знал, что в моче, которую мне предложили исследовать, есть сахар. Однако благодаря маленькой ошибке троммеровская реакция у меня не вышла, и, когда профессор, не глядя на меня, спросил: «Ну, что вы там нашли?» – я мог бы сказать, что нашел сахар, но сказал, что троммеровская реакция сахара не обнаружила.

Эта единственная тройка не помешала мне получить диплом лекаря с отличием.

Когда все мы получили дипломы, товарищи по курсу спросили меня, чем я намерен заняться. Когда я ответил, что намерен быть земским врачом, они с широко открытыми глазами сказали: «Как, Вы будете земским врачом?! Ведь Вы ученый по призванию!» Я был обижен тем, что они меня совсем не понимают, ибо я изучал медицину с исключительной целью быть всю жизнь деревенским, мужицким врачом, помогать бедным людям.

Работа в земских больницах

Сразу стать земским врачом мне не пришлось, так как я окончил университет осенью 1903 года, перед самым началом войны с Японией; и началом моей медицинской работы была военно-полевая хирургия в госпитале Киевского Красного Креста возле города Читы.

В нашем госпитале было два хирургических отделения: одним заведовал опытный одесский хирург, а другое главный врач отряда поручил мне, хотя в отряде были еще два хирурга значительно старше меня. Я сразу же развил большую хирургическую работу, оперируя раненых, и, не имея специальной подготовки по хирургии, стал сразу делать крупные ответственные операции на костях, суставах, на черепе. Результаты работы были вполне хорошими, несчастий не бывало. В работе мне много помогла недавно вышедшая блестящая книга французского хирурга Лежара «Неотложная хирургия», которую я основательно проштудировал перед поездкой на Дальний Восток.

Я не был кадровым врачом и военной формы никогда не носил.

В Чите я женился на сестре милосердия, Анне Васильевне Ланской, работавшей прежде в Киевском военном госпитале, где ее называли святой сестрой. Она покорила меня не столько своей красотой, сколько исключительной добротой и кротостью характера. Там два врача просили ее руки, но она дала обет девства. Выйдя за меня замуж, она нарушила этот обет, и в ночь перед нашим венчанием в церкви, построенной декабристами, она молилась перед иконой Спасителя, и вдруг ей показалось, что Христос отвернул Свой лик и образ Его исчез из киота. Это было, по-видимому, напоминанием об ее обете, и за нарушение его Господь тяжело наказал ее невыносимой, патологической ревностью.

Мы уехали из Читы до окончания войны, и я поступил врачом в Ардатовское земство Симбирской губернии. Там мне пришлось заведовать городской больницей. В трудных и неприглядных условиях я сразу стал оперировать по всем отделам хирургии и офтальмологии. Однако через несколько месяцев мне пришлось отказаться от работы в Ардатове ввиду ее невыносимой трудности.

Надо отметить, что в ардатовской больнице я сразу столкнулся с большими трудностями и опасностями применения общего наркоза при плохих помощниках, и уже там у меня возникла мысль о необходимости, по возможности, избегать наркоза и как можно шире заменять его местной анестезией. Я решил перейти на работу в маленькую больницу и нашел такую в селе Верхний Любаж Фатежского уезда Курской губернии. Однако и там было не легче, ибо в маленькой участковой больнице на десять коек я стал широко оперировать и скоро приобрел такую славу, что ко мне пошли больные со всех сторон, и из других уездов Курской губернии и соседней, Орловской.

Вспоминаю курьезный случай, когда молодой нищий, слепой с раннего детства, прозрел после операции. Месяца через два он собрал множество слепых со всей округи, и все они длинной вереницей пришли ко мне, ведя друг друга за палки и чая исцеления.

В это время вышла первым изданием книга профессора Брауна «Местная анестезия, ее научное обоснование и практические применения». Я с жадностью прочел ее и из нее впервые узнал о регионарной анестезии, немногие методы которой весьма недавно были опубликованы. Я запомнил, между прочим, что осуществление регионарной анестезии седалищного нерва Браун считает едва ли возможным. У меня возник живой интерес к регионарной анестезии, я поставил себе задачей заняться разработкой новых методов ее.

В Любаже мне встретилось несколько редких и весьма интересных хирургических случаев, и о них я там же написал две мои первые статьи: «Элефантиаз лица, плексиформная неврома» и другую – «Ретроградное ущемление при грыже кишечной петли».

Чрезмерная популярность сделала мое положение в Люба-же невыносимым. Мне приходилось принимать амбулаторных больных, приезжавших во множестве, и оперировать в больнице с девяти часов утра до вечера, разъезжать по довольно большому участку и по ночам исследовать под микроскопом вырезанное при операции, делать рисунки микроскопических препаратов для своих статей, и скоро не стало хватать для огромной работы и моих молодых сил.

Заслуживает упоминания и моя первая трахеотомия, сделанная в совершенно исключительных условиях. Я приехал для осмотра земской школы в недалекую от Любажа деревню. Занятия уже кончились. Неожиданно прибежала в школу девочка, неся в руках совершенно задыхающегося ребенка. Он поперхнулся маленьким кусочком сахара, который попал ему в гортань. У меня был только перочинный ножик, немного ваты и немного раствора сулемы. Тем не менее я решил сделать трахеотомию и попросил учительницу помочь мне. Но она, закрыв глаза, убежала. Немного храбрее оказалась старуха-уборщица, но и она оставила меня одного, когда я приступил к операции. Я положил спеленатого ребенка к себе на колени и быстро сделал ему трахеотомию, протекшую как нельзя лучше, вместо трахеотомической трубки я ввел в трахею гусиное перо, заранее приготовленное старухой. К сожалению, операция не помогла, так как кусочек сахара застрял ниже, – по-видимому, в бронхе.

Земской управой я был переведен в уездную Фатежскую больницу, но и там недолго пришлось мне поработать. Фатежский уезд был гнездом самых редких зубров-черносотенцев. И самым крайним из них был председатель земуправы Батезатул, задолго до войны прославившийся своим законопроектом о принудительной эмиграции в Россию китайских крестьян для передачи их в рабство помещикам.

Батезатул счел меня революционером за то, что я не отправился немедленно, оставив все дела, к заболевшему исправнику, и постановлением управы я был уволен со службы. Это, однако, не обошлось благополучно. В базарный день один из вылеченных мной слепых влез на бочку, произнес зажигательную речь по поводу моего увольнения, и под его предводительством толпа народа пошла громить земскую управу, здание которой находилось на базарной площади. Там был только один член управы, от страха залезший под стол. Мне, конечно, пришлось поскорее уехать из Фатежа.

Это было в 1909 году.

В 1907 году в Любаже родился мой первенец – Миша. А в следующем, 1908 году родилась моя дочь Елена. Должность акушерки мне пришлось исполнять самому.

Из Фатежа я уехал в Москву и там немного менее года был экстерном хирургической клиники профессора Дьяконова. По правилам этой клиники все врачи-экстерны должны были писать докторскую диссертацию, и мне предложена была тема «Туберкулез коленного сустава». Через две-три недели меня пригласил профессор Дьяконов и спросил, как идет работа по диссертации. Я ответил, что уже прочел литературу, но у меня нет интереса к этой теме. Умный профессор с глубоким вниманием отнесся к моему ответу и, когда узнал, что у меня есть собственная моя тема, с живым интересом стал расспрашивать о ней. Оказалось, что он ничего не знает о регионарной анестезии, и мне пришлось рассказывать ему о книге Брауна. К моей радости, он предложил мне продолжать работу над регионарной анестезией, оставив предложенную тему.

Так как моя тема требовала анатомических исследований и опытов с инъекциями окрашенной желатины на трупах, то мне пришлось перейти в Институт топографической анатомии и оперативной хирургии, директором которого был профессор Рейн, председатель Московского хирургического общества. Но оказалось, что и он не слышал и ничего не читал о регионарной анестезии.

Скоро мне удалось найти простой и верный способ инъекции и к седалищному нерву у самого выхода его из полости таза, что Генрих Браун считал вряд ли разрешимой задачей. Нашел я и способ инъекции к срединному нерву и регионарной анестезии всей кисти руки. Об этих моих открытиях я сделал доклад в Московском хирургическом обществе, и он вызвал большой интерес.

Но не на что мне было жить в Москве с женой и двумя маленькими детьми, и я должен был уехать в село Романовку Балашовского уезда Саратовской губернии работать в больнице на двадцать пять коек, где развил большую хирургическую работу и напечатал отчет о ней отдельной книжкой по образцу отчетов клиники профессора Дьяконова. Работу над регионарной анестезией я продолжал в Москве во время ежегодных месячных отпусков, работая с утра до вечера в Институте профессора Рейна и профессора Карузина при кафедре описательной анатомии. Здесь я исследовал триста черепов и нашел очень ценный способ инъекции ко второй ветви тройничного нерва у самого выхода из форамен ротундум (круглое отверстие. – лат.). К концу этой работы я уже не был в Романовке, а состоял главным врачом и хирургом уездной больницы на пятьдесят коек в Переславле-Залесском.

Незадолго до нашего отъезда из Романовки родился мой сын Алеша, с большим приключением. Близилось время родов, но я рискнул ехать в Балашов на заседание Санитарного совета, надеясь скоро вернуться. Не дождавшись окончания заседания совета, я поспешил на станцию и увидел поезд, уже давший второй свисток. Не успев взять билета, я сел в вагон, но скоро увидел в нем много татар, чего не бывало в романовском поезде. Оказалось, что я попал не в свой, а в харьковский поезд и должен был с ближайшей станции вернуться в Балашов. Но Бог помог, и в Романовке я нашел уже новорожденного сына, которого принимала женщина-врач, раньше меня вернувшаяся с Санитарного совета и заехавшая сюда по дороге в свой врачебный участок.

В 1916 году, живя в Переславле, я защитил в Москве докторскую диссертацию о регионарной анестезии. Оппонентами были профессор Мартынов, приват-доцент топографической анатомии и оперативной хирургии, (фамилии которого не помню), и профессор Карузин.

Интересен был отзыв профессора Мартынова. Он сказал: «Мы привыкли к тому, что докторские диссертации пишутся обычно на заданную тему с целью получения высших назначений по службе и научная ценность их невелика. Но когда я читал вашу книгу, то получил впечатление пения птицы, которая не может не петь, и высоко оценил ее». А профессор Карузин, очень взволнованный, подбежал ко мне и, потрясая мою руку, усердно просил прощения в том, что не интересовался моей работой на чердаке, где хранятся черепа, и не подозревал, что там создается такая блестящая работа.

За свою диссертацию я получил от Варшавского университета крупную премию имени Хойнацкого в девятьсот рублей золотом, предназначавшуюся «за лучшие сочинения, пролагающие новый путь в медицине». Однако денег этих мне не пришлось получить, потому что книга была напечатана небольшим тиражом только в семьсот пятьдесят экземпляров, и быстро распродана в книжных магазинах, куда я неосторожно разослал их, и я не мог представить в Варшавский университет требуемого количества экземпляров.

У земского врача, каким я был тринадцать лет, воскресные и праздничные дни самые занятые и обремененные огромной работой. Поэтому я не имел возможности ни в Любаже, ни в Романовке, ни в Переславле-Залесском бывать на богослужениях в церкви и многие годы не говел. Однако в последние годы моей жизни в Переславле я с большим трудом нашел возможность бывать в соборе, где у меня было свое постоянное место, и это возбудило радость среди верующих Переславля.

Было еще одно великое событие в моей жизни, начало которому Господь положил в Переславле.

С самого начала своей хирургической деятельности в Чите, Любаже и Романовке я ясно понял, как огромно значение гнойной хирургии и как мало знаний о ней вынес я из университета. Я поставил своей задачей глубокое самостоятельное изучение диагностики и терапии гнойных заболеваний. В конце моего пребывания в Переславле пришло мне на мысль изложить свой опыт в особой книге – «Очерки гнойной хирургии». Я составил план этой книги и написал предисловие к ней. И тогда, к моему удивлению, у меня появилась крайне странная неотвязная мысль: «Когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа».

Быть священнослужителем, а тем более епископом мне и во сне не снилось, но неведомые нам пути жизни нашей вполне известны Всеведущему Богу, еще когда мы во чреве матери. Как увидите дальше, уже через несколько лет стала полной реальностью моя неотвязная мысль: «Когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа».

В Переславле-Залесском мы прожили шесть с половиной лет. Там родился мой младший сын Валентин.

В городской и фабричной больницах я развил очень широкую хирургическую работу и был одним из пионеров в новых тогда крупнейших операциях на желчных путях, желудке, селезенке и даже на головном мозге. Кроме того, я в 1915–1916 годах заведовал небольшим госпиталем для раненых.

В начале 1917 года к нам приехала старшая сестра моей жены, только что похоронившая в Крыму свою молоденькую дочь, умершую от скоротечной чахотки. На великую беду, она привезла с собой ватное одеяло, под которым лежала ее больная дочь. Я говорю своей жене Ане, что в одеяле привезена к нам смерть. Так и случилось: сестра Ани прожила у нас всего недели две, и вскоре после ее отъезда я обнаружил у Ани явные признаки туберкулеза легких.

Это совпало с тем временем, когда я по объявлению в газете при очень большом конкурсе получил приглашение в Ташкент на должность хирурга и главного врача большой городской больницы. С нами ехала девушка-прислуга, недавно родившая ребенка. На полдороге от Переславля до Москвы пришлось остановиться на неделю в гостинице Троице-Сергиевой Лавры вследствие высокой лихорадки у Ани. Поездка на поезде в Москву и дальнейший путь до Ташкента с малыми детьми были крайне трудными, так как было уже сильно расстроено железнодорожное движение.

В Ташкенте у нас была отличная квартира главврача при больнице, пять комнат, в которых, однако, мне самому нередко приходилось мыть полы из-за неизбежного при революции расстройства жизни. В 1919 году в городе происходила междоусобная война между гарнизоном ташкентской крепости и полком туркменских солдат под предводительством изменившего революции военного комиссара. Через весь город над самой больницей летели с обеих сторон во множестве пушечные снаряды, и под ними мне приходилось ходить в больницу.

Восстание Туркменского полка было подавлено, началась расправа с участниками контрреволюции. При этом и мне, и завхозу больницы пришлось пережить страшные часы. Мы были арестованы неким Андреем, служителем больничного морга, питавшим ненависть ко мне, так как он был наказан начальником города после моей жалобы. Меня и завхоза больницы повели в железнодорожные мастерские, в которых происходил суд над Туркменским полком. Когда мы проходили по железнодорожному мосту, стоявшие на рельсах рабочие что-то кричали Андрею: как я после узнал, они советовали Андрею не возиться с нами, а расстрелять нас под мостом.

Огромное помещение было наполнено солдатами восставшего полка, и их по очереди вызывали в отдельную комнату и там в списке имен почти всем ставили кресты. В трибунале участвовал Андрей и другой служащий больницы, который успел предупредить других участников суда, что меня и завхоза по личной злобе арестовал Андрей. Нам крестов не поставили и быстро отпустили. Когда нас провожали обратно в больницу, то встречавшиеся по дороге рабочие крайне удивлялись тому, что нас отпустили из мастерских.

Позже мы узнали, что в тот же день вечером в огромной казарме мастерских была устроена ужасная человеческая бойня, были убиты солдаты Туркменского полка и многие горожане.

А моя бедная больная Аня знала, что меня арестовали, знала, куда увели, и пережила ужасные часы до моего возвращения. Это тяжелое душевное потрясение крайне вредно отразилось на ее здоровье, и болезнь стала быстро прогрессировать.

Настали и последние дни ее жизни. Она горела в лихорадке, совсем потеряла сон и очень мучилась. Последние двенадцать ночей я сидел у ее смертного одра, а днем работал в больнице. Настала последняя страшная ночь. Чтобы облегчить страдания умиравшей, я впрыснул ей шприц морфия, и она заметно успокоилась. Минут через двадцать слышу: «Впрысни еще». Через полчаса это повторилось опять, и в течение двух-трех часов я много впрыснул ей шприцев морфия, далеко превысив допустимую дозу. Но отравляющего действия его не видел. Вдруг Аня быстро поднялась и села, довольно громко сказала: «Позови детей». Пришли дети, и всех их она перекрестила, но не целовала, вероятно, боясь заразить. Простившись с детьми, она легла, спокойно лежала с закрытыми глазами, и дыхание ее становилось все реже и реже… Настал и последний вздох.

Гроб заранее был приготовлен. Утром пришли мои операционные служанки, обмыли и одели мертвое тело и уложили в гроб. Аня умерла тридцати восьми лет, в конце октября 1919 года, и я остался с четырьмя детьми, из которых старшему было двенадцать, а младшему – шесть лет.

Две ночи я сам читал над гробом Псалтирь, стоя у ног покойной в полном одиночестве. Часа в три второй ночи я читал сто двенадцатый псалом, начало которого поется при встрече архиерея в храме: От восхода солнца до запада (Пс. 112, 3), и последние слова псалма поразили и потрясли меня, ибо я с совершенной несомненностью воспринял их как слова Самого Бога, обращенные ко мне: неплодную вселяет в дом матерью, радующеюся о детях (Пс. 112, 9).

Господу Богу было ведомо, какой тяжелый, тернистый путь ждет меня, и тотчас после смерти матери моих детей Он Сам позаботился о них и мое тяжелое положение облегчил. Почему-то без малейшего сомнения я принял потрясшие меня слова псалма как указание Божие на мою операционную сестру Софию Сергеевну Велецкую, о которой я знал только то, что она недавно похоронила мужа и была бездетной, и все мое знакомство с ней ограничивалось только деловыми разговорами, относящимися к операции. И, однако, слова: неплодную вселяет в дом матерью, радующеюся о детях – я без сомнения принял как Божие указание возложить на нее заботы о моих детях и воспитании их.

Я едва дождался семи часов утра и пошел к Софии Сергеевне, жившей в хирургическом отделении. Я постучал в дверь. Открыв ее, она с изумлением отступила назад, увидев в столь ранний час своего сурового начальника, и с глубоким волнением слушала о том, что случилось ночью над гробом моей жены.

Я только спросил ее, верует ли она в Бога и хочет ли исполнить Божие повеление: заменить моим детям их умершую мать. София Сергеевна с радостью согласилась.

Она сказала, что ей очень больно было только издали смотреть, как мучилась моя жена, и очень хотелось помочь нам, но сама она не решалась предложить нам свою помощь. Она издали любила моих младших детей, но опасалась, что не сладит с Мишей, моим старшим сыном, потому что он обижает младших. Так и случилось. Троих младших детей она очень любила, и особенно самый младший, Валя, не слезал с ее колен. А Мишу пришлось ей перевоспитывать.

Моя квартира главврача состояла из пяти комнат, так удачно расположенных, что София Сергеевна могла получить отдельную комнату, вполне изолированную от тех, которые я занимал. Она долго жила в моей семье, но была только второй матерью для детей, ибо Всевышнему Богу известно, что мое отношение к ней было совершенно чистым. На этом остановлюсь, а после расскажу о тех великих благодеяниях, которые получали мои дети от Бога через Софию Сергеевну.

Священство

Я скоро узнал, что в Ташкенте существует церковное братство, и пошел на одно из заседаний его.² По одному из обсуждавшихся вопросов я выступил с довольно большой речью, которая произвела большое впечатление. Это впечатление перешло в радость, когда узнали, что я главный врач городской больницы.

Видный протоиерей Михаил Андреев, настоятель привокзальной церкви, в воскресные дни по вечерам устраивал в церкви собрания, на которых он сам или желающие из числа присутствовавших выступали с беседами на темы Священного Писания, а потом все пели духовные песни. Я часто бывал на этих собраниях и нередко проводил серьезные беседы. Я, конечно, не знал что они будут только началом моей проповеднической работы в будущем.

Когда возникла недоброй памяти «живая» церковь, то, как известно, везде и всюду на епархиальных съездах духовенства и мирян обсуждалась деятельность епископов и некоторых из них смещали с кафедр. Так, «суд» над епископом Ташкентским и Туркменским происходил в Ташкенте в большой певческой комнате, очень близко от кафедрального собора. На нем присутствовал и я в качестве гостя и по какому-то очень важному вопросу выступил с продолжительной, горячей речью.

Резких выступлений на съезде не было, и деятельность Преосвященного Иннокентия (Пустынского) получила положительную оценку. Когда кончился съезд и присутствовавшие расходились, я неожиданно столкнулся в дверях с Владыкой Иннокентием. Он взял меня под руку и повел на перрон, окружавший собор. Мы обошли два раза вокруг собора, Преосвященный говорил, что моя речь произвела большое впечатление, и, неожиданно остановившись, сказал мне: «Доктор, вам надо быть священником!»

Как я уже говорил раньше, у меня никогда не было и мысли о священстве, но слова Преосвященного Иннокентия я принял как Божий призыв устами архиерея и, ни минуты не размышляя, ответил: «Хорошо, Владыко! Буду священником, если это угодно Богу!»

Впрочем, позже я говорил с Владыкою о том, что в моем доме живет моя операционная сестра Велецкая, которую я, по явному, чудесному повелению Божию, ввел в дом матерью, радующеюся о детях, а священник не может жить в одном доме с чужой женщиной. Но Владыка не придал значения этому возражению, сказав, что не сомневается в моей верности седьмой заповеди.

Уже в ближайшее воскресенье при чтении часов я, в сопровождении двух диаконов, вышел в чужом подряснике к стоявшему на кафедре архиерею и был посвящен им в чтеца, певца и иподиакона, а во время Литургии – и в сан диакона.

Конечно, это необыкновенное событие посвящения во диакона уже получившего высокую оценку профессора произвело огромную сенсацию в Ташкенте, и ко мне пришли большой группой студенты медицинского факультета во главе с одним профессором.

Конечно, они не могли понять и оценить моего поступка, ибо сами были далеки от религии. Что поняли бы они, если бы я им сказал, что при виде кощунственных карнавалов и издевательств над Господом нашим Иисусом Христом мое сердце громко кричало: «Не могу молчать!» И я чувствовал, что мой долг – защищать проповедью оскорбляемого Спасителя нашего и восхвалять Его безмерное милосердие к роду человеческому.

Через неделю после посвящения во диакона, в праздник Сретения Господня 1921 года, я был рукоположен во иерея епископом Иннокентием.

Я забыл раньше сказать о том, что в Ташкенте я был одним из инициаторов открытия университета. Большинство кафедр было замещено избранными из числа ташкентских докторов медицины, и только я один был почему-то избран в Москве на кафедру топографической анатомии и оперативной хирургии.

Мне пришлось совмещать свое священническое служение с чтением лекций на медицинском факультете, слушать которые приходили во множестве и студенты других курсов. Лекции я читал в рясе с крестом на груди: в то время еще было возможно невозможное теперь. Я оставался и главным хирургом ташкентской городской больницы, потому служил в соборе только по воскресеньям.

Преосвященный Иннокентий, редко проповедовавший, назначил меня четвертым священником собора и поручил мне все дело проповеди. При этом он сказал мне словами апостола Павла: «Ваше дело не крестить, а благовествовать» (1 Кор. 1, 17). Он глубоко понимал, что говорил, и слово его было почти пророческим, и теперь, на тридцать восьмом году своего священства и тридцать шестом году своего архиерейства, я вполне ясно понимаю, что моим призванием от Бога была именно проповедь и исповедание имени Христова. За долгое время своего священства я почти никаких треб не совершал, даже ни разу не крестил полным чином крещения. Кроме проповеди при богослужениях, совершаемых Преосвященным Иннокентием и мною самим, я проводил каждый воскресный день после вечерни в соборе долгие беседы на важные и трудные богословские темы, привлекавшие много слушателей, целый цикл этих бесед был посвящен критике материализма.

Богословского образования я не имел, но с Божией помощью легко преодолевал трудности таких бесед.

Кроме того, мне приходилось в течение двух лет часто вести публичные диспуты при множестве слушателей с отрекшимся от Бога протоиереем Ломакиным, бывшим миссионером Курской епархии, возглавлявшим антирелигиозную пропаганду в Средней Азии.

Как правило, эти диспуты кончались посрамлением отступника от веры, и верующие не давали ему прохода вопросом: «Скажи нам, когда ты врал: тогда, когда был попом, или теперь врешь?» Несчастный хулитель Бога стал бояться меня и просил устроителей диспутов избавить его от этого философа.

Однажды, неведомо для него, железнодорожники пригласили меня в свой клуб для участия в диспуте о религии. В ожидании начала диспута я сидел на сцене при опущенном занавесе, и вдруг вижу – поднимается на сцену по лестнице мой всегдашний противник. Увидев меня, крайне смутился, пробормотал: «Опять этот доктор», поклонился и пошел вниз. Первым говорил на диспуте он, но, мое выступление совершенно разбило все его доводы, и рабочие наградили меня громкими аплодисментами.

На несчастном хулителе Духа Святого страшно сбылось слово псалмопевца Давида: Смерть грешников люта (Пс. 33, 22). Он заболел раком прямой кишки, и при операции оказалось, что опухоль уже проросла в мочевой пузырь. В тазу скоро образовалась глубокая, крайне зловонная полость, наполненная гноем, калом и мочой и кишевшая множеством червей. Враг Божий пришел в крайнее озлобление от своих страданий, и даже партийные медицинские сестры, назначаемые для ухода за ним, не могли выносить его злобы и проклятий и отказывались от ухода за ним.

В это трудное для меня время, когда мне приходилось совмещать служение и проповедь в кафедральном соборе с заведованием кафедрой топографической анатомии и оперативной хирургии и чтением лекций, я должен был спешно изучать богословие. И в этом деле мне помогал Господь Бог через одного из слушателей моих бесед и диспутов – верующего букиниста, который приносил мне так много богословских книг, что скоро у меня образовалась порядочная библиотека.

Но и этого мало: я продолжал работать в качестве главного врача больницы, широко оперировал каждый день и даже по ночам в больнице и не мог не обрабатывать своих наблюдений научно. Для этого мне нередко приходилось делать исследования на трупах в больничном морге, куда ежедневно привозили повозки, горою нагруженные трупами беженцев из Поволжья, где свирепствовали тяжелый голод и эпидемии заразных болезней. Свою работу на этих трупах мне приходилось начинать с собственноручной очистки их от вшей и нечистот. Многие из этих исследований на трупах легли в основу моей книги «Очерки гнойной хирургии»,³ выдержавшей три издания общим тиражом 60 000 экземпляров. За нее я получил Сталинскую премию первой степени.

Однако работа на покрытых вшами трупах обошлась мне недешево. Я заразился возвратным тифом в очень тяжелой форме, но, по милости Божией, болезнь ограничилась одним тяжелым приступом и вторым, незначительным.

Весной 1923 года, незадолго до церковного раскола и появления «живой» церкви, епископ Иннокентий созвал съезд духовенства Ташкентской и Туркестанской епархии, который должен был избрать двух кандидатов на возведение в архиерейский сан. Выбор пал на архимандрита Виссариона и на меня.

Вскоре произошло восстание против Патриарха Тихона московских и петроградских священников, которое возглавил протоиерей Александр Введенский. По всей России произошло разделение духовенства на стойких и крепких духом, верных Православной Церкви и Патриарху Тихону, и на малодушных, неверных или не разбиравшихся в бурных церковных событиях, вошедших в «живую» церковь, возглавляемую Введенским и немногими его сообщниками, имен которых уже не помню.

Отозвался раскол и у нас в Ташкентской епархии. Архиепископ Иннокентий, крайне редко сам проповедовавший, выступил со смелой, сильной проповедью о том, что в Церкви бунт и что необходимо сохранять верность Церкви Православной и Патриарху Тихону и не входить ни в какие сношения с «живоцерковным» епископом, приезда которого ожидали.

Неожиданно для всех два видных протоиерея, на которых вполне надеялись, перешли в раскол, к ним присоединились и другие, и верных осталось немного.

Преосвященный Иннокентий поспешил совершить хиротонию архимандрита Виссариона. Совместно с епископом Сергием (Лавровым), недавно переведенным в Ташкент из ашхабадской ссылки, он совершил полным чином наречение во епископа архимандрита Виссариона. Но на другой же день нареченный епископ был арестован и выслан из Ташкента. Позже он примкнул к григорианскому расколу и получил сан митрополита.

Преосвященный Иннокентий был очень испуган и тайно ночью уехал в Москву, надеясь оттуда попасть в Валаамский монастырь. Но это, конечно, ему не удалось, и лишь спустя много времени смог он пробраться в свою деревню Пустынька.

Епископ уехал. В Церкви бунт. Тогда протоиерей Михаил Андреев и я объединили всех оставшихся верными священников и церковных старост, устроили съезд оставшихся верными, предупредили об этом ГПУ, попросив разрешения и присылки наблюдателя. Мы с протоиереем Андреевым взяли на себя управление епархиальными делами и созывали в Ташкенте на епархиальное собрание священников и членов церковного совета, отвергнувших «живую» церковь. На эти собрания мы просили ГПУ прислать своих представителей, но ни разу они не приезжали. Казалось бы, все безупречно, но за это, главным образом, я получил свою первую ссылку.

В это время приехал в Ташкент очень видный архиерей – Преосвященный Андрей (фамилии его не помню). Узнав о положении дел у нас, он назначил меня настоятелем собора и объявил протоиереем.

Вскоре после этого из Ашхабада в Ташкент был переведен другой ссыльный, Преосвященный Андрей Уфимский (князь Ухтомский). Незадолго до своего ареста и ссылки в Среднюю Азию он был в Москве, и Патриарх Тихон, находившийся под домашним арестом, дал ему право избирать кандидатов для возведения в сан епископа и тайным образом рукополагать их.

Приехав в Ташкент, Преосвященный Андрей одобрил избрание меня кандидатом на посвящение во епископа собором ташкентского духовенства и тайно постриг меня в монашество в моей спальне.

Он говорил мне, что хотел дать мне имя целителя Пантелеимона, но когда побывал на Литургии, совершенной мною, и услышал мою проповедь, то нашел, что мне гораздо более подходит имя апостола-евангелиста, врача и иконописца Луки.

Преосвященный Андрей направил меня в таджикский город Пенджикент, отстоявший за 90 верст от Самарканда. В Пенджикенте жили два ссыльных епископа: Даниил Волховский и Василий Суздальский; епископ Андрей передал им через меня письмо с просьбой совершить надо мною архиерейскую хиротонию.

Как я выше писал, я был два года и четыре месяца младшим священником ташкентского кафедрального собора, продолжая работать главным врачом и хирургом городской больницы. Мой отъезд в Самарканд должен был быть тайным, и потому я назначил на следующий день четыре операции, а сам вечером уехал на поезде в Самарканд в сопровождении одного иеромонаха, диакона и своего старшего сына – шестнадцатилетнего Михаила.

Утром приехали в Самарканд, но найти пароконного извозчика для дальнейшего пути в Пенджикент оказалось почти невозможным: ни один не соглашался ехать, потому что все боялись нападения басмачей. Наконец нашелся один смельчак, который решился нас везти. Мы долго ехали. На полдороге мы остановились в чайхане отдохнуть и покормить лошадей. Две последние ночи я не спал ни минуты, и там, как только лег на деревянный помост, на котором пьют чай узбеки, в тот же миг точно в бездну провалился, заснул мертвым сном. Я спал только 3/4 часа, но сон укрепил меня, и я совершенно отдохнул. С Божией помощью мы доехали благополучно.

Преосвященные Даниил и Василий встретили нас с любовью. Прочитав письмо епископа Андрея (Ухтомского), решили назначить на завтра Литургию для совершения хиротонии и немедленно отслужить вечерню и утреню в маленькой церкви Святителя Николая Мирликийского, без звона и при запертых дверях. С епископами жил ссыльный московский священник протоиерей Свенцицкий, известный церковный писатель, который тоже присутствовал при моем посвящении. На вечерне и Литургии читали и пели мои спутники и протоиерей Свенцицкий.

Преосвященных Даниила и Василия смущало то обстоятельство, что я не был архимандритом, а только иеромонахом, и не было наречения меня в сан епископа. Однако недолго колебались, вспомнили ряд примеров посвящения во епископа иеромонахов и успокоились. На следующее утро все мы отправились в церковь. Заперли за собой дверь и не звонили, а сразу начали службу и в начале Литургии совершили хиротонию.

При хиротонии посвящаемый склоняется над Престолом, а архиерей держит над его головой раскрытое Евангелие. В этот важный момент хиротонии, когда читали совершительную молитву Таинства священства, я пришел в такое глубокое волнение, что всем телом дрожал, и потом архиереи говорили, что подобного волнения не видели никогда. Из церкви Преосвященные Даниил и Василий и протоиерей Свенцицкий вернулись домой несколько раньше, чем я, и встретили меня архиерейским приветствием: «Тон деспотин ке архиереа имон…» Архиереем я стал 18/31 мая 1923 года. В Ташкент мы вернулись на следующий день вполне благополучно.

Когда сообщили об этой хиротонии Святейшему Патриарху Тихону, то он, ни на минуту не задумываясь, утвердил и признал ее законной.

На воскресенье, 21 мая, день памяти равноапостольных Константина и Елены, я назначил свою первую архиерейскую службу. Преосвященный Иннокентий уже уехал. Все священники кафедрального собора разбежались, как крысы с тонущего корабля, и свою первую воскресную всенощную и Литургию я мог служить только с одним протоиереем Михаилом Андреевым.

На моей первой службе в алтаре присутствовал Преосвященный Андрей Уфимский; он волновался, что я не сумею служить без ошибок. Но, по милости Божией, ошибок не было.

Спокойно прошла следующая неделя, и я спокойно отслужил вторую воскресную всенощную. Вернувшись домой, я читал правило ко Причащению Святых Тайн.

В 11 часов вечера – стук в наружную дверь, обыск и первый мой арест. Я простился с детьми и Софией Сергеевной и в первый раз вошел в «черный ворон», как называли автомобиль ГПУ. Так положено было начало одиннадцати годам моих тюрем и ссылок. Четверо моих детей остались на попечении Софии Сергеевны. Ее и детей выгнали из моей квартиры главного врача и поселили в небольшой каморке, где они могли поместиться только потому, что дети сделали нары и каморка стала двухэтажной. Однако Софию Сергеевну не выгнали со службы, она получала два червонца в месяц и на них кормилась с детьми.

Меня посадили в подвал ГПУ. Первый допрос был совершенно нелепым. Меня спрашивали о знакомстве с совершенно неведомыми мне людьми, о сообществе с оренбургскими казаками, о которых я, конечно, ничего не знал.

Однажды ночью вызвали на допрос, продолжавшийся часа два. Его вел очень крупный чекист, который впоследствии занимал очень видную должность в московском ГПУ. Он допрашивал меня о моих политических взглядах и моем отношении к советской власти. Услышав, что я всегда был демократом, он поставил вопрос ребром: «Так кто же Вы – друг наш или враг наш?» Я ответил: «И друг ваш, и враг ваш; если бы я не был христианином, то, вероятно, стал бы коммунистом. Но вы воздвигли гонение на христианство, и потому, конечно, я не друг ваш».

Меня на время оставили в покое и из подвала перевели в другое, более свободное помещение.

Меня держали в наскоро приспособленном под тюрьму ГПУ большом дворе с окружающими его постройками. На дальнейших допросах мне предъявляли вздорные обвинения в сношениях с оренбургскими казаками и другие выдуманные обвинения.

В годы своего священства и работы главным врачом ташкентской больницы я не переставал писать свои «Очерки гнойной хирургии», которые хотел издать двумя частями и предполагал издать их вскоре: оставалось написать последний очерк первого выпуска – «О гнойном воспалении среднего уха и осложнениях его».

Я обратился к начальнику тюремного отделения, в котором находился, с просьбой дать мне возможность написать эту главу. Он был так любезен, что предоставил мне право писать в его кабинете по окончании его работы. Я скоро окончил первый выпуск своей книги. На заглавном листе я написал: «Епископ Лука. Профессор Войно-Ясенецкий. Очерки гнойной хирургии».

Так удивительно сбылось таинственное и непонятное мне Божие предсказание об этой книге, которое я получил еще в Переславле-Залесском несколько лет назад: «Когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа».

Издать книгу двумя выпусками мне не удалось, и она была напечатана первым, далеко не полным изданием только после первой моей ссылки. Имя епископа, конечно, было выпущено.

В тюрьме меня держали недолго и освободили на один день для того, чтобы я ехал свободно в Москву. Всю ночь моя бывшая квартира главного врача больницы была наполнена прихожанами собора, пришедшими проститься со мною. В это время Ташкентская архиерейская кафедра была уже занята «живоцерковным» митрополитом Николаем, которого я назвал лютым вепрем, возлегшим на горнем месте, и запретил иметь с ним общение. Это мое завещание взбесило чекистов.⁴

Утром, простившись с детьми, я отправился на вокзал и занял место не в арестантском, а в пассажирском вагоне. После первого второго и третьего звонков и свистков паровоза поезд минут двадцать не двигался с места. Как я узнал только через долгое время, поезд не мог двинуться по той причине, что толпа народа легла на рельсы, желая удержать меня в Ташкенте, но, конечно, это было невозможно.

Первая ссылка

В Москве я явился в центральное ГПУ, где после короткого, ничего не значащего допроса мне объявили, что я могу свободно жить в Москве неделю, а потом должен снова явиться в ГПУ. В течение этой недели я дважды был у Патриарха Тихона и один раз служил совместно с ним.

При вторичной явке в ГПУ меня арестовали и отправили в Бутырскую тюрьму. После недельного пребывания в карантине меня поместили в уголовную камеру, в которой, однако, бандиты и жулики относились ко мне довольно прилично. В тюремной больнице я впервые познакомился с Новгородским митрополитом Арсением. В соседней камере, тоже уголовной, находился священник, имевший очень большое влияние на бандитов и жуликов. Влияние этого священника внезапно прекратилось, когда в камеру вошел старик, матерый вор, которого уголовники встретили как своего вождя, с большим почетом.

Подчиняться силе, если будут отбирать от вас храмы и отдавать их в распоряжение дикого вепря, попущением Божиим вознесшегося на горнем месте соборного храма нашего. Внешностью богослужения не соблазняться и поругание богослужения, творимого вепрем, не считать богослужением. Идти в храмы, где служат достойные иереи, вепрю не подчинившиеся. Если и всеми храмами завладеет вепрь, считать себя отлученными Богом от храмов и ввергнутыми в голод слышания слова Божия. С вепрем и его прислужниками никакого общения не иметь и не унижаться до препирательства с ними.

Против власти, поставленной нам Богом по грехам нашим, никак нимало не восставать и во всем ей смиренно повиноваться.

Властью преемства апостольского, данного мне Господом нашим Иисусом Христом, повелеваю всем чадам Туркестанской Церкви строго и неуклонно блюсти мое завещание. Отступающим от него и входящим с вепрем в молитвенное общение угрожаю гневом и осуждением Божиим.

Смиренный Лука».

Нас каждый день выпускали на прогулку в тюремный двор. Возвращаясь со двора на второй этаж, я впервые заметил одышку.

Однажды, к моему большому удивлению, меня вызвали на свидание. Через решетку я разговаривал со своим старшим сыном Мишей. В поисках работы он испытал немало злоключений. В Киеве ему пришлось красить железнодорожный мост, вися в люльке над Днепром.

В библиотеке Бутырской тюрьмы мне, к большой радости, удалось получить Новый Завет на немецком языке, и я усердно читал его. Глубокой осенью большую партию арестантов Бутырской тюрьмы погнали пешком через всю Москву в Таганскую тюрьму. Я шел в первом ряду, а недалеко от меня шел тот матерый вор-старик, который был повелителем шпаны в соседней с моей камере Бутырской тюрьмы.

В Таганской тюрьме меня поместили не со шпаной, а в камере политических заключенных. Все арестанты, в том числе и я, получили небольшие тулупчики от жены писателя Максима Горького. Проходя в клозет по длинному коридору, я увидел через решетчатую дверь пустой одиночной камеры, пол которой по щиколотку был залит водой, сидящего у колонны и дрожащего полуголого шпаненка и отдал ему ненужный мне полушубок. Это произвело огромное впечатление на старика, предводителя шпаны, и каждый раз, когда я проходил мимо уголовной камеры, он очень любезно приветствовал меня и именовал «батюшкой». Позже в других тюрьмах я не раз убеждался в том, как глубоко ценят воры и бандиты простое человеческое отношение к ним.

В Таганской тюрьме я заболел тяжелым гриппом, вероятно вирусным, и около недели пролежал в тюремной больнице с температурой около 40 градусов. От тюремного врача я получил справку, в которой было написано, что я не могу идти пешком и меня должны везти на подводе. В московских тюрьмах мне пришлось сидеть вместе с протоиереем Михаилом Андреевым, приехавшим из Ташкента вместе со мной. Вместе с ним уехал я и из Москвы в свою первую ссылку в начале зимы 1923 года.

Когда поезд пришел в город Тюмень, был тихий лунный вечер, и мне захотелось пройти в тюрьму пешком, хотя стража предлагала подводу. До тюрьмы было не более версты, но, на мою беду, нас погнали быстрым шагом, и в тюрьму я пришел с сильной одышкой. Пульс был мал и част, а на ногах появились большие отеки до колен.

Это было первое проявление миокардита, причиной которого надо считать возвратный тиф, который я перенес в Ташкенте через год после принятия священства. В Тюменской тюрьме наша остановка продолжалась недолго, около двух недель, и я все время лежал без врачебной помощи, так как единственную склянку дигиталиса получил только дней через двенадцать. В Тюменской тюрьме мы впервые встретились с протоиереем Иларионом Голубятниковым и дальше ехали вместе с ним.

Вторая этапная остановка была в городе Омске, но о ней у меня не осталось никаких воспоминаний. От Омска мы ехали до Новосибирска в «столыпинском» арестантском вагоне, состоявшем из отдельных камер с решетчатыми дверями и узкого коридора с маленькими, высоко расположенными оконцами. В камеру, отведенную для меня и моих спутников – двух протоиереев, посадили, кроме нас, бандита, убившего восемь человек, и проститутку, уходившую по ночам на практику к нашим стражникам.

Бандит знал, что я в Таганской тюрьме отдал свой полушубок дрожавшему шпаненку, и был очень вежлив со мной. Он уверял меня, что никогда нигде меня не обидит никто из их преступной братии. Однако уже в Новосибирской тюрьме при мытье в бане у меня украли несколько сот рублей, а позже, в той же тюрьме, украли чемодан с вещами.

В этой тюрьме нас сначала посадили в отдельную камеру, а вскоре перевели в большую уголовную камеру, где нас шпана встретила настолько враждебно, что я должен был спасаться бегством от них: стал стучать в дверь под предлогом необходимости выйти в клозет и, выйдя, заявил надзирателю, что ни в коем случае не вернусь в камеру.

От Новосибирска до Красноярска ехали без особых приключений. В Красноярске нас посадили в большой подвал двухэтажного дома ГПУ. Подвал был очень грязен и загажен человеческими испражнениями, которые нам пришлось чистить, при этом нам не дали даже лопат. Рядом с нашим подвалом был другой, где находились казаки повстанческого отряда. Имени их предводителя я не запомнил, но никогда не забуду оружейных залпов, доносившихся до нас при расстреле казаков. В подвале ГПУ мы прожили недолго, и нас отправили дальше по зимнему пути в город Енисейск за триста двадцать километров к северу от Красноярска.

Об этом пути я мало помню, не забуду только операции, которую мне пришлось произвести на одном из ночлегов крестьянину лет тридцати. После тяжелого остеомиелита (гнойное воспаление костного вещества), никем не леченного, у него торчала из зияющей раны в дельтовидной области вся верхняя треть и головка плечевой кости. Нечем было перевязать его, и рубаха, и постель его всегда были залиты гноем. Я попросил найти слесарные щипцы и ими без всякого затруднения вытащил огромный секвестр.

В Енисейске мы получили хорошую квартиру в доме зажиточного человека и прожили в ней около двух месяцев. К нам присоединился еще один ссыльный священник, и все мы по воскресным и праздничным дням совершали всенощную и Литургию в своей квартире, в которую входила и гостиная. В Енисейске было очень много церквей, но и здесь, как и в Красноярске, священники уклонились в «живоцерковный» раскол, и с ними, конечно, мы не могли молиться. Один диакон сохранил верность Православию, и я рукоположил его во пресвитера.

В один из праздничных дней я вошел в гостиную, чтобы начать Литургию, и неожиданно увидел стоявшего у противоположной двери незнакомого старика-монаха. Он точно остолбенел при виде меня и даже не поклонился. Придя в себя, он сказал, отвечая на мой вопрос, что в Красноярске народ не хочет иметь общения с неверными священниками и решил послать его в город Минусинск, верст за триста к югу от Красноярска, где жил православный епископ, имени его не помню. Но к нему не поехал монах Христофор, ибо какая-то неведомая сила увлекла его в Енисейск ко мне. «А почему же ты так остолбенел, увидев меня?» – спросил я его. «Как было мне не остолбенеть?! – ответил он. – Десять лет тому назад я видел сон, который как сейчас помню. Мне снилось, что я в Божием храме и неведомый мне архиерей рукополагает меня во иеромонаха. Сейчас, когда Вы вошли, я увидел этого архиерея!»

Монах сделал мне земной поклон, и за Литургией я рукоположил его во иеромонаха.

Десть лет тому назад, когда он видел меня, я был земским хирургом в городе Переславле-Залесском и никогда не помышлял ни о священстве, ни об архиерействе. А у Бога в то время я уже был епископом. Так неисповедимы пути Господни.

Мой приезд в Енисейск произвел очень большую сенсацию, которая достигла апогея, когда я сделал экстракцию врожденной катаракты трем слепым маленьким мальчикам-братьям и сделал их зрячими. По просьбе доктора Василия Александровича Башурова, заведовавшего енисейской больницей, я начал оперировать у него и за два месяца жития в Енисейске сделал немало очень больших хирургических и гинекологических операций. В то же время я вел большой прием больных у себя на дому, и было так много желающих попасть ко мне, что в первые же дни оказалось необходимым вести запись больных. Эта запись, начатая в первых числах марта, скоро достигла дня Святой Троицы.

Незадолго до моего приезда в Енисейске был закрыт женский монастырь, и две послушницы этого монастыря рассказали мне, каким кощунством и надругательством сопровождалось это закрытие храма Божия. Дело дошло до того, что комсомолка, бывшая в числе разорявших монастырь, задрала все свои юбки и села на престол. Этих двух послушниц я постриг в монашество и дал им имена моих небесных покровителей: старшую назвал Лукией, а младшую – Валентиной.

Незадолго до Благовещения я был послан в назначенное мне место ссылки – деревню Хая на реке Чуне, притоке Ангары. Лукия и Валентина с вещами поехали вперед меня, а со мной до районного села Богучаны ехали протоиереи Иларион Голубятников и Михаил Андреев. Ехали мы на лошадях по замерзшему Енисею и Ангаре до Богучан, где нас разлучили, послав протоиереев Голубятникова и Андреева в недалекие от Богучан деревни, а меня за сто двадцать верст, в деревню Хая. В Богучанах я оперировал больного, у которого был нагноившийся эхинококк печени, и через несколько месяцев, возвращаясь из Хаи, нашел его вполне здоровым.

В Богучанах мне указали благочестивого крестьянина в селе Хая, у которого советовали поселиться, но предупреждали, что у него злая старуха-мать. В Хае меня уже ожидали мои монахини поселившиеся у этого крестьянина. Старуха-мать встретила меня с большой радостью. Мне отвели две комнаты, в одной из которых я с монахинями совершал богослужение, а в другой спал. Злая старуха только в первые дни приходила на наше богослужение, а потом не только оставалась на своей половине, но старалась всячески мешать нашим службам.

Злая старуха все больше и больше притесняла нас и стала прямо-таки выживать из дома. Дело дошло до того, что мы с монахинями вынесли из дома свои вещи и сели на них у стены. Видя, что нас выгнали из дома, народ возмутился и заставил старуху принять нас обратно в дом.

В Хае мне довелось оперировать у старика катаракту в исключительной обстановке. У меня был с собой набор глазных инструментов и маленький стерилизатор. В пустой нежилой избе я уложил старика на узкую лавку под окном и в полном одиночестве сделал ему экстракцию катаракты. Операция прошла вполне успешно. За нее я получил десять беличьих шкурок, ценившихся по рублю. Довелось мне также совершать и погребение по пасхальному чину одного крестьянина с моими монахинями.

В Хае мы прожили месяца два, и был получен приказ отправить меня снова в Енисейск. Нам дали двух провожатых крестьян и верховых лошадей. Монахини впервые сели на лошадей. Очень крупные оводы так нещадно жалили животных, что струи крови текли по их бокам и ногам. Лошадь, на которой ехала монахиня Лукия, не раз ложилась и каталась по земле, чтобы избавиться от оводов, и сильно придавила ей ногу.

На полдороге до Богучан мы ночевали в лесной избушке, несмотря на требование провожатых ехать дальше всю ночь. На них подействовала только моя угроза, что они будут отвечать перед судом за бесчеловечное обращение со мной, профессором. Не доезжая верст десяти до Богучан прекратилась наша верховая езда. Меня, никогда прежде не ездившего верхом и крайне утомленного, пришлось снимать с лошади моим провожатым. Дальше до Богучан мы ехали на телеге. Затем плыли по Ангаре на лодках, причем пришлось миновать опасные пороги. Вечером, на берегу Енисея, против устья Ангары, мы с монахинями отслужили под открытым небом незабываемую вечерню.

По прибытии в Енисейск я был заключен в тюрьму в одиночную камеру. Ночью я подвергся такому нападению клопов, которого нельзя было и представить себе. Я быстро заснул, но вскоре проснулся, зажег электрическую лампочку и увидел, что вся подушка и постель и стены камеры покрыты почти сплошным слоем клопов. Я зажег свечу и начал поджигать клопов, которые стали падать на пол со стен и постели. Эффект этого поджигания был поразительным. Через час поджигания в камере не осталось ни одного клопа. Они, по-видимому, как-то сказали друг другу: «Спасайся, братцы! Здесь поджигают!» В последующие дни я больше не видел клопов, они все ушли в другие камеры.

В Енисейской тюрьме меня держали недолго и отправили дальше, вниз по Енисею, когда пришел из Красноярска караван, состоявший из небольшого парохода, буксировавшего несколько барж. Меня поместили в одной из этих барж вместе с отправленными в Туруханский край социал-революционерами. Монахини Лукия и Валентина хотели провожать меня, но этого им не позволили.

Путь по широкому Енисею, текущему по безграничной тайге, был скучен и однообразен. На полдороге до Туруханска была небольшая остановка в довольно крупном селении, название которого я не помню. На берегу меня встретила большая группа ссыльных, встречавших каждый пароход в надежде увидеть меня, ибо там как-то прослышали о моей ссылке в Туруханск. Из этой группы ко мне подошел представиться пресвитер ленинградской баптистской общины Шилов, с особым нетерпением ожидавший меня. Позже он приезжал ко мне в Туруханск для долгих бесед.

Немного поодаль стояла другая группа людей, тоже ожидавших меня. Это были тунгусы, все больные трахомой. Одному из них, полуслепому от заворота век, я предложил приехать ко мне в Туруханск в больницу для операции. Он вскоре последовал моему совету, и я сделал ему пересадку слизистой оболочки губы на веки.

В Туруханске, когда я выходил из баржи, толпа народа, ожидавшая меня, вдруг опустилась на колени, прося благословения. Меня сразу же поместили в квартире врача больницы и предложили вести врачебную работу. Незадолго до этого врач больницы, поздно распознав у себя рак нижней губы, уехал в Красноярск где ему была сделана операция, уже запоздалая, как оказалось впоследствии. В больнице оставался фельдшер, и вместе со мной приехала сестра из Красноярска – молодая девушка, только что окончившая фельдшерскую школу и очень волновавшаяся от перспективы работать с профессором. С этими двумя помощниками я делал такие большие операции, как резекция верхней челюсти, большие чревосечения, гинекологические операции и немало глазных.

Уже начинался ледоход на Енисее, когда, к моему удивлению, приехал ко мне на лодке за семьсот верст ленинградский пресвитер баптистов Шилов. Шилов предпринял этот опасный, тяжелый путь только ради бесед со мною. Раньше его в Туруханск приехал маленький тщедушный еврейчик, который из Америки приехал в Москву под видом коммуниста, но чем-то возбудил подозрение и был заключен в упраздненный Соловецкий монастырь.

Этот еврейчик однажды присутствовал при моей беседе с Шиловым, и я по его просьбе разрешил ему присутствовать на наших беседах, которые продолжались дня три по нескольку часов ежедневно. Шилов просил меня разобрать целый ряд текстов Священного Писания, и, конечно, я разъяснил их в православном духе. Но странным образом оказалось, как увидим в дальнейшем, Шилов счел меня убежденным в правоте баптизма. Наши беседы закончились. Шилов успел вернуться в Красноярск на каком-то запоздавшем пароходе.

В Туруханске был закрытый мужской монастырь, в котором, однако, старик-священник совершал все богослужения. Он подчинялся красноярскому «живоцерковному» архиерею, и мне надо было обратить его и всю туруханскую паству на путь верности древнему Православию. Достигнуть этого удалось проповедью о великом грехе церковного раскола: священник принес покаяние перед народом, и я мог бывать на церковных службах и почти всегда проповедовал на них. Туруханские крестьяне были мне глубоко благодарны и привозили меня в монастырь и домой на устланных коврами санях. В больнице, конечно, я не отказывал никому в благословении, которое очень ценили тунгусы и всегда просили. За это и за церковные проповеди мне пришлось дорого поплатиться.

Меня предупреждали, что председатель Туруханского краевого совета – большой враг и ненавистник религии. Это, однако, не помешало ему возопить к Богу о спасении, когда он попал в жестокую бурю на Енисее на небольшой лодке. По требованию этого председателя меня вызвал уполномоченный ГПУ и объявил, что мне строго запрещается благословлять больных в больнице, проповедовать в монастыре и ездить в него на покрытых коврами санях. Я ответил, что по архиерейскому долгу не могу отказывать людям в благословении, и предложил ему самому повесить на больничных дверях объявление о запрещении больным просить у меня благословения. Этого, конечно, он сделать не мог. О поездках в церковь я тоже ему предложил запретить крестьянам подавать мне сани, устланные коврами. Этого он тоже не сделал.

Однако недолго терпели мою твердость. Здание ГПУ находилось совсем рядом с больницей. Меня вызвали туда, и у входной двери я увидел сани, запряженные парой лошадей, и милиционера. Уполномоченный ГПУ встретил меня с большой злобой и объявил, что за неподчинение требованиям исполкома я должен немедленно уехать дальше из Туруханска и на сборы мне дается полчаса. Я только спросил спокойно: куда же именно высылают меня? И получил раздраженный ответ: «На Ледовитый океан».

Я спокойно ушел в больницу, и за мной последовал милиционер. Он шепнул мне на ухо: «Пожалуйста, пожалуйста, профессор, собирайтесь как можно быстрее: нам нужно только выехать отсюда и поскорее доехать до ближайшей деревни, а дальше поедем спокойно». Скоро мы добрались до недалекой от Туруханска деревни Селиванихи, получившей свое название от фамилии главаря секты скопцов Селиванова, отбывавшего в ней свою ссылку.

Скоро собрались мои компаньоны по ссылке – социал-революционеры, с большим интересом относившиеся ко мне и долго беседовавшие со мной. Они снабдили меня деньгами и меховым одеялом, которое очень пригодилось мне.⁵ После ночлега в съезжей избе поехали дальше.

Путь по замерзшему Енисею в сильные морозы был очень тяжел для меня. Однако именно в это трудное время я очень ясно, почти реально ощущал, что рядом со мною Сам Господь Бог Иисус Христос, поддерживающий и укрепляющий меня.

Ночуя в прибрежных станках, мы доехали до Северного полярного круга, за которым стояла деревушка, название которой я не помню. В ней жил в ссылке И. В. Сталин.

Когда мы вошли в избу, хозяин ее протянул мне руку. Я спросил: «Ты разве не православный? Не знаешь, что у архиерея просят благословения, а не руку подают?» Это, как позже выяснилось, произвело очень большое впечатление на конвоировавшего меня милиционера. Он и раньше, на пути от Селиванихи до следующего станка, говорил мне: «Я чувствую себя в положении Малюты Скуратова, везущего митрополита Филиппа в Отрочь монастырь».

Следующий наш ночлег был в станке из двух дворов, в котором жил суровый старик Афиноген со своими четырьмя сыновьями на положении средневекового феодального барона. Он присвоил себе исключительное право на ловлю рыбы в Енисее на протяжении сорока километров, и никто не смел оспаривать это право. Младший из сыновей старика являл собою необыкновенный пример патологической лености. Он отказывался от всякой работы и по целым дням лежал. Его много раз свирепо, до полусмерти избивали, но ничего не помогало. Старик Афиноген считал себя примерным христианином и любил читать Священное Писание. До поздней ночи я беседовал с ним, разъясняя то, что он понимал неправильно.

Дальнейший путь был еще более тяжел. Один из следующих станков недавно сгорел. Мы не могли остановиться в нем на ночь и с трудом достали оленей, ослабевших от недостатка корма. На них пришлось ехать до следующего станка. Проехав без остановки не менее семидесяти верст, я очень ослабел и так закоченел, что меня на руках внесли в избу и там долго отогревали. Дальнейший путь до станка Плахино, отстоявшего за двести тридцать километров от Полярного круга, прошел без приключений. Моему комсомольцу, как он мне сказал, было поручено самому избрать для меня место ссылки, и он решил оставить меня в Плахино.

Это был совсем небольшой станок, состоявший из трех изб и еще двух больших, как мне показалось, груд навоза и соломы, которые в действительности были жилищами двух небольших семей. Мы вошли в главную избу и вскоре сюда же вошли вереницей очень немногочисленные жители Плахино. Все низко поклонились, и председатель станка сказал мне: «Ваше Преосвященство! Не извольте ни о чем беспокоиться, мы все для Вас устроим». Он представил мне одного за другим мужиков и женщин, говоря при этом: «Не извольте ни о чем беспокоиться. Мы уже все обсудили. Каждый мужик обязуется поставлять Вам полсажени дров в месяц. Вот эта женщина будет Вам готовить, а эта будет стирать. Не извольте ни о чем беспокоиться». Все просили у меня благословения и показали приготовленное для меня помещение в другой избе, разделенной на две половины. В одной половине жил молодой крестьянин со своей женой. Их переселили в другую половину избы, потеснив живших там. Мой конвоир-комсомолец очень внимательно наблюдал за всей сценой знакомства моего с жителями станка. Он должен был сейчас уехать ночевать в торговую факторию, находившуюся в нескольких километрах от Плахино. Было видно, что он взволнован предстоящим прощанием со мной. Но я вывел его из затруднения, благословив и поцеловав его. Это, как увидим в дальнейшем повествовании, произвело на него сильное впечатление.

Я остался один в своем помещении. Это была довольно просторная половина избы с двумя окнами, в которых вместо вторых рам были снаружи приморожены плоские льдины. Щели в окнах не были ничем заклеены, а в наружном углу местами был виден сквозь большую щель дневной свет. На полу в углу лежала куча снега. Вторая такая же куча, никогда не таявшая, лежала внутри избы у порога входной двери. Для ночлега и дневного отдыха крестьяне соорудили широкие нары и покрыли их оленьими шкурами. Подушка была у меня с собой. Вблизи нар стояла железная печурка, которую на ночь я наполнял дровами и зажигал, а лежа на нарах, накрывался своей енотовой шубой и меховым одеялом которое подарили мне в Селиванихе. Ночью меня пугали вспышки пламени в железной печке, а утром, когда я вставал со своего ложа, меня охватывал мороз, стоявший в избе, от которого толстым слоем льда покрывалась вода в ведре.

В первый же день я принялся заклеивать щели в окне клейстером и толстой оберточной бумагой от покупок, сделанных в фактории, и ею же пытался закрыть щель в углу избы. Весь день и ночь я топил железную печку. Когда сидел тепло одетым за столом, то выше пояса было тепло, а ниже – холодно. Однажды мне пришлось помыться в таком холоде. Мне принесли таз и два ведра воды: одно – холодной, с кусками льда, а другое – горячей, и не понимаю, как я умудрился помыться в таких условиях. Иногда по ночам меня будил точно сильнейший удар грома, но это был не гром, а трескался лед поперек всего широкого Енисея.

Недолго я получал пищу от бабы, которая обязалась стряпать для меня: она подралась со своим любовником и отказалась готовить мне пищу. Мне пришлось первый раз в жизни попробовать самому готовить себе пищу, о чем я не имел никакого понятия. Рыбу мне приносили крестьяне, а другие продукты покупали в фактории. Не помню уже, какой курьез получился у меня при попытке изжарить рыбу, но хорошо помню, как я варил кисель. Я сварил клюкву и стал подливать в нее жидкий крахмал; сколько я ни лил, мне все казалось, что кисель жидок, я продолжал лить крахмал, пока кисель не превратился в твердую массу. Потерпев такое фиаско со своей кулинарией, я должен был спасовать, и надо мной сжалилась другая баба и стала стряпать для меня.

У меня был с собой Новый Завет, с которым я не расставался и в ссылках своих. И в Плахине я предложил крестьянам читать и объяснять им Евангелие. Они как будто с радостью откликнулись на это, но радость была недолгая: с каждым новым чтением слушателей становилось все меньше и меньше, и вскоре прекратились мои чтения и проповедь.

Расскажу еще об одном Божием деле, которое мне пришлось совершить в Плахине. Теперь, когда пишу эти воспоминания, я уже более тридцати семи лет в священном сане и более тридцати пяти лет в архиерейском, но, как это ни странно, я крестил только трех детей: одного близкого к смерти – сокращенным чином и двух других – совершенно необыкновенным образом.

Как я уже говорил, в станке кроме трех изб, было два человеческих жилья, одно из которых я принял за стог сена, а другое – за кучу навоза. Вот в этом последнем мне и пришлось крестить. У меня не было ничего: ни облачения, ни требника, и за неимением последнего я сам сочинил молитвы, а из полотенца сделал подобие епитрахили. Убогое человеческое жилье было так низко, что я мог стоять только согнувшись. Купелью служила деревянная кадка, а все время совершения Таинства мне мешал теленок, вертевшийся возле купели. (И теперь мне, архиерею, крестить не приходится, ибо крестят мои священники).

В Плахине часто бывают очень сильные морозы, и там не живут вороны и воробьи, потому что при таком холоде они могут замерзнуть на лету и камнем упасть на землю. За два месяца моей жизни в Плахине я только один раз увидел сидевшую на кусте маленькую птичку, похожую на большой комок розового пуха. Однажды мне пришлось испытать крайне тяжелый мороз, когда несколько дней подряд беспрестанно дул северный ветер, называемый тамошними жителями «сивер». Это тихий, но не перестающий ни ночью, ни днем леденящий ветер, который едва переносят лошади и коровы. Бедные животные день и ночь неподвижно стоят, повернувшись задом к северу.

На чердаке моей избы были развешены рыболовные сети с большими деревянными поплавками. Когда дул «сивер», поплавки непрестанно стучали, и этот стук напоминал мне музыку Грига «Пляска мертвецов». Мне, конечно, всегда приходилось выходить днем и ночью из избы по естественным надобностям на снег и мороз. Это было крайне трудно и в обычное время, но когда дул «сивер», положение становилось отчаянным. В Плахине прожил я немного более двух месяцев – до начала марта, и проезжих в этом станке никого так и не было.

Только в начале марта Господь неожиданно послал мне избавление. В начале Великого поста в Плахино приехал нарочный из Туруханска и привез мне письмо, в котором уполномоченный ГПУ вежливо предлагал мне вернуться в Туруханск. Я не понимал, что случилось, почему меня возвращают в Туруханск, и узнал только вернувшись туда. Оказалось, что в туруханской больнице умер крестьянин, нуждавшийся в неотложной операции, которой без меня не могли сделать. Это так возмутило туруханских крестьян, что они вооружились вилами, косами и топорами и решили устроить погром ГПУ и сельсовета. Туруханские власти были так напуганы, что немедленно послали ко мне гонца в Плахино.

Обратный путь в Туруханск был не слишком трудным, и только в станке Афиногена мне пришлось испытать неприятности. Отвезти меня в станок, где жил Сталин, Афиноген послал одного из своих сыновей. Лошадь шла все время шагом, и ямщик не хотел погонять ее. Я не стерпел этого, вырвал из рук ямщика вожжи и стал хлестать лошадь. Ямщик соскочил с саней и побежал обратно. Мне ничего не оставалось делать, как повернуть лошадь и ехать шагом к избе Афиногена. Этот «истинный христианин» крайне грубо изругал меня, архиерея, но гнев его тотчас утих, когда он получил от меня золотую пятирублевую монету. Он дал мне пару хороших лошадей, а ямщиком – другого сына своего.

На одном из следующих станков я испытал поездку на собаках: шесть здоровенных сибирских псов были запряжены в нарты. Они бежали хорошо, но вдруг одна из них укусила другую, другая третью, и все свалились в дерущуюся кучу. Ямщик соскочил и стал лупить собак деревянным шестом, который служил ему для управления собаками. Порядок был восстановлен, и собаки благополучно довезли нас до места назначения.

Первым, кто встретил меня в Туруханске с распростертыми объятиями и неподдельной радостью, был тот самый милиционер-комсомолец, который вез меня из Туруханска в Плахино.

Я опять начал работу в больнице. Уполномоченный ГПУ, с большой злобой и скрежетом зубов выславший меня из Туруханска на север вниз по Енисею за мое неподчинение, встретил меня изысканно вежливо, осведомлялся о моем здоровье и житье в Плахино.

Однажды случился пикантный инцидент. Уполномоченный по какому-то делу пришел ко мне в больницу. Во время моего разговора с ним отворилась дверь, и в комнату вошла целая вереница тунгусов со сложенными руками для принятия моего благословения. Я встал и всех благословил, а уполномоченный сделал вид, что не замечает этого. И в монастырь я, конечно, продолжал ездить на санях, покрытых ковром.

Это мое второе пребывание в Туруханске длилось восемь месяцев: от Благовещения Пресвятой Богородицы до ноября.⁶

В середине лета, не помню точно, в какой форме, я имел, как мне казалось, предсказание от Бога о скором возвращении из туруханской ссылки. Я ждал с нетерпением исполнения этого обещания, но шли недели за неделями, и все оставалось по-прежнему. Я впал в уныние, и однажды в алтаре зимней церкви, которая сообщалась дверью с летней церковью, со слезами молился пред запрестольным образом Господа Иисуса Христа. В этой молитве, очевидно, был и ропот против Господа Иисуса за долгое невыполнение обещания об освобождении. И вдруг я увидел, что изображенный на иконе Иисус Христос резко отвернул Свой пречистый лик от меня. Я пришел в ужас и отчаяние и не смел больше смотреть на икону. Как побитый пес пошел я из алтаря в летнюю церковь, где на клиросе увидел книгу Апостол. Я машинально открыл ее и стал читать первое, что попалось мне на глаза.

К большой скорби моей, я не запомнил текста, который прочел, но этот текст произвел на меня прямо-таки чудесное действие. Им обличалось мое неразумие и дерзость ропота на Бога и вместе с тем подтверждалось обещание освобождения, которого я нетерпеливо ожидал.

Я вернулся в алтарь зимней церкви и с радостью увидел, глядя на запрестольный образ, что Господь Иисус опять смотрит на меня благодатным и светлым взором.

Разве же это не чудо?!

Перед второй ссылкой

Приближался конец моей туруханской ссылки. С низовьев Енисея приходили один за другим пароходы, привозившие моих многочисленных товарищей по ссылке, одновременно со мной получивших тот же срок. Наш срок кончился. И эти последние пароходы должны были отвезти нас в Красноярск. В одиночку и группами приходили пароходы изо дня в день. А меня не вызывали в ГПУ для получения документов.

Однажды вечером в конце августа пришел последний пароход и наутро должен был уйти. Меня не вызывали, и я волновался, не зная, что было предписание задержать меня еще на год.

Утром 20 августа я по обыкновению читал утреню, а пароход разводил пары. Первый протяжный гудок парохода… Я читаю четвертую кафизму Псалтири… Последние слова тридцать первого псалма поражают меня как гром… Я всем существом воспринимаю их как голос Божий, обращенный ко мне. Он говорит: Вразумлю тебя, наставлю тебя на путь, по которому тебе идти; буду руководить тебя, око Мое над тобою. Не будьте как конь, как лошак несмысленный, которых челюсти нужно обуздывать уздою и удилами, чтобы они покорялись тебе (Пс. 31, 8–9).

И внезапно наступает глубокий покой в моей смятенной душе… Пароход дает третий гудок и медленно отчаливает. Я слежу за ним с тихой и радостной улыбкой, пока он не скрывается от взоров моих. «Иди, иди, ты мне не нужен… Господь уготовал мне другой путь, не путь в грязной барже, которую ты ведешь, а светлый архиерейский путь!»

Через три месяца, а не через год Господь повелел отпустить меня, послав мне маленькую варикозную язву голени с ярким воспалением кожи вокруг нее. Меня обязаны были отпустить в Красноярск.

Енисей замерз в хаотическом нагромождении огромных льдин. Санный путь по нему должен был установиться только в середине января. Только один из ссыльных – эсер Чудинов – был задержан при отходе последних пароходов и должен был ехать вместе со мной. К нему в ссылку приехала жена с десятилетней дочерью.

В последнее время я постоянно замечал в церкви стоявшего у двери Чудинова, который внимательно слушал мои проповеди. По Енисею возили только на нартах, но для меня крестьяне сделали крытый возок. Настал долгожданный день отъезда… Я должен был ехать мимо монастырской церкви, стоявшей на выезде из Туруханска, в которой я много проповедовал и иногда даже служил. У церкви меня встретил священник с крестом и большая толпа народа.

Священник рассказал мне о необыкновенном событии. По окончании Литургии в день моего отъезда вместе со старостой он потушил в церкви все свечи, но когда, собираясь провожать меня, вошел в церковь, внезапно загорелась одна свеча в паникадиле, с минуту померцала и потухла.

Так проводила меня любимая мною церковь, в которой под спудом лежали мощи святого мученика Василия Мангазейского.

Тяжкий путь по Енисею был тем светлым архиерейским путем, о котором при отходе последнего парохода предсказал мне Сам Бог словами псалма тридцать первого: Вразумлю тебя, наставлю тебя на путь, по которому тебе идти; буду руководить тебя, око Мое над тобою. Буду смотреть, как ты пойдешь этим путем, а ты не рвись на пароход, как конь или мул, не имеющий разума, которого надо направлять удилами и уздою.

Мой путь по Енисею был поистине архиерейским путем, ибо на всех тех остановках, в которых были приписные церкви и даже действующие, меня встречали колокольным звоном и я служил молебны и проповедовал.

А с самых дальних времен архиерея в этих местах не видали.

В большом селе, не доезжая 400 верст до Енисейска, меня предупредили, что дальше ехать нельзя – опасно, так как на Енисее образовалась широкая трещина во льду, а у берегов вода широко вышла поверх льда, образовав так называемые «забереги», да и дороги в прибрежной тайге не было. Но мы все-таки поехали.

Доехали до широкой трещины через всю реку шириною больше метра. Увидели, что в ней тонет лошадь с санями, которую тщетно старается вытащить бедная женщина. Помогли ей и вытащили лошадь с санями, а сами призадумались, что делать. Мой ямщик, лихой кудрявый парень, а за ним и ямщик Чудинова не колебались. Они только сказали: «Держись покрепче!», стали во весь рост, дико заорали на лошадей и нахлестали их; лошади рванулись изо всей мочи – и перескочили через полынью, а за ними перелетели по воздуху и наши сани.

От Туруханска до Красноярска мы ехали полтора месяца. За день проезжали расстояние от станка до станка – в среднем сорок верст. Я был одет в меховые тунгусские одежды и ноги закрывал енотовой шубой. Однажды ямщик просил меня подержать вожжи, пока поправит упряжь на лошадях. На руках у меня были кроличьи рукавицы, но как только я вынул руки из-под шубы и взял вожжи, руки обожгло как огнем, так жесток был мороз.

В некоторых станках ко мне приходили мои прежние пациенты, которых я оперировал в Туруханске. Особенно запомнился старик-тунгус, полуслепой от трахомы, которому я исправил заворот век пересадкой слизистой оболочки. Результат операции был так хорош, что он по-прежнему стреляет белок, попадая прямо в глаз. Мальчик, оперированный по поводу крайне запущенного остеомиелита бедра, пришел ко мне здоровым. Были и другие подобные встречи.

Мы благополучно доехали до Енисейска, в котором духовенство, прежде бывшее сплошь обновленческим, но обращенное мною на путь правды перед моим отъездом в Туруханск, устроило мне торжественную встречу. Отслужили благодарственный молебен и, проехав еще триста тридцать верст, приехали в Красноярск, за два дня до праздника Рождества Христова.

В Красноярске в ожидании моего приезда осенью народ во множестве тщетно встречал каждый пароход с низовьев Енисея. И теперь встретить меня им не удалось.

Мы направились к епископу Амфилохию. Его келейник, монах Мелетий, был слеп на один глаз вследствие центрального бельма роговицы, и надо было сделать ему оптическую иридэктомию (иссечение кусочка радужной оболочки). Я послал его к главному врачу больницы с письмом, в котором просил разрешения мне сделать эту операцию в глазном отделении. Просьбу эту охотно исполнили, и на другой день, приехав с Мелетием в больницу, я неожиданно увидел в глазном отделении целую толпу врачей, пришедших посмотреть на мою операцию.

Быстро покончив с иридэктомией, я выразил сожаление о том, что не могу показать врачам операции удаления слезного мешка, гораздо более интересной для них. Но тотчас мне сказали, что есть в больнице больной, ожидающий этой операции. Быстро приготовили его, и я рассказал врачам, как произвожу эту операцию.

Я начал с подробного описания топографической анатомии слезного мешка, рассказал о своем способе регионарной анестезии и, начав операцию, шаг за шагом демонстрировал им все, что только что рассказал. Операция прошла без всякой боли и почти совсем бескровно.

На другой день мы с Чудиновым должны были явиться в ГПУ и в коридоре второго этажа ожидали вызова. Меня первым вызвали на третий этаж. Допрос вежливо начал молодой чекист, но вскоре вошел помощник начальника ГПУ, оборвал допрос и поручил его другому. Этот вынул допросный лист и стал спрашивать меня о моих строптивых и смелых пререканиях с туруханским уполномоченным ГПУ. Я отвечал так, что не оправдывался, а сам обвинял уполномоченного и председателя районного исполкома. Записывавший мои ответы чекист смутился и был в явном замешательстве.

Опять вошел помощник начальника ГПУ, через плечо допрашивавшего чекиста прочел его записи и бросил их в ящик стола. К моему удивлению, он вдруг переменил свой прежний резкий тон и, показывая в окно на обновленческий собор, сказал мне: «Вот этих мы презираем, а таких, как Вы, – очень уважаем». Он спросил меня, куда я намерен ехать, и удивил меня этим. «Как, разве я могу ехать куда хочу?» – «Да, конечно». – «И даже в Ташкент?» – «Конечно, и в Ташкент. Только, прошу Вас, уезжайте как можно скорее». – «Но ведь завтра великий праздник Рождества Христова, и я непременно должен быть в церкви». На это с трудом согласился начальник, но просил меня непременно уехать после Литургии. «Вы получите билет на поезд, и Вас отвезут на вокзал. Пожалуйте, пожалуйте, мы отвезем Вас». Он очень вежливо провожает меня вместе с допрашивавшим чекистом вниз, в тот памятный мне двор, из которого одна дверь вела в большой подвал, загаженный испражнениями, в котором я и мои спутники содержались до отправки в Енисейск, а другая дверь вела в другой подвал, в котором при нас производились расстрелы.

В этом дворе начальник с изысканной вежливостью усадил меня в автомобиль, а чекисту велел проводить меня до квартиры, в которой я остановился.

Я по опыту знал, как опасно верить словам чекистов, и с тревогой ждал, куда повернет автомобиль в том месте, где дорога налево ведет к тюрьме, а дорога направо – к православному собору. У ворот дома чекист позвонил и вышедшей хозяйке сказал, чтобы она не заботилась о моей прописке. Вежливо откланявшись мне, он уехал, а я пошел через улицу в собор, при котором жил Преосвященный Амфилохий.

Уже в начале моей беседы с ним вошел с докладом монах Мелетий, говоря, что прибежал какой-то тяжело запыхавшийся господин и просит позволения видеть меня. Как я тотчас догадался, это был Чудинов, с тревогой бежавший за автомобилем, в котором везли меня, и, как и я, мучительно ожидавший, повернет ли машина направо к собору или пойдет налево – в тюрьму.

Получив разрешение от Преосвященного Амфилохия, в комнату вбежал Чудинов, взволнованный до крайности, и, рыдая, бросился на колени к моим ногам. Получив благословение от меня и епископа Амфилохия, он просил нас обоих молиться об упокоении души его десятилетней дочери, скоропостижно скончавшейся в Туруханске.

После рождественской всенощной и Литургии, которую я служил совместно с Красноярским епископом Амфилохием, мне подали пароконный фаэтон из ГПУ и с Чудиновым я отправился на вокзал. На полдороге вдруг нас остановил молодой милиционер, вскочил на подножку и стал обнимать и целовать меня. Это был тот самый милиционер, который вез меня из Туруханска в станок Плахино, за 230 верст к северу от Полярного круга.

На вокзале меня уже ждала большая толпа народа, пришедшая проводить меня.

В Ташкент я возвращался через город Черкассы Киевской области, где жили мои родители и старший брат Владимир. Из Красноярска я довольно благополучно доехал до Черкасс.

Я ехал вместе с Чудиновым, и в Омске мне надо было дать телеграмму в Черкассы. Остановка была короткая, а телеграф помещался на верхнем этаже, и я не успел сбежать вниз, как поезд тронулся дальше. Чудинов, по моей телеграмме, оставил мои вещи на следующей станции, где я и получил их, но со своим добрым спутником, ехавшим в Архангельскую область, я больше не встречался.

Трогательна была встреча моих престарелых родителей с сыном – профессором хирургии, ставшим епископом. С любовью целовали они руку своего сына, со слезами слушали панихиду, которую я служил над могилой умершей сестры моей Ольги.

Из Черкасс я, наконец, вернулся в Ташкент. Это было в конце января 1926 года. В Ташкенте я остановился в квартире, в которой жила София Сергеевна Велецкая с моими детьми, которых она питала, и воспитывала, и обучала в школах во время моей ссылки.

Первыми пришедшими ко мне с поздравлениями были четыре главных члена баптистской общины. Они держались явно смущенно, а для меня была непонятна цель их визита. Позже я узнал, что они получили телеграмму от Ленинградского баптистского пресвитера Шилова, в которой он поручал им приветствовать меня как нового брата баптистов. Пришлось, конечно, разочаровать их в этом через некоего Наливайко, прежде усердного прихожанина кафедрального собора, перешедшего потом в баптистскую общину.

В это время кафедральный собор был уже разрушен, и в церкви преподобного Сергия Радонежского несколько раз служил ссыльный епископ, перешедший в обновленчество во время моей ссылки.

Протоиерей Михаил Андреев, разделявший со мною тяготы ссылки в Енисейский край и дальше в Богучаны и возвратившийся незадолго до меня, требовал, чтобы я освятил Сергиевский храм после епископа, перешедшего в обновленчество. Я отказался исполнить это требование, и это послужило началом тяжелых огорчений. Протоиерей Андреев вышел из подчинения мне и начал служить у себя на дому для небольшой группы своих единомышленников.

Он неоднократно писал обо мне Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Сергию и даже ездил к нему и сумел восстановить против меня Местоблюстителя, от которого в сентябре того же года я получил три быстро следовавших один за другим указа о переводе меня с епархиальной Ташкентской кафедры в город Рыльск Курской области викарием, потом – в город Елец викарием Орловского епископа и, наконец, в Ижевск епархиальным епископом.

Я хотел безропотно подчиниться этим переводам, но митрополит Новгородский Арсений, живший тогда в Ташкенте на положении ссыльного и бывший в большой дружбе со мной и моими детьми, настойчиво советовал мне никуда не ехать, а подать прошение об увольнении на покой.

Мне казалось, что я должен последовать совету маститого иерарха, бывшего одним их трех кандидатов на Патриарший престол на Соборе 1917 года. Я последовал его совету и был уволен на покой в 1927 году. Это было началом греховного пути и Божиих наказаний за него. Меня как епископа Ташкентского заменил митрополит Никандр, также бывший ташкентским ссыльным.

Занимаясь только приемом больных у себя на дому, я, конечно, не переставал молиться в Сергиевском храме на всех богослужениях, вместе с митрополитом Арсением стоя в алтаре.

Весной 1930 года стало известно, что и Сергиевская церковь предназначена к разрушению. Я не мог стерпеть этого, и когда приблизилось назначенное для закрытия церкви время и уже был назначен страшный день закрытия ее, я принял твердое решение: отслужить в этот день последнюю Литургию и после нее, когда должны будут явиться враги Божии, запереть церковные двери, снять и сложить грудой на средине церкви все крупнейшие деревянные иконы, облить их бензином, в архиерейской мантии взойти на них, поджечь бензин спичкой и сгореть на костре… Я не мог стерпеть разрушения храма… Оставаться жить и переносить ужасы осквернения и разрушения храмов Божиих было для меня совершенно нестерпимо. Я думал, что мое самосожжение устрашит и вразумит врагов Божиих – врагов религии – и остановит разрушение храмов, колоссальной диавольской волной разлившееся по всему лицу земли Русской.

Однако Богу было угодно, чтобы я не погиб в самом начале своего архиерейского служения, и по Его воле закрытие Сергиевской церкви было почему-то отложено на короткий срок. А меня в тот же день арестовали.

23 апреля 1930 года я был в последний раз на Литургии в Сергиевском храме и при чтении Евангелия вдруг с полной уверенностью утвердился в мысли, что в этот же день вечером буду арестован. Так и случилось, и церковь разрушили, когда я был в тюрьме.

В своей знаменитой пасхальной проповеди святитель Иоанн Златоуст говорит, что Бог не только «дела приемлет», но и «намерения целует». За мое намерение принять смерть мученическую да простит мне Господь Бог множество грехов моих!

Архангельская ссылка

23 апреля 1930 года я был вторично арестован.

На допросах я скоро убедился, что от меня хотят добиться отречения от священного сана. Тогда я объявил голодовку протеста. Обычно на заявления о голодовке не обращают внимания и оставляют заключенных голодать в камере, пока состояние их не станет опасным, и только тогда переводят в тюремную больницу. Меня же послали в больницу уже рано утром после подачи заявления о голодовке. Я голодал семь дней. Быстро нарастала слабость сердца, а под конец появилась рвота кровью. Это очень встревожило главного врача ГПУ, каждый день приезжавшего ко мне. На восьмой день голодовки около полудня я задремал и сквозь сон почувствовал, что около моей постели стоит группа людей. Открыв глаза, увидел группу чекистов и врачей и известного терапевта, профессора Слонима. Врачи исследовали мое сердце и шепнули главному чекисту, что дело плохо. Было приказано нести меня с кроватью в кабинет тюремного врача, где не позволили остаться даже профессору Слониму.

Главный чекист сказал мне: «Позвольте представиться. Вы меня не знаете, я заместитель начальника Средне-Азиатского ГПУ. Мы очень считаемся с Вашей большой двойной популярностью – крупного хирурга и епископа. Никак не можем допустить продолжения Вашей голодовки. Даю Вам честное слово политического деятеля, что Вы будете освобождены, если прекратите голодовку». Я молчал. «Что же Вы молчите? Вы не верите мне?» Я ответил: «Вы знаете, что я христианин, а закон Христов велит нам ни о ком не думать дурно. Хорошо, я поверю Вам».

Меня отнесли не на прежнее место, а в большую пустую больничную камеру. Загремел замок, и мне казалось, что я остался один. Но вдруг услышал глухие, все усиливающиеся рыдания и спросил: «Кто плачет? О чем плачете?» И услышал прерывающиеся рыданиями слова: «Как же мне не плакать, видя Вас? Ведь мы уже давно напряженно следим за Вашей судьбой и высоко ценим Ваш подвиг. Я член центрального комитета партии социалистов-революционеров».

Не успел он кончить, как загремел замок и в камеру вошел начальник секретного отдела ГПУ. Он сказал эсеру, что его повезут в Самарканд, где он был арестован, и там освободят. Даже опытный в делах ГПУ эсер поверил этому. Он голодал уже девятнадцатый день и дошел до того состояния расслабления воли к сопротивлению, жалости к себе и страха смерти, которые неизбежны у долго голодающих. Его на несколько дней оставили в Самарканде и, конечно, не освободили, а увезли в Москву. Не знаю, что было дальше с ним.

Меня, конечно, тоже не освободили, вопреки честному слову «политического деятеля».

Дня два-три я получал обильные передачи от своих детей, а потом отказался от них и возобновил голодовку. Она продолжалась две недели, и я дошел до такого состояния, что едва мог ходить по больничному коридору, держась за стены. Пробовал читать газету, но ничего не понимал, ибо точно тяжелая пелена лежала на мозгу.

Опять приехал ко мне помощник начальника секретного отдела и сказал: «Мы сообщили о Вашей голодовке в Москву, и оттуда пришло решение Вашего дела, но мы не можем объявить его Вам, пока Вы не прекратите голодовку». Еще теплился у меня остаток веры в слова чекистов, и я согласился прекратить голодовку. Тогда мне объявили, что я должен ехать в город Котлас не по этапу, а свободно; но и на этот раз я был обманут. Приблизительно через неделю я был отправлен по этапу и ехал в арестантском вагоне до Самары, где нас оставили в тюрьме приблизительно на неделю. Воспоминания об этой неделе остались у меня мрачные и тяжелые.

Пересадка в Москве в другой арестантский вагон и путь дальнейший до города Котласа.

В вагоне было такое множество вшей, что я утром и вечером снимал с себя все белье и каждый день находил в нем около сотни вшей; среди них были никогда невиданные мною очень крупные черные вши. В пути мы получали по куску хлеба и по одной сырой селедке на двоих. Я их не ел.

По приезде в Котлас нас поместили за три версты от него, на песчаный берег Северной Двины, в лагерь, получивший название «Макариха», состоявший из двухсот бараков, в которых целыми семьями жили «раскулаченные» крестьяне очень многих русских губерний. Двускатные дощатые крыши бараков начинались прямо от песчаной земли. В них было два ряда нар и срединный проход. Во время дождей через гнилые крыши лились в бараки потоки воды.

Однажды утром я был свидетелем того, как на срединную площадку лагеря согнали двести заключенных и после регистрации погнали на баржи, которые повел небольшой пароход по реке Вычегде, впадающей недалеко от Котласа в Северную Двину.

Пустынная Вычегда течет между дремучими необитаемыми лесами и, как я позже узнал, все отправленные на баржах были высажены в дремучем лесу в нескольких десятках верст от Котласа, им дали топоры и пилы и приказали строить избушки. Не знаю, что было дальше с ними. Вскоре меня перевели из «Макарихи» в Котлас и предложили вести прием больных в амбулатории, а несколько позже перевели как хирурга в котласскую больницу.

Перед самым моим переводом в Котлас в «Макарихе» вспыхнула эпидемия сыпного тифа. Жители Котласа мне рассказали, что год тому назад в «Макарихе» тоже свирепствовали сыпной и другие тифы и эпидемии чуть ли не всех детских заразных болезней. В это страшное время на «Макарихе» каждый день вырывали большую яму и в конце дня в ней зарывали около семидесяти трупов.

Очень недолго пришлось мне оперировать в котласской больнице, и скоро мне объявили, что я должен ехать на пароходе в город Архангельск.

В первый год жизни в Архангельске я испытывал большие затруднения в отношении квартиры и был почти бездомным. Не только врачи больницы, но, к удивлению моему, даже епископ Архангельский встретили меня довольно недружелюбно.

Мне предоставили работать по хирургии в большой амбулатории. Там я имел возможность видеть недостаточно радикально оперированных по поводу рака грудной железы женщин, и потому, когда ко мне пришла больная с раком груди, я не послал ее в больницу, а решил оперировать ее амбулаторно и сделал очень радикальную операцию. Узнав об этом, больничные врачи отправились с жалобой на меня к заведующему облздравотделом, но тот только спросил у них: «Так что же, операция прошла благополучно, больная жива, никаких осложнений нет? Так что же еще нужно?»

Живя в Архангельске, я заметил у себя твердую бугристую опухоль, возбуждавшую подозрение о раке, и сообщил об этом начальнику секретного отдела, прося разрешения поехать в Москву для операции. Он сделал запрос в Москву, и через две недели было получено разрешение мне ехать на операцию, но не в Москву, а в Ленинград. Я был этим удивлен, но принял направление в Ленинград как путь, указанный мне Богом.

В вагоне со мной познакомился молодой врач и по приезде в Ленинград пригласил меня в свою семью, избавив меня от затруднений в незнакомом городе.

Он повез меня далеко на Васильевский остров в большую клиническую больницу, в хирургическое отделение профессора Н. Н. Петрова, крупнейшего специалиста по онкологии. Профессор Петров отнесся ко мне с большим вниманием и сделал мне операцию. Вырезанная опухоль оказалась доброкачественной.

По выписке из больницы я отправился в Новодевичий монастырь, уже закрытый, и был весьма любезно принят митрополитом Серафимом, жившим там.

Из клиники меня провожал в монастырь мой бывший ученик по хирургии доктор Жолондзь. Мы беседовали с ним на медицинские темы, и я был очень далек от сколько-нибудь мистических мыслей и настроений.

Но вот что случилось дальше. К митрополиту я приехал в субботу, незадолго до всенощной, и отправился в большой монастырский храм в самом обыкновенном настроении. Служил иеромонах, а я стоял в алтаре. Когда приблизилось время чтения Евангелия, я вдруг почувствовал какое-то непонятное, очень быстро нараставшее волнение, которое достигло огромной силы, когда я услышал чтение. Это было одиннадцатое воскресное Евангелие. Слова Господа Иисуса Христа, обращенные к апостолу Петру: Симон Ионин! любишь ли ты Меня больше, нежели они?.. Паси овец Моих (Ин. 21, 15), – я воспринимал с несказанным трепетом и волнением как обращение не к Петру, а прямо ко мне. Я дрожал всем телом, не мог дождаться до конца всенощной, пошел к митрополиту Серафиму и рассказал ему о случившемся. Он с большим вниманием слушал меня и сказал, что и в его жизни бывало подобное.

Еще в течение двух-трех месяцев всякий раз, когда я вспоминал о пережитом при чтении одиннадцатого Евангелия, я снова дрожал, и градом лились слезы из глаз.

Довольно скоро после моего возвращения из Ленинграда в Архангельск меня вызвал в Москву особоуполномоченный Коллегии ГПУ, и по приезде моем в Москву он в течение трех недель ежедневно беседовал со мною очень долго. Ему было поручено пересмотреть мое дело, так как, по его словам, в Ташкенте меня судили «меднолобые дураки». Было понятно, что ему было поручено основательно изучить меня. В его словах было много лести, он всячески превозносил меня. Он обещал мне хирургическую кафедру в Москве, и было вполне понятно, что от меня хотят отказа от священнослужения.

Как я раньше говорил, перед вторым арестом я был уволен на покой Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Сергием. Незаметно для меня медовые речи особоуполномоченного отравляли ядом сердце мое, и со мною случилось тягчайшее несчастье и великий грех, ибо я написал такое заявление: «Я не у дел, как архиерей, и состою на покое. При нынешних условиях не считаю возможным продолжать служение, и потому, если мой священный сан этому не препятствует, я хотел бы получить возможность работать по хирургии. Однако сана епископа я никогда не сниму».

Не понимаю, совсем не понимаю, как мог я так скоро забыть так глубоко потрясшее меня в Ленинграде повеление Самого Господа Иисуса Христа: «Паси агнцы Моя… Паси овец Моих…»

Только в том могу находить объяснение, что оторваться от хирургии мне было крайне трудно.

После моего заявления, копию которого я оставил митрополиту Сергию, меня не только не освободили досрочно, как это бывает с ссыльными, вызванными к особоуполномоченному, но вернули в Архангельск и прибавили еще полгода к сроку моей ссылки.

Только в конце 1933 года я был освобожден и уехал в Москву. Господу Богу было, конечно, известно, что я затеваю новый тяжко греховный шаг, и Он предупредил меня крушением поезда, которое, к сожалению, только напугало меня, но не образумило. В Москве первым делом явился я в канцелярию Местоблюстителя, митрополита Сергия. Его секретарь спросил меня, не хочу ли я занять одну из свободных архиерейских кафедр. Оставленный Богом и лишенный разума, я углубил свой тяжкий грех непослушанием Христову повелению: Паси овец Моих – страшным ответом: «Нет».

Несколько раньше я имел намерение вернуться в Ташкент и написал об этом митрополиту Арсению, но из ответа его понял, что он вовсе не обрадуется моему приезду.

Еще до окончания моей архангельской ссылки я послал наркому здравоохранения Владимирскому письмо с просьбой предоставить мне возможность заняться в специальном исследовательском институте разработкой гнойной хирургии. На погибель себе я от митрополита Сергия отправился в Министерство здравоохранения, чтобы лично ходатайствовать об этом. Нарком Владимирский меня не принял, а отправил к своему заместителю. Я просил заместителя об организации для меня специального научно-исследовательского института гнойной хирургии. Он очень сочувственно отнесся к моей просьбе и обещал поговорить о ней с директором института экспериментальной медицины Федоровым, который должен скоро приехать. На радость диаволу, на погибель себе, я очень обрадовался этому, но Бог, хранивший меня и направлявший мои пути, сохранил меня от гибели, ибо Федоров отказался предоставить епископу заведование научно-исследовательским институтом.

Мне некуда было деваться, но на обеде у митрополита Сергия один из архиереев посоветовал мне поехать в Крым. Без всякой разумной цели я последовал этому совету и поехал в Феодосию. Там я чувствовал себя сбившимся с пути и оставленным Богом, питался в грязной харчевне, ночевал в доме крестьянина и наконец принял новое бестолковое решение – вернуться в Архангельск. Там месяца два снова принимал больных в амбулатории. В Архангельске открывался в это время медицинский институт, и мне предложили кафедру хирургии. Я отказался и, немного опомнившись, уехал в Ташкент.

Но оставаться в Ташкенте, мешая митрополиту Арсению, нельзя было. Я опустился до такой степени, что надел гражданскую одежду и в Министерстве здравоохранения получил должность консультанта при андижанской больнице.

Там я тоже чувствовал, что благодать Божия оставила меня. Мои операции бывали неудачны. Я выступал в неподходящей для епископа роли лектора о злокачественных образованиях и скоро был тяжело наказан Богом. Я заболел тропической лихорадкой Папатачи, которая осложнилась отслойкой сетчатки левого глаза.

Уехав в Ташкент, я получил заведование маленьким отделением по гнойной хирургии на двадцать пять коек при городской клинической больнице. Позже это отделение было расширено до пятидесяти кроватей.

Скоро я узнал об операции швейцарского окулиста Гопена, которой излечивались от 60 до 80 процентов больных отслойкой сетчатки. Эта операция получила скоро большое распространение во многих странах, и в Москве ее делал профессор Одинцов. Я оставил работу по гнойной хирургии и поехал в Москву, в клинику Одинцова. Он дважды сделал мне операцию Гопена, ибо в первый раз неточно определил все места отслойки сетчатки. Я лежал с завязанными глазами после операции, и поздно вечером меня опять внезапно охватило страстное желание продолжать работу по гнойной хирургии. Я обдумывал, как снова написать наркому здравоохранения, и с этими мыслями заснул. Спасая меня, Господь Бог послал мне совершенно необыкновенный вещий сон, который я помню с совершенной ясностью и теперь, через много лет.

Мне снилось, что я в маленькой пустой церкви, в которой ярко освещен только алтарь. В церкви неподалеку от алтаря у стены стоит рака какого-то преподобного, закрытая тяжелой деревянной крышкой. В алтаре на престоле положена широкая доска, и на ней лежит голый человеческий труп. По бокам и позади престола стоят студенты и врачи и курят папиросы, а я читаю им лекции по анатомии на трупе. Вдруг я вздрагиваю от тяжелого стука и, обернувшись, вижу, что упала крышка с раки преподобного, он сел в гробу и, повернувшись, смотрит на меня с немым укором. Я с ужасом проснулся…

Непостижимо для меня, что этот страшный сон не образумил меня. По выписке из клиники я вернулся в Ташкент и еще два года продолжал работу в гнойно-хирургическом отделении, работу, которая нередко была связана с необходимостью производить исследования на трупах. И не раз мне приходила мысль о недопустимости такой работы для епископа. Более двух лет еще я продолжал эту работу и не мог оторваться от нее, потому что она давала мне одно за другим очень важные научные открытия, и собранные в гнойном отделении наблюдения составили впоследствии важнейшую основу для написания моей книги «Очерки гнойной хирургии».

В своих покаянных молитвах я усердно просил у Бога прощения за это двухлетнее продолжение работы по хирургии, но однажды моя молитва была остановлена голосом из неземного мира: «В этом не кайся!» И я понял, что «Очерки гнойной хирургии» были угодны Богу, ибо в огромной степени увеличили силу и значение моего исповедания имени Христова в разгар антирелигиозной пропаганды.

10 февраля 1936 года скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг митрополит Арсений. С Преосвященным Арсением у меня были самые близкие и дружеские отношения. Он любил моих детей и Софию Сергеевну и часто бывал у них. Он подарил мне две свои фотокарточки, на одной из которых написал: «Жертве за жертву» (см. Флп. 2, 17), а на другой: Тобою, брат, успокоены сердца святых (Флм. 1, 7). Фотографировался и вместе со мной. Он очень внимательно слушал мои проповеди и высоко ценил их. О себе он говорил, что исполнил все, предназначенное ему Богом, и потому ждал смерти.

Третий арест

Через год, в 1937 году, начался страшный для Святой Церкви период – период власти Ежова как начальника Московского ГПУ. Начались массовые аресты духовенства и всех, кого подозревали во вражде к советской власти. Конечно, был арестован и я. Ежовский режим был поистине страшен. На допросах арестованных применялись даже пытки. Был изобретен так называемый допрос конвейером, который дважды пришлось испытать и мне. Этот страшный конвейер продолжался непрерывно день и ночь. Допрашивавшие чекисты сменяли друг друга, а допрашиваемому не давали спать ни днем ни ночью.

Я опять начал голодовку протеста и голодал много дней. Несмотря на это, меня заставляли стоять в углу, но я скоро падал на пол от истощения. У меня начались ярко выраженные зрительные и тактильные галлюцинации, сменявшие одна другую. То мне казалось, что по комнате бегают желтые цыплята, и я ловил их. То я видел себя стоящим на краю огромной впадины, в которой расположен целый город, ярко освещенный электрическими фонарями. Я ясно чувствовал, что под рубахой на моей спине извиваются змеи.

От меня неуклонно требовали признания в шпионаже, но в ответ я только просил указать, в пользу какого государства я шпионил. На это ответить, конечно, не могли. Допрос конвейером продолжался тринадцать суток, и не раз меня водили под водопроводный кран, из которого обливали мою голову холодной водой. Не видя конца этому допросу, я надумал напугать чекистов. Потребовал вызвать начальника секретного отдела и, когда он пришел, сказал, что подпишу все, что они хотят, кроме разве покушения на убийство Сталина. Заявил о прекращении голодовки и просил прислать мне обед.

Я предполагал перерезать себе височную артерию, приставив к виску нож и крепко ударив по спинке его. Для остановки кровотечения нужно было бы перевязать височную артерию, что невыполнимо в условиях ГПУ, и меня пришлось бы отвезти в больницу или хирургическую клинику. Это вызвало бы большой скандал в Ташкенте.

Очередной чекист сидел на другом конце стола.

Когда принесли обед, я незаметно ощупал тупое лезвие столового ножа и убедился, что височной артерии перерезать им не удастся. Тогда я вскочил и, быстро отбежав на середину комнаты, начал пилить себе горло ножом. Но и кожу разрезать не смог.

Чекист, как кошка, бросился на меня, вырвал нож и ударил кулаком в грудь. Меня отвели в другую комнату и предложили поспать на голом столе с пачкой газет под головой вместо подушки. Несмотря на пережитое тяжкое потрясение, я все-таки заснул и не помню, долго ли спал.

Меня уже ожидал начальник секретного отдела, чтобы я подписал сочиненную им ложь о моем шпионаже. Я только посмеялся над этим требованием.

Потерпев фиаско со своим почти двухнедельным конвейером, меня возвратили в подвал ГПУ. Я был совершенно обессилен голодовкой и конвейером, и когда нас выпустили в уборную, я упал в обморок на грязный и мокрый пол. В камеру меня принесли на руках. На другой день меня перевезли в «черном вороне» в центральную областную тюрьму. В ней я пробыл около восьми месяцев в очень тяжелых условиях.

Большая камера наша была до отказа наполнена заключенными, которые лежали на трехэтажных нарах и на каменном полу в промежутках между ними. К параше, стоявшей у входной двери, я должен был пробираться по ночам через всю камеру между лежавшими на полу людьми, спотыкаясь и падая на них.

Передачи были запрещены, и нас кормили крайне плохо. До сих пор помню обед в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, состоявший из большого чана горячей воды, в которой было разболтано очень немного гречневой крупы.

Не помню, по какому поводу я попал в тюремную больницу. Там с Божией помощью мне удалось спасти жизнь молодому жулику, тяжело больному. Я видел, что молодой тюремный врач совсем не понимает его болезни. Я сам исследовал его и нашел абсцесс селезенки. Мне удалось добиться согласия тюремного врача послать этого больного в клинику, в которой работал мой ученик доктор Ротенберг. Я написал ему, что и как найдет он при операции, и Ротенберг позже мне писал, что дословно подтвердилось все, написанное в моем письме.

Жизнь жулика была спасена, и долго еще после этого на наших прогулках в тюремном дворе меня громко приветствовали с третьего этажа уголовные заключенные и благодарили за спасение жизни жулика.

К сожалению, я забыл многое пережитое в областной тюрьме. Помню только, что меня привозили на новые допросы в ГПУ и усиленно добивались признания в каком-то шпионаже. Был повторен допрос конвейером, при котором однажды проводивший его чекист заснул. Вошел начальник секретного отдела и разбудил его. Попавший в беду чекист, прежде всегда очень вежливый со мной, стал бить меня по ногам своей ногой, обутой в кожаный сапог. Вскоре после этого, когда я уже был измучен конвейерным допросом и сидел низко опустив голову, я увидел, что против меня стояли три главных чекиста и наблюдали за мной. По их приказу меня отвели в подвал ГПУ и посадили в очень тесный карцер. Конвойные солдаты, переодевая меня, увидели очень большие кровоподтеки на моих ногах и спросили, откуда они взялись.

Я ответил, что меня бил ногами такой-то чекист. В подвале, в карцере, меня мучили несколько дней в очень тяжелых условиях.

Позже я узнал, что результаты моего первого допроса о шпионаже, сообщенные в московское ГПУ, были там признаны негодными и приказано было произвести новое следствие. Видимо, этим объясняется мое долгое заключение в областной тюрьме и второй допрос конвейером.

Хотя и это второе следствие осталось безрезультатным, меня все-таки послали в третью ссылку в Сибирь на три года.

Везли меня на этот раз уже не через Москву, а через Алма-Ату и Новосибирск. По дороге до Красноярска меня очень подло обокрали жулики в вагоне. На глазах всех заключенных ко мне подсел молодой жулик, сын ленинградского прокурора, и долго «заговаривал мне зубы», пока за его спиной два других жулика опустошали мой чемодан.

В Красноярске нас недолго продержали в какой-то пересылочной тюрьме на окраине города и оттуда повезли в село Большая Мурта, около ста тридцати верст от Красноярска.

Там я первое время бедствовал без постоянной квартиры, но довольно скоро дали мне комнату при районной больнице и предоставили работу в ней вместе с тамошним врачом и его женой, тоже врачом. Позже они говорили мне, что я едва ходил от слабости после очень плохого питания в ташкентской тюрьме, и они считали меня дряхлым стариком. Однако довольно скоро я окреп и развил большую хирургическую работу в муртинской больнице.

Из Ташкента мне прислали очень много историй болезней из гнойного отделения ташкентской больницы, и я имел возможность благодаря этому написать много глав своей книги «Очерки гнойной хирургии».

Неожиданно вызвали меня в муртинское ГПУ и, к моему удивлению, объявили, что мне разрешено ехать в город Томск для работы в тамошней очень обширной библиотеке медицинского факультета. Можно думать, что это было результатом посланной мной из ташкентской тюрьмы маршалу Клименту Ворошилову просьбы дать мне возможность закончить свою работу по гнойной хирургии, очень необходимую для военно-полевой хирургии.

В Томске я отлично устроился на квартире, которую мне предоставила одна глубоковерующая женщина. За два месяца я успел перечитать всю новейшую литературу по гнойной хирургии на немецком, французском и английском языках и сделал большие выписки из нее.

По возвращении в Большую Мурту вполне закончил свою большую книгу «Очерки гнойной хирургии».

Наступило лето 1941 года, когда гитлеровские полчища, покончив с западными странами, вторглись в пределы СССР. В конце июля прилетел на самолете в Большую Мурту главный хирург Красноярского края и просил меня лететь вместе с ним в Красноярск, где я был назначен главным хирургом эвакогоспиталя 15–15.

Этот госпиталь был расположен на трех этажах большого здания, прежде занятого школой. В нем я проработал не менее двух лет, и воспоминания об этой работе остались у меня светлые и радостные.

Раненые офицеры и солдаты очень любили меня. Когда я обходил палаты по утрам, меня радостно приветствовали раненые. Некоторые из них, безуспешно оперированные в других госпиталях по поводу ранения в больших суставах, излеченные мною, неизменно салютовали мне высоко поднятыми прямыми ногами.

В конце войны я написал небольшую книгу «О поздних резекциях при инфицированных ранениях больших суставов», которую представил на соискание Сталинской премии вместе с большой книгой «Очерки гнойной хирургии».

По окончании работы в эвакогоспитале 15–15 я получил благодарственную грамоту Западно-Сибирского военного округа, а по окончании войны был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Священный Синод при Местоблюстителе Патриаршего престола митрополите Сергии приравнял мое лечение раненых к доблестному архиерейскому служению и возвел меня в сан архиепископа.

В Красноярске я совмещал лечение раненых с архиерейским служением в Красноярской епархии и во все воскресные и праздничные дни ходил далеко за город в маленькую кладбищенскую церковь, так как другой церкви в Красноярске не было. Ходить я должен был по такой грязи, что однажды на полдороге завяз и упал в грязь и должен был вернуться домой.

Служить архиерейским чином было невозможно, так как при мне не было никого, кроме одного старика-священника, и я ограничивался только усердной проповедью слова Божия.

По окончании моей ссылки в 1943 году я возвратился в Москву и был назначен в Тамбов, в области которого до революции было сто десять церквей, а я застал только две: в Тамбове и Мичуринске.

Имея много свободного времени, я и в Тамбове около двух лет совмещал церковное служение с работой в госпиталях для раненых.

В 1946 году я получил Сталинскую премию Первой степени за мои «Очерки гнойной хирургии» и «Поздние резекции при инфицированных ранениях больших суставов».

В мае 1946 года я был переведен на должность архиепископа Симферопольского и Крымского. Студенческая молодежь отправилась встречать меня на вокзал с цветами, но встреча не удалась, так как я прилетел на самолете. Это было 26 мая 1946 года.

На этом воспоминания обрываются. Они были продиктованы секретарю Е. П. Лейкфельд полностью ослепшим архиепископом Лукой в 1958 году в Симферополе.

Архиепископ Лука умер 11 июня 1961 года и похоронен в Симферополе, где занимал кафедру в течение пятнадцати лет.

Избранные проповеди

1945 год

Свет Христов сияет и теперь, как сиял прежде. Солнце всегда сияет ярко, но тучи заслоняют его. Так и Свет Христов не меркнет никогда: его только заслоняют грехи человеческие.

Святитель Лука

Слово в день памяти святых сорокамучеников Севастийских
Очищение покаянием

Это было давно, в IV веке. Они были воинами римского войска и исповедовали христианство. Начальник войска потребовал от них отречься от Христа. Они отказались, и тогда их раздели догола и погнали в озеро. Стояла промозглая мартовская ночь, озеро было подернуто льдом, дул холодный ветер. Для соблазна на берегу была построена баня. Святые мученики стояли в воде до самой полуночи, мужественно перенося мучения. Только один из них не вытерпел и побежал в баню, но на пороге ее упал мертвым.

Тогда свет небесный воссиял над озером и на головы тридцати девяти страдальцев опустились сияющие венцы. Увидев это, один из стражей сбросил свои одежды и побежал к озеру с возгласом: «Я христианин!» И так восполнил число мучеников до сорока. В это время свет небесный согрел воду, и они не замерзли до утра. А утром их подвергли страшным мучениям и истязаниям, а затем сожгли и кости их бросили в реку.

Господь внушил во сне епископу Севастийскому взять кости мучеников из воды. И он ночью пошел исполнять повеление Божие. Придя к реке, он увидел, что святые останки сияют на дне, как звезды. Он вынес их оттуда, и они стали предметом почитания верных, частицы их были отнесены во многие места.

Вот как охраняли святые мученики свою веру во Христа: ничто не могло остановить их в следовании за Господом. А что ныне происходит у нас, слабых христиан? Множество верующих отреклось от Христа тогда, когда никто не мучил их, даже не угрожал никакими мучениями, когда просто требовалось написать в анкетах, верует человек или не верует. И убоявшись страха там, где не было страха (ср. Пс. 13, 5), люди объявили себя неверующими.

А вы знаете, какие страшные слова сказал Господь Иисус Христос о тех, кто отрекается от Него? Кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда придет в славе Отца Своего со святыми Ангелами (Мк. 8, 38; см. также Лк. 9, 26). Эти несчастные малодушные люди должны приносить беспрестанное, глубочайшее покаяние до гроба! Покаяние, пример которого показали нам святые, например преподобный Варвар, бывший разбойником. Размыслив однажды о своей жизни и содрогнувшись от грехов, он пришел к священнику и просил пустить его в свиной хлев, где вместе со свиньями он прожил три года, ходя на четвереньках. Так каялся он, и Господь сподобил его дара чудотворения.

Преподобный Иаков, чудотворец, прозорливец, ухищрениями сатаны впал в тяжкое преступление и, отчаявшись в возможности спасения, хотел вернуться в мир. Но его нашел святой инок и убедил, что милосердие Божие к кающимся всем сердцем грешникам безмерно. Тогда преподобный Иаков затворился в пещере, наполненной костями мертвых, и прожил в ней десять лет, каясь в своем тяжком грехе, и был прощен Богом, и снова получил дар чудотворения.

Вот примеры покаяния святых. Как же будут каяться отступившие от Христа? Неужели только скажут на исповеди священнику: «Грешен, батюшка, во всем грешен», – и затем уйдут, получив разрешение? Но Господь Иисус Христос святым апостолам Своим, а через них преемственно и нам, архиереям и священникам, дал власть не только разрешать грехи людей, но и вязать их, сказав: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе (Мф. 18, 18).

Разве мы не обязаны строжайшим образом относиться к делу исповеди? Разве можем всем давать разрешение? Нет, не можем и не должны, ибо дадим страшный ответ перед Богом за души ваши. Апостол Иуда сказал нам, пастырям, как должно спасать вас: к одним будьте милостивы, с рассмотрением, а других страхом спасайте, исторгая из огня (Иуд. 1, 22–23).

Многих надлежит страхом спасать, ибо у них нет собственного страха, они слишком легко относятся к таким грехам, как прелюбодеяние, блуд, сквернословие. Господь же сказал, что кто же скажет брату своему: «рака» (пустой, глупый человек), подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной (Мф. 5, 22).

Святой апостол Павел заповедал нам, чтобы никакое гнилое слово не выходило из уст наших, а только доброе для назидания в вере, чтобы оно доставляло благодать слушающим (Еф. 4, 29). А люди оскверняют язык и душу ужасными ругательствами и почти не замечают этого. Разве можем мы разрешать их грехи? Мы ответим перед Богом, если допустим их к Святой Чаше. Мы должны запрещать Причащение. Надо, чтобы человек пришел в себя, осознал тяжесть своих грехов, глубоко задумался, исполняя епитимью, налагаемую на него.

Раньше за грехи назначали тяжкие епитимьи. Святитель Василий Великий запрещал Причащение убийцам в течение двадцати лет, прелюбодеям – в течение восемнадцати лет. Но постепенно наказания все больше и больше ослаблялись, и от предписаний Вселенских Соборов, касающихся великих грешников, мало что осталось.

Уже очень давно святой Иоанн Постник, патриарх Константинопольский, написал свои правила о наложении епитимьи за грехи. Он был чрезвычайно мягким человеком и боялся налагать такие суровые наказания, какие содержались в книге канонов, и во много раз их ослабил. Но и оставленное им так тяжело, что вы и представить себе не можете.

У нас же епитимьи неизмеримо легче. Так дольше продолжаться не может, ибо расслабление жизни христианской, распущенность нравов среди нашего народа достигло уже вопиющих размеров. И как при тяжкой болезни часто необходимы бывают тяжелые хирургические операции, так и мы должны восстанавливать чистоту нравов христианских страхом и суровостью налагаемых епитимий. Но святой Иоанн Постник в своих правилах говорит:

«Если грешник добросовестно будет нести тяжелую епитимью, если принесет глубокое покаяние в грехах, то пастырь может и должен уменьшить наказание». Вот почему нужно помнить о мучениках Севастийских, о великих святых и преподобных, которые дали нам пример необычайного по силе покаяния.

Такая строгость может некоторых оттолкнуть от Церкви. Найдутся такие, кому важно только слушать песнопения и вдыхать фимиам в храме Божием, но они вовсе не вникают в свое сердце и легко продолжают совершать смертные грехи. Впрочем, пусть они отходят от нас. Ибо строгость и чистота, которую мы будем требовать от христиан, многих привлечет к нам, поскольку они увидят, что Церковь Христова – это общество чистых и святых людей, которые несут наказание за свои грехи, а их высокую нравственность блюдут пастыри и архипастыри. И очищенная слезным покаянием, наша Церковь будет сиять светом правды и любви Божией. Будьте же все светлыми, чистыми и святыми!

Аминь.

Слово в первый день Пасхи
Свет Христов ныне воссиял из Гроба

Святой апостол Петр сказал: Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, по великой Своей милости возродивший нас воскресением Иисуса Христа из мертвых к упованию живому (1 Пет. 1, 3).

Тяжко и скорбно было апостолам, когда закатилось Солнце их, когда страшной смертью на Кресте умер их Учитель, всем сердцем ими любимый, Тот, Кого они исповедовали Мессией, Сыном Божиим, Христом. Им казалось, что все погибло с этой смертью, все рушилось: вся надежда, вся вера их. Как не восторжествовало Величайшее Добро, как не победила зло Сама Святая Любовь, сошедшая с небес?

Когда святые апостолы Лука и Клеопа шли из Иерусалима в Еммаус, их встретил на пути воскресший Господь Иисус Христос.

Но, как сказано в Священном Писании, глаза их были удержаны, так что они не узнали Его (Лк. 24, 16). Они вступили с Ним в разговор как с простым спутником. Когда Господь спросил их, почему они так печальны, они с удивлением ответили: «Ты один только в Иерусалиме не знаешь, что случилось в эти дни. Разве не знаешь, что распяли нашего Господа, Учителя нашего, Того, в Кого мы верили? Мы же надеялись, что Он Тот, Кто должен избавить народ израильский. Но вот уже третий день ныне, как это свершилось» (см. Лк. 24, 17–21).

Они забыли слова Христовы о том, что в третий день после Своей смерти Он воскреснет. Если бы они помнили это, если бы без остатка вместили в свои сердца полное прекрасной надежды обетование великой радости, то не были бы печальны, а ждали бы Воскресения Христова. Но отчаяние апостолов было столь безграничным, что, когда Христос воскрес, когда святая Мария Магдалина увидела Его, когда другие жены-мироносицы, узрев пустой гроб и Ангела, сидящего на отваленном камне, побежали к ним в великом страхе, трепете и радости, чтобы возвестить им об этом, – даже тогда они сочли слова их ложью и не поверили им (см. Лк. 24, 4-11).

Когда потом в течение сорока дней Господь являлся Своим ученикам, они встречали Его по-разному. Иногда они смотрели на Него в страхе и смущении, думая, будто это призрак, дух Христа. И Господу приходилось убеждать их в том, что они ошибаются. Он показывал им Свои руки и ноги, пронзенные гвоздями, ел перед ними рыбу и мед (см. Лк. 24, 39–40; 42–43).

Вот что говорит о Воскресении Христовом святой апостол Павел: Если же о Христе проповедуется, что Он воскрес из мертвых, то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения мертвых? Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес; а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша. Но Христос воскрес из мертвых, первенец, из умерших. Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых. Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут, каждый в своем порядке: первенец Христос, потом Христовы, в пришествие Его (1 Кор. 15, 12–14; 20–23).

Безумно сомневаться в истинности Воскресения Христова, ибо если мы не верим в то, что Господь Иисус Христос воскрес и воскреснем все мы, значит, мы отвергаем все учение Его, все дела Его, все, что Он явил миру. Проповедь Его была проповедью о вечной жизни в царстве Божием, указанием пути к спасению. Как же не верить, что Христос воскрес?

Что может лучше убедить людей в этом изумительном чуде – Воскресении Господа Иисуса Христа, как не смерть Его? Неужели кто-нибудь смеет думать, что Святейший святых, Величайший Чудотворец и Учитель, Какого никогда не видел мир, стоявший неизмеримо выше прочих учителей, в Котором, по словам апостола, не было никакого греха (см. 1 Пет. 2, 22), – Сын Божий мог быть навеки поглощен темной смертью? Если бы Он не воскрес, то в душах наших умерла бы вера в святую любовь и вечную правду. Тот, кто отвергает чудо Воскресения Христа, низко падает в нравственном достоинстве, ибо не верит в безусловное добро, в святую истину.

А теперь вдумаемся в то, почему Господь в течение сорока дней по Воскресении являлся только Своим ученикам, а не всем людям. По нашему, человеческому, разумению кажется более естественным, чтобы Он в блеске Воскресения и величии славы явился как Победитель всему миру. Так кажется нам, но Господь судил иначе. Он знал, что величайшего чуда Воскресения Его не смогут вместить сердца людей, слышавших Его речи, постоянно видевших Его ходящим по улицам и площадям их городов. Такова человеческая природа: великие исторические события никогда не могут быть постигнуты во всей полноте и оценены их современниками. Нужны долгие годы, десятки, иногда даже сотни лет для того, чтобы, помышляя об этих событиях, смотря на них в далекой исторической перспективе, люди смогли понять их значение и сопоставить их со всеми условиями жизни, при которых они произошли.

И величайшее из всех событий мира, Воскресение Господа Иисуса Христа, конечно, не могло быть постигнуто современниками. Поэтому тщетно было бы Господу являться им: они бы все равно не поверили своим глазам, не узнали бы Его, как не узнавали даже Его ученики. Они бы сомневались и спорили об имени Его. Одни может быть, поверили бы в то, что Он воскресший Христос, а другие со злобой стали бы оспаривать возможность Воскресения.

Господь знал, что только просвещенные Божией благодатью, горячо Его любившие ученики могли поверить увиденному и стать истинными свидетелями Его Воскресения, и предоставил им свидетельствовать о Себе всему миру, ибо проповедь апостолов была проповедью о Воскресении Христовом, о Царстве Небесном и о грядущем воскресении всех христиан. На их глазах воссиял из Гроба Господня небесный свет, который постепенно проникал в сердца способных его воспринять. И ныне свет Христов воссиял из Гроба Господня и озаряет наши сердца. Будем же жить в этом свете и тянуться к нему всем своим существом! Будем же лобызать ноги воскресшего ныне Спасителя нашего Господа Иисуса Христа.

Аминь.

Слово во второй день Пасхи
«И Слово стало плотью»

Только один раз в году читается первая глава Евангелия от Иоанна, и читается торжественно, многими священниками, на разных языках. Почему выбран именно этот отрывок? Потому что он содержит глубочайшие и важнейшие для нас тайны богословия.

Святой апостол Иоанн Богослов был простым рыбаком, он нигде не учился, но благодать Божия совершенно переродила его и сделала одним из мудрейших людей на свете. Он называется Богословом, и ни один из богословов не может сравниться с ним. Евангелие его с начала до конца поражает глубиной понимания учения Христова. Оно отличается от других Евангелий – от Матфея, Марка и Луки, ибо эти евангелисты излагают преимущественно то, что касается жизни и деяний Господа Иисуса Христа по Его воплощении. Никто из них не говорит с такой чудесной силой, как святой Иоанн, о предвечном существовании Бога Слова Господа Иисуса Христа. Никто столь убедительно не утвердил нашей веры в Его Божественность, никто так глубоко не изложил Его сокровеннейшего учения и важнейших откровений и деяний, как святой Иоанн.

В самом начале своего Евангелия святой апостол Иоанн именует Второе Лицо Святой Троицы, Господа нашего Иисуса Христа, Словом. Что значит это наименование? Самые разные слова живут в уме и сердце человеческом и исходят из них – слова истины и лжи, слова добрые и злые. Слово человеческое – то, что исходит из существа человеческого; то, что являет нам духовную сущность человека. Господь наш Иисус Христос называется Словом, потому что через Него было открыто и возвещено миру учение о Святой Троице. Из ума Божиего излилось слово проповеди Господа Иисуса Христа. Он был словесным Выразителем тайн Божиих и воли Божией.

Мир создан Словом Божиим, так говорит и святой пророк Давид: Словом Господним небеса утверждены, и духом уст Его вся сила их (Пс. 32, 6). Все Силы Небесные сотворены Словом Божиим. Непосредственным Деятелем творения мира был именно Господь Иисус Христос – Слово Божие: Он Вседержитель и Творец мира. Поэтому и называется Он в Евангелии от Иоанна Словом.

Вот как святой Иоанн утверждает предвечное существование Бога Слова и единосущность Бога Слова, Господа Иисуса Христа, со Отцом и Святым Духом.

В начале было Слово (Ин. 1, 1). В самом начале, когда мира еще не было, тогда уже было Слово, предвечно. И Слово было у Бога (Ин. 1, 1). Это Святейшее Слово, Второе Лицо Святой Троицы, всегда, от начала было у Бога, Оно было присуще Богу. И как слово человеческое рождается из ума человеческого, так и Бог Слово предвечно рождается от Бога Отца. И Слово было Бог (Ин. 1, 1). Какое еще более определенное утверждение о Божестве Господа Иисуса Христа можем мы ждать?

Оно было в начале у Бога (Ин. 1, 2). Оно всегда существовало у Бога, в уме Божием. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть (Ин. 1, 3). Ничто, получившее начало, получившее существование, не начало быть без Него, от Него получило оно свое бытие. Как нам представить себе такое таинственное и дивное единение Бога Слова с Безначальным Отцом и Святым Духом? Это объясняет нам святой апостол Павел, который в Послании к Коринфянам называет Господа Иисуса Христа Божией силой и Божией премудростью (см. 1 Кор. 1, 24). Возможно ли, чтобы Божия Сила и Божия Премудрость не была едина с Самим существом Божиим? Было ли время, когда Ее не существовало?

Святой апостол Павел также называет Господа Иисуса Христа Сиянием Отца (см. Евр. 1, 3). Сияет солнце на небе и изливает свой дивный свет на все поднебесное. Разве может оно сиять, но не изливать на землю света? Если Господь Иисус Христос называется Сиянием Славы Отца, это несомненно значит, что Он всегда существовал, всегда был присущим Отцу и Единосущным с Ним, ибо из существа Святой Троицы всегда исходило Божественное сияние, а этим Сиянием и был Господь наш Иисус Христос.

В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков; и свет во тьме светит, и тьма не объяла его (Ин. 1, 4–5). Он был для всех нас Источником жизни – жизни вечной, истинной, которая была светом для людей. Этот Божественный Свет и доныне сияет во мраке жизни человеческой, и никакая сила дьявольская не может угасить его.

Был человек, посланный от Бога; имя ему Иоанн (Ин. 1, 6). О каком Иоанне говорит здесь апостол? Конечно, о великом Предтече Господнем. Он пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать о Свете, дабы все уверовали чрез него (Ин. 1, 7). Он пришел по Божиему повелению для того, чтобы уготовить путь Господу, прямыми сделать стези Ему (см. Мф. 3, 3; Мк. 1, 3; Лк. 3, 4). Он светил миру светом своего сердца и приготовлял людей к восприятию истинного Света Христова, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир (Ин. 1, 9). Это просвещение получаем мы, христиане, в великом Таинстве крещения.

В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал (Ин. 1, 10). Большая часть человечества Его не познала, отвергла Его. Пришел к своим, и свои Его не приняли (Ин. 1, 11). А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими (Ин. 1, 12). Он сошел с небес в мир земной, Им сотворенный, воспринял плоть человеческую от Пресвятой Девы Марии, пришел к Своему избранному народу израильскому, но не был принят большинством его. А тому меньшинству, которое приняло Его и полюбило Его всем сердцем, – ибо Он сказал: Я уже не называю вас рабами… Я назвал вас друзьями (Ин. 15, 15), – дал власть быть чадами Божиими, таинственно вторично родив их уже не по хотению плоти, не по хотению мужа, а непостижимым рождением от Бога (см. Ин. 1, 13).

И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца (Ин. 1, 14). Бог Слово воспринял человеческую плоть и тридцать три года жил с нами, исполненный благодати и истины. О Нем сказал Его Предтеча, что хотя Он родился по плоти позже, но стал впереди него, как Предвечный Сын Божий (см. Ин. 1, 15).

От Божественной полноты Его всеведения и любви излилась на весь род человеческий неиссякаемым потоком Божия благодать и всесовершенная истина. Ибо через пророка Моисея был дан закон о том, каких грубых грехов должны избегать люди, а от Господа Иисуса Христа мир узнал о гораздо более высоком нравственном совершенстве и обо всей полноте высшей истины. И не только узнал, но и получил благодатные силы к исполнению воли Божией.

Да будем же мы все достойны этого великого дела Господа – спасения рода человеческого. Да отверзнутся сердца наши к принятию света евангельского, света Господа нашего Иисуса Христа.

Аминь.

Безсмертие – безусловное требование души христианской

Два святейших, глубочайших стремления возносят нас превыше всякой твари: стремление к правде и безсмертию. Они свойственны только душе высокой, живущей духовной жизнью. Справедливость требует, чтобы смертные грехи человеческие не остались безнаказанными, чтобы все грешники получили воздаяние. Но мы видим, что в земной жизни это бывает далеко не всегда; часто даже наоборот: грешники благоденствуют, а праведные страдают. Наше сердце не может смириться с тем, чтобы дух такого великого святого, как преподобный и богоносный отец наш Серафим Саровский, куда-то исчез, совсем перестав существовать. Оно требует, чтобы святой Серафим и все великие святые, мученики, праведники, все благочестивые и чистые люди жили жизнью вечной, у Бога, чтобы великое добро их души никогда не переставало возрастать в вечности и бесконечности, чтобы они всегда приближались к Богу, пребывая в новом Иерусалиме, в Царстве Небесном.

Безсмертие есть безусловное требование души христианской. Святой апостол Павел говорит, что если мы не верим в воскресение мертвых, в жизнь вечную, то тщетна, бесполезна вера наша, и тогда мы ничем не будем отличаться от неверующих (см. 1 Кор. 15, 14). Мнение людей, отрицающих все духовное, решительнее и беспощаднее всего восстает против нашей веры в безсмертие. Они считают ее безсмысленной, признавая только то, что видят глазами, слышат ушами и осязают руками, то, что можно измерить и взвесить, только одно материальное. Они говорят, что невозможно, чтобы после того, как со смертью нашей умрет и разрушится наш мозг, остановится сердце, померкнет и исчезнет сознание, еще могла продолжаться – по их мнению, воображаемая нами – безсмертная, вечная жизнь. Они думают, что все кончается со смертью, что за гробом нет ничего – только вечная тьма и пустота.

Они основываются на том представлении, будто физиология с полной очевидностью показала, что вся наша духовная жизнь, сознание, помышления, чувства зависят исключительно от деятельности головного мозга, и убеждены, что после того как он угаснет и сгниет, невозможно будет ни думать, ни чувствовать, ни сознавать.

Мы же все материальное считаем неизмеримо менее важным, неизмеримо более низким, чем духовное. Мы глубоко убеждены в том, что, наряду с жизнью материальной, существует безграничная жизнь духовная, которая совершается и в нас самих, – жизнь, дающая нам способность молиться и входить в непосредственное общение с Богом. Мы верим, что, помимо всего видимого, ощущаемого, существует еще великая область того, чего мы не постигаем чувствами, ибо ум наш чрезвычайно ограничен и понимает лишь очень малую долю происходящего во вселенной. Мы знаем, что существует Воинство Небесное, святые духи, служащие Богу. Знаем, что и в наших душах нередко происходит великое, таинственное восприятие высшего – не ограниченным умом, а сердцем и духом.

Мы понимаем, что живем тем глубоким, таинственным познанием, которое философы называют интуитивным. Интуиция – это постижение истины, сущности вещей не умом, а сердцем и всем существом нашим. По словам апостола Павла, человек состоит из тела, души и духа (см. 1 Фес. 5, 23). Что же такое душа? Что такое дух? Какая разница между ними?

Из Священного Писания мы знаем, что душу имеют не только люди, но и все живые существа, ибо древним законом народу израильскому было запрещено употреблять в пищу кровь животных, поскольку в ней – душа их (см. Лев. 17, 14), к которой нужно относиться с трепетом и благоговением. Ведь и животным, которые нас окружают, свойственны чувства, подобные человеческим. Именно это чувство, часто чрезвычайно глубокое, и составляет сущность души животных.

Проявления человеческой души есть то, что происходит в уме и в сердце нашем в результате восприятия нашими чувствами: зрением, слухом, осязанием – окружающего. И пока мы живы, непрестанно происходит этот удивительный процесс переживания тех впечатлений, которые мы получаем извне. Это и есть наша душевная деятельность.

Некоторые люди настолько низко стоят в духовном развитии, что деятельность их души подобна той, которая происходит у животных, и почти полностью этим ограничивается. Но есть люди, у которых огромную силу и власть имеет дух, которые должны быть названы носителями Духа Святого. Ибо если человек создан по образу и подобию Божию, значит он получил от Бога дыхание Духа Святого. Дух Святой живет и действует в нас во все время жизни нашей. И все, что происходит в нашем уме, сердце и душе, теснейшим образом связано с жизнью духа.

Все то, о чем мы думаем, что чувствуем, говорим, чего хотим, накладывает неизгладимый отпечаток на жизнь духа, и под влиянием того, чем живет душа, что происходит в наших умах и сердцах формируется и растет дух. И если вся наша жизнь, все помыслы и желания направлены к святому, доброму, великому и истинному, то дух наш все более и более укрепляется и, наконец, получает великую власть над душой и телом. Например, мы знаем из жития преподобной Марии Египетской о том, какую власть приобрел ее дух над телом: оно становилось невесомым и поднималось над землей, она, как по суше, проходила через воды Иорданские. Такова великая жизнь духа, постепенно освобождающегося от уз плоти и приобретающего над нею почти неограниченную власть.

В жизни нашей совершается нечто похожее на то, что происходит с виноградной гроздью. Прекрасной, чистой, полной красоты жизнью живет виноградная кисть. Она зреет под лучами солнца, питается соками лозы, и покрытые нежной кожицей ягоды винограда орошаются небесной росой. Но созрела гроздь, и пришло время ей быть выжатой и превратиться в ничтожные остатки, обреченные на гниение. Она умерла, но продолжает жить сок, начало и жизнь которому она дала.

Пока гроздь жила, в виноградном соке формировался прекрасный, тончайший вкус; подобно этому формируется наш дух в течение жизни, телесной и душевной. И подобно тому как вино продолжает жить после смерти грозди, и не только живет, но все более совершенствуется, ибо чем оно старше, тем прекраснее и драгоценнее, и дух наш, освободившись от уз тела, будет продолжать жизнь вечную и бесконечную, совершенствуясь в том направлении, какое избрал человек при жизни своей. Добрый, святой дух будет совершенствоваться в Царстве Небесном, а злой, мрачный дух будет вечно мучиться в обществе дьявола, отца всякого зла и тьмы.

Но вот святой апостол Павел напоминает нам о том, что мы постоянно слышим от неверующих, отвергающих безсмертие: Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? и в каком теле придут? (1 Кор. 15, 35). «Как можно верить в то, что совершенно сгнившие тела человеческие могут воскреснуть и души могут снова облечься в плоть? Безумно верить в то, что тело человека, растерзанное диким зверем и переваренное в его желудке или проглоченное акулой и бесследно исчезнувшее в ее утробе, может снова воскреснуть».

Но мы безусловно верим и совершенно убеждены в своем грядущем воскресении. Только надо понимать, в каких телах мы воскреснем. Когда Господь Иисус Христос по Воскресении Своем являлся ученикам, тело Его воскресшее обладало такими свойствами, каких у него не было прежде: например, оно способно было проходить через закрытые двери (см. Ин. 20, 19) и становиться невидимым. Ибо когда Господь Иисус Христос, встретивший апостолов Луку и Клеопу на пути из Иерусалима в Еммаус, сотворил с ними вечерю, они не узнавали Его, пока Он, как на Тайной Вечери, не преломил хлеб, не благословил вино и не подал им. Но когда ученики узнали Его, Он внезапно стал невидим (см. Лк. 24, 15–31). Итак, образ Его изменился так, что апостолы или совсем не узнавали Его, или с трудом догадывались, что это Иисус Христос.

Вот что говорит о воскресении наших тел святой апостол Павел: Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении… сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное. Есть тело душевное, есть тело и духовное (1 Кор. 15, 42–44). Но сначала появляется душевное, потом – духовное. Нужно, чтобы жизнь человеческая прошла через стадию существования человека душевного; нужно, чтобы человек душевный умер, для того чтобы после этого воскресло тело духовное, подобное тому духовному телу, которое видели ученики у воскресшего Господа Иисуса.

Каков перстный, таковы и перстные; и каков небесный, таковы и небесные. И как мы носили образ перстного, будем носить и образ небесного (1 Кор. 15, 48–49). Как при жизни нашей мы были носителями образа душевного, так и в жизни вечной будем носителями образа духовного. Скажу вам, братия, что плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления. Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг, в мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся (1 Кор. 15, 50–52). Живые люди внезапно изменятся, душевные тела превратятся в тела духовные, способные жить в Горнем Иерусалиме, ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в безсмертие (1 Кор. 15, 53).

«Но, – скажут неверующие, – как может это быть?» А мы им ответим: «Очень может быть». Ибо в жизни нашей, как я говорил, принимает самое глубокое участие наш дух, и он оказывает огромное влияние на тело: им направляется все происходящее в теле, все физиологические процессы. Дух творит тело, дух в теле созидает себя, свою форму. Дух может творить. Дух властвует над материей тела. Почему нельзя допустить, что, когда придет время воскресения мертвых и тленное облечется в нетление, безсмертные духи человеческие не найдут всех тех элементов, всех тех материальных частиц, из которых состояло тело наше, и не создадут снова из распавшейся на атомы материи наши тела, но уже не прежние, душевные, а новые, духовные? И это нисколько не противоречит разуму, как признают многие серьезные философы.

Вера в безсмертие есть принадлежность огромного большинства самых выдающихся философских умов. И только тот, кто отвергает все духовное, может отвергать и безсмертие. А для нас ныне воссиял из Гроба небесным светом луч жизни вечной, ибо воскрес Христос и самым Воскресением Своим открыл и нам всем путь к воскресению. Да озарит он сердца ваши, да проникнет во все самые отдаленные закоулки вашей жизни, ваших помышлений и чувств. Да станет глубоким, ничем не преодолимым убеждением вашим вера в безсмертие и воскресение. И да воскресит всех нас Господь наш Иисус Христос.

Аминь.

Слово в Неделю о Фоме
«Веруйте в Бога и в Меня веруйте»

Все святые апостолы далеко не сразу и с большим трудом поверили в то, что их Учитель, Господь Иисус Христос, воскрес из мертвых. Даже им, видевшим не раз, как Он воскрешал мертвых, нелегко было поверить в то, что мертвец, недвижимый и бездыханный, в котором нет ни мысли, ни чувств, может сам себя воскресить. Это гораздо более непонятно, чем великое чудо воскрешения дочери Иаира (см. Мк. 5, 40–43) или сына наинской вдовы (см. Лк. 7, 11–15). Позже всех поверил в это святой апостол Фома. Ему до такой степени трудно было вместить в свое сознание изумительный факт Воскресения Господа Иисуса, что он категорически заявил: «Не поверю до тех пор, пока не вложу перстов моих в раны от гвоздей и руку мою в рану на груди Его» (см. Ин. 20, 25).

И вот Господь Иисус Христос пришел к ученикам Своим и преподал им мир. Обращаясь к Фоме, Он сказал: Подойди сюда, подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим (Ин. 20, 27). Со страхом и трепетом вложил св. Фома персты свои в раны Христовы и с великим душевным подъемом веры воскликнул: Господь мой и Бог мой! (Ин. 20, 28). А услышал в ответ: Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны невидевшие и уверовавшие (Ин. 20, 29). Можно ли эти слова Христа считать укором святому Фоме? Осудил ли Господь его неверие? Нет, нисколько не осудил. Он знал его сердце, знал, что ему было трудно поверить, и потому дал ему осязать Свои раны.

Почему же святому Фоме так трудно было поверить – труднее, чем другим ученикам? Чтобы это понять, надо вдуматься в то, как вообще люди относятся к слухам, ко всему новому и неожиданному. Люди легковерные без рассуждения и критики воспринимают всякий слух и всему легко верят. Люди серьезные и глубокомысленные все исследуют, обдумывают и принимают за истину только то, что выдерживает критику.

Есть и такие, кто не верит совсем, кто не хочет верить, если им что-то не по душе, кто охотно принимает лишь то, что соответствует их собственным желаниям, мыслям, настроениям, и упорно не принимает несозвучное их представлениям, противоречащее их душевным свойствам. Люди злые не хотят верить ничему доброму. Многие не поверили во Христа и Его Воскресение именно по этой причине: им не нужно было это Воскресение, оно мешало им жить своим умом, своим самолюбием. И потому отвергли они веру во Христа и все святое Евангелие. А к третьему разряду недоверчивых людей относятся скептики, сомневающиеся во всем.

К какому же из этих трех типов людей принадлежал святой Фома? Конечно, не к последним двум, не к тем, кто не принимает ничего святого. Он принадлежал к числу глубокомысленных и нелегковерных, желающих во всем вполне и точно удостовериться. Разве это отрицательное качество души? Нисколько. И Господь Иисус Христос не обвинил святого Фому, а только, считаясь с тем, что ему трудно было поверить, что ум его был настроен критически, предоставил ему возможность удостовериться в Своем Воскресении через осязание.

Кто же такие невидевшие и уверовавшие (Ин. 20, 29), которых ублажает Господь? Это то бесчисленное множество христиан, живших и ныне живущих силою Воскресения Христова, всем сердцем поверивших в Господа Иисуса, не видев Его. А нам легко ли, не видев Господа Иисуса Христа, уверовать в Него? Гораздо легче, чем было апостолам, потому что со времени Воскресения Его проповедь святого Евангелия покорила весь мир, угасила злой огонь язычества и просветила языческую тьму. Свет Христов воссиял над миром. И мы верою знаем, что Господь жив и пребывает со Отцом Своим и обитает в каждом любящем Его чистом сердце, и ныне Он среди нас, в храме, и внимает нашим молитвам.

Но наша вера гораздо слабее веры апостольской, хотя нет для нас никакого сомнения в том, что Христос воскрес; в то же время она требует постоянного укрепления и возгревания. Чем же мы укрепим веру нашу? Чем согреем ее? Тем, что, подобно апостолу Фоме, осяжем язвы Христовы. Ведь, хотя мы и не можем вложить в них персты свои, но можем мысленно припасть к этим язвам и духовным осязанием упрочить веру.

Посмотрим же со страхом на окровавленные руки Господни. Ведь это те руки, которые прикосновением своим исцеляли слепых (см. Мф. 12, 22; Мк. 10, 46–52; Лк. 18, 35–42), воздвигали расслабленных (см. Мф. 8, 6-13, 4, 24; Мк. 2, 3–5, 10–12). Эти персты были вложены в уши глухого и косноязычного и излечили его (см. Мк. 7, 32–35). Эти ладони коснулись одра умершего сына вдовы наинской – и убежала смерть, и дух жизни вошел в мертвеца (см. Лк. 7, 11–15). Эти объятия раскрылись, чтобы принять всех нас, блудных сынов! Эти руки простерлись на Кресте, чтобы всех нас избавить от вечного проклятия и смерти. Именно они держат силою своей всю вселенную, управляют жизнью всего мира и свыше благословляют всю землю. И эти руки пробиты гвоздями. Как же не содрогнуться сердцам нашим при мысли об ужаснейшем злодеянии, сравниться с которым не могут даже все злодеяния, когда-либо совершенные людьми! Припадем же к рукам Христовым, мысленно облобызаем их.

Посмотрим и на ноги Христовы. И они были прибиты гвоздями. За что? За то, что Господь ходил по всей Палестине, благовествуя о Царствии Божием, призывая к покаянию, проповедуя миру Свое святое Евангелие. Эта проповедь возбудила дьявольскую злобу книжников, фарисеев и первосвященников, ибо Своим учением и грозными обличениями Господь разрушал их авторитет в глазах иудейского народа – ложный, незаслуженный авторитет. И, возгоревшись ненавистью, они решили пригвоздить Его ноги, чтобы они никогда больше не ходили. Не следует ли нам в страхе и трепете припасть к стопам Христа, как припадала к ним грешница-блудница, омывшая их слезами и отершая волосами и получившая прощение грехов (см. Лк. 7, 37–48)? Она не только получила прощение грехов, но, как говорит святитель Иоанн Златоуст, снова стала девой. Случалось ли когда-нибудь подобное в мире? А это был факт. Блудница не только стала девой, но и сестрой Христа. Если такова сила поклонения стопам Христовым, то как же нам, отягощенным грехами не меньше, чем эта блудница, не припасть к святым язвам ног Господних, не омыть их слезами покаяния и всем сердцем не просить о прощении грехов, ведь за нас, за наши грехи, Господь был пригвожден ко Кресту?

Обратим мысленные взоры свои и к страшной ране на груди Христа, ране от копья, которым пронзено было Его сердце. Из него истекли вода и кровь (см. Ин. 19, 34), омывшая грехи всего мира, – та Кровь, которая ныне нам преподается в Таинстве причащения. Подойдем же к отверстому сердцу Христову. Оно полно безмерной Божественной любви, обнимающей весь мир, все покрывающей и все очищающей. Вспомним слова Господни, сказанные в храме Иерусалимском в день Преполовения Пятидесятницы: кто жаждет, иди ко Мне и пей (Ин. 7, 37). Будем насыщаться любовью Христовой, которая безконечным потоком изливалась из Его сердца.

Были великие люди, у которых все помыслы во все дни жизни их были сосредоточены на Кресте Христовом. Кто с постоянной горячей любовью помышляет о Кресте Христовом? Только тот, кто подобно апостолу Павлу может сказать: Для меня жизнь – Христос (Флп. 1, 21). Многие святые могли произнести такие слова: и преподобный Серафим Саровский, и святители Димитрий Ростовский, Питирим Тамбовский и многие другие. Все они жили одним только Господом Иисусом Христом.

В древние времена евангельские заповеди, проповедь Иисусова жили в сердцах людей и руководили их жизнью, свет Христов просвещал всю вселенную и глубоким благочестием были проникнуты многие народы. Велико и пламенно было тогда благочестие и на Руси. Во всем и всегда, во всех делах: и государственных, и общественных, и личных – люди руководствовались духом христианства. На все свои труды они призывали благословение Христово.

С именем Христа на устах побеждали страшных врагов, как победил благоверный князь Димитрий Донской полчища Мамая. Люди с молоком матери впитывали любовь ко Христу и веру в Него. Литература и искусство тех времен были проникнуты духом Христовым. И художники, и писатели приносили в жертву Господу Иисусу великие таланты и прославляли Его словом своим и кистью. Все было овеяно духом христианского благочестия. Народ знал, как много мучеников пролило кровь за Господа Иисуса Христа, и понимал, что так проливать кровь можно только за святую Истину, и верил в эту Истину. Люди видели множество святых, светивших в темноте мира, подобно звездам небесным, и преклонялись перед сиянием их души. Огромными толпами шел русский народ на поклонение святым в Киево-Печерскую Лавру, неся туда любовь и преклоняя сердца свои, и у угодников Божиих, там почивавших, черпал укрепление в вере своей.

Обратимся к людям, среди которых мы живем, и спросим: «Чем ты живешь?» Ученый ответит: «Я живу наукой». И мы со смущением возразим: «И только? Для тебя важно только познавание природы, а Господь Иисус Христос для тебя ничто? И о язвах Христовых ты никогда не вспоминаешь?» – «Я слишком занят, чтобы думать об этом». Политические деятели скажут: «Мы живем, чтобы преобразовать жизнь человеческую, проводить реформы которые сделают ее счастливее». А мы посетуем: «Да, это достойная задача, но разве вы не знаете, что Господь Иисус Христос гораздо раньше вас уже разрешил эту задачу так, как никто из вас разрешить не может? Он указал единственный путь к тому, чтобы жизнь была полна света». Но они, конечно, не согласятся с нами и будут продолжать заниматься своим делом. Простой человек скажет: «Моя жизнь – в заботах о семье, о хлебе насущном, об одежде». А мы напомним ему: «Разве ты никогда не слышал, что ни о хлебе насущном, ни об одежде не стоит печься, ведь не хлебом одним будет жить человек (Мф. 4, 4; Лк. 4, 4) и Бог знает обо всех твоих нуждах, так что если будешь всем сердцем служить Ему, то не надо будет заботиться о завтрашнем дне?»

Обратимся в темные, мрачные закоулки жизни и спросим тех людей, которые влачат там жалкое существование: «Чем вы живете?» И одни ответят: «Моя жизнь в водке и табаке», другие: «Моя жизнь в воровстве и в убийстве». Вот в каком мраке и тьме живут эти несчастные.

Итак, с течением времени все больше и больше появлялось людей, изо всех сил старавшихся угасить свет Христов, все сильнее и сильнее в народах развивалось неверие. Появилась ожесточенная, лживая критика Евангелия, возникли якобы научные теории, которые, на первый взгляд, совершенно опровергают веру в Бога. Теперь все труднее и труднее становится стяжать веру во Христа. Но стоит ли нам унывать, смущаться? Пойдем ли за толпой безбожников? Ведь люди чрезвычайно легко идут за большинством и воспринимают то, чему оно верит и учит. Уже мало кто в святые дни Страстной Седмицы, даже в день Великой Пятницы, соблюдает пост, помышляя о том, что в этот день Господь был пригвожден ко Кресту! Как мало тех, кто помнит о Христе, и как много тех, о которых сказано апостолом Павлом страшное слово: Если отвергшийся закона Моисеева, при двух или трех свидетелях, без милосердия наказывается смертью, то сколь тягчайшему, думаете, наказанию повинен будет тот, кто попирает Сына Божия и не почитает за святыню Кровь Завета, которою освящен, и Духа благодати оскорбляет? (Евр. 10, 28–29).

Сколько в народе нашем поправших Христа, пренебрегших Кровью Христовой, даже надругавшихся над этой Кровью! Неужели и кто-нибудь из нас услышит на Страшном Суде такое осуждение? Неужели кто-нибудь из нас умрет вечной смертью за то, что попрал Сына Божия, за то, что не помышлял о Кресте Христовом, не поклонялся ему? Да не будет! Да обратимся мы всем сердцем к язве сердца Христа, да воспримем из этого вечного источника святую любовь! Он любит всех, кто ищет Его; Он дает Свою благодать всем, кто помнит о Кресте Его и духовно его лобызает. Кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам (Ин. 14, 21). Он явится тому, кто с горячей любовью всегда припадает к язвам Его и в духовном восторге вместе с апостолом Фомой восклицает: Господь мой и Бог мой! И те, кто глубоко вникает в святое Евангелие, чьи сердца озарены благодатью Божией, очищены долгими молитвами и постом, до конца мира сохранят свою святую веру, ибо Господь сказал, что Святую Церковь Его не одолеют и врата адовы (см. Мф. 16, 18). Пусть укрепят нас слова Господа нашего Иисуса Христа: Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте (Ин. 14, 1). Будем всегда помнить их! Да не смущаются сердца наши антирелигиозной пропагандой и тем, что большинство народа забыло Христа. Пойдем же за Христом, будем верить в Него, никогда не допуская сомнения. И тогда вселится в нас Сам Господь Иисус Христос со Отцем Своим и обитель Свою в нас сотворит (см. Ин. 14, 23).

Аминь.

Слово в Неделю жен-мироносиц
Благоухание добрых дел

В нынешнее, третье воскресенье после Пасхи Святая Церковь вспоминает и прославляет святых жен-мироносиц, первых свидетельниц Воскресения Христова, потому что Господь благоволил, чтобы именно они первыми увидели Его воскресшим из мертвых.

Кто были эти святые жены? Почему их называют мироносицами? Они всем сердцем возлюбили Господа Иисуса Христа, служили Ему своими заботами во всех телесных нуждах Его вместе с апостолами поучались, слушая Его святые речи; их в некоторой степени даже можно именовать женщинами-апостолами: одна из них, первая и самая пламенная, Мария Магдалина, так и называется – равноапостольной.

Господь знал, что женское сердце чрезвычайно чутко и полно любви, что оно постигает все великое, таинственное и святое гораздо легче и проще, чем постигают мужские, более твердые сердца, ибо мужчинам свойственно все принимать рассудочно и верить прежде всего тому, в чем удостоверяет их собственный ум. Женщины же не размышляют так много, долго и глубоко, как мужчины; они всю правду и истину охватывают быстро и легко своим сердцем. Ибо есть двоякого рода познание – умом и сердцем. Сердцем постигается самое главное, то, чего не может понять ум. Сердце есть орган нашего высшего познания, нашего общения с Богом, со всем потусторонним миром. Женское сердце гораздо в большей степени обладает такой способностью.

И потому да не смущается никто тем, что Господь Иисус Христос сначала явился святой Марии Магдалине и другим женам-мироносицам (см. Мф. 28, 1-10) и только потом святым апостолам. Он знал, что у апостолов сердца мужские и им труднее воспринять истину Его Воскресения, чем женам-мироносицам, потому-то и сделал Он именно женщин первыми свидетельницами Своего Воскресения.

Вы знаете из Евангелия, что Пресвятая Богородица уже непосредственно после Рождества Христова, слыша дивные слова о Нем от Ангелов и видя поклонение волхвов и потом слыша необыкновенные слова, которые изрек Отрок Иисус в храме Иерусалимском среди книжников и фарисеев, слагала все это в сердце Своем (см. Лк. 2, 8-12, 42–51). В Ее святом сердце так глубоко запечатлевались все эти свидетельства Его Божественности и предназначения от века, что Она, конечно, никогда ни в чем не могла сомневаться. Она воспринимала все слова Христовы с полной верой, с совершенным убеждением в их истинности.

Даже святые апостолы порой не понимали своего Учителя, когда Тот говорил им, что будет предан в руки грешников, что Его будут бить и заушать и распнут на Кресте. Но это вмещалось в безмерно глубокое сердце Пресвятой Богородицы. Она ждала того страшного часа, когда увидит Сына Своего мучающимся неописуемыми муками на Голгофском Кресте. Однако перед Ее умственным взором всегда стояла блистающая небесным светом картина Воскресения Христова. Она знала, что будет так, как сказал Христос, что Он не только будет распят, но и воскреснет в третий день.

Святая Церковь верует, что Господь прежде всего явился Своей Пречистой Матери. Святитель Димитрий, митрополит Ростовский, по своей горячей любви к Пресвятой Богородице, учил, что и Она была в числе жен-мироносиц. Ибо в Евангелии сказано, что пришла ко Гробу Господню Мария Магдалина и другая Мария (Мф. 28, 1); и другая Мария была именно Матерь Божия. В Евангелиях, как свидетельствуют сами евангелисты, не записано очень многого из того, что сотворил Христос и чему Он учил (см. Ин. 20, 30; 21, 25). И если мы нигде не находим записи о явлении Господа по Воскресении Пресвятой Богородице, это не значит, что этого не было. Несомненно, в Своей всеобъемлющей сыновней любви Он являлся Ей и имел с Нею самое глубокое общение. В этом не может сомневаться ни одно христианское сердце.

И вот ныне мы празднуем христианский женский день – день, когда в лице святых жен-мироносиц прославляется и превозносится женское сердце. Ныне мы празднуем святое право всех женщин на достижение самого высокого человеческого достоинства, неизмеримо более высокого, чем всякое достоинство политическое и гражданское, – право на святость, на самую близкую дружбу с Господом Иисусом Христом. Ибо кто из земных правителей стоит выше равноапостольных Марии Магдалины и Нины, просветительницы Грузии? Кто из них стоит выше святых мучениц и великомучениц и огромного сонма преподобных жен? Это цвет человечества, это верх достоинства человеческого.

Всех святых, Своих ближайших учеников, Господь поставил для нас примером и образцом. Святым апостолам подражает весь христианский мир. Святым женам-мироносицам должен подражать весь женский христианский мир. Все женщины должны идти по тому же пути, по которому шли святые мироносицы, – по пути самой горячей преданности, самой беззаветной любви ко Господу нашему Иисусу Христу.

Вы не можете непосредственно приносить Ему свои заботы и труды, как приносили святые жены-мироносицы, но разве вы не слышали, что Он сказал о нищих и всех страждущих? Разве не знаете, что в лице каждого бедняка и несчастного Господь стоит перед вами, ожидая ваших забот? В Своем слове о Страшном Суде Он осудил людей безжалостных за то, что они не накормили Его, когда Он был голоден, не одели, когда был нагим, не посетили в болезни и в темнице. И когда грешники с удивлением спросили Его: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Он сказал им в ответ: Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне (Мф. 25, 44–45).

Значит, и ныне каждому женскому сердцу, желающему излить любовь свою ко Христу, дана возможность это сделать. Заботы о меньших братьях Христа будут совершенно тем же служением Ему, какое несли святые жены-мироносицы. Мироносицами их называют потому, что они спешили ко Гробу с алавастровыми сосудами миро и ароматами, чтобы помазать тело умершего Господа Иисуса Христа. А вам надлежит принести Ему золотые кадильницы, наполненные фимиамом милосердия к бедным и страждущим.

Идите же этим святым путем ко Христу вслед за святыми женами-мироносицами и дойдете до тех святых селений, где радуются они радостью вечной и безконечной.

Аминь.

Слово в Неделю о расслабленном
Будем благодарными

В четвертое воскресенье по Пасхе Святая Церковь вспоминает великое чудо исцеления расслабленного. Поэтому и называется оно Неделей о расслабленном. Вы слышали евангельское чтение об этом чуде (см. Ин. 5, 2-15). Но обратили ли вы внимание на то, как исцеленный Господом Иисусом Христом человек отнесся к своему исцелению и к своему Божественному Благодетелю? Он не знал, Кто его исцелил, и на вопрос врагов Христа, книжников и фарисеев: кто Тот Человек, Который сказал тебе: возьми постель твою и ходи? – ответил: «Не знаю». Но потом Иисус встретил его в храме и сказал ему: вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже (Ин. 5, 12–14).

Что же сделал исцеленный? Он тотчас пошел к первосвященникам и донес, что Исцеливший его был Иисус. Исцеление было совершено в субботу. А за все дела Христа, совершаемые в субботу, книжники и фарисеи пылали на Него жестокой злобой и стремились погубить Его как нарушителя закона Моисеева. И вот тот, кого Он воздвиг от одра тяжкой болезни, содействовал первосвященникам, проявив черную неблагодарность к своему Великому Благодетелю.

На каждом благодарственном молебне вы слышите евангельское чтение о десяти прокаженных, исцеленных Христом. Девять из них проявили страшную неблагодарность. Лишь один, самарянин, пришел и пал в ноги Господу, благодаря Его. Господь только спросил: не десять ли очистились? где же девять? как они не возвратились воздавать славу Богу, кроме сего иноплеменника? (Лк. 17, 17–18).

Неблагодарность – свойство очень многих человеческих сердец. О неблагодарности народа израильского к Богу, избравшему этот народ и излившему на него Свои бесчисленные благодеяния, святой пророк Исаия говорит, ставя в пример бессловесных животных, которые питают привязанность к своему хозяину: Вол знает владетеля своего, и осел – ясли господина своего; а Израиль не знает Меня, народ Мой не разумеет (Ис. 1, 3).

Укором нам может быть пример многих, кто не принадлежит к Церкви Христовой: мусульман и евреев, ибо жизнь мне показала, что эти люди, не ведающие Христа, порой гораздо более благодарны своим благодетелям, чем православные. И нам, христианам, нужно поучиться у этих нехристиан, и даже у животных. Как трогательно благодарны бывают животные за всякое благодеяние, им оказанное!

В житии преподобного Герасима, обитавшего при Иордане, рассказана удивительная история. Однажды он увидел льва лежавшего на песке и лизавшего лапу, в которую попала заноза, и зверь не мог ее извлечь и тяжело страдал. Святой Герасим подошел к нему и вынул занозу. И что же? С тех пор лев проникся к святому Герасиму необычайной благодарностью и до самой смерти подвижника не отходил от него. А когда святой Герасим умер, лег на его могиле и тяжко грустил, и в конце концов умер сам. Я знаю случай, когда один врач подозвал на дороге больную собаку, взял ее к себе и вылечил. Она была так же безмерно благодарна милостивому врачу, как лев святому Герасиму: всю жизнь следовала за ним и не раз приводила к нему больных собак, безмолвно прося вылечить их.

Почему же люди неблагодарны? Почему так часто отвечают злом на добро и нередко поносят своих благодетелей? В основе неблагодарности лежит эгоизм, ибо те, кому оказывают благодеяния, часто не видят в этом ничего особенного. Они высокого мнения о себе, мало думают и заботятся о других, считая, что все обязаны оказывать им внимание, и потому всякое благодеяние считают за ничто и принимают как должное. Есть даже люди, еще сильнее испорченные и гордые, которым благодеяния неприятны. Пока они нуждаются в чем-то, они ходят и кланяются и просят о помощи; а когда получают помощь, то вместо благодарности раздражение и злоба закипают в их сердцах. Их угнетает то, что им пришлось просить, что нашелся благородный человек, оказавший им помощь. И они не думают его благодарить. Более того, иногда их сердца так ожесточаются, что чувство оскорбленного самолюбия порождает ненависть к благодетелю.

Премудрый Иисус, сын Сирахов, прекрасно сказал о неблагодарных людях, получающих помощь в нужде: Многие считали заем находкою и причинили огорчение тем, которые помогли им. Доколе не получит, он будет целовать руку его и из-за денег ближнего смирит голос; а в срок отдачи он будет протягивать время и будет отвечать уныло и жаловаться на время. Если он будет в состоянии, то едва половину принесет – и это вменит ему в находку; а если будет не в состоянии, то заимодавец лишился своих денег и без причины приобрел себе врага в нем: он воздаст ему проклятиями и бранью и вместо почтения воздаст бесчестием (Сир. 29, 4–9). И таких людей, к стыду нашему, немало.

Из всех видов человеческой неблагодарности самая тяжкая – это неблагодарность к родителям, так часто встречающаяся нам. Кого, как не родителей, мы должны считать своими первыми и главнейшими благодетелями? Они дали нам жизнь, переносили наши детские капризы и пороки и иногда даже оскорбления, заботились о нас и полагали за нас душу. Но часто старых родителей, не способных более трудиться, их злые дети гонят из дому, а если и оставляют, то с проклятием и озлоблением подают им хлеб, так что этот кусок застревает в горле несчастного отца или матери.

Послушайте, что говорит премудрый Иисус, сын Сирахов, о почитании родителей: Делом и словом почитай отца твоего и мать, чтобы пришло на тебя благословение от них, ибо благословение отца утверждает домы детей, а клятва матери разрушает до основания. Оставляющий отца – то же, что богохульник, и проклят от Господа раздражающий мать свою (Сир. 3, 8–9, 16). В книге Второзаконие читаем мы страшные слова: Проклят злословящий отца своего или матерь свою! (Втор. 27, 16); в книге Исход – еще более страшные: Кто ударит отца своего, или свою мать, того должно предать смерти (Исх. 21, 15). Таких преступников побивали камнями, ибо нужно было, чтобы их казнь была великим событием в жизни народа, чтобы народ видел и понимал, какого наказания заслуживают те, кто жестоко обращается со своими родителями; чтобы он почувствовал, как тяжек грех оскорбления отца своего.

Так было в древние времена. Теперь этот закон не исполняется. Бьющий своего отца, злословящий свою мать у нас часто остается безнаказанным. А если страдающие от жестокости родители решаются подать жалобу в суд, то существование их становится совершенно невыносимым. Но Божий закон вечен, и если ныне не казнят тех, кто бьет отца своего, то все же правда остается правдой. Бьющий отца осужден от Бога на смертную казнь, и хотя никто не побивает его камнями, но проклятие Божие будет вечно казнить его. Правда Божия всегда будет исполняться, даже когда люди перестанут следовать ей.

Пусть подумают об этом те, кто оскорбляет родителей, кто гонит из дому старика-отца или старуху-мать, кто обрекает их на голод, лишая своей помощи. Пусть они помнят, что над ними исполняется древний закон, что Богом осуждаются они на избиение камнями.

Исцеляя десять прокаженных, Иисус Христос знал, что девять из них не вернутся воздать славу Господу, но, тем не менее, Он всех исцелил. Он изливал Свою безмерную милость на всех, Он отдал жизнь Свою святую за грешных и неблагодарных. Он тяжко мучился на Кресте Голгофском ради нас, недостойных, ради тех, кто отверг Его, кто предал Его смерти.

Так, неблагодарность человеческая – это капля в море милосердия Божия. И как нельзя замутить море, бросив в него горсть песку или чего-либо нечистого, так не может неблагодарность человеческая сколько-нибудь замутить безмерное милосердие Божие ко всем нам. Это мы должны помнить. Перед нашими духовными очами всегда должен стоять Христос, умерший на Голгофском Кресте за нас, неблагодарных.

Если будем брать пример с тех, кто благодарность считает своим нравственным долгом, и прежде всего по отношению к своим родителям, то милость Божия будет на нас и не будет тяготеть над нами тяжкое проклятие Ветхого Завета.

Аминь.

Слово в Неделю о самарянке
Путь, указанный Христом

Можно ли остаться спокойным и равнодушным, слушая беседу Господа Иисуса Христа с самарянкой (см. Ин. 4, 5-42)? Это одна из важнейших и глубочайших Его бесед. Изумлением должны наполняться наши сердца перед таинственностью и глубиной Его слов.

Господь прошел пешком дальний путь от Иерусалима до Галилеи, шел по горам, в знойную пору, и, устав, в жаркий полдень сел отдохнуть у колодца Иаковлева вблизи города Сихарь. Подошла женщина-самарянка почерпнуть воду из колодца. Иисус попросил дать Ему пить. Самарянка удивилась: как Ты, будучи иудей, просишь пить у меня, самарянки? Ведь иудеи с самарянами не общаются (Ин. 4, 9). Господь ответил: если бы ты знала, Кто говорит тебе: дай Мне пить, то ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую (Ин. 4, 10).

Самарянка не понимает этих слов, считая Собеседника обыкновенным странником-иудеем. Как же Он говорит, что она сама должна просить воды живой? Какой воды живой? Она с удивлением спрашивает: «Разве можешь достать воды из колодца? Тебе и почерпнуть нечем, а колодец глубок. Неужели Ты больше отца нашего Иакова, который дал нам этот колодец? Кто же Ты?» (см. Ин. 4, 11). Что же отвечает Господь Иисус Христос? Всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять, а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную (Ин. 4, 13–14).

Самарянка и теперь продолжает думать только о свежей ключевой воде и, пораженная тем, что Господь может дать ей такую воду, которая прекратит жажду, просит Его: Дай мне этой воды, чтобы мне не иметь жажды и не приходить сюда черпать (Ин. 4, 15). Он же говорил не о простой воде, но о той, о которой самарянка никогда не помышляла, которая была ей совершенно неведома. Он, как и в праздник Преполовения Пятидесятницы, говорил о воде, текущей в жизнь вечную. Об этом же потом скажет святой апостол Иоанн Богослов в Откровении, изображая Небесный Иерусалим: он видел чистую реку жизни, светлую, как кристалл, исходящую от Престола Бога и Агнца, и древо жизни, растущее на ее берегу, которое приносит каждый месяц плоды и этими таинственными плодами питает всех праведников, сподобившихся войти в Новый Иерусалим (ср. Откр. 22, 2-14).

Что это за чудесная вода? Все знают, что без воды не может существовать ничто живое. Без воды невозможна жизнь нашего тела, ибо от нее зависят те многосложные процессы, в которых проявляется его жизнь. В природе закон постоянного движения является основным: все течет, все изменяется, ничто не находится в покое. Даже камень только кажется неизменным, ибо в недрах его происходит непрестанное движение. Чтобы возникнуть и продолжаться, оно должно быть под властью движущей силы. Итак, в мире физическом движение не останавливается ни на миг.

А разве может быть иначе в жизни нашего духа? Разве можно думать, что дух наш неподвижен? Ведь это было бы нарушением всемирного закона. И в духе нашем совершается непрерывное движение, направленное к жизни вечной, к тому, чтобы, совершенствуясь, он приближался к Духу Божиему и тем осуществлял бы высшую цель своего творения. Наш духовный рост, наше движение по указанному Господом Иисусом Христом пути добра, добродетели, милосердия, преклонения перед Богом – это высшая форма движения во всем мире, и для него тоже нужен источник. Именно об этом источнике жизни духа и говорит Господь Иисус Христос, разумея под водой живой благодать Святого Духа, которая служит источником всей энергии в направлении добра к Престолу Божию.

Ни один христианин не может и не должен оставаться бездеятельным в духовном отношении. Даже апостол Павел говорил о себе: я не почитаю себя достигшим (Флп. 3, 13). Он всегда стремился вперед по пути к Богу. Эта заповедь и для нас.

Самарянка ничего не понимает, но она все-таки изумлена необычайностью слов Господа Иисуса Христа. Тогда Он говорит: пойди, позови мужа твоего и приди сюда (Ин. 4, 16). Она отвечает: у меня нет мужа (Ин. 4, 17). – Правду ты сказала, что у тебя нет мужа, ибо у тебя было пять мужей, и тот, которого ныне имеешь, не муж тебе (Ин. 4, 17–18). Женщина поражена. «Значит, это пророк, ведь Он сказал все, что было в моей жизни!» И строй мысли ее внезапно изменяется. «Если это пророк, значит, Он может устранить все сомнения». И она говорит: Господи! вижу, что Ты пророк. Отцы наши поклонялись на этой горе, а вы говорите, что место, где должно поклоняться, находится в Иерусалиме (Ин. 4, 19–20).

У евреев было установлено, что во всей Палестине должен быть один-единственный храм – Иерусалимский, и только здесь должны совершаться жертвоприношения. А самаряне считали, что надо поклоняться на горе Гаризим, которая возвышалась там, где говорил с самарянкой Господь Иисус Христос. И смотрите что отвечает ей Иисус: поверь Мне, что наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу… Но настанет время и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе. Бог есть Дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине (Ин. 4, 21–24).

Эти слова Господни не вмещались в сознание тогдашних людей: ни иудеев, ни самарян. Ибо древний закон Моисеев был в значительной мере обрядовым: содержа великие истины богопознания и великие заповеди, он вместе с тем предписывал целый ряд обрядового служения Богу. И люди думали, что спасение состоит в исполнении всех обрядов, предписанных законом, что достаточно приходить на праздники в Иерусалимский храм. Большего они постичь не могли и совсем не понимали, что существует и другая форма поклонения Богу – в духе и истине.

Почему иудеям был дан этот древний закон и почему в значительной мере он был обрядовым? Это произошло в те времена, когда люди в основном были еще духовными младенцами, малокультурными, малоспособными к познанию высших тайн бытия. Как малых детей питают молоком, так и младенческому еврейскому народу надо было дать такой закон, который мог бы быть ему понятен, – закон обрядовый. Но за обрядами, в глубинах этого закона, скрывались великие тайны богопознания, которые до сих пор остаются непоколебимыми и в Новом Завете. Тем же объясняется и спор, возникший между иудеями и самарянами о месте поклонения Богу.

Что же значит поклонение Богу в духе и истине? Бог есть Дух, и человек есть дух, ограниченный в теле своем; человек есть частица Духа Божия. Поклонение Богу – это поклонение Духу Божиему со стороны духа человеческого, и состоит оно в том, что дух человеческий входит в общение с Духом Божиим, а это становится возможным, когда он очистится и освятится покаянием, постоянной молитвой и стремлением исполнять заповеди Христовы.

Поклонение должно совершаться в истине. А что такое истина, вы слышали из уст Христа: Я есмь путь и истина и жизнь (Ин. 14, 6). И служение Богу в истине должно быть шествием по указанному Господом пути страданий и подвигов духовных к той вечной Божественной Истине, которую явил миру Иисус Христос.

Несчастные сектанты, погибающие в гордости своей, не понимают слов Господа о поклонении Богу в духе и истине, отвергая всякое служение Богу в той форме, в какой мы служим Ему: отвергают храмы, не ищут благодати Божией в Таинствах и думают, что им доступно непосредственное общение с Духом Божиим. Они ушли от Церкви, придумали свои дикие и нелепые способы служения якобы в духе. Хлысты, которых немало в нашей епархии, полагают, что могут привлекать к себе Дух Божий безобразными плясками, верчением и беготней по кругу, приводящих их в исступление; от этого у них кружится голова, и они падают. Приходя в это состояние, они говорят: «Накатил Дух Святой на нас». Вот до какого извращения можно дойти.

Мы же останемся верными нашей Церкви и пойдем к Источнику воды живой. Прекрасно сказал об этом великий подвижник благочестия, епископ Феофан Затворник: «Кто чего бы ни жаждал, только бы то ни противно было Духу Господа, непременно найдет удовлетворение. Жаждущие знания, идите ко Господу, ибо Он есть Единственный Свет, истинно просвещающий всякого человека. Жаждущие очищения от грехов и утоления совестного жжения, идите ко Господу, ибо Он вознес грехи всего мира на древо и рукописание их разодрал. Жаждущие покоя сердечного, идите ко Господу, ибо Он есть Сокровище, обладание которым заставит вас забыть все лишения и презреть все блага, чтобы обладать Им Единым. Сила кому нужна – у Него всякая сила. Слава ли – у Него слава премирная. Свобода ли – Он Дарователь истинной свободы. Он решит все наши недоумения, расторгнет узы страстей, развеет все скорби, даст преодолеть все препоны, все искушения и козни врага и уровняет путь нашей жизни духовной. Пойдемте же все ко Господу!»

Аминь.

Слово в Неделю о слепорожденном
О благородстве и духовной слепоте

Вы слышали сегодня евангельское повествование об одном из великих чудес Христовых – об исцелении слепорожденного (см. Ин. 9, 1-38). Как сказал сам слепорожденный, от века не видано, чтобы кто-нибудь отверз очи родившемуся слепым (см. Ин. 9, 32). Обратили ли вы внимание на то, как этот исцеленный отвечал фарисеям, на его удивительную смелость и благородство?

Он совершенно не смущался перед лицом их, имевших власть отлучать от синагоги, говоря без всякого страха и даже обличая их. Многие ли из нас, давая ответы имеющим власть над нами, сумеют держаться так, как этот слепорожденный? Совсем иначе ведет себя большинство людей. Перед лицом сильных предстоят они с трепетом, отвечают малодушно, лукавя и стараясь скрыть правду, клевеща на ближних, слагая на них вину, а себя выгораживая.

Мало среди нас людей с благородной душой. Что такое душевное благородство? Человек высокой и благородной души всегда сосредоточен и молчалив, никогда не лукавит; он открыт и смел, не боится исповедовать перед сильными мира сего чистую правду. К ближним он относится с великодушием, ни перед кем не превозносится, никогда не унижает чужого достоинства, со всеми тих и вежлив. Он чужд всякого лицемерия и малодушия.

Не таковы люди души низкой: они никогда не бывают серьезными и сосредоточенными, всегда суетливы, постоянно оскорбляют своих ближних, на каждом шагу лукавят, часто готовы утопить братьев своих ради того, чтобы продлить и упрочить свое недостойное существование.

Оканчивается это евангельское повествование чрезвычайно глубокими и важными словами Христа. После того как слепорожденный поклонился Ему как Сыну Божию, Господь сказал: На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы (Ин. 9, 39). Фарисеи были возмущены этими словами Христа и спросили Его: неужели и мы слепы? (Ин. 9, 40). Они считали себя носителями света и вождями народа израильского. Как же отвечал им Господь? Если бы вы были слепы, то не имели бы на себе греха; но как вы говорите, что видите, то грех остается на вас (Ин. 9, 41). Горе вам, что не осознаете своей слепоты.

Но как невидящие станут видящими, а видящие слепыми? О какой слепоте говорит здесь Господь Иисус Христос? Конечно, не о телесной, а о духовной. Слепы невидящие света – вот слепота телесная. Что же такое слепота духовная? Ею страдают не желающие видеть Свет Истинный, который есть Господь Иисус Христос (см. Ин. 1, 9-11). Слепы все те, кто, по слову святого Иоанна Богослова, не принял Его, кто отказался видеть в Нем истинный свет. Слепы закрывающие глаза на небесный свет Евангелия Христова. Слепы уверенные в том, что, обладая научным знанием и философским глубокомыслием, они познали истинный свет, и никакого другого света знать не хотят.

Для тех иудеев и фарисеев, которых обличал Господь Иисус Христос, единственным светом были книги Ветхого Завета. Они отвергали свет Христов, гнали Господа, распяли Его и думали, что угасили этот Свет. Но свет во тьме светит, и тьма не объяла его (Ин. 1, 5).

А кто же эти невидящие, которых Господь Иисус Христос пришествием Своим сделал видящими? Вспомните святых апостолов. Они были простыми рыбаками, совершенно необразованными, не имели никакого отношения к науке. Для гордившихся своим знанием первосвященников и фарисеев они были темными и невидящими. Но кто более святых апостолов увидел и познал истину Христову? Они раньше были невидящими, а потом стали полными света духовного и весь мир просветили светом евангельского учения.

И во всех народах было огромное количество людей темных, не просвещенных науками, которые озарились великим светом Христовым и стали видящими, все понимающими, познали сущность всех вещей и истинные цели и задачи жизни человеческой. Как же они из невидящих стали видящими? Им Господь Иисус Христос дал власть быть чадами Божиими. А разве чада Божии могут быть слепыми? Они лучше всех знают правду, видят истинный свет.

Господь пришел для того, чтобы Своим Божественным светом затмить всякую суетную мудрость человеческую, всякий искусственный коптящий свет, вознесенный людьми, полными гордости и самопревозношения, полагающими, что своим умом они могут постигнуть всю истину. Их, считавших себя видящими, Господь сделал невидящими. А людей простых, имеющих чистое сердце, принявших святое Евангелие с полной верой, как маленькие дети принимают слова родителей, сделал зрячими.

Было слово Божие святому пророку Иезекиилю: сын человеческий! ты живешь среди дома мятежного; у них есть глаза, чтобы видеть, а не видят; у них есть уши, чтобы слышать, а не слышат; потому что они – мятежный дом (Иез. 12, 2). Это было сказано о народе израильском, который то и дело отступал от поклонения Истинному Богу и уходил на кривые пути язычества, восставая против Бога, сделавшего их избранным народом Своим, выведшего их из плена египетского. Они оставили Бога своего и поклонились Ваалу и Астарте. Почему они ослепли, перестали понимать истинную правду, стали глухими к словам истины? Потому что были мятежным домом.

А разве теперь в роде человеческом мало таких мятежников? Разве нельзя назвать мятежным домом тех, кто не желает знать Света Истинного, кто предпочел идти не путем Христовым, а своими собственными путями? А, по словам пророка, все мятежники слепы и глухи к истине.

Вот что написано у святого пророка Исаии о слепых духовно: и поведу слепых дорогою, которой они не знают, неизвестными путями буду вести их; мрак сделаю светом пред ними, и кривые пути – прямыми: вот что Я сделаю для них и не оставлю их (Ис. 42, 16). То есть Господь поведет слепых духовно такой дорогой, о которой они никогда не помышляли, а не той, которую сами себе избрали, считая себя зрячими. Что это за мрак, о котором говорит пророк? Это мрак, в котором живут люди, не имеющие духовной опоры в глубокой вере в Бога. Ведь многие, забывшие Бога, томятся в тяжкой душевной тоске, не видят смысла в жизни, из-за чего некоторые даже кончают самоубийством. Душа их темна. Но именно этот мрак Господь сделает светом и с их кривых путей выведет на пути прямые. Вот каков смысл ответа Господа фарисеям, возмущенным тем, что Он считал их слепыми.

Убоимся же слепоты духовной, потянемся всем существом своим к Свету Истинному. Только и требуется от нас отказаться от своих собственных путей, которые измышляем себе сами, перестать устраивать жизнь так, как нам хочется, признать свою слепоту и всем сердцем обратиться к Господу нашему Иисусу Христу. Да озарит Он наши темные сердца.

Аминь.

Мы Им живем и движемся, и существуем

В День Святого Духа надлежит нам обратить глубину мысли нашей к познанию Его. В молитве Святому Духу сказано чрезвычайно много: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины». Это наш Утешитель, Тот, Которого Господь Иисус Христос послал ученикам Своим, когда вознесся от них на небо (см. Ин. 14, 18; 15, 26; 14, 26). Это Тот Утешитель, Который наполняет пустоту сердца нашего, отгоняет от него тоску, Единственный, Кто может нас подлинно утешить.

Многие люди пребывают в тяжкой тоске, в сознании пустоты и ничтожества собственной жизни. Они не знают полного, глубокого утешения, которое испытывают сердца христиан. Они не ищут Духа Святого, потому что не познали Его и живут сами по себе, без Бога. Утешает Дух Святой обыкновенных, далеких от святости христиан тогда, когда в скорбях они находят, что заслужены ими беды, когда обращают ум и духовные очи в сердце свое и видят там множество грехов и нечистоту, и каются, и слезами омывают эту грязь и взывают: «Господи, Царю Небесный, Утешителю, Душе истины!» Нужно только всем сердцем желать этого утешения и очистить сердце.

Дух Святой именуется Духом истины, ибо только в Нем вся полнота истины. Истину познает лишь тот, кто имеет общение с Духом Святым, тот, кто получает благодать Духа Святого, направляющего мысль и чувства на путь истины. Многие пытаются найти истину там, где ее нет, не зная, что вся истина – в Духе Святом. Они ищут правду в книгах философских, а находят ее видимость, не понимая этой ложности. Но Дух Святой есть полнота истины.

«Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй». То есть Дух Святой вездесущ и все наполняет (по-церковнославянски слово «исполняяй» значит «наполняющий»), Им живет вся тварь, ибо Он – Податель жизни. Не знают и не могут знать серьезнейшие ученые, откуда жизнь. Это величайшая загадка для науки. С самых древних времен научная мысль пыталась проникнуть в тайну жизни и объяснить, как из природы мертвой вдруг возникла жизнь. В основе жизни всякой твари – животного и человека – лежит вещество, в науке называемое протоплазмой. Оно составляет существенную часть клеток, из которых построены тела живых существ. На вид протоплазма представляет собой мутную слизь, а в ней заключена безмерная сила жизни, неисчислимые тайны бытия. И ученые уже давно работают над тем, чтобы создать искусственную протоплазму из белков (ибо протоплазма – белковое вещество), но как ни стараются синтезировать ее, ничего не выходит: жизненных свойств никакая комбинация белков не имеет.

Жизненную силу может дать только Тот, Кто все живит, Кто есть Начало жизни – Дух Святой. И самое важное и безусловное подтверждение этой истины дал Сам Господь и Бог наш Иисус Христос, сказавший: Дух животворит… (Ин. 6, 63). Этих двух слов Божественного Учителя достаточно для того, чтобы не искать ответа на вопрос о возникновении жизни ни в каких глубинах науки и считать единым Подателем жизни Духа Святого.

На первой странице книги Бытия читаем, что вначале сотворенная Богом земля же была безвидна и пуста, большую часть ее составляла вода, и Дух Божий носился над водою (Быт. 1, 2). Что это значит? Это значит, что Он сообщал водам творческую энергию, необходимую для того, чтобы в них возникла жизнь; ибо первые живые существа: пресмыкающиеся, гады и рыбы – появились в воде. Жизнь возникла в воде силою и наитием Святого Духа.

Духом уст Бога созданы все Силы Небесные: Словом Господним небеса утверждены, и духом уст Его все силы их (Пс. 32, 6). Дух Божий оживил и первое тело человека, Адама, созданное из персти земной, ибо сказано в Писании, что в это тело вдунул Бог дыхание жизни (см. Быт. 2, 7). Тщетно искать другой источник жизни.

Что такое душа человеческая? Что такое дух человеческий? Человек создан по образу и подобию Божию. По какому образу? Старообрядцы представляют Бога Отца бородатым и потому бритые бороды считают искажением образа Божия. Но Бог бестелесен, и не тело человеческое будет подобием Его, а дух, являющийся дыханием Духа Святого. Но не только дух человеческий имеет начало от Духа Божия. Все создано, все живет и все движется лишь той духовной энергией, источником которой является Сам Дух Святой. Эта энергия, Дух Божий, во все проникает, всех освещает, все одухотворяет. И в животных, и в растениях есть малая частица Духа, ибо в них жизнь, а где жизнь, там и Дух Святой. Вместе с жизнью они получили слабое дыхание Духа Святого.

Жизнь подает Он в малой мере былинке и цветочку; жизнь высшего порядка в огромной мере подает Он людям, которые усердным исполнением заповедей Христовых удостоились стать храмами Святого Духа, живущего в них. Им подает Он в великом изобилии Свои дары: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, веру, кротость, воздержание (Гал. 5, 22–23).

И не только в живых существах, но и во всей неорганической природе, которую люди слепо называют мертвой: в скалах, реках, волнах морских, необозримых пустынях, – живет Дух Святой и движет всем, ибо Он «везде сый и вся исполняяй». Если бы не живил Дух Святой природу, то не существовало бы все мироздание в той дивной стройности и величии, в которых предстает оно перед нашим взором. Нельзя допустить, чтобы мир не был создан Богом. Мир был создан излиянием любви Божией. Все создано и движется любовью Божией, любовью Духа, Которым живем и движемся и существуем (Деян. 17, 28), как говорил апостол Павел в ареопаге Афинском.

Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, какое значение имеет для нас и для всей природы та дивная Божия красота, которая сияет во всем мире? Откуда она и зачем? Неужели можно думать, будто красота имеет только цель практическую, утилитарную? Неужели можно сказать, что самцы птиц, имеющие прекрасное оперение и поющие так, как не поют самки, обладают этой красотой только для того, чтобы привлекать самок? Неужели ласкающие взор цветы сияют красотой только для того, чтобы приманивать своими красками и ароматом насекомых для оплодотворения их цветочной пыльцой? Конечно, нет.

Если бы, как думают материалисты, вся природа и весь мир создались сами собой только по законам целесообразности, то красоты не было бы в мире, ибо нет никакой внутренней связи между целесообразностью и красотой. То, что составлено из железа, черного каменного угля, глины и стекла, может быть глубоко целесообразно, но совершенно лишено красоты. Красота сияет во всем мире, красоту являет нам Бог и в самых нежных, самых слабых существах. Какая милая, кроткая, чистая красота глядит на нас из лепестков и венчиков незабудок и фиалок, этих нежных цветочков! Не задумывались ли вы, что эти Божии крошки: беленькие, розовые, голубенькие – учат нас чистоте и кротости, какой они сами полны? Надо иметь очень грубое сердце, чтобы не слышать этого голоса Божия, так ясно звучащего в красоте материальных форм природы.

От духа Его – великолепие неба (Иов. 26, 13). Неужели не задумывались вы над тем, что небо, на котором сверкают бесчисленные звездные миры, имеет глубокое духовное влияние на наши сердца своей красотой? Ведь глядя в беспредельное звездное небо, мы воспринимаем идею бесконечности и вечности. Тихий внутренний покой, радостная улыбка при созерцании дивных красот утренней и вечерней зари, конечно, тоже от Духа Святого – Творца красоты.

Когда глядим на могучие, грозные скалы, вершины которых скрыты за темными тучами, когда в бурный день стоим у моря и видим, как ураган гонит по нему огромные волны, штурмующие прибрежные скалы, разве не трепещет сердце наше от могущества и силы природы? Ничтожными и слабыми чувствуем мы себя тогда и познаем все ее грозное величие. Так смиряет и поучает нас Дух Святой красотой Своих творений. Так раскрывается перед нами глубокая истина Слова Божия: Дух все проницает (1 Кор. 2, 10).

Если природа таит в себе столько красоты, силы, мощи и молча возвещает о них, то что же сказать об Источнике этой силы и красоты – о Самом Господе? Дух Божий все наполняет Своей любовью. Вся красота: и та тихая и нежная, которая учит нас кротости и чистоте; и то грозное величие сил природы, которое приводит нас в трепет, – все это не что иное, как мощное проявление той одухотворенности природы.

Святой апостол Павел в Послании к Римлянам говорит, что язычники, не знающие Бога, безответны, ведь все, что можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им… Вечная сила Его и Божество от создания мира через рассматривание творений видимы (Рим. 1, 19–20). То есть так ясно наблюдается в природе сила Духа и Божество, и безответны все, кто в слепоте своей не хочет видеть величия красоты, не чувствует дыхания Духа Святого в окружающем нас. Даже если не слышали они проповеди о Боге, сама природа проповедует о Нем. А они говорят, что нет Бога, что природа создалась благодаря случаю. Но как случай может создавать такую великую гармонию беспредельного мироздания?

Дух Святой именуется «Сокровищем благ», всех благ, но не тех, которые ищут люди гордые и самонадеянные, прилепившиеся к земному. Дух Святой есть Источник благ духовных, Податель всех высших сил духа человеческого. Он изливает любовь Свою как величайшее благо на все живое и любовью этой утешает нас. Все, кто идут путем Христовым и несут свой крест, явно, реально ощущают эти духовные блага, помощь Духа Святого, Его укрепляющую любовь.

Много тяжелого в жизни нашей, много тяжелого на пути архиерея и тяжел омофор его, ибо велика ответственность его перед Богом. И в сокрушении моем сердечном Дух Святой утешил меня любовью, излившейся из ваших сердец. Ибо нет большего счастья, как жить среди любви, постоянно чувствуя любовь окружающих.

Вот что может дать Дух Святой, вот как беспредельно велика благодать Его. И цель жизни нашей состоит в том, чтобы стяжать благодать Духа Святого, стать причастными Божеству, в том, чтобы всегда приобщаться Духу Святому, пребывать в постоянном общении с Ним. И мы имеем общение с Духом Божиим прежде всего и больше всего в молитве. Только тот, кто молится так, как преподобный Серафим Саровский, тысячу дней и ночей простоявший на камне, имеет полное и совершенное общение с Богом. Через постоянную молитву и исполнение заповедей Божиих достигали святые чистоты сердца, освобождения его Духом Святым от всякой скверны. Поэтому велико для нас значение последних слов молитвы Святому Духу: «Прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны». Только благодать Святого Духа подает нам силы к очищению сердец наших от гнездящейся в них всякой скверны плоти и духа.

Будем же неустанно взывать к Духу Святому словами молитвы. И придет Он, и вселится в нас, и соделает нас из нечистых и грешных святыми и праведными пред Богом. Да будет же со всеми нами благодать Пресвятого Духа, и да соделаемся мы чистыми храмами Его.

Аминь.

Слово в день Воздвижения Креста Господня
Крест – похвала христиан

Великий праздник Воздвижения Креста Господня очень древний. Известно, что он праздновался уже в V веке. Установлен он по поводу радости обретения Креста, на котором был распят Христос.

Равноапостольная Елена, мать первого христианского императора Византии Константина Великого, отправилась в Иерусалим с целью найти этот Крест. Это была трудная задача, ибо Иерусалим после смерти Господа Иисуса Христа был дважды разрушен римлянами и весь лежал в развалинах. А на Голгофе, на месте казни Господа, римский император Адриан, чтобы уничтожить память о Кресте Христовом, велел насыпать земляной холм и построить языческое капище Венеры.

Святая Царица Елена не знала, где начинать поиски, но Господь послал ей одного старого еврея, по имени Иуда, который указал, что Крест находится под капищем. Царица велела разрушить языческий храм, и под ним нашли три креста. Надписи на Кресте Христовом уже не было, но узнали его по тому, что мертвый, которого проносили мимо, был воскрешен, когда к нему приложили Крест. Тогда огромная толпа народа в несказанной радости стала тесниться к нему. И чтобы Крест был виден всем, патриарх Иерусалимский Макарий на возвышенном месте воздвиг его. Народ при этом воспевал: «Господи, помилуй!»

Вот история этого праздника. Поминая Крест Христов, распятого Господа и спасение мира, надлежит вникнуть в христианское учение о Кресте.

С огромной глубиной и силой о значении Креста Христова говорит святой апостол Павел в первом Послании к Коринфянам: слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, – сила Божия. Ибо написано: погублю мудрость мудрецов и разум разумных отвергну (1 Кор. 1, 18–19). Это говорил еще пророк Исаия (см. Ис. 29, 14). Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу безумием проповеди спасти верующих. Ибо и иудеи требуют чудес, и эллины ищут мудрости (1 Кор. 1, 20–22).

Иудеи требуют чудес. Первосвященники и фарисеи требовали от Господа Иисуса Христа, чтобы Он показал им знамения в доказательство того, что имеет власть творить дела, какие творил постоянно (см. Мф. 12, 38; 16, 1). Но какие им нужны были еще чудеса, если Господь совершал их без конца? Но они были слепы.

И эллины ищут мудрости. Древние греки были народом весьма глубокомысленным. Из среды их вышли величайшие философы, которые и до сих пор стоят почти на недосягаемой высоте человеческой мысли: Пифагор, Сократ, Платон, Аристотель. Греки постигли всю философскую мудрость; они с жадностью прислушивались к каждому учению, к каждой речи, которые казались им интересными; в ареопаге Афинском они очень внимательно слушали речь апостола Павла, чувствуя, что он говорит о чем-то важном, чего они не знают (см. Деян. 17, 21–34).

А мы проповедуем Христа распятого, для иудеев соблазн, а для эллинов безумие (1 Кор. 1, 23). Иудеи ожидали Мессию как великого могущественного царя, который станет во главе народа израильского и учредит его всемирную власть. Для них было соблазном слушать, что Мессией считали Того, Кого они позорно распяли на Кресте. А греки в первые века христианства, века жестокого гонения христиан римлянами, с презрением относились к проповеди о Христе распятом, издевались над тем, что христиане считают Богом какого-то несчастного Человека, умершего на Кресте. Для них это было безумием.

Для самих же призванных, иудеев и эллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость (1 Кор. 1, 24). Ибо кто и когда в истории мира явил силу, подобную той, какую явил Господь Иисус Христос не только проповедью Своей, какой не слышали никогда ни от одного человека, но и Своим подвигом спасения гибнущего рода человеческого Кровью и Крестом Своим? Вот сила, покорившая мир, упразднившая власть дьявола над теми, кто уверовал во Христа, кто на сердце своем начертал Крест Его. Вот Премудрость, посрамившая всю мудрость мира и обратившая ее в безумие, ибо нет для нас мудрости выше, чем та, которую узнали мы из уст Господа нашего Иисуса Христа.

Итак, начало мудрости не в книгах человеческих, не в книгах философских и научных, а в страхе Божием, как говорит премудрый Соломон (см. Притч. 1, 7, 9, 10). Нет мудрости и нет разума, вопреки Господу (Притч. 21, 30). Во Христе сокрыты все сокровища премудрости и в!едения (Кол. 2, 3). Мы ищем премудрость только в Этом Сокровище, и больше нигде.

Неложны слова Соломоновы о том, что уста праведника источают мудрость (Притч. 10, 31). Чьи уста источали большую премудрость, чем уста святителей и учителей Церкви: Василия Великого, Григория Богослова и целого сонма других святителей? Чьи уста источали большую премудрость, чем уста преподобных Серафима Саровского, Сергия Радонежского, Антония и Феодосия Печерских?

Неложны слова Соломоновы о том, что со смиренными – мудрость (Притч. 11, 2). Настоящая мудрость с теми, кто сам себя никогда не считает мудрым, кто почитает себя ниже других, кто ни перед кем не превозносится. О такой мудрости говорил апостол Иаков: мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна (Иак. 3, 17), а также апостол Павел: немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков (1 Кор. 1, 25). Немощь смиренных, кротких и чистых сердцем гораздо сильнее всей силы человеческой.

Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее (1 Кор. 1, 26–28). Господь знает, в чьих сердцах истинная мудрость. Он видит тех мудрых, которых люди не замечают. Есть мудрецы Божии среди простых людей и среди нищих, ничего не значащих в глазах мира. Они всем сердцем возлюбили Крест Христов, страданиями на котором Спаситель наш примирил с Богом все небесное и земное (см. Кол. 1, 20).

Но не все, именующие себя христианами, это понимают. Разве чтут Крест еретики, называющие себя евангельскими христианами? Разве чтут его баптисты, молокане, жидовствующие? Они все враги Креста Христова, споткнувшиеся о камень преткновения и только мнящие себя носителями истины Христовой. К ним относятся слова апостола Павла: слово о кресте для погибающих юродство (1 Кор. 1, 18). Они считают наше почитание Креста безумием, в безмерной дерзости поносят его, говоря, что к нему следует относиться с отвращением и презрением, сравнивая его с виселицей и смеясь над тем, что мы орудие казни почитаем всем сердцем и превозносим над миром. Да не будет у нас никакого общения с этими хулителями Креста Господня!

Может ли быть для нас что-либо более священное, чем орошенный Кровью Христовой Крест? Если в Ветхом Завете жертвенник древнего храма Иерусалимского почитался великой святыней, если меч Голиафа, которым Давид отрубил тому голову сохранялся в храме, завернутый в драгоценные одежды, то нам ли не чтить Крест Господень? Будем всегда носить его на шее. Начертаем его в сердце своем. Да будет всегда пред нами знамя Креста Христова! И он спасет нас и введет в жизнь вечную.

Аминь.

Сораспяться Христу

Вы слышали ныне евангельское чтение, в котором раскрывается весь ужас крестных мук Господа (см. Ин. 19, 6-11,13–20, 25–28, 30–35). Представили Спасителя нашего, Сына Божия, на суд язычника Пилата: тот допрашивал Его, а Иисус ни слова не отвечал. Пилат удивлен: «Как смеешь Ты не отвечать мне?! Разве Ты не знаешь, что я имею власть распять Тебя и имею власть отпустить Тебя?»

Ответ Иисуса еще больше поразил Пилата: ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше; посему более греха на том, кто предал Меня тебе (Ин. 19, 11). Язычник Пилат, почувствовав всем сердцем своим неотразимую Божественную силу Господа Иисуса Христа, был поражен. Он решил, что надо отпустить Его, что это безгрешный Человек, Праведник, Которого нельзя казнить. Выведя Иисуса на судилище, он воссел на каменном помосте и, обратившись к злобствующим иудеям, указывая на Господа, сказал: се, Царь ваш! (Ин. 19, 14). Те, окаянные, полные злобы против Господа, завопили в один голос: возьми, возьми, распни Его… нет у нас царя, кроме кесаря (Ин. 19, 15). Если отпустишь Его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, противник кесарю (Ин. 19, 12).

Как же, в самом деле, отпустить Того, Кто называет Себя Царем?! За это могут обвинить в политическом преступлении. Пилат смутился, поставил свое благополучие выше справедливости и отдал Христа на распятие. И повели Его на Голгофу, и Он нес на плечах тяжелый Крест, на котором должен быть распят, и падал под тяжестью этой ноши. Пришли на Голгофу, положили Крест на землю, пригвоздили к нему руки и ноги Господа, воздвигли Крест с распятым Христом. По сторонам Его распяли двух разбойников. Вот какое страшнейшее из всех злодеяний в истории мира совершили иудеи. Крест обагрился Божественной Кровью безгрешного Сына Божия и стал для нас величайшей святыней.

Святой апостол Павел, чудесным образом обращенный ко Христу и возлюбивший Крест Христов как никто в мире, говорит: Я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят, и я для мира (Гал. 6, 14). Любящий живет только любимым, день и ночь помышляя о нем, к нему устремляя и взоры свои, и сердце. Но это чувство низшего порядка. Павел был исполнен иной любви, любви к Спасителю, распятому на Кресте. Навсегда и неизгладимо запечатлелся в его сердце Крест Христов.

В евангельском чтении в Неделю перед Воздвижением вы слышали слова Самого Господа Иисуса Христа, беседующего с Никодимом: как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому (Ин. 3, 14). Когда был, наподобие креста, повешен медный змей, все израильтяне, смертельно ужаленные, обращали очи и сердца к этому изображению, прообразовавшему распятого на Кресте Господа Иисуса Христа, и исцелялись. Так и мысленный взор святого апостола Павла был всегда устремлен на Крест Господа Иисуса Христа, пригвоздившего грехи всего мира. Весь мир для него исчезал, интересы мира отходили далеко, и мир был распят для него. Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2, 19).

А чем хвалимся мы? Совсем другим: успехами в нашей научной и общественной деятельности, наградами и орденами, получаемыми за эту деятельность, своими успехами в жизни, богатством, умом, остроумием, ловкостью. О блаженный Павел! С какой огромной глубиной постиг ты весь ужас, всю святость и величие крестных мук Христовых! Научи и нас преклоняться перед Крестом Христовым. Будь нам путеводителем в царство Христово, куда мы должны идти, неся крест свой подобно тому, как Христос нес Крест Свой на Голгофу.

И все мученики, преподобные, святители и исповедники, так же как и апостол Павел, всегда созерцали Крест Христов и сораспинались ему. В их сердцах глубоко запечатлелись слова Самого Господа и апостолов: о горнем помышляйте, а не о земном. Ибо вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге (Кол. 3, 2–3). Они умерли в Крещении для всех утех и благ мира, погреблись со Христом, и в них жил Христос.

Они помнили слова апостола Павла: если только с Ним страдаем… чтобы с Ним и прославиться (Рим. 8, 17) – и всем сердцем стремились к тому, чтобы со Христом страдать за высшую правду, за любовь, за свет небесный. Они помнили заповедь Господа: если кто Мне служит, Мне да последует; и где Я, там и слуга Мой будет (Ин. 12, 26) – и все помыслы своей души, все стремления своего ума и сердца обратили на то, чтобы следовать за Христом, ибо перед их глазами стояло необычайное обетование, которого нет выше.

Множество людей чистых сердцем, возлюбивших Господа Иисуса Христа, пошли с Ним туда, куда Он зовет. Им опостылел мир, им не нужны никакие развлечения: кино, театры, концерты, беседы со знакомыми. Все это им кажется чуждым и мелким. Они стали смотреть не на мир, не на его красоты, а в глубину своей души. Они занялись не приобретением мирских благ, не устройством своей земной жизни, а очищением сердца.

А нам, слабым христианам, нужно хотя бы изредка вспоминать о Кресте Христовом, если он не стоит всегда перед очами нашими, и хотя бы хромая, спотыкаясь и падая, идти за Христом. Да будет же перед нами всегда образ святого апостола Павла и всех тех святых, которые сораспялись Христу.

Аминь.

1946 год

Печаль яже по Бозе и печаль мирская

Печаль бо яже по Бозе покаяние нераскаянно во спасение соделовает, а мира печаль смерть соделовает (2 Кор. 7, 10). Это глубокие-глубокие слова святого апостола Павла из его Второго послания к Коринфянам. Нужно вникнуть в эти слова: что такое печаль яже по Бозе и что такое печаль мирская?

Печаль ради Бога – это то настроение, с которым жили все святые, это прежде всего тяжкая-тяжкая скорбь о своих собственных грехах. Это также непрерывная скорбь о том, что мы видим в мире: что люди нечестивые, не верующие во Христа, живут так, как научает их жить сатана; они и знать не хотят пути Христова. Печаль по Бозе – печаль о той неправде, о воровстве, убийстве, разврате, лжи – страшной лжи, всё пропитывающей лжи, среди которой жили и живут люди всех веков. Печаль по Бозе – печаль об участи наших детей, нашей молодежи, которая не знает ничего о Боге, которая живет без Бога.

Вот эта печаль, печаль о том, что и мы сами часто сходим с пути Божия, печаль, что весь мир идет по пути, далекому от Христа, – покаяние нераскаянно во спасение соделовает. Она рождает постоянное, неизменное покаяние, рождает чувство виновности перед Богом, виновности нашей собственной и виновности тех несчастных нечестивых людей, которые нас окружают. Эта печаль, эта скорбь, эти слезы о нас самих, о близких наших приводят нас к покаянию.

И живем мы в этом святом и спасительном чувстве покаяния, живем среди молитвы о нас самих, о собственном недостоинстве, о ближних наших и о далеких, о всех несчастных, не ведающих Христа. Покаяние нераскаянно во спасение соделовает. Созидается наш дух могуществом молитвы покаянной, молитвы слезной, молитвы о всех.

А мира печаль смерть соделовает. Что такое печаль мирская? Это печаль тех, кто целью жизни ставит только утехи мира сего, только свое благосостояние в этой земной жизни, которые знать не хотят о пути спасения, ничего не ведают о духовной жизни, которые не молятся, ни во что не верят, а верят только в золотого тельца, в богатство, которое дает им блаженство и благополучие в этой жизни.

И таких людей часто-часто постигает печаль. Их предположения, направленные к тому, чтобы обеспечить свое земное благосостояние, рушатся, как карточные домики. Бывает и хуже; бывает и так, что в поисках благосостояния эти несчастные вступают на путь преступлений и их постигает полная катастрофа. Обнаруживаются их неправда и преступление, обнаруживается, что для своей утробы попирали они благосостояние своих ближних, попирали интересы государства, – и их постигает страшная кара: они попадают в тюрьму, в ссылки, в изгнание.

Но и это еще полбеды. Еще не страшно попасть в тюрьму, в изгнание. Страшно, что ждет их смерть вечная, погибель вечная. Нет, поэтому и сказано, что печаль мирская, печаль о благах мира, смерть соделовает. Бойтесь же этого слова, бойтесь идти по этому пути печали мирской, которая смерть соделовает. Живите среди печали по Бозе, среди святых слез о своем собственном недостоинстве и о погибших несчастных людях, среди которых живете, – и получите спасение вечное.

Аминь.

Царствие Божие внутрь вас есть

Быв же спрошен фарисеями, когда придет Царствие Божие, отвечал им: не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17, 20–21). Вот это важно вам запомнить: что Царствие Божие внутри вас.

Люди малопросвещенные, даже из православных, представляют себе Царствие Божие не так, как нужно: их представление стоит ближе к грубому представлению мусульман. Мусульмане представляют себе вечную жизнь правоверных как радостную жизнь в прекрасном саду, где будут их окружать прекрасные молодые женщины, где они будут наслаждаться замечательными яствами: это представление грубо-материалистическое.

Христос сказал, что Царствие Божие внутри нас. Оно не придет приметным образом, а тихо и незаметно придет в сердца человеческие, и оно уже в сердцах праведников, в сердцах святых Божиих. Царствие Божие начнется для них еще при жизни их.

Жить в Царствии Божием – это значит жить там, где царствует Бог.

Наша глубокая, сокровеннейшая жизнь духовная протекает в глубинах сердца нашего, и Царствие Божие начнется для нас тогда, когда в сердце наше вселится Святой Дух. Тогда, по слову Христа, к тем, кто соблюдал заповеди Его, придет Он Сам со Отцом и обитель у него сотворят. Если сподобится праведник того, что воцарится в сердце его Святой Дух, это значит, что он уже в Царствии Божием. Царствие Божие в сердце его – там обитает и царит Святой Дух.

Такое Царствие Божие не приходит внезапно, не приходит заметным образом по громкому воззванию трубы. Царствие Божие – это тихое, мирное, незаметное вхождение Духа Святого в сердца человеческие.

Такие святые, как Серафим Саровский, Сергий Радонежский, Антоний и Феодосий Печерские уже при жизни были в Царствии Божием, в их сердцах обитал Дух Святой, для них уже здесь на земле началось светлое Царствие Божие.

Сказал Господь ученикам своим: Придут дни, когда пожелаете видеть хотя один из дней Сына Человеческого, и не увидите; и скажут вам: вот, здесь, или: вот, там, – не ходите и не гоняйтесь, ибо, как молния, сверкнувшая от одного края неба, блистает до другого края неба, так будет Сын Человеческий в день Свой (Лк. 17, 22–24). Так внезапно, так потрясающе будет Его Пришествие. Это будет внезапно, когда люди совершенно не будут ждать этого, в день, который ведает лишь Отец наш Небесный.

Но прежде, чем сверкнет эта потрясающая молния, надлежит Христу, по словам Его, много пострадать и быть отвержену родом сим (Лк. 15, 25). О каком страдании говорил здесь Господь Иисус Христос? Не о крестных страданиях Своих говорит Он, о других страданиях, которые во все дни – от Вознесения до Страшного Суда – будет Он испытывать от людей, которые отвергли Его. Знал Он, что Ему будет тяжело быть отверженным родом человеческим, что будут мучить Его грехи наши. Все кровопролитные войны между христианскими народами причиняют тяжкую боль Его сердцу. Эту боль причиняем мы Ему жизнью своею, своими греховными поступками, злыми мыслями, нечестивыми словами… Причиняем Ему боль эту, когда служим страстям своим.

Об этом страдании говорит тут Господь Иисус Христос: «Надлежит Мне много пострадать и быть отвержену родом сим». Отвергло Его человечество в большинстве своем…

А мы, малое стадо Его, будем бояться причинить Ему хоть малейшее страдание своими злыми чувствами, злыми мыслями, злыми поступками. От них да сохранит вас всех Господь Бог!

Аминь.

«Ибо как молния,
сверкнувшая от одного края неба,
блистает до другого края неба,
так будет Сын Человеческий в день Свой»

Как было во дни Ноевы, так будет и во дни Сына Человеческого. Ели, пили, веселились, пока не вошел Ной в ковчег, и произошел потоп и потребил все. Так было и во дни Лота: пролился с неба дождь огня и серы и истребил города, погрязшие в беззакониях. Так будет и в день Страшного Суда, в день Второго пришествия Господня.

Ной перед потопом проповедовал людям о Боге, старался отвратить их от грехов, грозил потопом, уничтожением, грозил страшным гневом Божиим, а они не обращали внимания на проповедь его, предавались своим всегдашним беззаконным делам, жили, как раньше, а над Ноем смеялись.

Так было и в Содоме и Гоморре. В Содоме жил праведный Лот, племянник Авраама. И терзалась душа праведника, видя беззакония страшные, творившиеся там. Старался он обратить их на путь правды, остановить злодеяния их, проповедовал им, а они продолжали злые дела свои, жили как раньше, творили те же страшные преступления. И вот грянул гром, настал день мщения, и попалил Господь города Содом и Гоморру серным и огненным дождем.

Так пролился гнев Божий и во дни Ноевы – страшный потоп истребил все.

Так будет и в день Страшного Суда. То же, что было в те времена, продолжается и до сих пор. Уже почти две тысячи лет проповедуется Евангелие Господа Иисуса. Слышат люди проповедь о Христе, о любви, о правде, и не хотят слышать, уши свои закрывают, продолжают творить свои дела преступные, как современники Ноевы, как современники Лотовы. А как внезапно был истреблен мир потопом, как истреблены были Содом и Гоморра дождем огня и серы, так будет в день Страшного Суда.

Придет Он внезапно, тогда, когда люди совсем не ждут. Придет так, как сверкает молния от одного края неба до другого. А когда сверкает молния? Когда накопится в облаках много-много электричества, ибо молния – это электрическая искра. Подобно этому будет и в день Страшного Суда.

Накопляется, накопляется, две тысячи лет накопляется зло в роде человеческом. Накопляются безмерные, безчисленные злые дела. Накопляются вместе с тем и дела добрые, растет любовь во многих сердцах человеческих. Творятся дела злые, творятся и дела добрые, угодные Богу. Накопляется в мире и та, и другая сила, накопляется страшная сила зла и сила добра. А Господь ждет того часа, когда сочтет, что нужно положить конец.

Накопится так много зла, что пора будет, чтобы восторжествовало над ним добро. И тогда сверкнет страшная молния гнева Божия от края неба и до края. С этой молнией явится на Суд Господь наш Иисус Христос.

С миром, погрязшим во грехах, отвергшим Христа, будет то, что бывает с трупом. Где труп, там собираются орлы, по слову Господа. Запах гниения привлекает орлов, которые терзают труп и уничтожают его. Так будет и с трупом человечества, человечества, которое во грехах дойдет до полного нравственного разложения, станет мертвым для добра, для Бога.

Орлы слетятся на этот труп, ангелы сатаны уничтожат труп. И настанет день правды, победы добра над злом. Произойдет великое разделение над всеми людьми, о котором сказал Христос: Сказываю вам: в ту ночь будут двое на одной постели: один возьмется, а другой оставится; две будут молоть: одна возьмется, а другая оставится; двое будут на поле: один возьмется, а другой оставится (Лк. 17, 34–36).

Будут двое на одной постели: один, как праведник, возьмется в Царствие Божие, а другой, который был с ним так близок, что спал с ним в одной постели – быть может, супруг или брат – оставляется. Узы родства не будут уже тогда иметь силы. Две женщины будут молоть у одного жернова – и одна берется, а другая оставляется. Они были вместе, вместе работали, но ангелы Божии разделили их. Двое будут на поле – один возьмется, другой оставляется. В одном месте были, на одном месте работали, не знали, что настанет страшный день пришествия Суда Божия, и ангелы Его разделили их.

Вот что надо знать, вот чего надо бояться: надо бояться, чтобы ангелы вас не оставили. Надо стремиться к тому, чтобы ангелы вас взяли. Это да будет со всеми вами!

Аминь.

«Не бойся, малое стадо!»

Нe бойся, малое стадо! Ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство (Лк. 12, 32). О, как нужно было нам это утешение и одобрение от Спасителя нашего! О, как необходимо оно нам! Как страшно нам, малому стаду Христову, жить в злом окружении неверующих, хулящих имя Господне. О, как тяжело нам переносить насмешки и издевательства за благочестие наше, за веру нашу! О, как легко могли бы мы упасть под гнетом этих насмешек, этих издевательств, если бы не услышали из уст Спасителя эти чудные слова, так возвышающие дух наш, так укрепляющие нас: Не бойся, малое стадо! Ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство.

Чего же нам еще больше? Чего смущаться и малодушествовать? Чего надо, если нам, малому стаду Христову, благоволит Бог дать Царство? Нам принадлежит Царство, Царство вечное, Царство любви Божией, не бойся же, малое стадо!

Продавайте имения ваши и давайте милостыню. Приготовляйте себе влагалища неветшающие, сокровище, неоскудевающее на небесах, куда вор не приближается, и где моль не съедает, ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше будет. Надо заслужить радость этих слов Христовых, надо иметь право к себе отнести эти дивные слова Божии: Не бойся, малое стадо!

Чем же заслужим мы их? Что даст нам право отнести к себе эти благие слова Христовы? Только тогда будем иметь мы право не бояться, а радоваться, когда все стремления наши будут не здесь, на земле, а на небесах, когда будем мы стремиться не к здешним, не к земным благам, не к сокровищам, которые собирают неверующие, а к благам вечным, когда будем продавать имения свои и давать милостыню, когда будем приобретать влагалища неветшающие, сокровище неоскудевающее там, где нет воров, расхищающих наши земные блага, где моль не уничтожает одежд наших. Там будет сокровище наше, а не в сундуках наших, не с благами земными.

Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи. Чресла препоясывают туго поясом идущие в дальний, трудный путь, а если идут в ночной путь, то берут фонари или другие светильники. А мы разве не в дальний путь идем, в путь, ведущий в Царство Небесное чрез узкие врата? Нам ли не оградить себя от той тьмы греха и нечестия, в которой идем мы в дальний путь? Нам ли не нужны светильники горящие?! Без них заблудимся, без них не придем в Царство Божие.

Не будем же подобны тем юродивым пяти девам, которые, выйдя навстречу Жениху, взяли светильники свои, а масла не взяли. Заснули, потому что долго не приходил Жених. Светильники стали гаснуть, а масла нет. О, как страшно нам заснуть, когда может в любой момент прийти Судья мира. О, как надо нам предстать на Суд Христов со светильниками горящими.

Это, конечно, не светильники земные, не фонари или лампы, это тот свет, которым должны светиться сердца наши, когда придем все мы на Суд Христов. Это свет любви, свет правды, свет милосердия, свет наших добрых дел. Это тот свет, который ничто не потушит, свет, который разгонит страшную, кромешную тьму, грозящую всем тем, кто не принадлежит к малому стаду Христову. Это тот свет радости непрестанной, который ярко вспыхнет в сердце нашем, когда предстанем на Суд Христов, если будем достойны, если масло в светильниках наших не угаснет.

Итак, Не бойся, малое стадо! Ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство.

Аминь.

«Кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него»

Приносили к Нему и младенцев, чтобы Он прикоснулся к Ним; ученики же, видя то, возбраняли им. Но Иисус, подозвав их, сказал: пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него (Лк. 18, 15–17).

Почему ученики не разрешали приносить младенцев к Господу Иисусу Христу? Они думали, что дело Господне так серьезно, проповедь Его так велика, так трудно понимать ее даже мудрым людям, что нечего тут с малыми детьми возиться. Зачем мешать говорить великие Божии слова, младенцы их не поймут, пусть не мешают взрослым, разумным их понимать.

Господь отнесся иначе, Господь сказал, чтобы младенцы приходили к Нему, а Ему – освящать их Своим прикосновением. И прибавил чрезвычайно важные слова: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него.

Ученики не разрешали детям приходить к Нему, а Господь говорит, что дети – образец того, что должно быть. Никто не внидет в Царствие Божие, если не умалится, как дитя. Что значит это? Это значит: есть множество людей, гордящихся своим умом, своими познаниями, глубиной своих мыслей, которые ко всему относятся критически, все исследуют умом своим. Были всегда, а особенно в новейшее время есть много людей, которые Святое Писание подвергают критике. Исследуют, правильно ли это, можно ли этому поверить. Особенно среди лютеранских и реформатских богословов много таких, которые стараются найти противоречия, найти неправдоподобное, неверное исторически, и все критикуют, ничего не оставляют. В конце концов перечеркивают и Самого Господа Иисуса: не могут верить в Воскресение, в Божественность Его, впадают в тяжкую ересь.

Много, много таких и в наше время, которые, не подвергнув критике, не исследовав своим разумом, ничему не поверят. Но критика дело такое, что любое историческое событие, событие давным-давно прошедших времен, если подвергнуть критике, исследовать подробности, придется и там все перечеркнуть.

С такой критикой, с таким умом, нельзя подходить к Святому Писанию, к Евангелию, к посланиям и деяниям апостолов. Надо подходить с детской доверчивостью, без всякой критики, с глубоким благоговением. Надо раскрывать Евангелие, считая его Святой Книгой, благоговея, как пред книгой, содержащей все Божественное Откровение. Подходить надо с детской простотой, с детским доверием. Малые дети с доверием относятся к тому, что говорят их родители, что говорят им взрослые; они всему верят, все принимают. Они не способны к критике, не пытаются ничего исследовать, так как детский ум их чист и прост.

Вот так, как принимают они с полным доверием, не рассуждая, так надлежит всем принимать Евангельскую проповедь. Нужно открывать Евангелие с полным доверием, что найдете полную, святую истину.

В послании святого апостола Павла к Коринфянам говорится о покрывале, которым Моисей закрывал свое лицо от народа израильского, потому что не мог народ смотреть на лицо его после того, как получил он заповеди из рук Божиих на горе Синайской ибо лицо его сияло нестерпимым Божественным светом. Апостол Павел говорит об иудеях, читающих Святое Писание: Умы их ослеплены, ибо то же покрывало остается неснятым при чтении Ветхого Завета. Оно снимается Христом. Умы ослеплены, и такие ослепленные умы приступают к чтению Святого Писания с критикой, без детской простоты, сокрыв зло на уме, в сердце своём, и снимается оно только Христом.

Евангелие, весь Новый Завет бездонно глубоки. Знаете вы, как глубоко Черное море, бесконечно глубже его океан, глубина Великого океана у берегов Японии достигает девять километров. Безмерна глубина морская, но глубина Святого Писания неизмеримо больше, неизмеримо страшнее морской глубины.

Понимать глубину Евангелия могут только те, которым Христос снимет покрывало гордости и недоверия с ума и сердца. Станет сердце их чисто и доверчиво, как сердце и ум малых детей. Только тогда даст им чтение Святого Писания, то, что может дать. Только тогда ум и сердце их освятятся, только тогда воспримут они высшую правду.

Чем больше освятится сердце их, тем глубже будет понимание Святого Писания при постоянном чтении его. Чтение это обладает таким свойством, что в первый раз человек мало понимает, читая во второй раз – больше, в третий раз – еще больше и т. д. Если читать Святое Писание изо дня в день, с каждым новым чтением ум обогащается, сердце очищается и все углубляется понимание Святого Писания. Но нужно начинать чтение это с детской простотой и доверчивостью. Ум человеческий чрезвычайно многого не понимает. Неразгаданные великие тайны ведомы одному Богу. Только люди самонадеянные и гордые могут говорить, что могут познать все. Такие не познают ничего. Чтобы тайны мироздания понять, надо приступить к ним с детской простотой. Только тогда откроется тайна, когда умалится человек пред Богом. А кто не умалится как дитя, не внидет в Царство Божие.

Эти слова поразили учеников Христовых, и они спросили, кто же может спастись. Христос ответил: Невозможное человеку возможно Богу. Вам это кажется невозможным – Богу возможно все. Он знает, какими путями высшая правда и высшее познание проникнут в сердце человеческое.

Петр же сказал: вот мы оставили все и последовали за Тобою. Он сказал им: истинно говорю вам: нет никого, кто оставил бы дом, или родителей, или братьев, или сестер, или жену, или детей для Царствия Божия и не получил бы гораздо более в сие время и в век будущий жизни вечной.

Люди боятся оставить дорогое им ради Бога. Боятся оставить свое дело, свое положение, свою семью ради Бога. Апостолы не побоялись, все оставили, и Петр спрашивает, что же будет за это. Господь говорит, что получат они гораздо более того, что оставили в сие время и в день будущий жизни вечной. Получат в сто раз больше всего, что считали дорогим. Значит, в сто раз больше жены, матери, детей. В это надо верить! Эти слова Христовы исполняются на каждом, кто принимает их, как дитя, кто всем пожертвовал для Него.

Чтобы верили вы словам этим, не для того, чтобы хвалиться, а чтобы прославить Бога, скажу, полностью исполнились слова эти на мне грешном. Оставил семью, детей, не имевших матери, оставил свою хирургию, в которой достиг уже известности – решил все это бросить. Все оставил – и вышло полностью то, о чем говорил вам: получил во сто раз больше детей – множество любящих меня детей осталось в Ташкенте, Красноярске, осталось в Тамбове и среди вас есть горячо любящие меня. А о моих детях позаботился Сам Господь Иисус Христос, воспитал их, сделал достойными людьми. Оставил хирургию, думал, что ей конец, а Господь прославил меня, как крупнейшего хирурга, дал научную славу, о которой многие мечтать не могут.

Видите, как это поразительно! Как Он сказал, так все и исполнил. Так Он исполнит с каждым из вас, кто, как дитя, пойдет за Христом, все презрев, все оставив, ничего не пожалев! Получит во сто раз больше оставленного, а в будущем – вечную радость и вечное общение с Господом Иисусом Христом.

Аминь.

Почему апостолы
не понимали предсказаний Христовых
о Его страданиях

Отозвав же двенадцать учеников Своих, сказал им: вот, мы восходим в Иерусалим, и совершится все, написанное через пророков о Сыне Человеческом, ибо предадут Его язычникам, и поругаются над Ним, и оскорбят Его, и оплюют Его. И будут бить Его, и убьют Его, и в третий день воскреснет. Но они из этого ничего не поняли, слова сии были для них сокровенны.

Что это значит, так ясны слова эти, что кажутся нам совершенно понятными. Говорил без обиняков, что оскорбят, оплюют, убьют Его, что воскреснет Он в третий день. Говорил определенно, ясно, а ученики не поняли Его.

Почему это? Эти же самые ученики чрезвычайно глубоко поняли все ученье Христово, запомнили, мир научили, Евангелие написали, а тут не поняли. Это значит, что не пришло еще время понять. Много скрыто от людей, чего сразу не могут они понять. Придет время – поймут. Так было и для апостолов, впоследствии поняли эти слова, и проповедали их всему миру.

Так бывает со всеми людьми, со всем родом человеческим: сегодня человек не понимает, не может постигнуть, придет время, поймет, когда Господь отверзит ему ум. В мире чрезвычайно много непонятного, непостижимого, таинственного, чего люди неспособны понять. Придет время, когда кое-что из непонятного мы уразумеем.

Разве мало людей, которые совсем не понимают этих слов Христа? Разве мало таких, которые совершенно не могут вместить, что Истинный Бог, Второе Лицо Святой Троицы, Господь Иисус Христос, мог вселиться в тело человеческое, был предан язычникам, был предан в руки первосвященников, был убит и воскрес в третий день? Это кажется им невозможным, непонятным. И они не верят этому. А ведь это все было, давным-давно совершилось, это же факт. А люди не вмещают, не понимают.

Есть многое, чего люди не понимают. Ум наш, наши бедные пять чувств, которыми мы воспринимаем мир, чрезвычайно ограничены. Мы должны были бы иметь еще множество иных чувств чтобы быть в состоянии воспринимать все. Есть животные, обладающие чувствами, которых нет у человека. Голуби обладают чувством направления, на этом основана голубиная почта. Орел обладает зрением, несравненно более острым, чем люди. Ночные птицы видят в темноте очень ясно то, чего мы совсем не видим.

Как мы при бедности, при ограниченности нашего разума можем постигать все великие тайны мироздания, великие тайны бытия Божия? Многое-многое из того, что людям непонятно, открывается тем, которых Бог просвещает. Отверзает Господь ум людям, могущим вместить, и открывается им то, чего не постигают люди мелкие, люди грешные, с грязным сердцем, с низким умом. Мы отчасти знаем, отчасти пророчествуем, – говорит святой апостол Павел. Видите, апостол свидетельствует об ограниченности наших знаний, нашего понимания.

В прошлой проповеди говорил я о том, что когда евреи читали Священное Писание, читали Ветхий Завет, умы их были ослеплены, покрывало оставалось неснятым с ума, с сердца их, так как оно снимается Христом. Это покрывало, которое закрывает ум человеческий, ограничивает наши познания, снимется только тогда, когда человек всем сердцем возлюбит Христа. Когда он, по слову апостола Павла, приобретет ум Христов, станет причастником ума Христова, тогда поймет все.

Потому и апостолы не поняли ясных слов Христовых, потому что еще не были подготовлены, не было еще полностью снято покрывало, ограничивающее их знания. Когда же воскрес Христос, поняли они сказанное. Сошел Дух Святой, отверз их сердца, их ум к пониманию Писания. Все поняли, все постигли и всему научили весь мир.

Надо запомнить, ум наш чрезвычайно ограничен, убог, это жалкий ум по сравнению с тем, которым должны были бы обладать, чтобы познавать тайны бытия. Покров снимается только Христом, когда всем сердцем возлюбим Его и станем исполнять все заповеди Христовы. Тогда все то, что видим, по сравнению святого апостола Павла, как сквозь тусклое стекло, увидим с полной ясностью. Пусть же не кичится, не превозносится человеческий ум, не воображает, что может понять то, что скрыто от него Богом.

Аминь.

«Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрое»

В тот час возрадовался духом Иисус и сказал: славлю Тебя, Отче, Господи небесе и земли, что утаил от премудрых и разумных и открыл это младенцам. Смотрите, как это удивительно, как у Бога все не так, как у нас. Все пo-Божии, не по-человечески. У нас самые мудрые – философы, ученые пользуются великим почетом. Они познают тайны мироздания, тайны природы, исследуют все, что подлежит исследованию, и за это уважают и почитают их глубоко люди. А Господь славит Отца за то, что Он от этих мудрых и разумных, от этих ученых утаил все самое важное, самое драгоценное, самое таинственное и необходимое для нас и открыл младенцам. Открыл младенцам то, чего не поняли мудрецы мира сего.

Вот как у Бога, все не по-нашему, как Господь оценил все не по нашей мудрости мира сего. Наших ученых, наших философов ставит Он ниже младенцев. Значит, считает их за ничто; значит, вся мудрость, вся ученость наша ничто пред Богом. Вся мудрость, вся ученость наша не годится в деле познания высших тайн, познания того, что всего необходимее познать людям.

Мудрецы мира сего считают самым важным познание тайн природы. И очень мало познают. Ничтожные крупицы познают из того, что надо было бы им познать. Ибо тайны природы безконечны, мир Божий так велик, так безграничен, непостижим, что человеческий ум постигнуть все эти тайны совсем не может. Познания наши и все наши науки ничтожно малы по сравнению с тайнами Божьего мироздания, тайнами бытия Божьего. Господь считает неважным и ненужным, чтобы люди изощряли свой ум в постижении тайн природы. Он ставит задачи другие, не нужные философам, мудрецам, ученым – разумным мира сего: нужно искать совсем другого, искать того, что всего драгоценнее, всего важнее в очах Божиих. Надо искать плодов Духа, о которых говорит апостол Павел в послании к Галатам: Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание. На таковых нет закона (Гал. 5, 22–23).

Они не подлежат уже закону, они познали самое важное, святое. Для того, чтобы познать, надо отречься мудрости мира сего, нужно искать другой мудрости, которую благоволил Отец открыть младенцам ничего не знающим, не понимающим, благоволил открыть людям, у которых сердце просто и чисто, как сердце младенцев.

Господь Иисус Христос избрал Своими апостолами, Своими ближайшими сотрудниками не мудрых и ученых мира сего. Избрал самых простых людей, галилейских рыбаков, которые не знали мудрости человеческой, и сделал их великими проповедниками высших тайн Божиих. И доныне избирает Он тех, кто чист сердцем, как младенцы.

Посмотрите, что говорит апостол Павел в послании к Коринфянам: Кто вы, призванные? Не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных. Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрое, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное, и незнатное мира и уничиженное и ничего не значущее избрал Бог, чтобы упразднить значущее.

Этих упразднил, вычеркнул из книги жизни. Поэтому Господь и сказал слова, с которых начал речь сегодня: Славлю Тебя, Отче….

Будьте же все младенцами, не ищите мудрости и значения в мире сем. Ищите того, чтобы ваши младенчески чистые сердца были вписаны в книгу жизни.

Аминь.

«Где будет труп, там соберутся и орлы»

Как было во дни Ноя, так будет и во дни Сына Человеческого: ели, пили, женились, выходили замуж до того дня, как вошел Ной в ковчег, и пришел потоп, и погубил всех. Так было и во дни Лота: ели, пили, покупали, продавали, строили, но в день, в который Лот вышел из Содома, пролился с неба дождь огненный и серный и истребил всех.

Так будет и в тот день, когда Сын Человеческий явится. В тот день, кто будет на кровле, а вещи его в доме, тот не сходи взять их; и кто будет на поле, тот не обращайся назад. Вспоминайте жену Лотову (Лк. 17, 26–32).

Когда бушует страшный ураган и все разрушает, когда огромный пожар сжигает целые города, когда от страшного землетрясения рушатся дома и расседается земля, тогда никому не надо вспоминать о вещах своих, нельзя обращаться назад, а спасаться, как можно скорее, от этого гнева Божия.

А в тот день, когда, точно молния, от края и до края неба сверкнет, когда неожиданно явится на небе знамение Сына Человеческого, когда придет во славе Сын Божий судить всех нас, будет гораздо-гораздо страшнее, страшнее, чем даже при этих ужасных бедствиях. В этот день никому не надо вспоминать о прошлом, не надо находящемуся в поле бежать за своими вещами, надо всем спасаться и спасаться.

Сказываю вам: в ту ночь будут двое на одной постели: один возьмется, а другой оставится. Две будут молоть вместе: одна возьмется, а другая оставится. На сие сказали Ему: где, Господи? Он же сказал им: где будет труп, там соберутся и орлы (Лк. 17, 34–37).

Вот так будет тогда, когда совершенно, совершенно неожиданно для всех людей произойдет разделение: все те, на которых положили ангелы Божии печать, печать праведности, печать избрания, будут взяты, будут вознесены навстречу грядущему Судии мира, а другие, самые близкие им, столь близкие, что спали с ними вместе, вместе трудились, другие останутся.

Останутся, что же будет с ними? Будут они добычей ангелов тьмы; их не возьмут, как тех, имеющих печать праведности, ангелы света, их будут терзать ангелы сатаны, ибо сказал Господь: Где будет труп, там соберутся и орлы.

Я видел в горах Средней Азии, как орлы терзали труп лошади: орлы, страшные, огромные птицы слетались во множестве, Бог весть откуда слетались, слетались на труп и терзали, терзали его. Так будет в тот страшный день. Тогда будет лежать труп того несчастного человечества, которое отверглось веры в Бога, отверглось Христа и стало духовно мертвым. Этот труп безбожного человечества будут терзать ангелы сатаны неизмеримо страшнее, чем терзали орлы труп лошади, будут терзать во веки.

Вот какую страшную картину раскрывает Господь и Бог наш Иисус Христос – это Его слова, Его слова я разъяснял, старался страшную картину запечатлеть в сердцах ваших, чтобы сердце ваше содрогнулось, чтобы вы подумали заранее об этом страшном дне, подумали о том, что будут взяты одни в сретение Господа, одни взяты к вечной радости, другие останутся на растерзание, как труп оставляют на растерзание орлов.

Помните все эту картину и бойтесь ее. Мы, священники, запечатлеваем на челе вашем освященным елеем знамение креста. Это малое подобие того знамения, которое производят таинственно, невидимо для нас ангелы Божии, посланные от Бога запечатлеть печать праведности на теле достойных.

Этой печати да сподобит всех вас Господь и Бог наш Иисус Христос!

Аминь.

Как идти за Христом

Вот как мало людей в Симферополе, которым нужно слушать слово Божье. Много тысяч людей живет в этом городе, а пришла меня слушать горсточка малая.

Что же, значит ли это, что я должен перестать проповедовать? Нет, потому что святой апостол Павел проповедовал и малому числу людей, проповедовал даже одному человеку, одного человека учил. И я не знаю, что нужнее: проповедовать перед толпой народа или перед малой кучкой людей. Потому что в этой малой кучке как раз и может найтись человек, для которого то, что буду говорить, окажется особенно важным.

Наша обязанность всех спасать, иметь попечение о душах всех. Велика радость на небе о каждом грешнике кающемся. Велика радость наша, когда узнаем, что сказанное перед кучкой людей глубоко запало в души их. Потому не перестану проповедовать вам.

Случилось, что когда они были в пути, некто сказал Ему: Господи! я пойду за Тобою, куда бы Ты ни пошел. Иисус сказал ему: лисицы имеют норы, и птицы небесные – гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову. А другому сказал: следуй за Мною. Тот сказал: Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего. Но Иисус сказал ему: предоставь мертвым погребать своих мертвецов, а ты иди, благовествуй Царствие Божие. Еще другой сказал: я пойду за Тобою, Господи! но прежде позволь мне проститься с домашними моими. Но Иисус сказал ему: никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия (Лк. 9, 57–62).

У Господа не было, куда голову приклонить. Он говорит, что лисицы имеют норы, и птицы – гнезда, а у Него некуда голову приклонить. Трудно идти за Христом, потому что надо быть готовым к лишениям, к преследованиям, надо быть готовым не иметь, где голову свою приклонить, не иметь, чем питаться.

Но находилось много людей, не останавливавшихся перед тем, что на пути им негде будет голову приклонить, многие не задумывались, где и чем жить, как питаться. Много было людей, которые, не думая и не заботясь ни о чем, уходили в дикие глухие леса, где нет души человеческой, строили себе хижину и жили там. И Господь никого не оставлял, никто не умирал с голоду, всех Господь повел путем трудным, тернистым, но привел в Царствие Божие. Господь велел их питать; люди узнавали, что в лесу появился человек, предавший себя Богу; охотники случайно встречали в лесу этого человека-отшельника и вскоре находились добрые души, которые брали на себя заботу об этом предавшем себя Богу святом.

Но были и такие, которые жили в условиях страшных, в местах диких, о чем ни одна душа человеческая не знала. Были подобные Антонию Сийскому, которые питались только травой, корнями и не умирали, жили много лет, получили дары благодати Святого Духа.

Чтобы идти за Христом, надо быть готовым на лишения, на поношения. Апостол Павел говорит: Все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы (2 Тим. 3, 12), так как ненавидящих Христа так много, бесконечно много. В наше время особенно трудно идти этим тернистым путем.

Первый, о котором повествует Евангелие, решивший идти за Христом, хотел раньше похоронить отца своего. «Предоставь мертвым хоронить своих мертвецов, – ответил Господь. – Иди благовествуй Евангелие». Слова, казалось бы, жестокие. Как можно не похоронить отца своего? Сказаны слова эти Господом, значит, не жестоки они, а полны истины.

Понять надо духовно: конечно, Господь не был так жесток, чтобы запретить хоронить отца, но надо было понять слова эти духовно. Как? Это значило: хочешь идти за Мною, – оставь все заботы о мертвом, о тленном, о погибающем; направь мысли к Богу, уйди от этой греховной земли, вознеси сердце горе, забудь о мертвых делах. Пойди и будешь проповедовать Евангелие.

В этом поучение нам – пастырям Церкви. Нужно уйти далеко-далеко от всех мертвых дел, вознести ум и сердце в небеса, к духовному, помышлять о горнем, а не о земном, как требует апостол Павел. Мертвые дела надо оставить, предоставив мертвым хоронить мертвецов. Мертвых духом много, бесконечно много, предоставим им заниматься мертвыми делами, а христианам надлежит уйти от мертвых дел.

Другой просил, чтобы пойти ему с Господом, но попросил разрешения проститься с семьей своей. Сердце влекло его к Господу, но забота о домашних, привязанность к семье заставляли оглянуться назад. Никто, озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия. Возложивший руку на плуг, плуг, который будет пахать ниву Божию, на которой возрастают святые семена, семена правды, не должен озираться назад. Должен всеми помыслами устремиться к Богу. Нельзя оглядываться, сожалеть об оставленном, нельзя вспоминать о том, как жил раньше, нельзя сожалеть ни о чем оставленном в мире. Ушел от мира – не вспоминай о мире.

Возлюби Господа всем сердцем, истреби остаток любви к миру, не оглядывайся, не вспоминай о прошлой жизни, когда мало думал о Боге, думал, как получше, повеселее прожить. О жизни прежней забудь и не забудь отречься от дел прежней жизни.

Никогда не говори: сегодня поживу так, как прежде, займусь тем, чем прежде, а завтра всё это оставлю. Если так думать, за Господом не пойдешь. И завтра скажешь то же. Представишь себе и завтра картины покинутой тобой жизни, и завтра отложишь жизнь новую на завтра. А совесть будет напоминать: оставь сейчас, сейчас же оставь. И будет совесть твердить свое, напоминать одно и то же. Если не слушаться голоса совести, то он замолчит совсем, и то, что откладывал на завтра, останется отложенным навсегда. Не будет забыто то, что должно быть забыто.

Правильно сказано, что оглядывающийся назад не будет надежен для Царствия Божия. Кто возложил руку свою на плуг, не должен оглядываться назад. Нужно смотреть только вперед, вперед, всегда вперед и, вознеся сердце свое к Богу, идти вслед за Иисусом Христом.

Спешите, спешите, спешите идти за Христом. Жизнь коротка, – и потому спешите идти за Христом.

Аминь.

Благодать действует в сердце, как закваска в тесте

Он же сказал: чему подобно Царствие Божие? И чему уподоблю его? Оно подобно зерну горчичному, которое, взяв, человек посадил в саду своем; и выросло, и стало большим деревом, и птицы небесные укрывались в ветвях его. Еще сказал: чему уподоблю Царствие Божие? Оно подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло все (Лк. 13, 18–21).

Как это понимать, что Царство Божие подобно зерну горчичному, подобно тому, как большой ветвистый кустарник вырастает из малого зерна горчичного? Что это значит?

Вот что значит. Я уже говорил о словах Христовых: Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17, 21), объяснял, что значит это слово Христа. Помните же хорошенько, что Царство Божие внутри вас. Уподобляя Царство Божие тому, как вырастает дерево из зерна горчичного, Господь изображает процесс, который происходит в душе человеческой, воспринявшей семя слова Божия.

О слове Божием святой апостол Павел в послании к Евреям сказал удивительные слова: Слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные (Евр. 4, 12).

Много-много раз бывало, что одно слово Божие, одна фраза Евангельская, услышанная добрым человеком, производила переворот в его душе. Приведу только один пример: так произошло с одним из величайших святых Божиих – Антонием Великим. Был он человеком знатным, могущественным, очень богатым. Однажды услышал он в церкви слова Евангельские: Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим (Мф. 19, 21). Эти слова, это малое семя слова Божия произвело неожиданный переворот в душе его: он немедленно пошел и исполнил слышанное в церкви. Он продал имение свое, которое было весьма значительно, и раздал нищим, а сам ушел на всю жизнь в дикую, ужасную пустыню. На нем сбылись слова: Слово Божие острее всякого меча обоюдоострого.

Как же происходит процесс возрастания благодати в человеке – Царствия Божия внутри его, – если воспримет он семя слова Божия? Этот процесс подобен тому, который происходит, когда зерно закапывают в землю. Господь посылает дожди Свои, свет и тепло солнца Своего. Под благодатным воздействием Божиим возрастает и возрастает Божий злак. Это творится с Божией помощью.

Так же возрастает слово Божие, воспринятое человеком; возрастает, как семя, воспринятое плодоносной и возделанной землей. Крайне важно, чтоб земля была плодоносной. Если так, то слово Божие будет расти, подобно семени горчичному, под влиянием благодати Божией, подобно тому, как под влиянием тепла и света солнечного, под влиянием дождя прорастает в земле семя горчичное. Растет и дает пышный плод в душе воспринявшего его человека. Всё обильнее растет в душе его любовь, растут милосердие, смирение и кротость.

Постепенно разрастается семя из земли, появляется малая трава, маленький стволик, потом вырастает большой ствол, покрывается растение пышной зеленой листвой и наконец дает плод. Так бывает и в сердце человеческом. Так постепенно растет, духовно совершенствуется, так очищается его сердце, так просвещается ум его и становится до некоторой степени подобен уму Христову. Христос направляет все мысли, как должно, руководит умственным, нравственным, всем духовным ростом его. Вот что значит уподобление Царствия Божия зерну горчичному.

А что значит другое уподобление? Вы кладете дрожжи в муку, оставляете в теплом месте, и происходит удивительный процесс. Малая закваска, ничтожный комочек дрожжей производит великую перемену: пронизывается всё тесто пузырьками газа, поднимается, киснет, становится тем добрым тестом, из которого вы печете хлеб.

Вот и слово Божие подобно этой малой закваске. Проникая в души человеческие, Божие слово производит тут великий и святой процесс, подобный тому, который происходит в тесте. Всё изменяется, всё пронизывается точно пузырьками газа в тесте, благодатным влиянием Божьего Слова. Всё так глубоко изменяется в душе, как в тесте. Человек растет духовно, поднимается подобно тесту, которое вскисает.

Вы знаете, что если оставить тесто в холодном месте, дрожжи не произведут своего действия, тесто не поднимется. Его надо поставить в теплое место, лишь тогда начнется в нем этот удивительный процесс. Так и в душе человеческой; только тогда происходит этот удивительный процесс перерождения в человеке, когда слово Божие воспринято теплым, горячим сердцем, сердцем, полным любви.

Вот тогда начинается этот удивительный процесс – процесс перерождения души. Когда посеяно в землю семя, нужны труды, чтобы возросло оно. Земледелец или садовод берет на себя большие заботы: он должен унавоживать почву, в которой посеяно семя, поливать землю, окапывать ростки, когда они появятся. Много-много нужно забот, чтобы возрастить семена. Так должны мы возложить на себя многое множество трудов, чтобы возросло в нас слово Божие. Нельзя возложить все надежды на благодать Божию, надеяться, что Господь Сам возрастит, Сам позаботится о том, чтобы не зачахло растение, выросшее из семени, чтобы мороз и холод не погубили его, чтобы не возросли под влиянием жизни мирской волчцы и тернии и не заглушили его.

А как часто услышанное слово Божие проникает в сердце человеческое, но падает на почву каменистую, где тонок слой земли.

И корни семени не могут глубоко укорениться, остаются слабыми и чахлыми: растение чахнет и, когда наступит зной солнечный, засыхает; если задуют ветры – губят его. Так бывает со всеми теми, кто воспринял слово Божие, но заботы века сего не позволяют ему заботиться о возрастании семени. Сколько людей оставляют заботы о слове Божием и переходят к мирским заботам – и слово Божие чахнет, и ростки его засыхают. Видите, как важно, как необходимо хранить ростки слова Божиего. Как должно нежно заботиться о них, холить их всеми силами, стараться, чтобы они возросли. Это составляет цель нашей жизни: мы живем ради того, чтобы стать сынами Божиими, друзьями Божиими, чтобы приблизиться к Богу. Эта цель будет исполнена и достигнута, когда все труды, всё старание, всё внимание мы направим на то, чтобы возросло в нас святое семя Божиего слова.

Да не будет оно бесплодно в сердцах ваших! Да будете вы всегда бдительны и тщательно будете охранять всеми своими силами благодать Божию, полученную от Господа Иисуса Христа. Чтобы дать эту благодать, даруемую избранным, способным приблизиться к Богу, совершил Бог дивное дело: напоил нас Кровью Своей, пролитой на Голгофском Кресте. Ради того, чтобы мы возросли, как чистые святые растения перед Богом, – дал нам Сын Божий есть Плоть Свою.

Это Тело и Кровь Христовы вы воспринимаете в великом Таинстве Причащения. Никогда не подходите к чаше с легким сердцем. С трепетом подходите, с великим страхом. Принимайте Тело и Кровь Христовы и знайте, что они возрастят в сердцах ваших великие и святые семена.

Аминь.

«Восстанет народ на народ»

Тогда сказал им: восстанет народ на народ и царство на царство.

Будут большие землетрясения по местам, и глады, и моры, и ужасные явления, и знамения с неба (Мф. 24, 7-21, 32). Большие землетрясения – это совершается теперь. Вы помните, что было страшное, ужасное землетрясение у нас в Наманганской области, землетрясение, унесшее полторы тысячи человеческих жертв. Несколько дней тому назад произошло ужасное землетрясение в Японии, где погибло множество людей.

И глады, и моры – голод теперь очень силен во многих странах, голодают тяжело многие народы, но особенно силен голод в Индиш, где от него гибнет много людей.

И ужасные явления и знамения с неба… Их не было, их мы увидим.

Прежде же всего того возложат на вас руки, и будут гнать вас, предавая в синагоги и в темницы, и поведут пред царей и правителей за имя Мое. И это было. Будет же это вам для свидетельства.

Итак, положите себе на сердце, не обдумывая заранее, что отвечать, ибо Я дам вам уста в премудрость, которой не возмогут противоречить и противостоять все противящиеся вам. Это было со всеми теми, кто всем сердцем положился на Бога. Господь давал слова и премудрость отвечать, когда повели их пред правителей. Так было со всеми, кто не обдумывал заранее что отвечать, а всецело поверил в слова Христовы, и не могли им противостоять.

Преданы также будете и родителями, и братьями, и родственниками, и друзьями, и некоторых из вас умертвят. Это бывает в наши дни чрезвычайно часто. Это знаете вы сами. В наши дни видим мы то, о чем говорит святой апостол Павел в послании своем к Тимофею: Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие, ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержаны, жестоки, не любящие добра. Разве не видим этого вокруг себя везде и всюду? Что же, ведь это все говорил Господь о временах, предшествующих Страшному Суду.

Господь говорил, что многих должны взять и многих взяли, и пострадали они за имя Его; Господь говорил в другом месте, что мы должны взять подобие от смоковницы – когда наливаются на ней почки, знаем, что скоро будет лето. Когда же увидите все это, знайте, что уже при дверях.

Что же, если большинство из сказанного Спасителем видим исполняющимся, можем ли утверждать, что Страшный Суд близок? Конечно, нет. Господь сказал, что дня этого никто предвидеть не может, ведом он только Отцу Небесному. Настанет совершенно внезапно, неожиданно. Эти слова Христа запомните. Не можем явно проповедовать о том, что близок Страшный Суд, только со страхом можем думать о том, что почти все слова Христовы уже исполнились.

Со страхом в душе имеем мы право думать об этом и должны думать. Думая об этом, все люди должны жить так, чтобы всегда быть готовым завтра умереть. Тогда не занимались бы пустыми делами, а сосредоточились мыслью на вечности, устремились к жизни духовной. Надо всегда всем нам помнить слова Христовы: Да будут чресла ваши препоясаны и светильник горящ. Жить так, чтобы в любой момент готовым быть предстать пред Богом.

Преданы будут и некоторых умертвят. Многих, многих уже умертвили.

И будете ненавидимы всеми за имя Мое. Своим ученикам Господь говорил: Если бы вы были от мира, то мир свое любил бы, но так как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир.

Это истина, глубокая истина.

Есть множество людей, которые ненавидят Христа, ненавидят христиан, особенно священников, епископов. Встречаете вы таких людей, знаете это сами. Мне говорил человек интеллигентный, когда-то православный, крещеный, прямо говорил, что глубоко отвратительны ему церковь, богослужение. Однажды зашел он в церковь, увидел, что священник кадит, отвратительно, невыносимо было ему, зачем он машет кадилом. Знал человека нашего времени, который говорил, что когда проходит он мимо церкви, все переворачивается в нем от одного вида храма. Он не переносит ничего относящегося к вере.

Откуда такая злоба, такая ненависть? Как происходит она? Вот как происходит. Когда человек услышит впервые евангельскую проповедь, услышит заповеди Христовы, они проникают в его сердце, начинает он стараться их исполнить. Это кажется трудным, кажется, что церковь отнимает много времени, кажется что это отвлекает от дел мира сего. Все это мешает жить так, как хочется, как все живут. Мало-помалу начинает тяготиться этим – и заповедями Христа, и обрядами церковными – начинает их забывать, уйдет в дела мирские, всю силу сосредоточит на выполнении велений плоти.

Настанет забвение заповедей Христовых. Перестает ходить в храм Божий. Мало-помалу почувствует раздражение: зачем другие ходят, зачем исполняют заповеди Христа, непрестанно читают Евангелие. Не верит им, клеймит их. От раздражения переходит к злобе, которая превращается в ненависть против всего, что напоминает о Христе. Христовых учеников возненавидели за то, что Христос избрал их. За это будут их гнать, по слову Господа. И было так, они не от мира сего. Если бы от мира были, мир любил бы свое. Для многих невыносим, отвратителен Христос. Казалось бы, неверующие могли ограничиться полным равнодушием, отвернуться от нас с презрением. Откуда же ненависть? Почему недостаточно махнуть на нас рукой? Почему родится ненависть в сердцах их? Потому, что в глубине сердца их теплится огонек потерянной веры, потому, что есть совесть, которая их обличает и мучает. Это тяжело, невыносимо.

Они не хотят вспомнить, что было раньше, как ярко горел огонь веры в сердцах их, и хотят затушить искорку Божью в своем сердце. Она мучает их, не дает покоя. Когда попадают они в тяжкие условия, когда находятся в смертельной опасности, они начинают молиться Богу. Именно потому, что этот огонек веры не дает им покоя, они и ненавидят нас. Они не могут не видеть, что мы горячо верим в Бога, всем сердцем любим Христа. Мы – бельмо на их глазу. Мы проповедуем образ жизни, противный их жизни.

Святая проповедь о Христе тревожит их. Бывает, что их жены, их дети начинают ходить в церковь, и тогда они в неистовстве бьют их за это. Вот почему сказал Господь: Будете ненавидимы всеми за имя Мое. Но и волос с головы вашей не пропадет. Как бы не ярились они против нас, они бессильны. Нас защитит Сам Христос и не позволит и волосу нашему упасть напрасно. Терпением вашим спасайте душу вашу. Все терпите, без конца терпите и тогда спасете души ваши.

Аминь.

О том, что духовное прозрение обычно бывает постепенным

Приходит в Вифсаиду; и приводят к Нему слепого и просят, чтобы прикоснулся к нему. Он, взяв слепого за руку, вывел его вон из селения и, плюнув ему на глаза, возложил на него руки и спросил его: видит ли что? Он, взглянув, сказал: вижу проходящих людей, как деревья. Потом опять возложил руки на глаза ему и велел ему взглянуть. И он исцелел и стал видеть всё ясно. И послал его домой, сказав: не заходи в селение и не рассказывай никому в селении (Мк. 8, 22–26).

Почему Господь Иисус Христос на этот раз не так, как всегда, исцелил слепого? Обыкновенно исцелял сразу, а этого постепенно: сперва частично возвратил зрение, а потом, опять возложив на него руки, исцелил его полностью.

Не знаем, почему так, не можем знать всех мыслей Господа. Можем лишь догадываться, почему. Очень может быть, что Господь Иисус Христос этим постепенным исцелением научает тому, что и духовное прозрение не может быть и не бывает процессом внезапным, а постепенным.

Так и есть. Мы же знаем, что сразу стать духовно зрячим, стать святым, стать праведником нельзя. Это процесс постепенного развития, который часто длится целую жизнь. И должен длиться целую жизнь человека и всего человечества. Смотрите: Откровение Божие, данное человечеству, не пришло сразу.

Сперва праотцам: Аврааму, Исааку, Иакову только немногое было открыто из тайн Божиих. Это Откровение, которое получили они, было небольшим, начальным. Прошли века, и народ еврейский получил гораздо большее, более глубокое Откровение через Моисея. Получены десять заповедей, был установлен закон. Дело не остановилось на том. Господь благоволил Сам прийти в мир и принести самое большое Откровение – полное великое Откровение Евангельское.

Только со времени Господа Иисуса получено полное Откровение, такое полное, какое только возможно для всего человечества; получена возможность развиваться и совершенствоваться духовно, очищать и просвещать свое сердце. Нового откровения больше не будет. Не может быть откровения высшего, чем великое Откровение Евангельское.

До конца мира остается Откровение Господа Иисуса Христа самым высшим, самым полным. В истории человечества, в истории мира происходит то же, что при исцелении слепого: не сразу открыл Господь глаза человечеству, не сразу исцелил, не сразу дал людям прозрение. Постепенно давалось оно в течение веков.

Так бывает и с каждым отдельным человеком, приходящим в мир, ибо Господь его просвещает, и это просвещение идет весьма постепенно. Зрение телесное дается сразу при рождении, а зрение духовное чрезвычайно медленно и ценою больших трудов.

Постепенно открывает Господь всё, что нужно открыть. Постепенно и медленно, по мере собственных усилий человека в деле прозрения. Человек должен приложить великие усилия, чтобы получить это зрение от Христа. Должен неустанно просить Его о помощи. Такой человек должен очищать себя молитвой и постом, должен исполнять заповеди Христовы. И тогда, по мере очищения сердца его, дается прозрение. Медленно, страшно медленно идет процесс духовного развития.

Многое множество людей совсем не ищут прозрения. А те лучшие, которых избрал Бог, получают прозрение по мере своих усилий. Если усилия постоянны, неуклонны, неустанны, процесс прозрения идет дальше, дальше и дальше.

Святые и праведные люди достигали великого прозрения. Не может быть никакого сравнения между степенью прозрения рядовых христиан и великих святых, например, преподобных Серафима Саровского, Сергия Радонежского, ибо их прозрение было неизмеримо больше нашего.

Они получили такой дар Святого Духа, что могли читать в сердцах и в мыслях. Преподобный Серафим Саровский знал заранее, зачем пришел, о чем будет говорить, чего ждет от него пришедший к нему человек. И нередко, не ожидая вопроса пришедшего, давал ему ответ – и несказанно этим поражал. Человек только хотел сказать что-нибудь, а святой Серафим уже отвечал. Таково было духовное прозрение святых. Неизмеримо большее прозрение, даже больше этого их духовного прозрения, должно открыться у нас тогда, когда мы увидим Бога лицом к лицу.

Смотрите, что говорит святой апостол Иоанн в Первом соборном послании: Возлюбленные! мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть (3, 2). Видите: когда откроются полностью духовные очи наши в Царствии Небесном, мы войдем в прямое общение с Богом и всё увидим, увидим Бога лицом к лицу. Будем постепенно уподобляться Ему Самому, уподобляться усовершенствованием нашего разума, нашего сердца, нашей праведности.

Кто больше из святых Божиих обладал умом Христовым, чем апостол Павел? В XIII главе своего Первого послания к Коринфянам он говорит: Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу (ст. 12). Даже он не понимал, видел гадательно, а тогда, когда мы предстанем пред лицом Божиим, то увидим с полной ясностью, лицом к лицу.

Как идет процесс прозрения человека и человечества, идущего за Христом? Идет медленно и постепенно, как Господь медленно и постепенно исцелил слепого. Идите шаг за шагом к духовному прозрению. Надо, чтобы все хотели и искали духовного прозрения, чтобы просили, дабы Господь отверз духовные очи.

Да отверзет же вам Господь ваши очи духовные.

Аминь.

«Кто хочет быть первым, будь всем слугою»

Вникните в эти слова Христовы, навсегда их запомните: Кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою (Мк. 9, 35).

В человеческой жизни так не бывает. Чтобы быть первым, не поступают так, как говорит Господь Иисус Христос; другим не слyжaт; ищут, чтобы им служили. Господь говорил не о первенстве среди людей, первенстве земном. Он говорил о тех, кто хочет быть первым в глазах Божиих, но не в глазах человеческих. Им говорится, что они должны быть последними, а не первыми, – должны всем служить. Это рассуждение не человеческое. Как видите, ставится требование coвсем особенное, неведомое миру: быть последним, быть всем слугой – того называет Господь первым в очах Божиих.

Трудно ли это исполнить? Нет, несравненно легче, чем быть первым среди людей, чем стать первым в глазах человеческих. Чтобы стать первым в глазах человеческих, нужно добиться влияния, добиться власти, добиться богатства. Здесь ничего этого не требуется: будь всем слугой, тогда будешь первым в очах Божиих. Это совсем не трудно, только будь смирен духом и прост. Невозможно это для тех, которые полны гордости и превозношения.

Кто способен быть слугою всем, исполнить эту заповедь Христову? Только добрые, тихие, очень скромные люди, ничего не желающие от людей. Такие всем служат, никогда не добиваются первенства, а желают быть последними. Таких незаметных, тихих, бедных, иногда даже презираемых людей много-много среди христиан. Бывают такими простые старушки, бедные женщины, бедные старички. Они не помышляют о первенстве, не добиваются уважения и чести в глазах людских, а только тихо и незаметно делают свое великое дело, которое требует Господь Иисус Христос.

Есть много-много самых незначительных, самых малых людей, которые исполняют эту заповедь Христову. Никому не ведомые, никем не замечаемые, они творят это святое дело – служат всем, чем могут: каждого стараются обласкать, каждому услужить, каждому что-нибудь сделать нужное; стараются утешить хорошим, добрым словом. У них есть живая, постоянная потребность всем служить, ибо всех они любят, всех жалеют.

Эта любовь, эта жалость делают их исполнителями сей великой Христовой заповеди. Они даже не осознают, не замечают того, что творят; не придают никакого значения этим малым услугам. Не думают, что это может быть велико и свято в очах Божиих, не думают, что эту заповедь Христову исполняют; желают только быть последними, желают только всех обласкать, всем доброе слово сказать. Такие неведомые для людей являются первыми в очах Божиих.

Видите, как это велико. В Деяниях Апостольских есть прекрасное место. Петр и Иоанн шли вместе в храм в час молитвы девятый. И был человек, хромой от чрева матери его, которого носили и сажали каждый день при дверях храма, называемых Красными, просить милостыни у входящих в храм. Он, увидев Петра и Иоанна перед входом в храм, просил у них милостыни. Петр с Иоанном, всмотревшись в него, сказали: «Взгляни на нас». И он пристально смотрел на них, надеясь получить от них что-нибудь. Но Петр сказал: «Серебра и золота нет у меня; а что имею, то даю тебе: во имя Иисуса Христа Назорея встань и ходи». И, взяв его за правую руку, поднял; и вдруг укрепились его ступни и колени, и вскочив, стал, и начал ходить, и вошел с ними в храм, ходя и скача, и хваля Бога (Деян. 3, 1–8).

Зачем же сказал апостол Петр: Взгляни на нас? Ему нужно было посмотреть в его глаза. Он был, конечно, прозорлив, ведал сердца человеческие и по глазам видел сердце человека. Ему нужно было увидеть, верует ли этот человек, способен ли получитъ чудесное исцеление. Тот пристально смотрит на апостола, надеясь что-либо получить. И вот Петр исцеляет его во имя Христово.

Эти слова запомните: Серебра и золота нет у меня, а что имею, то даю тебе. Не думайте, что благотворить можно только деньгами, серебром и золотом, что только богатые могут исполнять заповедь о милосердии, о подаянии. Святой апостол Петр научил нас, что, и не имея ничего ценного, можно дать чрезвычайно много. Каждый может дать людям чрезвычайно много, не имея денег, если в сердце имеет святую любовь, сострадание, жалость и милосердие. Можем пожалеть человека, чем-нибудь услужить ему, сделать одно из малых дел, о котором мы говорили. Можно добрым словом смягчить ожесточенное сердце ближнего своего, множеством самых простых дел помочь ему, позаботиться о нем, услужить ему.

Такого великого дара, какой получил несчастный калека от апостола Петра, нет у нас, но каждый из христиан может сказать доброе слово ближнему своему; каждый может услужить ближнему своему. Исполняйте Его святую заповедь, и будете первыми в глазах Божиих!

Аминь.

Об истинном значении дня субботнего

Случилось Ему в субботу придти в дом одного из начальников фарисейских вкусить хлеба, и они наблюдали за Ним. И вот предстал пред Него человек, страждущий водяной болезнью. По сему случаю Иисус спросил законников и фарисеев: позволительно ли врачевать в субботу. Они молчали (Лк. 14, 1–4).

Почему это фарисеи и книжники наблюдали за Ним? Они Его пригласили к себе как почетного гостя, и вместо того, чтобы принимать с любовью, наблюдали за Ним. Какими очами наблюдали? Злыми очами, ищущими чем бы Господа Бога нашего Иисуса Христа поддеть, ищущими, какие бы обвинения против Него найти. Ведь они Его ненавидели потому, что разрушал Он их великий авторитет в глазах народа. Обвиняли Его в том, в чем Он не был виновен. Даже пригласив Его к себе, наблюдали за Ним.

Нет ли тут поучения для нас, как во многих-многих словах Евангелия и апостолов? Разве редко бывает с нами так, как с книжниками и фарисеями? Разве смотрим мы на людей добрыми, полными любви глазами, желая увидеть что-либо доброе? Почти всегда смотрим, как смотрели фарисеи на Господа Иисуса, наблюдали за Ним, ища чего-нибудь дурного, за что можно было бы осудить Его. Так почти всегда смотрим мы на людей. Любим осуждать людей, выискивать пороки в них, находить, за что можно было бы дурно говорить о ближних. Злыми глазами наблюдаем за ними.

Если что-нибудь увидим плохое, увидим какой-нибудь недостаток, со злорадством хватаемся за это, чтобы потом везде и всюду сплетничать о них, осуждать их. Мы наблюдаем за братьями нашими такими же злыми глазами, какие были у книжников и фарисеев. Да не будет же этого, да устыдимся мы этого злого наблюдения за ближними своими.

Предстал здесь, в собрании книжников и фарисеев, несчастный больной, ожидавший исцеления. Господь знал, что фарисеи Его обязательно осудят за исцеление в субботу. Они были блюстителями буквы, а не духа закона. В Законе сказано: Помни день субботний во еже святити его, шесть дней делай и сотвориши в них вся дела твоя, день же седьмий суббота – Господу Богу твоему.

Книжники и фарисеи держались буквы этой заповеди, считая тяжким грехом, если человек хоть малое что сделает в субботу. Если нужно бывало отправиться в путь, установили небольшое расстояние, которое дозволялось пройти в субботу, субботний день. Делалось исключение для передвижения по воде. Даже до наших дней есть евреи, так же держащиеся буквы закона, как древние фарисеи. Они соблюдают букву закона, не нарушая ее, но стараются глупым и лукавым образом обойти сам закон. Когда им надо, например, уехать по железной дороге на расстояние большее субботнего пути, они берут с собой бутылку воды и садятся на эту бутылку, изображая этим, будто едут по воде. Это пример буквального нелепого исполнения Закона Божия.

А Господь Иисус Христос хотел научить тупых фарисеев и книжников, что нужно соблюдать не букву, а дух закона. Дух закона в том, что день субботний посвящен Богу, что должны твориться в этот день дела, угодные Богу. Угодно Богу не то, чтобы помолиться, затем возвратиться домой и начать ссориться и ругаться с домашними. Дух закона в том, что свят день субботний, освящают его добрые, чистые, богоугодные дела. Этого смысла книжники и фарисеи не понимали или не хотели понимать и преследовали Господа за исцеление в субботу.

И вот Господь, прежде чем исцелить больного, обращается к ним с вопросом, позволительно ли врачевать в субботу. Они молчали. Почему молчали? Не могли сказать, что нельзя делать угодное Богу дело в субботу, а вместе с тем не хотели сказать правду, чистую святую правду. А правда в том, что можно врачевать в субботу, ибо врачевание – доброе дело, угодное Богу. Это дело освящает день. В глубине души они понимали это, но сказать не хотели. И здесь поучение нам: разве редко бывает так с нами, что не хотим или не решаемся сказать правду, а молчим. Молчим, когда надо свидетельствовать о правде! Говорить о правде часто опасно: много есть вокруг нас людей, которые готовы подвергнуть нас неприятностям, гонениям за правду. Многие люди не терпят правды, потому что, как говорится в пословице, «правда глаза колет». Часто и весьма часто бывает с нами то, что с фарисеями: не смеем сказать правду, предпочитаем молчать.

Знаете, что я всю жизнь занимался хирургией, и по завету двух патриархов – покойного патриарха Тихона и покойного патриарха Сергия – должен был продолжать это занятие хирургией. Не благословляли они мне оставить практическую и научную работу по хирургии, и я продолжал ее. Я следовал указаниям патриархов. А патриархи, руководимые Духом Святым, знают, что говорят. И было со мною то же, что с Господом. На всех местах служения моего находились тупые, злые люди, которые чрезвычайно грубо и резко осуждали меня, проповедовали, что я безблагодатный епископ, потому что держу «крест в одной руке, а нож в другой». Даже с амвона говорили об этом. И здесь повторяется то же, не знаю, когда будет конец.

Господь не обращал внимания на то, что преследовали Его фарисеи и книжники за исцеление в субботу. Так и я не буду обращать внимания на современных фарисеев, осуждающих меня за то, что избавляю людей от страданий и даже смерти. Пусть молчат так, как замолчали фарисеи и книжники.

И, прикоснувшись, исцелил его и отпустил. При сем сказал им: если у кого из вас осел или вол упадет в колодезь, не тотчас ли вытащит его и в субботу? И не могли отвечать Ему на это (Лк. 14, 4–6).

Почему не могли ответить Ему? Не могло быть иного ответа, кроме того, что, конечно, надо вытащить животное и в субботу, нельзя же давать скотине утонуть, чтобы исполнить формальную букву закона. Они не хотели сказать правды, не хотели согласиться с Господом, ибо, если бы сказали так, Господь ответил бы: за что же осуждаете Меня, врачующего несчастного больного в субботу? Своей неправды они не хотели обнаружить, предпочитали скрыть ее в молчании.

Свою неправду мы часто скрываем молчанием своим, не хотим обличить себя правдивым ответом. Да не будет же никогда с нами, чтобы уподобились мы этим злым книжникам и фарисеям, чтобы не смели мы возвещать правду, чтобы мы неправду свою прикрывали лукавым молчанием!

Аминь.

Все течет и все изменяется

И когда выходил Он из храма, говорит Ему один из учеников Его: Учитель! посмотри, какие камни и какие здания! Иисус сказал ему в ответ: видишь сии великие здания? все это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне (Мк. 13, 1–2).

Исполнилось это слово Христово, как и все святые слова Его. Разрушен был храм Иерусалимский через 70 лет после Христова рождения, разрушен дотла. Разрушили римляне весь Иерусалим, камня на камне не оставили.

Об этом говорил Христос непосредственно в сих словах евангельских, но, как во многих других случаях, имеют они и иной – духовный – смысл.

На этом остановимся. Всё проходит, всё уничтожается. Еще древнегреческий философ Гераклит говорил: «Всё течет». Всё течет безостановочно, ничто не стоит на месте. Жизнь наша течет, как быстрый ручей, и всё изменяется в мире со дня на день. Течет и изменяется жизнь всего мира, всего человечества, и всё приближается к концу – к тому концу, о котором говорит Господь.

Все красивые здания, все прекрасные города погибнут, как погиб храм Иерусалимский. Всё, что мы считаем драгоценным, исчезнет, будет отнято. Всё то, ради чего люди живут и угрызают друг друга, всё это исчезнет, будет разрушено, как разрушен был, по слову Господа, Иерусалим, как разрушен знаменитый во всем мире храм Иерусалимский.

Мы знаем из слов святого апостола Петра: Земля и все дела на ней сгорят (2 Пет. 3, 10). Всё исчезнет, всё преходящее канет в вечность. И настанет страшный день, когда сбудутся слова Христовы, возвещенные в Откровении Иоанна Богослова: Се, творю все новое (21, 5). Будет новая земля и новый Иерусалим, в котором наследуют жизнь вечную праведники.

Всё течет, всё изменяется, и с каждым днем приближается к нам наш конец. У многих из нас теряется всё, что приобрели они в жизни великими трудами. Разрушается наше здоровье, уходит молодость, иссякают силы. Увядаем мы, как цвет, как трава полевая: заменяется красота наша мрачными чертами старости, теряют блеск свой очи наши и глубоко втягиваются в орбиты. Исчезает яркий румянец лица, и вместо него ложится на лицо наше густая сеть морщин.

Всё, чем дорожили мы в жизни, постепенно отнимается: умирают близкие, разрушается здоровье, нередко рушится благосостояние наше.

Всё подходит к концу, как Иерусалим пришел к концу, по слову Христову. Апостол Павел говорит: Время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего (1 Кор. 7, 29–31).

Проходит образ мира сего, проходит с каждым днем. Как понять эти слова? Имеющие жен должны быть, как не имеющие. Это не значит, что должно брак разрушить. Состоящие в браке не должны всеми силами прилепляться к браку, не должны любить превыше всего жен своих.

Плачущие, как не плачущие. Многие плачут, и горюют, и сокрушаются духом о том, а чем обычно плачут люди, – о преходящем. Не надо прилежать сердцем ко временному, так любить земное, чтобы проливать из-за него потоки слез. Раз должно всё это кончиться, не должны мы привязываться ко всему этому.

Надо радоваться той радостью, которой радовались сердца святых, – радостью о Духе Святом. А к радостям земным, которыми так дорожат люди, не должны мы прилепляться.

Как обновленные сердца святых не радовались благам мира сего, так не будем прилепляться сердцем к торговле, к купле, к профессии нашей; будем как святые, не покупавшие и договоров не заключавшие. Жили они в глубинах сердца своего, имея в нем Святого Духа. Сокрушаться о бренности сего мира, тосковать, что красота проходит, что благополучие наше, на которое мы употребили все свои силы, которое приобрели, живя ради благ земных, – ни к чему. Не должны мы прилепляться ни к чему земному.

Должны мы быть, как святые Отшельники, которые, уходя в пустыню, отрешались от всех благ мира сего.

Проходит образ мира сего. Всё пройдет, всё изменится, настанет конец нашей земле. Еще раз напомню вам: Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи (Лк. 12, 35).

Аминь.

1947 год

Рождество Христово

Почти две тысячи лет тому назад вблизи малого Палестинского городка Вифлеема, в пещере, служившей загоном для скота в ненастную погоду, никому неведомая молодая Еврейка родила Сына. Могло ли быть более незаметное, более неважное событие в очах тогдашнего мира?

Кто Он был, для кого пришел в мир? Мир этого не знал, а ангелы на небесах воспели это рождение как величайшее из всех событий мира. Отверзлось небо над полем Вифлеемским, на котором пастухи стерегли стадо свое ночью, осиял их свет небесный, и ангелы, воспев, возвестили великую радость, ибо родился в этот час в Вифлееме Спаситель мира, Мессия, Христос! Бог наш.

По сравнению со всеми теми событиями истории, которые считались важнейшими и величайшими, это событие было так огромно, так безмерно, как океан безбрежный по сравнению с ничтожной дождевой лужицей. А люди не знали того, что это рождение в пещере Вифлеемской всё радикально изменило, жизнь новую дало человечеству.

Не только явлением ангелов пастухам, не только небесным пением ангелов «Слава в Вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение», не только этими совершенно неслыханными событиями было ознаменовано Рождество Господа нашего Иисуса Христа. Ни одно из событий истории не было так возвещено: никогда небо не отверзалось, никогда не воспевали святые ангелы.

Но и задолго-задолго, за тысячи лет до этого события оно было Богом предвещено – еще тогда, когда Адам и Ева были изгоняемы Богом из рая. Господь сказал змию-диаволу, прельстившему их: Вражду положу между тобою и между женою, между семенем твоим и семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту (Быт. 3, 15). Этим семенем был ныне воплотившийся Бог-Слово, Господь наш Иисус Христос. Его сатана жалил в пяту. Ему причинял такие мучения и в течение всей земной жизни Его и, в особенности, на страшной Голгофе.

В глубокой древности патриарх Иаков, благословляя своих двенадцать сыновей, каждому из них предрек то, что ожидает его потомство. И что же сказал он Иуде? Не отойдет скипетр от Иуды, и жезл от чресл его, пока не приидет Примиритель, и Ему покорность народов (Быт. 49, 10). И так и было, и это пророчество сбылось: в этом пророчестве своем патриарх Иаков указал то время, когда придет Примиритель-Спаситель, Господь Иисус Христос. Это время наступило вскоре после того, как народ израильский и колено Иудино, из которого должен был произойти Господь Иисус Христос, потеряли свою политическую независимость: как раз ко времени рождения Господа Иисуса Христа народ израильский подпал под власть римлян, отошел жезл от чресл Иуды, отнят был скипетр от него. А это было предсказано за 2000 лет до Рождества Христова.

Всё важнейшее, что относилось к земной жизни Господа Иисуса, было предсказано великими пророками. Время пришествия Его самым точным образом предсказано великим пророком Даниилом, который жил за 400 лет до Рождества Христова. Когда никому не было ведомо имя Христа, он точно телесными очами видел Господа, знал Его имя, ибо так написал он в своей удивительной книге: Итак, знай и разумей: с того времени, как выйдет повеление о восстановлении Иерусалима, до Христа Владыки семь седмин и 62 седмины, и возвратится народ, и обстроятся улицы и стены (Дан. 9, 25).

С того времени, как выйдет повеление о восстановлении Иерусалима – это значит, когда истекут Богом назначенные 70 лет этого плена, тогда царь Вавилонский Артаксеркс издаст повеление, чтобы разрешено было иудеям вернуться в свою землю, разрешено построить стены города и самый храм.

И вот с того времени, когда выйдет это повеление Артаксеркса, должно было пройти 69 седмиц, то есть 483 года. Это 15-й год правления Кесаря Тиверия в Риме, а в 3-й главе Евангелия от Луки читаем, что именно в 15-м году правления Тиверия явился миру Предтеча Господень, а вы знаете, что он был на полгода старше Господа Иисуса Христа.

Так чудесно, так дивно сбылось это предсказание святого пророка Даниила о времени пришествия Господа. Так совершенно точно предсказано время страшного разрушения Иерусалима полководцами римскими Титом и Веспасианом, которое было страшной карой Божией за убиение Мессии, Спасителя нашего.

Итак, время пришествия Господа нашего Иисуса Христа было точно определено пророками за многие сотни лет до Его пришествия; было предсказано, что Он родится из дома Давидова, из колена Иудина. Предтеча Господень и Его Креститель явился точно по предсказанию святого пророка Малахии, который предсказал, что он придет уравнять путь Господу (3, 1). А самое дивное из предсказаний о Господе Иисусе было произнесено великим пророком Исаией, сказавшим: Се Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут Ему имя Эммануил, еже есть сказаемо: с нами Бог (7, 14).

Как мог он сказать, что должен Христос родиться от Девы, где, когда было слыхано, чтобы Дева без мужа родила Сына, а он знал, знал за 700 лет до исполнения пророчества, знал, точно своими глазами видел, что Дева без семени мужского восприняла во чреве от Духа Святого и родила Сына.

Это же исполнилось, но когда слышите вы это дивное пророчество, возникает у некоторых мысль, что нарекли имя Ему Эммануил, тогда как Иосифу Обручнику ангел Господень сказал, что имя Ему Иисус. Что же здесь, неточность пророчества, неясность его? Пророчества изрекают не люди, а Дух Святой: противоречия здесь быть не может. Нет противоречия между двумя именами Господа, ибо что значит имя Эммануил? Оно значит: «С нами Бог». А что значит имя Иисус? Оно значит: «Спаситель». Что разлучает нас от Бога? Нас разлучают, как говорит пророк Исаия, грехи наши, а ангел Господень, говоривший Иосифу о рождении от Духа Святого Мессии, Спасителя, которому нарекут имя Ииcyc, сказал, что Он избавит людей Своих от грехов их.

Мы знаем, что цель Его пришествия, цель воплощения Сына Божия состояла в том, чтобы избавить нас всех от власти греха, от смерти вечной в нашем подчинении диаволу. А когда побежден был грех, отделявший нас от Бога, тогда мы соединились с Богом через Богочеловека, Господа нашего Иисуса Христа. Он был Спасителем, Он был «С нами Богом» – Эммануилом.

Видите, что оба имени как нельзя более соответствуют тому, чем был по Божественному существу Своему Господь наш Иисус Христос. Оба имени истинны, в каждом свидетельство о Его Божественном достоинстве. Итак, нет никакого противоречия между словами святого пророка Исаии и словами ангела Иосифу Обручнику.

Мы находим у святых пророков удивительные изображения основных и важнейших черт жизни и личности Господа нашего Иисуса Христа. Вот что говорит святой пророк Исаия: Вот Отрок Мой, Которого я держу за руку, избранный Мой, к Которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд. Не возопиет и не возвысит голоса Своего, и не даст услышать его на улицах. Трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит (42, 1–3). Это ли не яркое изображение нашего смиренного, кроткого Господа Иисуса, Который был презрен по низкому происхождению в глазах многих современников. Это Он, Кроткий и Тихий, который трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит, это Он стоял перед духовными очами святого пророка за 700 лет до Своего пришествия.

Святого пророка Исаию называют ветхозаветным евангелистом, ибо у него изображено все самое важное, что надо знать о Христе; изображены не только смирение и кротость Его, изображена Его Крестная Жертва, разъяснен смысл того дела, которое Спаситель совершил на земле. Слушайте его удивительные слова: Господи, кто поверил слышанному от нас, и кому открылась мышца Господня? Ибо Он взошел пред Ним, как отпрыск, и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, Муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом (53, 1–4). Разве не так относились к Господу очень многие евреи – Его современники: первосвященники, книжники, фарисеи? Это всё видел заранее святой Исаия: Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились (53, 5).

Разве это не то, что мы знаем из Евангелия, разве это не изображение Его крестных страданий, Его уничижения? И это было сказано за 700 лет. Ему назначен гроб со злодеями, но Он погребен у богатого (Ис. 53, 9). Разве не должны были бросить Его в яму вместе с разбойниками, с которыми Он был распят, разве не уготовали Ему этот гроб со злодеями, – но Он был погребен в саду Иосифа Аримафейского. И это видел и знал святой пророк.

Может быть, еще изумительнее пророчество, которое читаем в 21-м псалме царя Давида: Все видящие Меня, ругаются надо Мною, говорят устами, кивая головою: Он уповал на Господа, пусть избавит Его, пусть спасет, если Он угоден ему (ст. 8–9).

А разве этих самых слов не слышите вы, когда читаются Евангелия Страстные, как книжники и фарисеи, проходя мимо Креста Его, издевались и говорили: Других спасал; пусть спасет Себя Самого, если Он Христос, Сын Божий (Лк. 23, 35). Эти слова слышал святой Давид за тысячу лет: Ибо псы окружили Меня, скопище злых обступило Меня (Пс. 21, 17). Пронзили руки Мои и ноги Мои – гвоздями пронзили – можно было бы перечесть все кости Мои. А они смотрят и делают из Меня зрелище. Делят ризы Мои между собою и об одежде Моей бросают жребий (ст. 17–19). Даже это было предсказано, даже то, что о хитоне Его бросали жребий распявшие Его.

И у святого пророка Захарии читаем мы необыкновенное пророчество о торжественном Входе Господнем в Иерусалим: Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной (9, 9-10).

Вы знаете, что Иуда предал Господа за тридцать сребреников; а когда был распят Христос, он в ужасе и раскаянии пришел к первосвященникам в храм, бросил деньги на пол и сказал: Согрешил я, предав кровь невинную. Они ответили ему: Что нам до того? Смотри сам (Мф. 27, 4). А потом призадумались, что делать с этими деньгами, кровью запятнанными: нельзя было класть их в сокровищницу, и они порешили купить землю горшечника для погребения странников. А это было предсказано пророком Захарией: Если угодно вам, то дайте Мне плату Мою; если же нет, – не давайте. И они отвесят в уплату Мне 30 сребреников. И сказал Мне Господь: брось их в церковное хранилище, – высокая цена, в какую они оценили Меня! И взял Я тридцать сребреников и бросил их в дом Господень для горшечника (Зах. 11, 12–13).

Ну что же сказать еще нужно вам, каких еще пророчеств, чем еще более можно засвидетельствовать всё небесное величие нынешнего праздника? Казалось бы, всякая душа человеческая должна быть потрясена этими событиями, этими пророчествами, должна проникнуться священным трепетом, должна гореть любовью к Тому, на Ком исполнились все эти пророчества.

И мир Его не познал. Пришел к своим, и свои Его не приняли (Ин. 1, 10–11). Свои Его распяли, свои до сих пор продолжают распинать Его. О как это страшно, как потрясает наши души! Ничего не можем сделать кроме пролития горьких слез.

Так угодно Богу, так предсказано было Господом Иисусом: Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле? (Лк. 18, 8.) Видите, как безмерно множество людей во всех народах, которые не веруют в Него, ругаются над Ним.

Слава Богу, великая радость в том, что сохранилось еще малое Христово стадо, радость в том, что наполнен и вчера, и сегодня до отказа храм наш. Но гope в том, что видим много тех, которых не видим в меньшие праздники и во дни воскресные, когда Церковь воспевает воскресение Христа, которые приходят в храм только 2–3 раза в год, в самые великие праздники, не чтут дня воскресного, не хотят хоть капельку уподобиться тем волхвам, тем языческим мудрецам Востока, которые пришли из очень дальней стороны, неся Христу дары своего преклонения пред Ним: золото, ладан и смирну, золото – как Царю, ладан – как Первосвященнику, смирну – как мертвецу трехдневному, Который воскрес.

Уподобимся же хоть немного этим мудрым халдеям, пришедшим поклониться из далекой-далекой земли, ведомым чудесной звездой. Что принесем мы Христу? Веру, горячую, пламенную веру в Него; любовь, которая приличествует Одному Истинному Богу. И да побудит нас эта любовь, это трепетное благоговение пред Богом часто-часто приходить туда, где слышим мы проповедь о Господе Иисусе Христе, где слышим Его собственные святые слова, где присутствует Он Сам среди нас, ибо Он сказал: Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них.

Аминь.

О первородном грехе

Каждый день Великого поста на вечерне слышите вы чтение книги Бытия, первой из книг Ветхого Завета, и редко, редко слышите проповедь на темы Ветхого Завета, а много чрезвычайно глубокого и важного находим при чтении его.

Остановим ныне свое внимание на тех словах Божиих, которые были обращены к Каину еще до того, как он совершил убийство брата своего Авеля: И сказал Господь Каину: почему ты огорчился? И от чего поникло лицо твое? Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит (Быт. 4, 6–7).

Всеведущий Бог знал, что творилось в душе Каина, Он знал, что черная зависть, тоска о том, что Авель, брат его, явно угоден Богу, а он сознавал свое недостоинство в очах Божиих. И поникло лицо его, и ходил он мрачный и угрюмый, обдумывая убийство брата своего. Вот и услышал он эти слова Божии: Каин, почему ты огорчился? И от чего поникло лицо твое? Если делаешь доброе, то высоко поднимаешь лицо свое, а если не совершаешь добро, то ты близок ко греху, ты уже готов совершить его.

И это Божие предупреждение не остановило его, и он, первородный сын первозданных родителей, совершил страшное преступление – братоубийство. Не поразительно ли это, не должны ли мы с глубоким недоумением и страхом вникнуть, как это, уже столь скоро после изгнания из рая, их первый сын был проникнут такой злобой, как мог совершить он убийство брата своего? Ведь первые люди были созданы Богом чистыми, добрыми, неспособными ко злу, предстояла им жизнь святая, в постоянном общении с Богом, и вдруг первый сын их оказался таким злодеем.

Что это значит? Это последствия того первого греха, который совершили Адам и Ева, последствия греха непослушания заповеди Божией. Тяжесть первого греха состояла в том, что Ева больше поверила диаволу, обольстившему ее в лице змия, чем Самому Богу, ибо Бог сказал: От всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь (Быт. 2, 16–17).

А диавол говорил: нет, нет, смертию не умрете, а откроются глаза ваши, и станете всеведущи, как боги. Ева больше поверила диаволу, чем Богу: и она, и муж ее, Адам, сотворили первый грех – добро, ибо знал Бог, что познание зла влечет стремление ко злу, знал, что, познав зло, начнут творить зло. Это и случилось с нашими прародителями: они познали зло, и зло возросло в душах их вместо того добра, к которому они были предназначены.

Знаете вы, что и теперь свойства родителей передаются детям, ими рожденным, знаете, как часто поразительно похожи чертами лица, строением тела дети на своих родителей. Но не все знаете, что наука психология установила несомненно, что от родителей передаются не только физические, но и духовные свойства. Несомненно, существует наследственность душевных свойств.

И вот, если в душе родителей царит зло, то это стремление ко злу, эта способность творить зло передается по наследству и их детям. И когда Адам и Ева познали зло, вкусив запрещенный плод, тогда познанное ими зло утвердилось в сердцах их. И было это стремление ко злу, это познание зла передано ими и сыну их. Это наследство было столь страшно, что этот сын первозданных людей совершил уже братоубийство.

А читаем дальше в книге Бытия, что и Ламех убил мужа, убил отрока. Начали люди убивать друг друга, начали творить преступления, творить зло, ибо зло возобладало в сердцах людей, ибо зло было передано им по наследству от их прародителей.

Зло это и преступления рода человеческого достигли такой невыносимой степени, так всецело овладели душой и сердцем древних людей, что Господь Бог должен был положить конец злодеяниям, нечестию и преступлениям их страшным всемирным потопом.

Что же это такое? Это то, что Церковь Святая называет первородным грехом. Помните твердо и знайте, что все мы – люди, потомки Адама и Евы, находимся под властью диавола и под властью первородного греха, и знайте, что все мы от родителей наших наследуем их душевные свойства, а среди этих душевных свойств преобладает зло, стремление ко злу – это и есть первородный грех. Из рода в род, начиная с Адама и Евы, наследуют дети от родителей своих этот первородный грех, это познание зла. И все мы находимся под тяжким действием, под проклятием этого первородного греха. И все человечество склонно ко злу.

Вы знаете, что даже совсем малые дети бывают злыми, расположенными к порокам разного рода. Откуда это зло в детях, которые на опыте не познали добра и зла? Это и есть тяжесть первородного греха.

Есть люди, родившиеся чистыми, добрыми, светлыми, но и над ними имеет власть первородный грех, ибо и они часто безсильны в борьбе со злом, которое унаследовали они от родителей и прародителей своих. Церковь Святая учит нас об этом первородном грехе: убеждение в том, что весь человеческий род находится под властью первородного греха, один из догматов нашей православной веры.

Что же, разве произвольно такое наше толкование наследования душевных свойств, разве нет в Священном Писании прямых, совершенно определенных указаний в словах самих апостолов и даже Самого Господа Иисуса Христа? Есть, есть, и надо вам знать эти слова апостоловы: Единым человеком грех в мир вниде, и грехом смерть, и тако смерть во вся человеки вниде, в нем же ecu согрешиша (Рим. 5, 12).

Вот видите, совершенно определенное учение о первородном грехе. Все под властью этого первородного греха. И в послании к Коринфянам апостол Павел говорит: Якоже о Адаме ecu умирают, такожде и о Христе ecu оживут (1 Кор. 15, 22).

О Адаме все умираем, от Адама все заражены грехом, ведущим к смерти, и только о Христе все оживем: только Христос искупил нас Своею кровью от первородного греха наших прародителей.

Иов многострадальный так говорит: Кто бо чист будет от скверны? Никто же, агце и един день житие его на земли (Иов. 14, 4–5). Даже младенец, проживший один день на земле, уже не свободен от скверны. Собственной скверны у него нет, он не свободен только от скверны первородного греха. Как освободиться от этой скверны, как освободиться от проклятия первородного греха? Об этом сказал Сам Господь Иисус Христос в Своей ночной беседе с Никодимом: Аще кто не родится водою и Духом, не может внити в Царство Божие.

Он Сам установил таинство, которым мы освобождаемся от первородного греха, водою и Духом освобождаемся. Мы освящаемся в таинстве Крещения, ибо вышедший из святой купели Крещения совершенно свободен от власти над ним диавола, от власти над ним первородного греха. Он получает от Бога силы жить чистой, доброй, святой жизнью.

От него всецело зависит использовать эти силы, жить так, чтобы всегда действовала в сердце его эта великая благодать. И если, как говорит Иов, даже тот младенец, который один день прожил на земле, уже не чист от скверны, то разве не надо очищать младенцев наших от скверны первородного греха?

Надо знать и помнить, что уже в апостольские времена крещение младенцев было законом. Найдем свидетельство об этом у древних отцов Церкви, у древних мужей апостольских. Уже во втором веке о необходимости крещения младенцев говорил священномученик Киприан, епископ Карфагенский, и святой Ириней, епископ Лионский, величайший богослов того времени Ориген, говорили и многие, многие другие святители.

Все это не указ для тех, кто по гордости ума отверг учение Церкви и толкует по-своему Священное Писание, а таинство это так велико, что Святая Церковь не допускает его повторения даже в тех случаях, когда оно было совершено не по полному чину крещения и даже мирскими людьми в случае смертельной опасности.

Баптисты же попирают его и дерзко повторяют самочинное крещение над теми несчастными православными, которых им удается совратить в свое лжеучение, потому что, по их мнению, надо крестить не младенцев, а тех, кто пришел в сознательный возраст и уверовал всецело в Бога. А при таком отношении к крещению множество несчастных детей умирает некрещеными, не очищенными от скверны первородного греха.

Вы слышали, Сам Господь Иисус Христос говорил о том, что без таинства Крещения, без рождения водою и Духом нет доступа в Царствие Божие.

Горе сектантам, которые дерзают тех несчастных, которые попадают в их сети, крестить вновь. Эти несчастные ничего не слышали о первородном грехе, не слышали о важности того крещения, которое приняли младенцами от Церкви Православной, и потому с легким сердцем соглашаются на осквернение великого таинства новым, баптистским крещением.

Помните всегда о первородном грехе, помните о том, что надо изо всех сил хранить благодать Духа Святого, полученную во Святом Крещении, которое да не будет никогда никем из вас дерзостно попрано.

Аминь.

Остановись!

Идут, идут люди в дебрях лесных глухими проселочными дорогами, едут глухим темным лесом при сиянии звезд. И сбиваются с пути. Собьется человек и заблудится, и блуждает в глуши лесной.

Бывает и хуже: едут безпечно, пьяные, совсем не думая, куда едут и что ждет впереди – и вдруг попадают в большую трясину и увязают в ней.

Бывает, сорвется человек с кручи, лошадь убьет и сам погибнет. И часто так бывает. Жизнь весьма подобна дебрям лесным, по которым мы блуждаем, не видя дороги, на которой ждет нас опасность – неожиданная опасность. Легко заблудиться, сбиться с пути, легко погибнуть в трясине, застрять навсегда.

Что же нужно для безопасности пути? Нужно быть бдительными, внимательно-внимательно следить, туда ли мы идем, куда надо, наблюдать за приметами, указывающими дорогу; не нужно развлекаться, не нужно болтать. Нужно помнить о возможности сбиться с пути. И те, кто на лесной дороге всегда бдительны, всегда осторожны, – только те минуют благополучно опасности этой дороги.

Так и в жизни христианской. Гибнут, гибнут те, кто идет, не зная, куда идет, не зная, по верному ли пути идет. А таких чрезвычайно огромное большинство. Не думают о пути, о пути жизни, не думают, что идут к смерти, что после смерти откроется им вечность, не думают, что ждет их в вечности. И безпечно занятые повседневными своими делами, занятые по горло, занятые всецело и ни о чем кроме этого не думая, люди так безпечно идут день за днем, месяц за месяцем, год за годом, идут до самой старости. Люди не останавливаются, чтобы осмотреться кругом, найти приметы, указывающие, правильна ли их жизненная деятельность; идут, никогда не останавливаясь.

А чрезвычайно важно хоть когда-нибудь, хоть изредка остановиться, сесть и призадуматься: по правильному ли пути иду, а не заблудился ли я?

Этого не делает почти никто, идут, не останавливаясь, идут, не размышляя, живут как все, как принято жить. И часто-часто обычный путь приводит в болотную трясину. С каждым днем глубже и глубже грязь, по которой идут. Привыкают люди к грязи, привыкают идти по грязи, не замечают, что грязь им уже по щиколотку, дальше идут, и не замечают, что грязь уже по колено, и незаметно попадут в трясину по пояс, а там и по самое горло в трясину – трясину безсмысленную, не имеющую никакой цели, не имеющую высшего смысла, в греховную трясину жизни – и в этой трясине погибают.

Великий пост есть время чрезвычайно важное. Во время Великого поста так близко спасение, это такое благоприятное для нашего спасения время.

Посты установлены, чтобы люди остановились, оставили на короткое время житейскую суету, сели, призадумались, осмотрелись и решили, не заблудились ли, туда ли идут, куда надо. Для этого установлены посты. Воздержание от обильной, вкусной пищи содействует весьма и весьма тому, чтобы человек остановился, призадумался и осмотрелся.

Во время поста присутствуем мы на долгих великопостных службах, что как нельзя больше содействует этой цели.

Нужно всем при этом сознавать необходимость остановиться, оглянуться на себя. Редко мы смотрим на самих себя. Любим смотреть на других, пересуживаем их постоянно, их слова, их образ жизни; любим осуждать и злословить, а за собой не привыкли следить.

В Великий пост готовимся к исповеди, ко святому Причащению. Разве не надо посмотреть на самих себя, остановиться, оставить хоть на неделю житейскую суету и припомнить жизнь свою, начиная с раннего детства. Начните припоминать, как жили, что делали, припомните свои интересы, свои стремления, и оцените их. Когда прошли половину жизни, когда приблизились к старости, в ином свете, чем глазами молодости, видим, чем жили в пору детства, юности, молодости.

Если так углубитесь в себя, начнете припоминать все мелочи жизни, все ошибки, все дурные поступки свои, все грехи свои. Загляните в тайники сердца вашего и посмотрите, какие там гнездятся страсти. Сосредоточьтесь на этом. Если будете внимательно искать, какие змеи гнездятся в сердце вашем, змеи, которые его портят, если сделаете это с глубокой добросовестностью – непременно найдете, что там во множестве кишат змеи.

Трудно видеть самим себя, трудно видеть и сознавать собственные грехи, со стороны виднее. Мы не любим и не привыкли ценить достоинства ближних своих, но чрезвычайно зорки в наблюдении пороков, грехов окружающих нас. И все, кто нас окружают, кто нас близко знают, гораздо больше знают пороки ваши, извилины жизни вашей, чем вы сами.

Спросите их, пусть не хвалят, а обличают вас. Святые не переносили похвал и почестей, которые так любим мы; святые слушали с жадностью обличения и были благодарны обличавшим их людям.

Вспомните об этом и спросите, каковы вы, пусть другие помогут вам в анализе собственной вашей жизни, собственных грехов. С их помощью лучше подготовитесь к таинству исповеди, лучше, чем одни.

Многие идут на исповедь, совсем не подготовившись к ней, идут отбыть повинность. Положено по церковному уставу идти, вот и идут. Идут, не обдумывая, не останавливаясь на полчаса, не отвлекаясь от повседневной жизни. Ничего не достигнут они этим, разрешения грехов не получат. Получим прощение, когда глубоко обдумаем жизнь свою, все что делали в жизни.

Прочитайте десять заповедей закона Моисеева и девять заповедей блаженства и вдумайтесь в каждую. Вникните в свою душу и проверьте, против которых грешили, – и непременно найдете. Ибо против всех заповедей грешим. А когда начнем испытывать сердце свое по высшей Божественной мерке, которую требует Новый Завет, будем думать, приблизились или не приблизились к исполнению заповедей блаженства.

Подумайте, каково состояние вашего сердца. Если человек идет прямым путем во мраке и дебрях жизни нашей, весьма бдителен на этом пути, – если так ведет себя, изо дня в день стараясь исполнять Христовы заповеди, если основой жизни ставит стремление стать совершенным, как совершенен Отец наш Небесный, – будет подлинно изо дня в день обновляться, и этот процесс обновления станет ему самому заметным.

Вы заметите, что чем дальше, тем более станете мирными, кроткими, что прибавляется любовь в сердце вашем; увидите, что углубляется стремление к праведности. Почувствуете глубокий мир в душах своих, станете мало-помалу причастниками радости о Господе, той радости, которую стяжали все святые.

И, когда, так подготовившись, пойдете на исповедь, очистите грехи ваши, потом приступите ко Святому Причащению, получите великие дары Божественной благодати, ее же да сподобит вас всех Господь!

Аминь.

О рабстве и сыновстве Богу

Тако бо возлюби Бог мир, яко и Сына Своего Единороднаго дал есть (Ин. 3, 16). Дал для спасения нашего, дал для того, чтобы избавить нас от грехов наших, избавить от неправедности, от нечистоты нашей. Исполнил Сын Божий это величайшее дело, и спас всех нас, и научил нас, как должно нам жить, дал нам заповеди Свои святые.

Прославьте в сердцах ваших имя Христово! Помните, вложите это навсегда в сердца свои, что это величайшая милость Божия. Если так поступите, будете разумны, глубоко разумны, познаете правду и истину. Но недостаточно познать – надо исполнять, надо идти этим путем, а идти путем Христовым означает исполнять заповеди Христовы.

Вот когда вступите на трудный путь делания духовного, тогда все станете рабами Христовыми. Многим людям ненавистно слово «раб», не хотят быть никому рабами, стремятся к неограниченной свободе. А мы что же, неужели мы не захотим быть рабами Христовыми? Нет, нет, мы будем радоваться этому имени, радоваться, ибо вы знаете, что раб видит лицо господина своего, имеет с ним общение, раб говорит с господином, исполняет повеления его. И счастлив раб, если видит лицо господина всегда светлым и полным благоволения.

А рабы Христовы вступают в общение с Самим Христом, они тоже духовно зрят лицо Христово, они в молитве своей с Ним беседуют, с Ним говорят. Они, если достойны, если успевают в исполнении заповедей Христовых, входят в прямое общение со Христом и в этом духовном общении получают от Христа дивные и драгоценные внушения и наставления; они даже духовным ухом слышат Его, ибо умеет Христос говорить с нами.

Он говорит различным образом; Он говорит нередко словами Священного Писания, и это бывает так, что человек, полный веры во Христа, полный любви к Нему, читает смиренно, сосредоточивая весь ум свой на том, что читает; читает слова Священного Писания, и вдруг, внезапно некоторые из этих слов, точно молния, пронизывают ум его, и он со страхом и трепетом понимает, что Сам Бог говорит ему словами Святого Писания. Об этом свидетельствует внезапное душевное волнение, возникающее в душе его.

Бывает, что Бог говорит с людьми во сне. Во сне Он открывал Свои веления, Свои хотения патриархам и пророкам. Видите, рабы Христовы удостаиваются такого счастья, что входят с Ним в прямое общение, а когда достигнут такой степени духовного совершенства, что войдут в общение со Христом, то они перестают быть только рабами, они восходят на высшую ступень общения с Богом, общения со Христом, ибо когда Господь наш Иисус Христос увидел, что ученики Его, святые апостолы, уже глубоко-глубоко поняли и в сердце свое вложили Его слова, Его святое учение, увидел, что очистились они от скверны душевной и телесной, то сказал им Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его. Святые апостолы уже знали, что делал Христос и зачем делал. Но я назвал вас друзьями, потому что сказал вам всё, что слышал от Отца Моего (Ин. 15, 15).

Видите, Христос со степени рабства возвел их на высокую-высокую степень друзей Своих. А быть другом Христовым – это величайшее счастье; быть другом Христовым – это значит иметь непосредственное, постоянное общение с Ним, это значит получать от Него помощь, великую духовную помощь, которая дается, когда надо нам пройти все мрачные стремнины, и рвы, и пропасти мира. Он проводит нас повсюду невредимыми, как было со святыми апостолами.

Так бывает и со всяким христианином: когда раб Христов исполнит всё повеленное ему, тогда будет он возведен на высокую ступень друга Христова. И этого достигнуть всем возможно, это всецело зависит от вашей воли, от вашего усердия, от горячности вашей в стремлении к правде и добру, к достижению высокого звания друга Христова.

А когда достигнете этого, тогда и молитва ваша станет совсем не такой, как была молитва раба, молитва станет высокой, одухотворенной. И скажете вы вместе с апостолом Павлом, что: Не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: Авва, Отче! (Рим. 8, 15). Духом, Духом Святым взываем к Богу, как дети к отцу, чувствуя себя детьми Божьими. Так можем мы достигнуть уже в этой жизни великого счастья быть сынами и друзьями Бога.

А кто не внимает словам Его, кто презирает Крест Христов, для кого Кровь Христова не величайшее сокровище мира, тот да вспомнит, что ждет его, да вспомнит слова святого Симеона Богоприимца, сказанные им в день Сретения Господня: Се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий (Лк. 2, 34).

Было безчисленное множество падений людей, которые вступали в пререкания, не хотели смиренно принять в сердце свое великой истины о том, что Бог-Слово спас нас крестною смертью Своей. Для них Он стал камнем преткновения, камнем, о который споткнувшись, разбились они.

А для многих-многих, возлюбивших Христа и пошедших за Ним, Он стал Истиной, Путем и Жизнью. Они восстали из бездны греховной, они омыты Кровью Его Святой, они, по слову святого апостола Павла, стали Христовым благоуханием Богу в спасаемых и в погибающих: для одних запах смертоносный на смерть, а для других запах живительный на жизнь (2 Кор. 2, 15–16).

Запомните же это, будьте такими, чтобы и от вас для несчастных неверующих близких ваших исходило Христово благоухание, чтобы ни от кого из вас не исходил запах смертоносный в смерть.

Аминь.

«Никто не приходит к Отцу, как только через Меня»

Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня (Ин. 14, 6). Чрезвычайно важны эти слова Господа Иисуса Христа: они обличают всех тех, кто думает, что верует в Бога, а во Христа не верует.

Есть много людей, которые Евангелие отвергают, считают его собранием недостоверных повествований, чудесам не верят, в Божественность Господа Иисуса Христа не веруют, но говорят, что в Бога веруют.

Их, не верующих во Христа, не верующих в Божественность Его, Господь Иисус Христос обличает этими словами: Никто не приходит к Отцу, как только через Меня. К Отцу прийти, войти в общение с Отцом, молиться так, чтобы Господь услышал, можно только чрез Сына Его, чрез Господа Иисуса Христа.

Господь говорит дальше: Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего (Ин. 8, 19). Кто не знает Его, не знает и Отца. Суетна вера всех тех, кто говорит, что в Бога верует, а Евангелие отвергает, Христа не считает Сыном Божиим…. Верьте Мне, что Я в Отце и Отец во Мне; а если не так, то верьте Мне по самым делам (Ин. 14, 11). Мы должны веровать, что Господь Иисус Христос в Отце, и Отец в Нем. Что же значит, что Отец в Нем?

Это значит, что пребывал всегда в Нем Сам Бог Отец, Он был Едино с Отцом, был Вторым Лицом Святой Троицы. Надо в это верить безусловно. А если не так, то верьте Мне по самым делам.

Много-много дел сотворил Христос, свидетельствующих о Его Божественности, множество сотворил величайших чудес: мертвых воскрешал, слепорожденного исцелил, Лазаря воскресил четверодневного, по водам ходил, чудесно насытил многотысячные толпы народа – много великих дел Его. А с тех пор, как вознесся Господь Иисус Христос, прибавилось множество дел, которые были последствием Его дел, Его учения, Его пребывания на земле с нами. Были великие дела сотворены святыми апостолами. Во всю землю изыде вещание их и в концы вселенныя глаголы их (Пс. 18, 5; Рим. 10, 18). Проповедь о Христе прошла всю вселенную, все народы услышали голос апостолов, и вера во Христа победила мир, ниспровергла древнее язычество, стала новой основой жизни человеческой, жизни христианской.

Разве не поразительны дела святых мучеников, которые жизни своей не пожалели ради веры в Господа Иисуса Христа? Разве не поразительно безмерное изобилие благодати Святого Духа на тех, кто возлюбил всем сердцем Господа Иисуса? Разве не сияет эта благодать в мире и до сих пор? Дела, которые сотворил Христос, которые сотворили апостолы, которые сотворили святые мученики, великие преподобные, великие святые, разве не свидетельствуют с необычайной ясностью о Божественности Господа?

Разве могли бы эти дела быть совершены, если бы начало их не было положено Самим Сыном Божиим, Который Одно с Отцом? Итак, если не веруете словам Христовым, не веруете написанному в Евангелии, верьте делам Его. Отвергать эти дела дерзко и безумно. Все, кто против Христа, полны этого отрицания и полны дерзости.

Мы же, смиренные христиане, малое стадо Христово, будем безусловно верить каждому слову Евангелия, будем верить, что к Богу Отцу нельзя прийти иначе, как чрез Единого с Отцом Сына Божия, как с помощью веры в Него. Будем верить в Него хотя бы по делам Его, и тогда благодать Святого Духа осенит сердца наши.

Аминь.

Слово «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь во Мне пребывает, и Я в нем»

Что это значит: пребывает в Господе Иисусе Христе? Это значит, что Господь пребывает в тех, кто достойно причащается Тела и Крови Его. Пребывать во Христе – это значит быть в самом тесном общении с Ним.

Если говорить об отношениях человеческих, знаем, что самым тесным образом связаны люди между собою, когда соединены они союзом любви: горячо любящие друг друга супруги, дети, любящие своих родителей пребывают друг в друге, их сердца бьются воедино, их мысли направлены в одну сторону, живут они одним духом.

Подобно этому, пребывать во Христе значит жить Его учением, проникнуться всецело Его Святой любовью, Его заповедями, проникнуться той любовью, которая побудила Его сойти с неба и нас спасти.

Общение с Истинным Богом может, конечно, быть только духовным общением, общением любви. Если Господь Иисус Христос говорит, что и Он пребывает в тех, кого достойно причащает Он Тела и Крови Его, то это значит, что любовью Христовой озарится сердце такого человека, что наполнится сердце это Духом Святым – это будет глубокое и неразрывное общение любви.

Дух животворит, плоть не пользует нимало. Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь (Ин. 6, 63). Животворит только Дух, ибо Дух царит над плотью. Духом управляются все функции органов нашего тела. Если Дух могуч, свят, исполнен любви, это управление плотью будет благодатным.

Знаем удивительные примеры из жизни святых, из жизни великих постников, которые ели только один раз в неделю. Казалось бы, с точки зрения научных сведений, люди, которые питались, как Иоанн Предтеча, только акридами и диким медом, люди, которые как преподобный Антоний Сийский, как преподобный Серафим, питались годами одной травой, должны были быть чрезвычайно истощены, жизнь их должна сократиться.

Но это не так: «Физиология говорит одно. Дух – другое». Такие великие постники и подвижники, которые жили под землей, которые совершенно не дышали свежим воздухом, которые, подобно подвижникам Киево-Печерской Лавры, жили в пещерах и никогда не видели солнечного света, столь необходимого для организма, эти люди, вопреки законам физиологии, жили по 100 и более лет.

Их животворил Дух, животворили слова Господа Иисуса Христа, а Господь говорит: Не о хлебе единем жив будет человек, но о всяцем глаголе исходящем изо уст Божиих (Мф. 4, 4). Это самая глубокая, самая великая основа жизни – оживотворение Духом.

Кто оживотворяется Духом, кто становится в глубокое, тесное общение с Господом Иисусом Христом, кто живет во Христе, тот – над законами природы. Узнаёт он в сердце своем, что имеет тесное общение со Христом. Как узнаёт?

Узнаёт это по тому, что сердце его наполняется радостью, радостью, которой не знают люди, не живущие Духом, узнаёт по тому, что любовь святая возрастает и возрастает в нем, что исполняет он заповеди Христовы.

Будем же жить так, чтобы животворил нас Дух, будем жить так, чтобы жил в нас Христос и мы жили во Христе!

Аминь.

«Прииде пост – мати целомудрия»

«Прииде пост – мати целомудрия». Под целомудрием обыкновенно понимают только победу над плотскою похотью, но это, конечно, не единственная страсть. Страстей весьма много, и нужно каждую знать, чтоб следить бдительно за ними. Кроме страсти подчревной – самой злой, самой сильной, самой опасной, есть весьма сильная страсть – чревоугодие и пьянство.

Человек, который всегда без меры насыщается, все стремления свои направляет к тому, чтобы иметь пищу вкусную и обильную, который пьет без меры, часто бывает пьян – человек этот должен постом побеждать страсть чревоугодия и пьянства.

Есть страсть чрезвычайно опасная – страсть гордости, болезнь свойственная, главным образом, высокопоставленным, высокоодаренным людям, имеющим влияние. Превозносятся они над всеми, гордятся одаренностью своей, умом, талантом, высоким положением, знатным происхождением; уничижают прочих, на всех других людей смотрят свысока. Но не думайте, что только высокоодаренным свойственна страсть гордости – каждому человеку, хоть не в такой мере, как этим выдающимся людям, свойственна она, решительно каждому человеку: каждый ставит себя выше других, никто не хочет считать себя последним, как требует смирение.

Гордость проявляется по малейшему поводу, часто мелкому, глупому. Гордость часто основывается на воображаемых достоинствах, которыми в действительности не обладаем: часто ошибочно судим о себе, кажется нам, что обладаем достоинствами, а людям видно со стороны, что мы ими вовсе не обладаем.

Такая мелкая гордость то же, что гордость великих и знатных мира, – она только более мелка.

Есть еще страсть честолюбия и тщеславия. Любим мы, чтобы хвалили нас, стремимся занимать общественное положение, которое сопряжено с честью; любим, чтобы кланялись нам, чтобы почитали нас, считали достойными.

В этой страсти Господь резко обличал фарисеев и книжников, которые любили молиться на перекрестках улиц, носить длинные одежды, предвозлежать на пиршествах, любили, чтобы говорили им: «Учитель, учитель» и низко кланялись, любили напоказ выставлять свое благочестие. Такое тщеславие свойственно каждому, буквально каждому человеку. Есть и другие страсти, о которых много еще предстоит говорить.

Пост – мать целомудрия. Пост освобождает нас от плотских страстей, помогает освободиться и от всех других страстей. Прежде всего, именно тем, что человек смиряет свое чрево, заставляет себя меньше угождать чрезмерным требованиям его. Если человек имеет возможность пресыщаться, он всегда пресыщается. Мало едят только те, у кого мало пищи. К пресыщению стремятся почти все. Постом лишаем желудок наш его безмерных требований и облегчаем его. Пост – повод для всякого воздержания. Если постоянно смиряем страсть чревоугодия, научимся смирять и другие страсти. Проходим школу воздержания. Как во время поста смиряем страсть чревоугодия и пьянства, так научаемся смирять и другие страсти. Не только одним постом смиряются страсти наши, смиряются не в меньшей мере, чем постом, усиленной молитвой.

Все преподобные, все отшельники, все святые, всегда, всю свою жизнь, большую часть времени проводили в молитве. И молитва, привлекая мысль и сердце их к высшему, возносила сердца их горе, отвлекая от всего земного, смиряя все их страсти.

Молитва приучала их быть всегда сосредоточенными, не такими рассеянными, как мирские люди, у которых и мысли блуждают, и желанья блуждают, как птицы, которые летают все время туда и сюда, как мухи, которые кружатся летом повсюду.

У преподобных дела их, мысли их, чувства их были отвлечены от этого рассеяния, сосредоточены на мысли о Боге, о заповедях Его, о глубоких истинах веры, о греховности своей. И молитва вела всех к глубокому и постоянному покаянию.

В течение Великого поста богослужения дольше, все богослужения не похожи на обычные богослужения. Они проникнуты глубоким смирением, все богослужение обставлено иначе, чем в обычное время. Песнопений мало, все больше чтение, чтение и чтение. Светильников возжигается гораздо меньше, чем в прочие дни, свободные от поста. Много земных поклонов. Много раз повторяется великая молитва Ефрема Сирина, так всех располагающая к смирению, к сознанию греховности.

Если отшельники святые, преподобные проводили жизнь в молитве и посте, нужно вам хотя бы в течение поста хоть немного пожить жизнью, похожей на жизнь посвятивших себя Богу. Молитва, соединенная с постом, располагает к покаянию, подготовляет к исповеди и ко Святому Причащению.

Подготовим себя к великим Таинствам постоянным хождением в храм. Нельзя приходить, как многие приходят теперь, мимоходом к Святым Таинствам: в церковь не ходили, были заняты повседневными делами своими.

Церковь ни на кого не возлагает повинности, каждый должен добровольно, по влечению своего сердца прийти к великим Таинствам, подготовившись усердно молитвой церковной. Сплошь и рядом бывает так, что приходит человек и говорит, что ему надо сейчас же исповедаться и причаститься, ему некогда, ехать далеко. Если некогда, лучше не ходи вовсе, не изображай только подобие покаяния – такую исповедь я запрещаю, ибо надо готовиться благоговейно, усердно готовиться к великому Таинству.

Должны вы хоть одну неделю посвятить великому Таинству, оставив все повседневные дела свои. Сосредоточить надо сердце свое, мысль свою на Божьем, на высшем, и подготовить себя к великому Таинству Покаяния и Причащения.

Проникнитесь этой мыслью, помните, и отнеситесь к говенью так, как должно. Запомните слышанное и не приходите ко Святому Причащению не подготовленными.

Помните слова Павловы: Кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем (1 Кор. 11, 29).

Да не будет этого ни с кем из нас! Да все приступим ко Святой Чаше, достойно подготовившись постом и покаянием!

Аминь.

О посте

Завтра Великий пост, и о посте буду говорить. Скажете: зачем тебе говорить о посте, и так много-много времени постимся, давным-давно у нас Великий пост. Что же, не надо говорить? Очень надо, очень надо!

Пост, которым постились вы до сих пор – Божие наказание, а пост, который завтра начнется, – пост святой, установленный Святой Церковью, – не наказание Божие, а благодать Божия, милость Божия.

Тот пост, которым поститесь уже давно, никакой награды не даст, ибо награда от Бога бывает только за доброе произволение, а если поститесь по необходимости, не можете питаться лучше – это не от вашего произволения.

Бог принимает добрые дела, которые исходят из своей воли, от доброго произволения вашего, принимает те добрые дела, которые творятся от усердия усилиями и трудом; а в посте, которым поститесь, ни ваших усилий, ни усердия вашего нет, нет труда – нет награды за пост вынужденный, за пост, посланный Богом в наказание: в нем нет никакой заслуги. В это вникните, это запомните.

О каком посте истинном буду я говорить? О том, который установил Сам Господь Иисус Христос, ибо знаем, что когда пришли книжники и фарисеи и стали укорять Его, что ученики Христовы не постятся, Он ответил им: Могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними Жених? Но придут дни, когда отнимется у них Жених, и тогда будут поститься (Мф. 9, 15).

Давно, давным-давно отнят этот Святой Жених, Жених Церкви Христовой, Глава Церкви, давно вознесся от нас на небо. Слова Его вечны, и если сказал, что будут поститься, то должны поститься. А разве Он Сам не подал пример поста, разве не постился 40 дней и 40 ночей перед тем, как начал Свое Божественное дело спасения человечества? Разве не постились Моисей и Илия перед тем, как вступить в непосредственное общение с Богом? Как и Сам Господь, постились они 40 дней и ночей. Вот нам пример. О силе поста, о великом значении его свидетельствует книга святого пророка Ионы. Был город Ниневия, полный несметных богатств, но грехами своими, нечестием своим ниневитяне подвигли Бога к тому, что изрек Он страшное прещение и осудил Ниневию на истребление. Послал Своего пророка Иону в город Ниневию, чтобы сказать людям, что ждет их страшное разрушение, истребление народа.

Как же принял народ ниневийский это предупреждение пророка? Народ содрогнулся, прежде всего, царь ниневийский пришел в ужас, и все поняли, что нужно покаяться пред Богом в тяжких грехах своих. По приказу царскому был наложен трехдневный пост не только на всех людей, но и на весь скот. Никто не смел ни есть, ни пить. Царь снял свои драгоценные одежды, облекся во вретище, сел в пепел и слезно каялся пред Богом, с потоками слез просил прощение у Бога. И это покаяние спасло Ниневию: за этот пост и покаяние Господь помиловал Ниневию, отменил приговор о разрушении ее. Видите, как велика сила поста!

Разве можем ко всему, что установил Господь, относиться невнимательно, тем паче с презрением, забвением? Не можем, ибо всякое слово Христово – слово Божие – полное Божественной силы, полное совершенной истины. Пост – дело великое, дело спасительное, угодное Богу.

Слышали евангельское повествование, что когда Господь Иисус Христос после преображения сошел вниз, увидел Он толпу народа, шумевшую и спорившую. Говорили о том, что апостолы Его не могли исцелить отрока бесноватого. Господь исцелил его. Когда апостолы спросили Его, почему не могли они исцелить бесноватого, Он сказал им: Сей род изгоняется только молитвой и постом. Бесы бегут от поста. Пост противен бесам, пост нестерпим для них, невыносим.

Скажите, разве мало таких людей, для которых пост тоже ненавистен, которые начало поста встречают с ропотом? Как будут они отказывать себе в пище? Есть немало ропщущих среди нас, которые говорят, что не нужен пост, что не пищей и питьем угождают Богу, а добрыми делами. Это грубое лицемерие. Кто не постится и вообще не желает угодить Богу, все отвергают пост – отвергают неверующие, отвергают лютеране, отвергают сектанты.

А для нас пост должен быть великим и святым установлением Христа. Неужели кто-либо уподобится бесам, которые бегут от поста, которым нестерпим, невыносим пост? В отвержении поста уподобиться бесам, самим бесам – подумайте над этим! Низко склоните головы свои и покайтесь в том, что не соблюдали пост.

Знаете, что творится в государстве нашем: весь народ почти поголовно забыл о посте; лишь ничтожное количество людей помнят и соблюдают пост. Как это страшно! Это значит проявлять неуважение ко кресту Христову.

Так ли было всегда в стране нашей? В древние времена было совершенно не так: весь народ постился, начиная от древних благочестивых царей, которые не пропускали ни одной службы церковной. Тогда и детей воспитывали во всех установленных Церковью правилах, с пеленок внушали им о посте, о святости его, его необходимости, и малые дети постились наряду со взрослыми.

А теперь есть ли что подобное? Выросло поколение молодое – безбожное, которое не хочет и знать о посте, не хочет слышать о Боге.

А ваши дети, христианские дети, неужели тоже вырастут такими? Разве не надо, чтобы выросло новое поколение, воспитанное в страхе Божием, в вере во Христа, в покорности всех установлениям Церкви? Разве не надо, чтобы дети ваши во тьме сияли, как яркие звезды? Если не воспитаете так детей, тяжкий ответ дадите пред Богом.

Почему необходим пост, в чем сила его? Постясь, воздерживаемся от тех требований, которые предъявляет чрево наше, воздерживаемся от того, к чему чрево всегда стремится: от обильной, сытной пищи.

Когда начинаем поститься, отказываем чреву в исполнении его требований, начинаем питаться скудно, научаемся первой степени воздержания.

А когда научимся воздерживаться от требований чрева, научимся воздерживаться и от других требований плоти нашей. А все грехи наши исходят от плоти. Плоть тянет нас к земле, мешает духу нашему возноситься к Богу, как цепями, приковывает нас к земле, к материальному. Если в святом посте приобретаем привычку воздерживаться от требований ненасытного чрева, научаемся и всякому другому воздержанию: научаемся сдерживать язык, готовый на всякую скверну – на оскорбление, на пересуды, на осуждение. Приобретаем власть над нашим языком, власть над жестокими и постыдными стремлениями наших подчревных органов. Научаемся воздерживаться не только от блуда явного, но и от блуда и прелюбодеяния в мыслях наших. Начав с обуздания одной страсти при постоянном упражнении, постепенно достигаем великой цели – обуздания всех страстей, всех похотей. Это ли не великая и святая задача?

Мы сотворены, чтобы стать подобными Богу, сотворены быть причастниками Божественного блаженства в жизни вечной. Как удостоимся этого блаженства, если не очистим сердца наши, не обуздаем ненасытную плоть нашу?

Пост – великая школа всякого воздержания, одно из труднейших и великих дел человеческих. Всякому трудному и великому делу научаемся постепенно, неустанными упражнениями. Вот и нужно начать обуздывать плоть нашу с обуздания чрева нашего. Начнем постепенно, чтобы по окончании поста, очистив свою плоть святым покаянием, встретить великий день Воскресения Христова чистыми и непорочными пред Богом, чтобы омылись мы святой баней покаяния.

Пост служит преддверием покаяния, необходимым спутником его. Когда будем поститься, пост будет напоминать о необходимости святого покаяния. Если поймем необходимость соблюдать пост и все выполним пост, получим великие блага, поймем, как нужен пост, побуждающий к великому покаянию.

Надо знать, что все чистые люди, глубоко возлюбившие Господа, никогда не относились к посту с отрицанием – все святые подвизались в посте.

Начиная поститься, они не горевали, не печалились, как при начале неугодного, а радовались. И когда появлялась в сердце их такая радость, тогда прилеплялись они к посту, постились и постились всю жизнь, ибо чувствовали, какую силу благодати дает пост.

Бесы бегут поста, трепещут поста, а святые бегут к посту, спешат к посту, радуются ему, ибо дает пост глубокую, ничем не прерываемую радость – радость о Господе Иисусе Христе, радость о Духе Святом.

Этой радости да сподобит всех нас Господь и Бог наш Иисус Христос!

Аминь.

Слово на вечерне Прощеного Воскресенья

Начинается покаяние, святое и великое покаяние. Как надо начать его, этому научает Сам Господь Иисус Христос, ибо сказал Он: Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный; а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших (Мф. 6, 14–15). Видите, какое безусловное требование, какое необходимое условие: не простит Он нам, если прощать не будем.

Как исполнит Он прошение наше в молитве Господней? Именно так оставит нам долги наши, как мы оставляем должником нашим. Если простим от всего сердца – и Он простит; если не простим, – и Он не простит, ибо слова Его непреложны. Закон прощения ближним – великий, святой закон.

Может ли человек, подлинно преданный Богу, любящий Христа и идущий за Ним, может ли такой человек таить в сердце своем зло? Конечно, нет! Если таит зло, нет любви в сердце, значит, совсем, совсем не исполняет он закона Христова, закона любви. Ибо заповеди: Не укради; Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна; Не пожелай жены искреннего твоего и все другие заповеди заключаются в одной: Люби ближнего твоего, как самого себя.

Любовь – исполнение закона. Разве не зло творим мы ближнему, если не прощаем грехи его? Разве это любовь, разве не значит, что не исполняем мы заповедей Христовых? Как же смеем каяться, приходить к Святой Чаше?

Ныне установлен Церковью обряд прощения – Прощеное воскресенье. Вы пришли во множестве, чтобы исполнить этот обряд; пришли не только потому, что сегодня торжественное богослужение, что интересует это богослужение вас, а потому, что хотите исполнить обряд прощения.

Всякий обряд должен быть выражением того, что в сердце человека. Если Церковь призывает исполнить этот обряд, то напоминает этим нам, что в сердце должна исчезнуть злоба, ненависть против братьев наших, ближних наших, подлинно от всего сердца должны мы простить ближним.

Не только нужно кланяться в землю и целовать – нужно, чтобы из сердца изливалось искреннее прощение и просьба о нем. Это великое дело, за неисполнение которого Господь отвергнет нас, не простит и наши грехи.

Вчера праздновали мы память святого Никифора, который жил в одном из малоазиатских городов. Был он в дружбе с Саприкием – священником. Они были истинными друзьями, но, как нередко случается, дружба их превратилась в ненависть: пресвитер возненавидел Никифора. Никифор смиренно просил прощения, неотступно ходил за Саприкием и просил простить. Саприкий не прощал. Настало гонение на христиан. Священника подвергли истязаниям и мукам – он претерпел их. Когда его повели на казнь, несчастный Никифор побежал вслед и бросился на колени, умоляя: «Мученик Христов, прости меня!» Саприкий и тут не простил. Пришли на место казни, шел и Никифор. Когда должны были отсечь голову Саприкию, он вдруг закричал, что готов отречься от Христа – и отрекся: благодать Божия оставила его, потому что он не простил. Никифор исповедал свою христианскую веру и просил убить его вместо Саприкия. Он причтен к лику святых. Так безмерна сила прощения, так страшен ужас непрощения грехов ближним нашим!

Много ли нужно для прощения? Сказать четыре слова: «Брат мой, прости меня!» Просто, но язык не поворачивается у людей их произнести. Кто держит язык? Сам диавол, ибо он знает, как велика сила прощения, сила исполнения закона Христова. Диавол держит язык, и мало-мало таких, которые могут разорвать эти путы, могут промолвить эти простые четыре слова.

Если хоть раз попробует человек произнести эти слова, то начнет сразу преображаться сердце его, сейчас же почувствует тихую радость. На устах его появится чистая, кроткая улыбка, мир Божий сойдет в сердце его. Если два-три раза поступит так, привыкнет просить прощения у ближних своих, тогда будут развязаны путы языка его, и с каждым разом легче и легче будет ему произнести эти слова.

Нужно не только прощать, но и просить прощения. У монахов испрошение прощения – первая и священная обязанность. Каждого новоначального монаха старец научает произносить эти слова.

Все монахи должны на любой укор, оскорбление, даже удары ответить поклоном и словами: «Прости меня!» Были монахи, проникнутые насквозь этой заповедью прощения, были такие, на которых возводили тяжкие обвинения в разврате, в соблазне женщин. Когда призывали к ответу такого монаха, он не оправдывался, низко склонял голову и говорил: «Простите, братие!» Бывало так, что непривыкший себя оправдывать до конца жизни жил под клеймом развратника и блудника. Лишь перед смертью или после смерти открывалась невинность его.

Приступим же к искреннему взаимному прощению; будем помнить, что нельзя приступать к покаянию, нельзя начинать пост, не исполнив этого требования Христова. Пришло время пробудиться от сна, сна греховного, в котором мы забыли о покаянии, о прощении. Пришло время вступить на светлый путь покаяния и поста.

Ночь прошла, а день приблизился (Рим. 13, 12). Ночь прошла, день приблизился: прошла ночь неведения, ночь, в течение которой мы жили во тьме, в глубокой тьме, пока не рассеял ее Христос, пока не взошло Солнце Правды. Приблизился вечный день блаженства – блаженства праведных в общении с Богом.

Приготовимся к этому дню, отринем сон, потянемся всеми силами души нашей к Солнцу Правды – Христу Богу нашему, простивши ближним согрешения – и благословит вас Господь и простит нам согрешения наши!

Аминь.

Слово в Неделю о Страшном Суде

Неделя Страшного Суда – третья из недель, подготовляющих нас к Великому посту, подготовляющих нас к покаянию, к тому делу, важнее которого нет для христианина. Вне покаяния нет жизни, нет жизни вечной.

В первую неделю Господь притчей о мытаре и фарисее нас научает, как надо молиться, как надо быть смиренными.

Во вторую неделю научает нас притчей о блудном сыне, чтобы мы никогда не отчаивались; научает, как надо поступать всякому грешному, как надо всегда помнить о милосердии Божием, помнить, что если обратимся к Богу с искренним покаянием, получим разрешение грехов наших.

В третью неделю Господь ставит пред нами страшную картину Суда, нас ожидающего. Но Господь Иисус Христос сказал, что пришел не судить, а спасти мир. Так было при первом пришествии Его, когда пришел Он на землю, чтобы Кровью Своею спасти мир – тогда не было Суда. Во второе пришествие Его будет страшный, справедливый суд – Суд всему миру.

Откуда знаем мы об этом, откуда знаем о том, что ждет нас Страшный Суд? Знаем от Самого Господа Иисуса Христа и от Его святых апостолов Петра, Иоанна, Павла – все они говорят о Страшном Суде.

Есть в Евангелии слова Самого Господа, не оставляющие ни малейшего сомнения, что надо ждать Страшного Суда: Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут (Ин. 5, 25).

Дал Ему Отец силу всех воскресить, дал власть произвести Суд, потому что Сын Человеческий искупил мир Кровью Своею безценной. Ему дан Суд над всеми нами. Настанет время – когда, не знаем, может быть очень скоро – когда во второй раз придет Господь, придет судить мир, судить Страшным Судом, о котором святой апостол Петр говорит во Втором соборном послании: Если Бог ангелов согрешивших не пощадил, но, связав узами адского мрака, предал блюсти на суд для наказания, и если не пощадил первого мира… когда навел потоп на мир нечестивых…. то, конечно, знает Господь, как избавлять благочестивых от искушения, а беззаконников соблюдать ко дню суда, для наказания (2 Петр. 2, 4–5, 9).

Все добрые, все милосердные, все любящие Христа, идущие по указанному Им пути, с радостью, с нетерпением ждут избавления от всех ужасов, от зловония жизни земной – ждут с упованием. Но огромное большинство людей вовсе не ждут Страшного Суда и не верят в то, что он будет. А придет время – поверят, когда услышат глас трубы Архангела и, трепеща, предстанут пред Вечным Судией. Таких неверующих, которые отрицают существование духовного мира, отрицают безсмертие души, было во все времена и во времена древние, и немало.

Много, безконечно много среди нас теперь, как было и тысячу лет назад, людей, говорящих то, что записано в Книге Премудрости Сына Сирахова: Случайно мы рождаемся и потом будем как небывшие, и дух наш разольется, как воздух (Сир. 5, 7).

Вообразили себе, что смертью все кончается, а не кончится – будет Суд. Говорят, как говорили древние: «Где обетование пришествия Его? Ибо с тех пор, как стали умирать отцы, от начала творения все остается так же». И они не ждут, совсем не ждут второго пришествия Господа Иисуса Христа. Как ни страшно это, как ни жаль погибающих, но что же делать? Пусть не ждут – и погибнут. А мы ждем, ждем того Страшного Суда, о котором Господь Иисус Христос говорил в таких словах: Соберутся пред Ним все народы – и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов. И поставит овец по правую сторону, а козлов по левую. Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте царство, уготованное вам от создания мира. Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня. Вот что будет, вот как это страшно!

Какой трепет, какой ужас услышать страшные слова: Идите от Меня в огонь вечный, идите от Меня в муку вечную. Какой это ужас!

А есть множество людей, которых не ужасает возможность услышать эти слова, ибо говорят они: что за огонь вечный? что за сказка такая? неужели будем гореть вечным огнем? Конечно, это не тот огонь, который видим, когда горят дрова или уголь – это огонь иной, уготованный диаволу и ангелам его. А ведь они духи безплотные, им страшен не огонь материальный, а какой-то нам неизвестный, другой огонь. Уготована им вечная мука в этом огне, а вместе с ними и тем, кого поставил Господь по левую сторону от Себя. «Как же это, – говорят дерзкие люди, – разве будет справедливо, чтобы люди, которые нагрешили за короткую жизнь, были осуждены на вечные мучения?»

Многие возмущаются словами Христа о вечных муках. А есть ли основание возмущаться? Кто глубоко понимает, в чем будут состоять вечные мучения, не находят в вечности их ничего несправедливого. Посмотрим, за что будут праведники Богом прославлены, а грешники осуждены.

Слышали вы из Евангелия, что Господь будет говорить только о делах милосердия, которые праведники совершили, а грешники совершить не хотели. Почему говорится о делах милосердия? Святой апостол Павел говорит другое: что в муку пойдут все лжецы, клятвопреступники, прелюбодеи, блудники, злоязычные.

Господь об этом не говорит, говорит только о делах милосердия и немилосердия. Почему так? Потому, что милосердие – первое, самое необходимое, самое яркое свидетельство о том, что в сердце человека живет любовь, святая любовь, которой учит Господь Иисус Христос, та любовь, о которой Он говорит так много, которая проявлялась во всех святых делах Его и чудесах.

Святой апостол Иоанн говорит, что Бог есть Любовь, и, следовательно, Бог требует от всех нас любви, ибо Господь Иисус Христос сказал: Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный. И, конечно, прежде всего, надо быть совершенным в любви. Жить так, чтобы вся жизнь, все дела наши были проникнуты одной любовью; во всех поступках, во всех делах руководиться великой святой любовью.

Если так, постараемся, прежде всего, возлюбить всем сердцем, и всем помышлением, и всей крепостью Бога нашего, а вслед за Ним возлюбим, как самих себя, ближних наших. Только тогда исполним мы волю Христову; так мы начнем приближаться к Божественному совершенству. Любовь, которой будем руководствоваться на пути нашем, в сердцах наших будет возрастать и возрастать. Благодать Божия будет укреплять ее в сердце нашем. Будем проникаться святой любовью и святым милосердием.

Будем творить дела милосердия ближним нашим, которые Господь Иисус Христос принимает как дела милосердия, сказанные Ему Самому, дела, за которые получат праведники радость безмерную и нескончаемую – услышат глас Сына Божия: Приидите, благословенные Отца Моего.

Если мы шли путем святым, путем Христовым, и Господь уже в этой жизни умножил нашу любовь и сердца наши стали полными любви, то будет нам место у Престола Божия, и узрим Самого Бога, и будем иметь вечное общение с Ним. Будем безпрестанно возрастать в любви и познании Бога. В этом будет состоять вечное блаженство праведников.

Что сказано о людях, никогда не творивших дел любви, никогда никого не одевших, не накормивших, не приютивших, не посетивших в болезни и темнице? Если так поступали, то были чужды любви, это значит, были чужды Богу-Любви. Если нет в сердце человека любви, то чужд он Богу. Что же будет с несчастным человеком, который отверг путь любви и предпочел путь зла? С ним будет невыразимо ужасное, тяжкое: он попадет в общение и власть тех, кто в самые древние времена отверг Бога-Любовь, Его власть над собой, кто захотел жить своим разумом, идти своим путем. Это диавол и ангелы его, которые восстали против Бога и стали врагами Его.

Когда человек отвергнет путь Христов, презрит Его, то будет жить, творя волю свою, на самом деле волю того, в чью власть попал – волю отца зла, ненависти и нечистоты.

Встречали вы в жизни, видели людей, которых со страхом и трепетом можно назвать осатанелыми, людей потерявших образ Божий, ненавидящих Бога, отвергающих Его власть над собой, идущих по пути зла, а не по пути добра и милосердия.

Если их дух при жизни укрепился во зле, в нечистоте, в отвержении Христа и заповедей Его, то что же сделать с ними Богу? Господь Иисус Христос пришел, чтобы всех спасти, но насильно Он никого не спасает, Он дал все возможности, все средства, Он всем помогает идти по пути добра. Если, избирая свой путь, отвергаем Его и предпочитаем путь, указанный врагом рода человеческого, то Господь оставляет нас, совсем оставляет, и попадаем мы всецело во власть диавола.

Что же может быть другое для этого несчастного человека, кроме общения с диаволом, которого избрал своим вождем? Будет он жить в вечном, постоянном общении с диаволом и ангелами его, которые тоже осуждены будут. А жить вечно в общении с диаволом и бесами – это и есть мука вечная.

Скажите, что же здесь несправедливого? Этот путь грешники избрали сами, отвергли путь Божий, пошли за диаволом: отвергли любовь и милосердие, служили плоти, страстям и похотям своим, укрепились во зле и нечестии. Не Бог осудил их на вечную муку – они сами себя осудили. Да не дерзнет же никто говорить, что Бог несправедлив, если осуждает их на муку вечную! Сами, сами осудили себя на вечные мучения, не хотели идти праведным, узким путем, не хотели тесными вратами войти в Царство Небесное.

Есть и среди христиан люди чрезвычайно безпечные, уповающие на милость Божию, говорящие: «Я слаб, а Господь милостив, помилует меня». Они продолжают грешить, забывая, что не только милосерд Господь, но и всеправеден, требует воздаяния за добро, воздаяния за зло.

Пусть никто не утешает себя надеждой, что Страшный Суд не будет страшен. Пусть вспоминает о всех святых, которые, не имея тяжких грехов, считали себя великими грешниками и трепетали пред мыслью о Страшном Суде. Знаем великого преподобного Ефрема Сирина по его удивительной великопостной молитве Господи и Владыко живота моего. Он был великим святым и праведным человеком. И он пишет: Вспомнил о Страшном Суде и вострепетал…

Аминь.

«О горнем помышляйте, а не о земном»

Итак, если воскресли со Христом, то ищите горнего, где Христос сидит одесную Бога; о горнем помышляйте, а не о земном (Кол. 3, 1–2).

На каждой литургии слышите возглас: Гор!е имеем сердца. Сердца наши должны быть обращены всегда горе, всегда ввысь, всегда к Богу. Есть много животных, которые ползают на брюхе: ползают змеи, и ящерицы, и жабы, ползают крысы и мыши. И есть множество людей подобных им, которые всегда пресмыкаются, ищут только того, что дает грязная земля, которые не гнушаются пресмыкаться и пред людьми, хотя носят великое звание христиан.

Есть животное, никогда не поднимающее голову к небу, считающееся нечистым животным, у которого так устроена шея, что не может оно поднимать головы вверх, шея его всегда опущена, всегда роет землю тупым рылом с пятачком. Есть люди, подобные этому несчастному животному, люди, которые всегда роются в земле и навозе, никогда не поднимают головы, не поднимают головы к небу.

Есть и другие животные: гордый могучий конь, величественный лев, всегда высоко держащие голову свою, внушающие почтение видящим их, ибо высоко держат они голову и не обращена она к земле. Есть орлы, парящие под небесами, купающиеся в облаках и лучах солнца, гнезда свои устраивающие на высоких скалах. Есть люди, подобные им, люди, сердца которых всегда обращены горе, всегда стремятся ввысь, которые ненавидят навозную землю, не терпят пресмыкания по земле.

Таковы были все святые, таковы были мученики Христовы, не склонявшиеся пред страшными угрозами и потрясающими душу мучениями, все переносившие, чтобы не опуститься до земли, чтобы с высоко поднятой головой вознестись к Богу.

Почему должны всегда возносить к небу, горе, в Божественную высь сердца наши? Потому что вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге. Вы умерли для жизни земной, вы стали неспособны пресмыкаться по земле, ползать на брюхе, пресмыкаться пред людьми, совсем умерли для этой низкой земли в великом Таинстве Крещения, умерли, когда обратились всем сердцем к Богу, когда возлюбили Господа нашего Иисуса Христа, тогда жизнь ваша стала сокрыта со Христом в Боге.

Жизнь стала полна тайны. Откуда тайна? От Святого Духа, который вселился в сердца ваши. Со Христом в Боге сокрыта жизнь тех людей, которые перестали ползать по земле. Когда же явится Христос, Жизнь ваша, тогда и вы явитесь с Ним во славе, с высоко поднятой головой, осиянные праведностью, сияя величием веры в Бога, во Христа.

Итак, умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, страсть, злую похоть и любостяжание, которые есть идолослужение. Тогда вы будете чисты, не будете пресмыкаться по земле, тогда сердца ваши вознесутся горе, да не будет той мерзости о которой говорит святой апостол Павел – блуд, нечистота, страсть, злая похоть и любостяжание, которые есть идолослужение.

Тогда сердца ваши будут вознесены всегда ввысь к небу, где на Престоле Божием со Отцом и Святым Духом вечно восседает Господь наш Иисус Христос. Ему же слава и держава во веки.

Аминь.

«Не судите, да не судимы будете»

Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или как скажешь брату твоему: «Дай, я выну сучок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно? Лицемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего (Мф. 7, 1–5).

И что же: запрещает ли Господь Иисус Христос говорить, что прелюбодеец грешит, запрещает ли говорить, что убийца, вор, грабитель достойны осуждения? Нет, не запрещает Господь всего этого. Господь Иисус Христос запрещает другое. Он запрещает то же, что запрещает и святой апостол Павел: А ты что осуждаешь брата твоего? Или и ты, что унижаешь брата твоего? Все мы предстанем на суд Христов (Рим. 14, 10). Видите, и святой апостол Павел решительно запрещает суд над братом своим, но он же в посланиях к Тимофею говорит: Обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением (2 Тим. 4, 2) и согрешающих обличай перед всеми (1 Тим. 5, 20).

Вся 23-я глава Евангелия от Матфея – грозная речь обличения: Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры (ст. 15). Господь Иисус Христос в довольно резких словах осуждал книжников и фарисеев. Господь осудил их, назвал лицемерами. Есть ли здесь противоречие, как кажется некоторым? Что же это значит, как примирить это? Разве может быть противоречие в Господе Иисусе Христе и в Его святом, блаженном апостоле? Противоречия нет, нужно вникнуть, что запрещает Господь.

Увидим, найдем объяснение в словах Самого Господа Иисуса Христа. Он сказал после этих слов: Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Это значит, что Господь Иисус Христос запрещает нам быть строгими судьями над братьями нашими, запрещает поступать, как обыкновенно поступаем мы: своего тяжкого греха не замечаем, а сучок, маленькую соринку в глазу брата своего – небольшое прегрешение – зорко видим и наблюдаем. Будучи сами полны греха, судим брата своего, совершившего небольшое прегрешение перед Богом. Видим монаха не довольно скудно питающегося – судим его, что он не постится.

А кто же эти осуждающие? Каждый день пьянствуют они, объедаются, а монаха, который не питается одним хлебом и водой, строго осуждают. Бревна в своем глазу не чувствуют, а сучок в глазу брата своего видят. Осуждают его, будучи сами достойны более cтрогого и тяжкого осуждения Божьего. Мы всегда чрезвычайно зорки в отношении грехов ближних наших, не замечая бревна в глазу своем.

Так было и в древности, во времена Господа Иисуса Христа. Книжники, ученые иудеи того времени резкo осуждали Его и апостолов за то, что не хранят они субботы, едят неумытыми руками, общаются с грешниками, а за собой не замечали тех тяжких грехов, в которых так грозно обличил их Господь.

Что же, неужели нужно молчать, когда утопает в грехах брат наш, неужели мы должны равнодушно, молча наблюдать, как грешат люди? Нет, вовсе нет. Ибо вы только что слышали слова Павловы, в которых велит он обличать и запрещать. Это говорит он любимому ученику своему – Тимофею-епископу. Значит, обличать и запрещать должно, но дело в том, что велика разница между осуждением и обличением.

Мы нехорошо относимся к грехам ближних своих: видим, что согрешают и со злорадством становимся судьями их. Вот что запрещает Господь Иисус Христос, ибо можно поступить совсем иначе. Не должны мы молчать, но обличать должны кротко, тихо, не с осужденьем, а с любовью, с желанием исправить, без злорадства и злобы. Так поступают те, у которых нет бревна в глазу их.

Так поступают люди чистые сердцем. Кротко и тихо убеждают они грешников отстать от своих прегрешений. Это и есть обличение, это не осуждение – это желание спасти их душу, это желание исправить их. Это исполнение заповеди Господней. Господь велит: когда согрешит против тебя брат твой, – не трезвонь о грехе его, не обличай перед всеми, начни с обличения его наедине. Пойди с ним в отдельную комнату, поговори с братом своим и обличи его. Если послушает он тебя, приобрел ты брата своего: не только спасешь, исправишь ты его, но и приобретешь его сердце. Если не послушает он тебя, возьми с собой двоих-троих свидетелей. Не послушает их – скажи в церкви, а если и в церкви не послушает – да будет тебе как язычник и мытарь. Отвергни его, как язычника и мытаря, совсем отвергни.

Видите, можно судить о грехах ближних своих различно: строгою мерою мерить, осуждать со злобою и раздражением, можно с любовью и кротостью обличать. Вот почему Господь Иисус Христос продолжил речь Свою: Каким судом судите, таким будете судимы. Кто, где будет судить? Он Сам на Страшном Суде. Если поступать будем, как Господь указывает, то и Господь на Суде Своем этой же мерой будет мерить нам – мерою милосердия, любви и прощения; если мы с кротостью и тихостью обличаем согрешающих – то и Господь с кротостью и прощением отнесется к грехам нашим.

А если мерою недоброй и злорадной мерим мы грехи братьев наших, трезвоним о грехах их, – то получим тяжкое и строгое воздаяние от Господа Иисуса Христа, когда будет Он нас судить.

Первая и важнейшая обязанность наша – видеть и замечать бревно в собственном глазу, видеть и судить собственные грехи; а в отношении соринки в глазу брата своего должны мы быть долготерпеливы, – тогда долготерпелив будет к нам Господь Иисус Христос в день Страшного Суда.

Аминь.

Слово в Великий пяток (первое)

Да молчит всякая плоть человеча и да стоит со стpaxoм и трепетом, и ничто же земное в себе да помышляет. Царь бо царствующих и Господь господствующих приходит заклатися и датися в снедь верным. Предходят же Сему лики Ангельстии со всяким началом и властию, многоочитии Херувими, и шестокрылатии Серафимы, лица закрывающе и поюще песнь: Аллилуйя, Аллилуйя, Аллилуйя.

Да замолчат же хотя бы в этот страшный час помыслы – пустые, праздные, гордые и тщеславные. Да опустятся наши руки, всегда готовые восхищать братнину часть. Да умолкнет хоть на короткое время язык наш – неудержимый, злой, клевещущий и лгущий. Да задрожат колени наши и остановятся наши ноги, всегда готовые идти по пути неправды, идти туда, куда зовет нас плоть наша, зовет сам диавол.

Царь бо царствующих и Господь господствующих приходит заклатися и датися в снедь верным. Вот уже пришел, уже заклан… И остановились лики Ангельские, закрыв лица свои, в страхе и трепете предстоят пред Владыкой своим, пред страшной Жертвой за грехи всего мира.

А мы нечестивыми очами своими дерзаем смотреть на покрывшееся хладом смерти Пречистое Лицо Его, на очи Его, закрытые рукой смерти, очи светлейшие солнца. Зрим страшные язвы, язвы, которые с ужасающей, невыносимой болью раздирались на кресте под тяжестью Тела Божественного Страдальца. Зрим страшную рану в ребрах Его, проникшую в самое сердце Агнца Божия. Зрим поток Крови, истекший из сердца и омывший всю скверну мира. Что же это за ужас – необъятный ужас, пред которым лики Ангелов в страхе и трепете закрывают глаза свои, лица свои и стоят молча, стоят пред Владыкой всей твари, только что снятым со креста.

Зачем же это было? Зачем потребовался этот ужас, потребовалась смерть на кресте Самого Господа Иисуса Христа? Где причина? Причина в том, что возлюбил Бог мир, что любовь Владыки к роду человеческому безмерна, безгранична, что сострадание Его к несчастным погибающим во грехах до такой степени велико, что Он принес Самого Себя в жертву. Мы говорим, что принес Себя в жертву Сын Божий, но если говорим, что жертвой этой был Сын Божий, знаем, что говорил Он Сам о Себе: Аз и Отец Едино есма.

Знаем, что Бог Един, неразделен, только Троичен в Лицах, и если Сын Божий, Второе Лицо Святой Троицы, Господь Иисус Христос, принес Себя в жертву за грехи всего мира, это значит, что Сам Бог, в Троице Славимый, принес Себя в жертву за грехи всего мира. Это подобно, хоть весьма в малой мере, подобно тому, как если бы кто-либо из любви к ближнему вырвал глаза свои и бросил на землю, если бы отрубил руку свою, если бы отдал кровь свою. Жертва, которую принес Бог, неизмерима, непостижима для ума человеческого.

Зачем же, однако, искупление человечества было совершено такой невероятно страшной ценой? Зачем нужно было, чтобы грехи мира были омыты Кровью Безгрешного, Кровью Господа-Иисуса? Всякий проступок, всякое преступление искупается страданием, за всякий грех должна быть понесена кара, наказание от Бога. Кто же мог принести жертву за грехи всего мира, вынести страдания мира, искупить грехи всего человечества? Если собрались бы все святые мученики Христовы, столь многочисленные, если бы была собрана их святая кровь, и она не смогла бы искупить грехи всего мира. Только собственные грехи искупили они святой кровью своей.

Почему же кровь нужна была для искупления, не только страдание, но и кровь? Вы знаете, что в 23-й главе третьей книги Моисея было повелено Богом, чтобы израильский народ приносил Ему жертвы, жертвы кровавые, чтобы закалывали овнов, волов и козлов, и кровью этих жертвенных животных освящал себя сам первосвященник и освящалось все, что должно было быть освященным. Кровью же жертвенной окроплялась скиния, окроплялись одежды архиерея, одежды священников и одежды левитов, кровью жертвенной окроплялись книги Завета, потому что кровь драгоценнее всего.

Сказано в Писании, что душа животного в крови его. В крови душа, душа, освящающая кровь, и если кто-нибудь приносил кровавую жертву, он приносил в жертву Богу, для искупления грехов своих, душу несчастного животного, которое за него страдало, ибо жертвы приносились за грехи человеческие, а не животных.

Итак, кровь освящает все. О значении крови в деле освящения людей, в деле прощения грехов, в деле искупления так говорит апостол Павел в послании своем к Евреям: Невозможно, чтобы кровь козлов и тельцов уничтожала грехи. Посему Христос, входя в мир, говорит: Жертвы и приношения Ты не восхотел, но тело уготовал Мне. Тело человеческое уготовал Отец для Него и, повинуясь всеправедному решению Святой Троицы, принял он образ человеческий, принял кровь человеческую.

Всесожжения и жертвы за грех неугодны Тебе. Тогда Я сказал: вот, иду, как в начале книги написано о Мне, исполнить волю Твою, Боже. И Он пришел, чтобы исполнить волю Святой Троицы, чтобы Кровью Божественной были искуплены грехи всего мира. Если бы не воплотился Христос, не было бы Крови. Крови не человеческой только, но и Божественной, не было бы Крови, в которой не только душа человеческая, но и сила Святого Духа.

Эту святую Кровь должен был Господь принести для искупления грехов всего мира, должен был совершить Свой страшный подвиг на Кресте Голгофском, чтобы дать всем нам Свою Плоть и Свою Кровь в пищу духовную и питие духовное. Это считал Он совершенно необходимым для нас: жизнь истинную, вечную, безсмертную почерпаем мы только в Крови Христовой. Если бы не воплотился Господь Иисус Христос, если бы не пролил Крови Своей за грехи всего мира, не стал бы способен ею напитать все человечество, не был бы Он Лозой Истинной, Корнем святым, из которого возросла Вселенская Церковь Христова.

Тогда и мы все, христиане, не могли бы питаться Божественными Соками, ибо все, кто не имеет связи с Лозой, а подобны отломанной ветви и оторванному листку, засохнут и ветром будут унесены в тучах пыли и затоптаны в грязь. Только те, полные соков Христовой ветки, которые питаются всегда от корня этой Святой Лозы, могут приносить святой плод, подобно гроздям виноградным. Вот малое понимание, которое можно дать крестному искуплению мира Самим Богом.

Можно сказать, что в основе этой тайны лежит безмерная любовь Бога к роду человеческому. Да помним же всегда, что Сам Бог принести Себя в жертву за грехи наши, как Дух Безплотный и Безсмертный, не мог, а страдание необходимо было для искупления и необходимо было, чтобы Кровь Святая истекла с Креста Голгофского и омыла скверну всего мира.

Вот это и свершилось, вот и стоим пред Христовой Святой Плащаницей и видим Лежащего во гробе истерзанного, измученного, истощенного Господа нашего и рядом с Ним те лики Ангельские – многоочитии Серафимы и Херувимы – которые шли впереди Него ко Кресту Голгофскому, низко опустив головы, и молча рыдали.

Закроем же и мы лица свои с сердечной болью и воззовем: О, Господи наш, Господи! Кровь Свою проливший за нас, спаси, пощади нас, если не ради нас самих, то ради Твоей Пречистой Матери!.

Аминь.