Kitobni o'qish: «Возвращение»
Памяти Георгия Сергеевича Масленникова, бывшего поручика Донской армии
© Вяткина С., 2020
© ИД «Городец», 2020
Часть I
– Если в детстве ты ни разу не ощутил себя отщепенцем, бесконечно несчастным и пред всеми виноватым, то впоследствии не поймешь главного: зачем явился на свет. Казалось бы, что плохого в упитанном счастье ребенка? В общем-то ничего. А все же такой «счастливчик» заслуживает лишь корыта, вскормившего его, но Истины с большой буквы сей баловень вряд ли удостоится, – донесся из темноты бас, по которому легко узнавался Петр Ильич Мальцев, инженер, снимавший на лето флигель в доме лодочника.
– Это почему же? – ответил ему незнакомый голос.
– Душа останется неразбуженной. Мы недооцениваем воспитательную роль страданий.
– Неужели?
– Конечно. Ведь и зерно перед посадкой следует «разбудить», иначе оно не взойдет. Хоть простую луковицу возьмите: подранишь ей темечко, глядь – и проклюнутся перышки.
– Насчет лука не спорю, да и насчет детей не буду. Я ведь холост, опыта не имею и вообще… – незнакомца мучила одышка, – ужас, как парит сегодня, только у реки еще и можно жить.
– Представляю, какая духота в городе, – поддакнул Мальцев, но тут же вернулся к прежней теме: – Истина дороже благополучия, вот в чем дело. Подобное стремится к подобному, и человек, как существо духовное…
Дальнейших слов было не разобрать из-за шороха прибоя, играющего речной галькой, да и мужчины изрядно удалились от дерева, в ветвях которого прятался шестнадцатилетний гимназист Юрий Назаров.
Он не узнал голоса второго собеседника, впрочем, это неважно. Тезис инженера показался ему нелепым, как и выражение «упитанное счастье», но, подумав, он решил, что, пожалуй, в этом что-то есть. Сколько раз он чувствовал себя несчастным и виноватым. Например, еще до гимназии, когда стащил у няньки полтинник и был уличен. Из-за позора, но больше от испуга, вызванного воплями отца, похожими на японский боевой клич «мой-сын-вор», был пролит океан слез. Плакали все: нянька, мама, сам Юрий, а громче всех трехлетняя Марика, которая, не понимая смысла происходящего, выла просто за компанию. Зато каким искренним было раскаяние! Все давно забыли об этом скандале, но Юрий-то помнил. Еще ужасней было, когда мама тяжело заболела и отец возил к ней докторов. Юрий так боялся, что она умрет, так плакал, страдал, молился, что и сам слег. На метавшегося между ними отца больно было смотреть. К счастью, обошлось – все выздоровели, и жизнь вошла в норму.
В общем-то нечего Бога гневить, Юрий рос в неге и любви. Его баловали, ублажали, лелеяли. Он был первенцем, а знак первородства бесценен. И все же в потаенных уголках его детской души всегда жило предчувствие чего-то мучительного, тревожного, чему он не умел дать названия, даже когда подрос. Всем ли детям вообще или только его поколению было свойственно это подспудное предчувствие беды, сказать трудно, но в Юрином сердце невесть откуда возникшая печаль сидела глубокой занозой, и не оставалось ничего другого, как научиться с нею сосуществовать. Ольга Александровна давно заметила, что, даже если сын смеялся, его глаза оставались грустными. Она решила, что мальчик чересчур впечатлителен, и с беспокойством спрашивала мужа, отразится ли это на его судьбе. Николай Николаевич отмахивался, мол, «это возрастное и пройдет».
В мае Юрий оконфузился на экзамене по математике и теперь готовился к осенней переэкзаменовке. Его это мало огорчало, так как существовали другие «великие» вопросы, над которыми он любил размышлять. Например, о своем предназначении, то есть о своей роли в судьбе страны и даже мира. Еще он мечтал познать такую любовь, ради которой можно пожертвовать всем, в том числе и миром с его вечными, неразрешимыми проблемами. Он знал, что настоящему чувству сопутствуют неслыханные страдания, и заранее соглашался все претерпеть ради любви, ибо жизнь без великих испытаний пуста и ничтожна. Впрочем, в шестнадцать лет романтизм еще извинителен. К тому же время и место для философических мудрований были соответствующими: томный июльский вечер, мягкое шуршание волны в галишнике, торжественный и протяжный, как коровье мычание, закат… Юрий намеренно затаился под грузной ветлой, чтобы подкараулить наглеца, опустошавшего его ловушки. И ведь достает, шельма, самую крупную рыбу! Ничего, сегодня попадется. В имении его вряд ли хватятся, там полным ходом идет подготовка к завтрашнему празднику.
Когда темнота стала осязаемо-волнующей, как ткань женского вечернего платья, наступило состояние особенно приятного душевного расслабления, которое больше всего ценят поднадзорные дети. Юрий твердо знал, что в данную минуту ни одна пара глаз не посягает на его свободу. Вспомнив, что утром не дописал стихотворение, он принялся бубнить:
Эта ночь ниоткуда
Унесла, как вода,
Мою тайну-причуду
В белый день, в никуда.
Этой ночью случайной
Не пригрезились ли
Золотыми свечами
По реке корабли…
Ни мечты, ни надежды…
Только там-тара… дым…
Там-тара-дым… нам молодым. Там-тара-той… – тебе молодой, волной, голубой, золотой… Впрочем, уже есть золотые свечи – достаточно. Ни мечты, ни надежды, только… запах речной… Неплохо! Ду-ду-ду, ду-ду-ду-ду – только шорох речной… И само собой прибило навершие: «Хорошо без одежды плыть с тобой, молодой!»
А что, пожалуй…
Ни мечты, ни надежды…
Только шорох речной.
Хорошо без одежды
Плыть с тобой, молодой.
Без одежды он еще ни с одной женщиной не «плавал», поэтому сам удивился столь смелому образу. Когда он прочтет эти стихи гимназическим витиям, все обзавидуются: во-первых, его гениальности; во-вторых, любовному опыту. Кто посмеет усомниться, что метафора приплыла из личной практики? Убаюканный этими грезами, Юрий не заметил, как заснул.
Его разбудили раскаты грома. Сообразив, что небеса вот-вот разверзнутся, он припустил к дому. Первые тяжелые капли догнали его на подступах к террасе, так что промокнуть он не успел. До «маминого утра» еще вполне можно было выспаться.
Одиннадцатого июля1 у хозяйки имения Ольги Александровны был день ангела. В Благодатном его справляли пышно: нанимали музыкантов, со всей округи съезжались гости, за праздничным столом провозглашались велеречивые тосты, а после устраивали танцы и фейерверк в саду. «Ольгины именины» были неотъемлемой традицией здешнего общества.
Почти все мужчины округи, от гимназистов до старичков, испытывали влечение к милейшей Ольге Александровне. Их пленяли не только ее вишневые очи, шелковистые локоны и плавные линии фигуры. Более всего мужчинам нравились ее легкость и жизнерадостность. Эти качества во все времена ценятся выше добропорядочности и хороших манер. Веселый нрав и приветливость хозяйки Благодатного смиряли даже злословие дам.
Господский дом располагался на берегу Оки и был окружен старинным садом. Имение было обширно, слегка запущено, подобно необъятной и безалаберной матушке-России.
Летом ставни на ночь не закрывали. Ольга Александровна проснулась на заре. Утренний воздух приятно бодрил мятной прохладой. Она сидела еще в пеньюаре, когда в спальню постучались муж и дети.
Это была семейная традиция – «мамино утро».
Николай Николаевич преподнес ей бриллиантовое кольцо работы Фаберже, а Юрий и Марика – миниатюрный фотоальбом из мягкой кожи цвета слоновой кости, с тиснением и серебряными застежками.
Ольга Александровна ласково прижала к себе детей. Умиленный этой сценой Николай Николаевич самодовольно щурился.
Примеряя кольцо, Ольга Александровна все же попеняла ему:
– Спасибо, друг мой, твоя щедрость говорит о многом. И все же к чему такие траты в нашем положении?
– Пусть все думают, что наши дела в полном порядке, это важно для получения кредита. Впрочем, я хотел сделать тебе приятное.
Ольга Александровна поцеловала мужа, потом еще раз детей, после чего все разошлись по своим делам. Душа Николая Николаевича потянулась к роялю, он прошел в залу. Марика, которой было всего тринадцать, побежала примерять новое платье, купленное специально к сегодняшнему вечеру, а Юрий улизнул к реке. Еще раньше он стянул из буфета початый штоф водки и в своей комнате перелил ее в пузырек из-под микстуры. За косушку «беленькой» сторож просмолит днище лодки и починит уключину.
Ольга Александровна оделась, прошла на террасу и по длинным закругленным ступеням спустилась в сад. Любуясь цветником, обнимавшим дом по всему периметру, она счастливо улыбалась: неужели в раю будет слаще? – и панибратски подмигивала небу.
Солнце еще не раскалилось и не успело никого утомить, напротив, после ночной грозы природа благоухала.
Пока она гуляла, служанка накрыла на стол. На террасе пахло самоварным угольком и кондитерскими пряностями. Вскоре к чаю собралась вся многочисленная родня. После шумных поздравлений, объятий, поцелуев Ольгу Александровну усадили в большое кресло, украшенное цветочными гирляндами. В центре стола на специальном подносе возвышался пышный именинный крендель.
К десяти часам прибыл батюшка с певчими. В большой зале был отслужен молебен в честь благоверной княгини Ольги – небесной покровительницы хозяйки имения. Ради этого в залу принесли аналой, зажгли лампаду и на место картины с морским пейзажем повесили образ Вседержителя, который в другие дни висел в спальне. Молебен закончился общим целованием креста и провозглашением «многая лета» имениннице со сродниками и домочадцами.
К обеду начали съезжаться гости: окрестные помещики с семьями, офицерские чины, а также высшее губернское начальство во главе с губернатором, прибалтийским бароном фон Вурменталем, прибывшим с супругой – сухопарой чопорной немкой по прозвищу Фрау Варума, или просто Варума. Так ее окрестили за часто повторяемое «warum?»2.
При губернаторе, как всегда, его тень – полицмейстер Наливайко, бравый полковник в усах и бакенбардах, большой любитель скабрезных анекдотов. Наливайко прибыл с кавалькадой полицейских, которых расставил там и сям для безопасности. Он был особенно бдителен, так как прозевал предыдущего губернатора, застреленного из револьвера террористом. В ту роковую ночь бедняга под утро возвращался от любовницы, а полицмейстер, выходит, не обеспечил его охрану, за что едва не поплатился должностью.
В последние годы в губернии было неспокойно. Вслед за неудачами в японской войне по стране диким вепрем пронеслась революция. Повсюду пылали помещичьи усадьбы, а вот имение Назаровых уцелело, и многие недоумевали: почему же лихо одноглазое обошло стороной Благодатное?
Торжество началось в пять часов пополудни. Сначала гости толпились у закусочного стола, накрытого по-французски а la fourchette, но с русской водкой. Подкрепившись и повеселев, многие хоть сейчас готовы были приступить к танцам, но тут всех пригласили к ужину и рассадили согласно рангу. Предусмотрительные хозяева позаботились о кувертных карточках.
Кухня и вина были французские, к каждому блюду подавали соответствующие напитки. Кавалеры не скупились на комплименты, ухаживая за дамами, дамы вовсю кокетничали, в общем, царила празднично-приподнятая атмосфера, соответствующая началу любого застолья.
Слово взял губернатор Вурменталь, говоривший с немецким акцентом:
– Господа! Разрешите мне, как представителю государственной власти, поднять бокал за здоровье уважаемой Ольги Александровны, нашей именинницы! Поскольку муж и жена – едина плоть, то поздравляю и Николая Николаевича с днем ангела жены! Желаю супругам долгой и счастливой жизни. – Чокнувшись с хозяевами, он продолжил: – Пользуюсь случаем, господа, чтобы сообщить: революция в нашей губернии окончательно ликвидирована, корни сорняков безжалостно вырваны! (Раздались аплодисменты.) Я знаю, что многие из вас пострадали от бунтовщиков, но уверяю: больше такого не повторится. Законность восстановлена! (Аплодисменты.) Невольно напрашивается вопрос: почему большинство помещиков так или иначе пострадали, а Николай Николаич Назаров, наш любезный хозяин, никоим образом? Я вам отвечу: Николай Николаич знает свои обязанности по отношению к крестьянам и добросовестно их выполняет, а крестьяне знают свои обязанности по отношению к барину и тоже их выполняют. Между ними – гармония! Желаю вам всем, господа, достичь в ваших имениях подобной гармонической атмосферы, и тогда оная гармония разольется по всей России. Спрашивается, кому в этом случае будет нужна революция? Никому! Вспоминайте чаще слова нашего уважаемого премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина, произнесенные им в адрес так называемой «прогрессивной оппозиции»: «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия!» За ваши будущие успехи, господа!
Последовали щедрые аплодисменты.
Встал Николай Николаевич и произнес тост за благоденствие высшего начальства, а затем еще несколько тостов за своих гостей. Потом другие ораторы подымали бокалы и возносили здравицы.
Застолье явно удалось.
После обеда старшие по возрасту и чину перешли к ломберным столам, чтобы отдаться висту и преферансу, а молодежь разбрелась по тенистым уголкам вечернего сада, где можно было вволю флиртовать. На берегу, возле деревянных мостков, покачивались несколько лодок, ими не замедлили воспользоваться. На террасе барского дома до поздней ночи веселились и танцевали.
Вся усадьба была иллюминирована разноцветными фонариками.
В конце бала округу озарили огни фейерверка, причем последние залпы выписали на темном небе инициалы именинницы – О. Н.
К рассвету гости разъехались. На столах остались горы грязной посуды и пустых бутылок. Сомлевшая прислуга принялась за уборку. Вскоре дом погрузился в сон. Даже охрипшая от усердия собака угомонилась.
– Пир во время чумы, – устало говорила Ольга Александровна, раскладывая по шкатулкам свои драгоценности.
– Ничего не поделаешь, – пожал плечами Николай Николаевич, любуясь тем, как в просветы между портьерами пробиваются лучи восходящего солнца.
По линии матери Николай Николаевич Назаров происходил из купцов – богатых рыбопромышленников, а по отцу – из столбовых дворян. История брака его родителей была распространенной в XIX веке: обедневшая аристократия роднилась с амбициозным капиталом. Не сказать чтобы родители Назарова были счастливы, но все же умудрились не испортить жизнь – ни себе, ни единственному сыну. Приданое жены в виде рыбного промысла на Волге надежно обеспечивало жизнь семьи, но отец вел дела неохотно. Он был увлечен юриспруденцией и вечно писал какие-то статьи с предложениями по усовершенствованию законодательства. А мать с упоением занималась музыкой и передала эту любовь сыну. К несчастью, она рано умерла.
Николенька Назаров по настоянию отца получил юридическое образование в Казанском университете. Он учился долго и неохотно, а в будущем вообще не собирался использовать свой диплом. Государственная служба претила однообразием, адвокатура и вовсе казалась ему нечестным занятием, поэтому после смерти отца он с легким сердцем и большими убытками для себя продал фамильный бизнес. Что делать, если рыбный запах вызывал у него что-то типа душевной аллергии. Не торчать же месяцами ради севрюги-стерляди на окраине России. Его страстью была музыка, только игра на рояле никогда ему не надоедала. Николай Николаевич хотел от жизни наслаждений, красоты и покоя, а материальный достаток позволял ему все это иметь.
Вскоре после получения наследства он уехал за границу. Изрядно поездив по Европе, Назаров неожиданно для себя затосковал по родине и так же легко, как уезжал, вернулся в родной город, где прямо с корабля попал на бал в Дворянском собрании. Здесь он встретил свой идеал – Оленьку Немеровскую, которая очаровала его своей красотой. Почти не раздумывая, он сделал ей предложение.
Ольге Александровне едва исполнилось шестнадцать. Она еще не умела разбираться в тонкостях душевных переживаний. Смелые и восхищенные взоры мужчин ее скорее пугали, чем окрыляли. Николая Назарова ее неопытность умиляла в той же степени, в какой ослепляла ее красота, и он решил, что эта девушка – совершенство.
Нельзя сказать, что Назаров не нравился Ольге Александровне, нет, она находила его приятным и милым. Их отношения довольно точно описаны классиком: «В то время был еще жених ее супруг, но по неволе она вздыхала о другом, который сердцем и умом ей нравился гораздо боле»3. Гораздо боле юной Оле нравился бывший сокурсник Назарова Анатолий Александрович Шумский, считавшийся в городе самым завидным женихом, quia4 – знатен, статен, богат.
Шумский элегантно ухаживал, присылал по утрам букеты, но с предложением почему-то медлил.
Ольга Александровна происходила из старинной дворянской семьи. Ее отец служил уланом при дворе Его Величества, но промотал состояние и умер, оставив жену и трех дочерей без средств. Вдова получала небольшую пенсию и была в полной зависимости от богатой тетки, которая приютила осиротевших родственников. Ольга понимала, что ее замужество желательно для всех, поэтому, погрустив о невозможности идеальной любви, приняла предложение Назарова, тем более что богатая тетушка жениха одобрила. Вскоре состоялась свадьба.
Состояние Назарова позволило купить большое имение с подходящим названием Благодатное, где для счастья молодых имелось все: традиционный дом в колониальном стиле, огромный парк на берегу реки, плюс живописное озеро с мельницей, конюшня и винокурня. Прочие хозяйственные постройки молодого помещика не интересовали. Николай Николаевич был убежденным западником. Ему нравилось все британское, и он старался соответствовать избранному стилю: всегда был чисто выбрит, носил, как говаривали крестьяне, «аглицкие» костюмы, короткие усики и неизменный монокль. Дамы считали его джентльменом и ставили в пример мужьям. Свой народ он снисходительно жалел за невежество, нищету и… умственную неполноценность, считая лень, воровство и пьянство генетическими чертами русских крестьян. На этих убеждениях строились его отношения с ними. Не имея ни малейшего понятия о сельском хозяйстве, он купил Благодатное, поверив бывшему владельцу и посреднику-комиссионеру, что имение – «поистине золотое дно», которое надежно обеспечит семью.
Вскоре он убедился, что приобрел не «дно», а прорву, и в придачу – долги, убытки и головную боль. Теперь он все время думал о сроках платежей по векселям и жил в постоянном страхе перед неминуемым разорением. Ведением хозяйства он не интересовался, считая это обязанностью управляющего – иначе для чего же его наняли?
Управляющий происходил из обедневших татарских князей. Он действительно знал, что надо делать, чтобы ускорить окончательное разорение барина. Отчасти в насмешку, отчасти по старому чину, все его называли Князь, на что татарин не обижался.
– Мне кажется, нас кругом обкрадывают, начиная с твоего Князя и кончая коровницей, – жаловалась Ольга Александровна мужу.
– Не будешь же ты сама доить коров и выбирать из-под кур яйца, – урезонивал ее супруг. – Все закономерно, в России испокон воруют: царь крадет у народа права, министры и чиновники разбазаривают народное добро и берут взятки, ну а мелкие людишки довольствуются яйцами, курами, поросятами. Таковы наша Русь и народ-богоносец. Вот в Англии все иначе…
На все случаи жизни у него была неизменная присказка «ничего не поделаешь», говорившая не столько о смирении, сколько о равнодушии к внешним обстоятельствам. Не то чтобы Назаров был фаталистом, просто ему не хотелось ни во что вникать. Он не философствовал, он жил. Зато его супругу эта фраза со временем стала раздражать, ведь только неземная любовь способна обращать слабости ближних в милые индивидуальные особенности. Чувство Ольги Александровны было вполне земным, поэтому всякий раз, когда муж произносил «ничего не поделаешь», она морщилась, словно собиралась чихнуть.
Мало было Назаровым хозяйственных трудностей с имением, так начался еще и революционный угар, последствия которого до сих пор ощущали все помещики. Усадьба уцелела, но вовсе не потому, что крестьяне любили своего барина, просто не было резона сжигать поместье. Винокуренный завод плюс испольная система хозяйства их вполне устраивали. Благодатские мужики решили, что лучше терпеть барина-олуха, раз все равно появится другой, а каким он будет, еще вопрос. Назарова они презирали уже за то, что он не отличал рожь от пшеницы.
Старшее поколение крестьян верило, что земля вот-вот перейдет народу и отдаст ее сам Государь, не считаясь с волей помещиков, как сделал Александр Второй, даровавший свободу, пусть пока и без земли. Никто не знал, когда это случится, уповали на высший промысл: Бог поможет, царь прикажет, а наше дело мужицкое. Лишь крестьянская молодежь была вовлечена в революционное движение через пропагандистские листовки, которые распространяли «лихие люди», ходившие по деревням и селам, да некоторые молодые мужики на словах изъявляли готовность взяться за вилы, «если что». Деревня жила надеждой, несмотря на предчувствие новой революции, особенно после знаменитого «Крестьянского съезда» 1905 года, когда выборные деревенские депутаты ничтоже сумняшеся заявили в ответ на упреки в бесчинствах: «Никого мы не силовали, а тока чуток поучили помещиков и управляющих, да и то тех тока, кто ерепенился…»
У хозяев Благодатного, по сути, был единственный выход: продать имение. Но попробуй найти покупателя в столь смутное время.
Летом все свободное время Юрий проводил на реке – купался, рыбачил, катался на лодке, а по вечерам приохотился сидеть с бурлаками у костра и слушать их ядреные разговоры. Присутствие барчука никого не смущало, ему наливали из общего котла, ну и он старался внести «малую лепту»: угощал мужиков яблоками, малиной, смородиной и краденной у отца водкой.
Когда он провалился на экзамене и ему назначили осеннюю переэкзаменовку по математике, родители наняли репетитора – Ивана Егоровича Маркова, студента медицинского факультета.
Сегодня Юрий уговорил Маркова посидеть с удочками у реки, потому что в такую жару никакая математика в голову не шла. Они устроились в тени, под ветлами, близ водокачки, закинули удочки и вяло наблюдали за поплавками. Стайки рыб сновали на поверхности теплой воды, и даже крючок с дрожащим червяком их не соблазнял. На водокачке пастушок Федька гонял по кругу пару кавказских осликов.
– Довольно! Не клюет, слишком жарко, – сказал Иван Егорович, вытирая замусоленным платком вспотевший лоб. – Займемся лучше алгеброй. Вот опять провалитесь на экзамене, что тогда?
– Ай-й… – вяло отмахнулся Юрий.
– И вам не стыдно будет сидеть второй год? Целый час ловим каких-то лягушек.
– Жа-а-арко, Иван Егорыч. Айда купаться!
– Но сейчас купаются женщины – их час.
– А мы здесь поплаваем.
– Не стану я нарушать порядка.
– Как хотите, а я окунусь. – Юрий скинул штаны. – Сейчас увидите женский переполох, они решат, что я водяной.
Две молоденькие кузины Юрия – Вера и Надя – сидели нагишом на пороге купальни. Свесив ноги в воду, они старательно мылились. Покрыв себя радужной пенкой, девочки прыгнули в реку, окрасив воду в молочный цвет. Вынырнули у противоположного берега – там, где можно достать ногами дно. Вдруг барышни испуганно взвизгнули: кто-то схватил их под водой за ноги.
– Юрка! Нахал! – закричали они, увидев возле себя довольное лицо брата. Схватив его за голову, они принялись топить своего кузена.
Вырвавшись, Юрий обхватил девушек за шеи и нырнул вместе с ними. Бурлила вода, летели во все стороны брызги, берег оглашался девичьим визгом. На помощь девочкам, размахивая полотенцами, спешили Ольга Александровна и ее младшая сестра Любовь Александровна – мать Веры и Нади.
– Мы пожалуемся тете Саше! – притворно возмущались девушки.
– Сами виноваты! Зачем меня топили? Воблы вяленые! – фыркал Юрий, уплывая восвояси.
– Ой-ей, карась драный! – летело ему вслед.
Марков тоже принялся ему выговаривать:
– Э-э, ну как вам не стыдно, Юра.
– Сами виноваты, мокрицы, топить меня вздумали.
– Довольно глупостей, идем решать задачи!
– Дайте же прийти в себя, я выдохся. Расскажите лучше что-нибудь из вашей жизни, а то я про вас почти ничего не знаю.
– Что вас интересует?
– Например, кто ваши родители?
– Они уже умерли. Отец служил камердинером, а мать – горничной у помещика Новосельцева.
– И вы попали в гимназию? И окончили ее?
– Даже с золотой медалью.
– И через год будете доктором?
– Вас это удивляет? Ну еще бы. Мне тяжело было пробиться, не то что вам. Мои родители всю жизнь трудились и все заработанные рубли откладывали на мою учебу. С пятнадцати лет я репетирую, зарабатываю на пропитание. Ничего, окончу университет, будет легче. Настоящая жизнь начнется, когда я стану земским врачом. А вы хоть раз задумались о том, как будете жить?
– Пока мои родители об этом думают.
– Но должны же вы и сами чего-то добиться. Вам мешает лень, да только не вы в этом виноваты.
– Кто ж еще?
– Среда, в которой вы живете.
– Что такое среда?
– Помещичий класс, к которому вы принадлежите, беззаботная, праздная жизнь…
– О, да вы завидуете, Иван Егорыч? – прищурился Юрий, довольный тем, что уличил репетитора.
– Нисколько! Я горд тем, что я труженик. У меня есть будущее.
– А у меня, по-вашему, нет?
– У вас, как у помещика, будущего нет. Новая революция отымет все.
– Вот те раз!
– Это закон истории. Посмотрите, сколько бедных вокруг! Разве это справедливо?
– Так Бог устроил!
– Чепуха! Это создали сами люди. Надо, чтобы все имели одинаковую долю и жили без нужды.
– Бог всех людей создал разными, Иван Егорыч, поэтому одинаково для всех не будет никогда. А если таким, как я, не будет места, то что же мне делать?
– Пока только одно: побороть свою лень и учиться. Если из вас выйдет образованный и сильный человек, то революция вам не будет страшна, напротив, вы будете ей нужны.
– Да, я часто думаю о том, что никому не нужен, – вздохнул Юрий о своем, о юношеском, но Марков его не понял.
– Хорошо, что у вас появляются трезвые мысли. Труд обязателен для каждого человека. Не то ваша судьба будет такая же, как у пастушка Федьки: гонять всю жизнь ослов на водокачке – куда как весело!
Юрий не ответил. Ему надоели нотации придурковатого репетитора. Он смотрел в небо и думал, как трудно быть вежливым с тем, кто вызывает раздражение лишь одним своим видом. Спихнуть бы этого зануду в воду – всем на потеху…
– Я должна серьезно поговорить с вами, Иван Егорыч, – сказала Ольга Александровна Маркову после утреннего завтрака.
Они присели на скамейку под старой липой.
– Довольны ли вы Юрой? Только говорите правду!
– Надеюсь на его способности.
– Но выдержит ли он переэкзаменовку?
– Думаю, выдержит.
– Ну, слава Богу!
– Так Бога ж нет.
– Бог есть, просто вы от Него отреклись. Но не будем спорить. У меня к вам другой вопрос. Вы человек из народа, всех знаете. Скажите, что говорят наши мужички в деревне?
Марков, нехорошо ухмыльнувшись, пожал плечами:
– Костерят помещиков, которые ничего не делают для народа. Сами знаете, деревня погрязла в нищете, болезнях, невежестве. Конечно, все мечтают о земле.
– И нам жаль свой народ, но как всем помочь…
– Ольга Санна, я вас очень прошу: никогда не говорите со мной о жалости к народу. Это обидное для народа чувство, а значит, и для меня. Я сам мужик, и все мои близкие – тоже мужики. Надо не жалеть, а отдать крестьянам землю.
Ольга Александровна была ошеломлена.
– Продать? – переспросила она.
– Нет, даром отдать. Откуда у мужиков деньги?
– У некоторых крестьян есть средства. Кто посмекалистей – извозом занялись, даже разбогатели. А даром, по-моему, несправедливо. Ведь и помещикам надо чем-то жить.
– Им лучше всего переселиться в город.
– Без средств?
– Средства пусть зарабатывают своим трудом.
– Легко сказать.
– А как же я, как же миллионы других?
– Вы были с детства приучены, а нас воспитывали иначе.
– Смешной аргумент, не находите?
– Не нахожу. А помещиков, которые идут крестьянам навстречу, их-то за что обижать?
– Покажите мне таких помещиков, Ольга Санна!
– Вот те раз! А мы?
– Вы? – насмешливо переспросил Марков. – Да разве вы знаете свой народ, разве уважаете и понимаете его? Земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Помещики ничего не смыслят в сельском хозяйстве, они только губят землю. И сами разоряются, и земля уплывает в руки купцов да кулаков, а крестьяне бедствуют на своих скудных наделах. Разрешите дать вам совет от чистого сердца, Ольга Санна. Продайте как можно скорее имение, пока его у вас не отняли силой.
– Но что же потом? Что должен делать мой муж?
– На вырученные деньги купите себе дом в городе. Ваш супруг может стать адвокатом, даже передовым адвокатом, защитником интересов народа. Хотя, по правде сказать, я сильно сомневаюсь…
– Да вы революционер, Иван Егорыч! Я давно догадалась.
– Терять-то нечего.
– Не зря управляющий доложил мужу, что вы часто бываете в деревне, подстрекаете людей, читаете им недозволенные книжки.
Марков усмехнулся:
– Я же говорил вам, что я – мужик, вот меня и тянет к своим. С кем же еще разговаривать? А что книжки читаю крестьянам, так ведь они неграмотные, а я – мужик образованный.
– Иван Егорыч, пока мы закрываем глаза на ваши дела, но не можем ручаться, что Князь не донесет на вас. Она встала, показывая, что разговор окончен. Марков тоже встал. Чуть кивнув ему, она пошла по направлению к дому.
– Благодарствую за предупреждение, Ольга Санна, буду осторожнее! – крикнул Марков ей вслед.
– Куда идете, девочки? – спросил Юрий, догоняя рано утром Веру и Надю.
Обе кузины были с корзинками и в простеньких косынках.
– Мы за грибами, айда с нами!
Юра обрадовался приглашению. Он считал себя влюбленным, только еще не решил, кого предпочесть. Обе девушки мерещились ему днем и ночью в том виде, в каком он увидел их недавно в реке. Он чувствовал, что становится мужчиной, и злился, что никто не принимает его всерьез.
В лесу было тихо и прохладно. Меж деревьями бликовало солнце, пахло травой, разогретой смолянистой корой и грибами. После дождя земля осела, обнажив нежные грибные шляпки.
– Сегодня грибы просто сами лезут в корзину, – радовались девочки.
Уже через полчаса обе корзинки были полны.
– Остальные соберем в подолы, а то придут девки из деревни, все выберут. Теперь отдохнем, – предложила Надя.
Втроем они растянулись на траве и закрыли глаза. Юрий лежал между кузинами, смотрел то на одну, то на другую. Обе казались ему прехорошенькими.
– Если хочешь, Юрочка, можешь нас целовать. Строго по очереди, только не в губы – это неприлично. Ты разрешаешь, Вера?
Юрия не пришлось уговаривать. Сначала он целовал девушек скромно, потом поцелуи стали более смелыми и пылкими, за что он получил от обеих девиц по оплеухе.
– Довольно! – сказала Вера, вставая. – А ты нахальный, Юрка. Что будет, когда ты вырастешь?
– Что думаете делать, Назаров? – спросил Рубинчик.
– Еще не решил. Хандра напала.
– Таки довоевались! А я, дурак, добровольцем пошел, лез из кожи, чтобы заслужить двух «георгиев», хотел с их помощью избавиться от черты оседлости. Кто знал, что евреи смастырят революцию и мои подвиги обесценятся как царские карбованцы. Курам на смех теперь мои цацки.
– Почему же курам на смех?
– Так большевики ж отменили черту оседлости. Все евреи, даже не георгиевские кавалеры, могут жить где угодно. Юмор в том, что я попал в заколдованный круг: куда ни сунься – везде заставляют воевать. А какой мне интерес воевать? Почему Самуил Рубинчик должен вечно воевать? Они думают, что я Александр Македонский или Наполеон?
– Не верю, Рубинчик, что вы не видите выхода из этой ситуации.
– И вы совершенно правы, Назаров. Не жаловаться же на прачечную, если у соседа грязные кальсоны. Нет такой ситуации, из которой Рубинчик не извлечет удовольствия. Скажу вам по секрету: есть идея!
Рубинчик подмигнул Юрию и закурил. Он определенно вызывал симпатию своим оптимизмом и тем, с каким наплевательством переносил удары судьбы, превращая трагедию в фарс. Это было так заразительно, что у Назарова полегчало на душе.
– Поделитесь вашей идеей, Рубинчик. Я тоже не желаю участвовать в гражданской войне.
– Моя идея проста: надо бежать.
– Куда?
– За границу.
– Но и там война.
– На Балканах она скоро закончится.
– Откуда вы знаете?
– Мне сказал один еврей, он только что оттуда.
– Но как вы попадете на Балканы?
– Как удастся: пешком, поездом, на пароходе. Мне везде помогут, потому что евреи есть везде. Хотите поехать со мной?
– Но ведь я не из ваших, мне-то никто не станет помогать.
– А мы скажем, что вы из наших.
– Не поверят.
– Еще как поверят! Вы не курносый, отпустите пейсы. Да я вас так загримирую, что вас примут за раввина.
– Но я не говорю на идише.
– По-немецки говорите?
– Да.
– Так коверкайте немецкий – сойдет за жаргон.
– А на что мы будем жить?
– Делать деньги можно на всем. Заработаем! Я хороший музыкант, на скрипке играю, как Паганини. Скрипка, кстати, у меня есть. А вы на чем играете?
– Немного на рояле.
– Нет, с роялем надорвемся. Будете играть на гармошке.
– Кто ж меня научит?
– Ну конечно, я, кто ж еще! В консерваторию поступать некогда.
– Интересно, сколько на базаре запросят за гармошку?
– На ваше счастье, гармошка у меня тоже имеется. Я позаимствовал ее в нашей батарее – не оставлять же врагу! Мы будем выступать в разных кабачках и харчевнях, с голоду не помрем. Жизнь музыканта вольная, веселая – чистое искусство. Сначала проберемся в Одессу – это мой родной город. Оттуда и махнем в Константинополь. Чудный город! Я там был, когда занимался контрабандой. Не пофартит в Константинополе, двинем во Францию. Наймемся матросами на какой-нибудь пароход до Марселя, а там до Парижа рукой подать. Париж всем нравится, и нам понравится. Ну что, Назаров, хотите быть парижанином? Соглашайтесь!
Юрий задумался. Его мучили сомнения.
– О чем тут думать? – уговаривал Рубинчик. – Ведь мы отправляемся в путешествие. Посмотрим мир, увидим новые страны, а вернуться всегда успеем, мы же не старики. И момент подходящий, если вы не хотите принимать участие в общей сваре. Когда-нибудь этот бардак все равно закончится, но мы не упрекнем себя в убийстве соотечественников.
– Хорошо, я согласен. Своей идеи у меня все равно нет. И пусть наша одиссея начнется с мечты о возвращении, потому что, когда уезжают, зная, что больше не вернутся, – это бегство.
– Ну и баста! Или, по-вашему, аминь.
Рубинчик вынул из кармана карандаш, бумагу, смятый конверт и положил перед Назаровым.
– Теперь пишите письмо мамаше, чтобы она за вас не волновалась. Один из «наших» едет в Москву, так он передаст.
Юрий благодарно посмотрел на товарища. Потом взял карандаш и написал: «Дорогая мама! Не желая участвовать в гражданской войне, я решил временно уехать из России. Думаю, ты меня поймешь. Пробираюсь со своим другом в Константинополь. За меня не переживай, я здоров. Когда будет возможность, буду писать или хотя бы присылать открытки. Все будет хорошо. Целую тебя, папу и Марику. Ваш Юрий».
Написав адрес, он передал конверт Рубинчику.
Мечты Николая Николаевича о контрреволюционном мятеже, похоже, обрели конкретные черты. Россия раскололась на два лагеря – красный и белый. Новые варяги были призваны: вслед за гражданской войной началась интервенция войсками Антанты.
В один из дней Назаров сказал жене:
– Ольга, потерпи еще немного, скоро ужасу конец.
– Напрасно надеешься, – возразила она, – все теперь за Ленина.
– А вот и не все!
– Трезво взвесь: сколько их и сколько вас? Вы проиграете. Знаешь, я пришла к выводу, что мы сами во многом виноваты. Надо иметь мужество признать это. Вспомни, как мы ругали власть, о восстановлении которой сейчас молимся. У нас есть и другие провинности.
– Можно поинтересоваться, какие?
– Задумывался ли ты когда-нибудь о том, как мы жили? В деревне мы не вникали в нужды крестьян. В Москве и вовсе изолировались от простого народа. Кого мы знали? Только горничных, кухарок, лакеев, поваров – лишь тех, кто работал на нас. Рабочие и ремесленники для нас не существовали, словно они жили не рядом, а на какой-то другой планете. Мы недооценили тот факт, что их миллионы, а нас – жалкая кучка. И они нас легко смяли.
Ольге Александровне хотелось поговорить с мужем по душам, как раньше, но он лишь досадливо пожимал плечами.
– Не понимаю, милая, откуда у тебя такие суждения? В каждом государстве существует классовое расслоение. Переход из одной общественной страты в другую возможен, но нужно доказать обществу свое право на более высокое положение: например, совершить подвиг, сделать открытие или еще что-нибудь значительное. В любом государстве имеется так называемая «элита» – цвет нации, ее соль. В России испокон эта роль отведена аристократам, интеллигенции. Они внесли наибольший вклад в достижения мировой цивилизации. Да, люди умственного труда имеют привилегии, но это справедливо. Их заслуги выше, это же азбучная истина!
– Мир изменился, а ты не хочешь этого признать. Народ создает новую интеллигенцию.
– Из иван егорычей?
– Хотя бы.
– Хорошо, пусть. Я все равно не откажусь от своих взглядов. И я должен сообщить тебе, что мне необходимо временно покинуть Москву.
– Ты уезжаешь? Куда?
– На юг, к Деникину. При нем будет сформировано всероссийское правительство, которое признают союзники. Милюков, Долгоруков, Набоков, Новгородцев и другие кадеты уже там. Медлить больше нельзя.
– Как можно верить генералам, проигравшим войну? Да они дважды изменники: сначала изменили Государю, потом Временному правительству. Изменят и в третий раз. Один Брусилов принял верное решение.
– Посмотрим, что он скажет через пять лет.
– Оставим Брусилова, – примирительно сказала Ольга Александровна. – Но и от союзников хорошего ждать не приходится.
Спасти Россию могут только сами русские, для этого надо объединиться с народом, а не воевать с ним. Потому народ и надеется на Ленина, что он обещает мир и землю.
– Не будем спорить, дорогая. Жизнь покажет, кто из нас прав. Я не зову тебя с собой, так как знаю…
– …что я не поеду, – договорила за мужа Ольга Александровна.
– Вот если бы Анатоль был жив, то он бы давно уже был там. Тогда не Марков, а Шумский был бы для тебя высшим авторитетом, и ты, конечно, поехала бы за ним куда угодно.
Ольга Александровна замерла. Муж впервые делал такое заявление. Пришлось взять себя в руки и стать в позу несправедливо оскорбленной женщины. Гордо вскинув голову, она ответила:
– Напрасно ты так думаешь, Николай. И Анатоль не поколебал бы моих убеждений, он тут вообще ни при чем…
– Пожалуй, Юра оказался мудрее всех, уехав за границу, – закрыл тему Николай Николаевич.
– Я тоже рада, что он избежит участия в гражданской войне.
– Он вернется в свободную от большевизма Россию. Через какие-нибудь полгода я тоже вернусь к тебе вместе с Добровольческой армией. Будет восстановлена единая неделимая Россия и прежняя жизнь. У нас будет такая же республика, как во Франции, – убежденно говорил Назаров.
– Не верю в это, как и в то, что мы скоро увидим сына. Революция уже победила, и если не навсегда, то надолго.
– Ты опять повторяешь слова Маркова!
– А ты снова пытаешься меня оскорбить. Делай, что хочешь. Но как жена и мать твоих детей прошу тебя: опомнись, ты совершаешь непоправимую ошибку. Если чекисты задержат тебя на границе, ты погибнешь.
– Не беспокойся. Я получил польский паспорт от адвоката Ледницкого, женатого на Морозовой. Сейчас он исполняет обязанности польского консула. Он бывший кадет.
– Но если тебя узнают на границе?
– Не узнают. Я сбрею усы, оденусь поплоше. Паспорт выдан на имя польского рабочего, который пробирается на родину.
– Ты затеял опасную игру…
– Всего лишь небольшой маскарад. С собой я возьму свои драгоценности. Думаю, мне хватит на жизнь. У тебя остаются твои, будешь их продавать по мере надобности. Если обо мне будут спрашивать, говори, что уехал по делам в провинцию. Ты остаешься не одна, у тебя есть Марика, ее муж, да еще такой покровитель и советчик, как Марков.
– Опять ирония?
– Это не ирония, а подлая реальность, – он тяжело вздохнул. Через несколько дней Назаров исчез.
Из его авантюры ничего не вышло. Ольга Александровна узнала об аресте мужа на четвертый день после его отъезда. Вечером она возвращалась от Марики и, подходя к дому, заметила свет во всех окнах своего жилища. У крыльца стояла закрытая машина, рядом дежурил милиционер. В квартире трое в кожаных куртках допрашивали кухарку Ильиничну. Она бесстрашно обзывала их «нехристями» и проклинала. Дом был перевернут: шкафы открыты и выпотрошены, пол завален книгами, газетами, бельем и прочими вещами. Посреди гостиной стоял дорожный чемодан, набитый бумагами и письмами.
– Вы жена Назарова? – спросил один из кожаных.
– Да, – ответила Ольга Александровна как можно спокойнее.
– Я следователь ЧК Гельфанд, расследую дело вашего мужа. Он задержан при попытке перейти границу с чужим паспортом, выданным на имя польского гражданина. Еще у него обнаружены документы контрреволюционного содержания. Что вы можете сказать по этому поводу? Вам должно быть известно, куда направлялся ваш муж. Говорите правду, иначе будете привлечены к ответственности за соучастие.
– Мне нечего вам сказать. Муж никогда не вел со мной провокационных бесед. Уезжая, он сказал, что едет на несколько дней в провинцию по делам своих бывших клиентов. Быть может, он поехал искать нашего сына, офицера русской армии, о котором мы давно ничего не знаем.
– Почему же он вам не сказал об этом? – спросил Гельфанд.
– Видимо, не хотел меня волновать. Могу я увидеться с мужем?
– Нет.
– Что же мне делать?
– Пока живите, как жили. Когда понадобитесь, вас вызовут. А эти документы мы забираем как вещественные доказательства. Об аресте мужа помалкивайте, так будет лучше для вас.
Взяв чемодан, они ушли.
– Пропал наш барин! Пропа-а-ал! – горько причитала Ильинична.
– Да, и я чувствую беду. Боже, как страшно…
Всю ночь Ольга Александровна не смыкала глаз. Она перебирала пути спасения мужа, но ничего не могла придумать. На службу не пошла. Около девяти утра приехала в Наркомздрав, разыскала Маркова и все ему рассказала.
– Какое безумие! – всплеснул он руками. – В такое время! После покушений на Ленина и Урицкого, когда объявлен красный террор. Об освобождении, конечно, нечего и думать, но надо хотя бы узнать, что ему ставят в вину. Воспользуемся нашим знакомством с Поповой. Она не последний человек в ЧК. Сегодня же схожу к ней. Приходите сюда часам к шести вечера. К этому времени я постараюсь все выяснить.
Ольга Александровна молча пожала ему руку. В глазах у нее стояли слезы.
Вечером Марков рассказал о разговоре с Поповой:
– Она хорошо приняла меня, внимательно выслушала и обещала лично ознакомиться с делом. Я напомнил ей о роли Николая Николаича в ее судьбе. Она назначила вам прийти к ней на Лубянку послезавтра, к десяти утра. Вот пропуск. Будем надеяться.
– Спасибо вам, Иван Егорыч, я никогда не забуду вашего участия. Теперь я осталась одна. Сын пропал, дочь ушла, муж арестован – жизнь кончилась!
Марков горячо возразил:
– Ольга Санна, пока рано делать выводы. И вообще, может быть, ваша настоящая жизнь только начинается.
Войдя в кабинет, Ольга Александровна увидела сидящую за письменным столом молодую женщину. Это была та самая «террористка Попова», за которую она когда-то хлопотала перед мужем.
Назарова поздоровалась и назвала себя. Попова ответила кивком головы и жестом предложила Ольге Александровне сесть.
– Что я могу сделать для вашего мужа? – сухо спросила она.
– Помогите его спасти!
– Назаров – бывший помещик, домовладелец, кадет и наш классовый враг. Он всегда был против нас – и до Октября, и после. Участвовал в тайной политической организации, посещал лиц, находящихся под нашим наблюдением, сотрудничал с меньшевиками, эсерами, посещал английское, польское и даже немецкое посольство, очевидно, получая оттуда инструкции. Наконец, он бежал с фальшивым паспортом и был задержан при переходе границы. У него были найдены компрометирующие документы, в частности, письма генералу Деникину и гетману Скоропадскому. При обыске в вашей квартире обнаружена переписка с враждебными революции лицами и протоколы тайных заседаний кадетов. Вот его дело. – Попова указала на лежащую на столе папку. – Все проверено и доказано, ваш муж во всем признался, отказавшись выдать своих сообщников, что усугубляет его вину. Дело вашего мужа типично для представителей буржуазной интеллигенции. Вместо того чтобы быть лояльными, помогая родине в тяжелое для нее время, они занимаются контрреволюцией и служат нашим врагам. До времени мы были гуманны, но сколько можно терпеть! Убийство товарища Урицкого, следом покушение на Ленина – этого мало? На каждый удар мы ответим контрударом! Народ нас поддерживает. Мы звали и зовем всех к честному сотрудничеству, нам нужна интеллигенция. Но большинство господ продолжает саботировать и вредить нам, даже работая у нас и пользуясь нашим доверием.
– Я и моя дочь состоим на службе в советских учреждениях, а мой сын – офицер Красной армии, – сказала Ольга Александровна.
– Знаю, Марков мне сообщил. Он поручился за вас и ваших детей, вам ничего не грозит.
– Я не прошу о прощении, раз это невозможно, но лишь о снисхождении к мужу, о сохранении его жизни… – робко начала Ольга Александровна.
Попова поняла намек: адвокат Назаров в сходной ситуации помог смягчить приговор военного суда и этим спас ей жизнь.
Однако большевичку не тронул умоляющий взгляд Назаровой. Она спокойно ответила:
– Когда ваш муж защищал меня на процессе, у него в руках был козырь: мое несовершеннолетие. Мне было семнадцать лет. А что я могу предъявить в защиту вашего мужа? Некогда я действительно совершила преступление, убив ненавистного народу представителя царского режима. Но я была еще очень юной. А ваш муж, будучи уже взрослым, сознательным человеком, совершил преступление против народа. При всем желании я бессильна отплатить ему добром. Товарищ Дзержинский, вне сомнений, отклонит мое ходатайство, и я, как коммунистка, считаю, что это правильно.
«Боже, каким холодом веет от нее, совершенно ледяная женщина, – думала Ольга Александровна, слушая нотацию комиссарши, – ее сердце ничем не тронуть, да и есть ли у нее сердце?»
Но Попова задумалась. В памяти сама собой всплыла сцена прошлого, когда адвокат принес ей в тюрьму букет роз. Как радовали ее тогда их аромат и живые лепестки, к которым приятно было прикасаться щекой… И все же одно дело розы нюхать, другое – спасать революцию. Назаров опасен. Помолчав, она сказала:
– Единственное, что я могу сделать для вас, это разрешить проститься с мужем. Желаете?
Ольга Александровна поняла, что он уже осужден. Она молча кивнула, так как говорить из-за слез не могла.
Попова нажала кнопку звонка на столе. Вошел сотрудник.
– Проводите женщину к осужденному Назарову! – приказала она.
Сотрудник повел Ольгу Александровну по длинному коридору. Они спустились по лестнице в подвальный этаж и подошли к одной из комнат. Туда уже привели Николая Николаевича.
Он был в той самой «маскарадной» одежде, в которой, как ему казалось, его никто не узнает. Как ему, щеголю, всю жизнь носившему элегантные английские костюмы и фраки, пришло в голову надеть эту нелепую куртку, выдававшую его с головой?
– Только проститься, никаких других разговоров! – буркнул конвойный, отходя в сторону.
Супруги крепко обнялись.
Ольга Александровна целовала лицо мужа, еле сдерживая рыдания.
– Николай, я ничего не смогла сделать! – шептала она. – Милый мой! Как же мы без тебя? Спасибо тебе за все, за твою любовь ко мне и детям. Мы никогда не забудем тебя, никогда! Прости меня за все!
– Прости и ты меня, Ольга, я причинил тебе столько горя, – говорил Николай Николаевич, прижимая ее к груди. – Спасибо тебе за все, за мое и наше счастье. Поцелуй детей и скажи им, что мои последние мысли были со всеми вами. Ничего не поделаешь, судьба…
Вошел конвоир и вывел Ольгу Александровну в коридор. Дверь за ней с шумом захлопнулась.
Часть II
Назаров и Рубинчик задержались в Каменец-Подольске – надо было подготовиться к предстоящим «гастролям». Юрий в темпе осваивал гармошку. Несколько дней они посвятили репетициям. Неутомимый Самуил составил обширный репертуар, уверяя, что с ним завоевать страну будет намного легче, чем при помощи артиллерии.
Наконец Рубинчик объявил:
– Завтра наш дебют. Будем выступать на постоялом дворе «Одесса», я уже договорился с хозяйкой заведения мадам Басей. Она моя землячка. Я сказал ей, что вы «наш».
Постоялый двор размещался в одноэтажном доме, включавшем, помимо трактира, несколько комнат для приезжих. Хозяйка, возможно, была когда-то привлекательной особой, но теперь ее лицо не спасали ни пудра, ни густые румяна, растекавшиеся в жару по щекам. От нее забористо пахло смесью пота с цветочным одеколоном, а в руке она держала пестрый веер.
В зале прислуживали две молодые хохлушки в цыганских костюмах. Гостей было много, в основном «сливки» местного сброда: сельские кулачки, приехавшие покутить и погулять с молодками, скупщики краденого, барыги, прямо здесь делавшие свой гешефт, и прочие подозрительные лица, которым лучше не попадаться на пустынной дороге.
Мадам Бася представила «артистов» как известных музыкантов из Киева. Назаров развернул гармошку, Рубинчик взялся за смычок. Вскоре веселый дуэт покорил шановную публику темпераментной музыкой южных провинций. В зале начали плясать – кто во что горазд: русский трепак, украинский гопак, польку-бабочку. Одни топали ногами в одиночку, другие кружились парами. «Цыганки» оказались не только расторопными официантками, но и задорными плясуньями. Извиваясь и звеня браслетами, они переходили из одних объятий в другие, а после за столом пересаживались с коленей на колени, не забывая заказывать вина и закуски. Веселые мелодии, стук сапог, табачный дурман, винный хмель – все слилось воедино. Назарову казалось, что даже потолок начал раскачиваться в такт гармошке.
– Ша! – вдруг оборвал музыку Рубинчик. – Пошли гонорар собирать, пока никто не смылся!
Взяв подносы, они обошли гостей. Сбор был хороший. Беда была в другом: деньги обесценивались с каждым часом. Утром эта сумма могла уже ничего не значить.
Счастливая Бася суетилась возле стойки, едва успевая разливать самогон собственного изготовления.
– Сема, Жора, вы заслужили похавать! – она хлопнула Назарова по спине.
Юрия передернуло от такой фамильярности.
– Шо я не так сказала за вас? – спросила она, заметив это.
– Да не берите в голову, мадам Бася, – подмигнул ей Рубинчик. – Просто маэстро привык, чтобы его называли интеллигентно – Жоржем.
Хозяйка привела их в отдельную комнату. Там уже был накрыт стол: жирная домашняя колбаса, каравай хлеба и бутылка мутного самогона. Рубинчик поровну разделил закуску и разлил по стаканам самогон. Ели молча. Жадно рвали зубами жилистую колбасу и наслаждались свежим хлебом.
Наскоро закусив, артисты вернулись в зал.
– Теперь играем лирику! – скомандовал Рубинчик. – Пусть поплачут.
Скрипка и гармонь зарыдали. Рубинчик затянул еврейскую песню «Город Бейнозойрес» – горькую исповедь одесской девушки, ставшей жертвой соблазна и опустившейся до торговли своим телом.
Если кто в Одессу возвратится,
Так скажите матери о том,
Что родная дочь ее томится
В нехорошем доме под замком.
В зале стало тихо. По лицам текли пьяные слезы. Девушки, сидящие на коленях гостей, тоже присмирели, хоть и не забывали о главном: приносить наполненные самогоном бутылки взамен пустых. Расчувствовавшаяся хозяйка возле стойки целовалась с каким-то барыгой. Двое гостей пьяно «страдали», оплакивая свою загубленную молодость, пока одного из них не вырвало.
Другой посетитель жался к Рубинчику, бормоча сквозь слезы:
– Дорогой ты мой! Ты из меня душу вынул. Спасибо! Бери у меня все, что имею! Все отдам, ничего не пожалею! – он достал из кармана пачку «керенок» и сунул ее Рубинчику за пазуху. – Бери! У меня их вона! Скоро начну купюрами стены обклеивать…
Артисты снова обошли публику с подносом. Давали щедро, карманы обоих музыкантов были набиты кредитками.
– За слезы всегда хорошо платят, – деловито сказал Рубинчик. – Что ж, пусть и дальше рыдают.
Он затянул жалобную «Песню бездетного»:
О Господи Боже, прости мой упрек,
За все то плохое, что в жизни было.
Мой голос услышь и в назначенный срок
Не дай бездетным сойти мне в могилу.
Время перевалило за полночь. Деньги на поднос стали сыпаться реже – зал пустел, люди расходились. В стельку пьяных уносили в номера.
– Ну, как тебе? – спросил Рубинчик, когда они возвращались ночью домой.
– Чудесно! – ответил Назаров. – Публика шикарная.
– А мы? Тоже не из подворотни, – смеялся Рубинчик. – Будем сыты, пьяны и с деньгами. Главное, добраться до настоящей Одессы.
Каждый день артисты возвращались домой около трех часов ночи. Жили они в небольшой хибарке, рядом с кормилицей «Одессой». Выручку делили по-братски. Рубинчик ходил на базар, менял керенки на николаевские червонцы и драгоценности, создавая «золотой фонд». Они зашивали золото за подкладку гимнастерок и галифе.
Однажды Рубинчик сказал:
– Пора уносить ноги, не то нас мобилизует Петлюра. Чую запах пороха.
Уйдя из Каменец-Подольска, они продолжали «гастролировать» в кабаках и притонах Проскурова, Жмеринки и прочих местечек, лежавших на пути к морскому порту. Публика везде была одинаковая, жилось вольно и сыто.
Наконец прибыли в Одессу.
– Одесса-мама! – радостно воскликнул Рубинчик, завидев море.
Остановились на окраине, в захудалой еврейской гостинице.
Назарову Одесса не понравилась: всюду вонь, грязь, крысы, на рынке – страшная дороговизна. Жизнь города держалась на трех китах: безработице, бандитизме, спекуляции.
Рубинчик смотрел на свою родину другими глазами:
– Одесса – чудный город, русская Америка! Здесь можно не работать и шикарно жить, надо только шевелить мозгами. Главное – знать, где и что можно дешево купить, а потом выгодно продать. Здесь кругом «наши». Видишь, улица Дерибасовская – какие гостиницы, кафе, магазины! А что за народ: греки, армяне, евреи – все коммерческие люди! Вот на этом самом месте, – Рубинчик ткнул пальцем в фонарь на перекрестке, – я торговал газетами, когда был мальчишкой. А в том кафе продавал все, что можно продать: золото, папиросы, сахар, муку. Но все же, согласен, не та уже Одесса. Толкнуть триста граммов сахарина теперь считается хорошим гешефтом.
– Где ж мы будем работать? – спросил Назаров.
– Ясно, что не на Дерибасовской – туда нас пока не пустят. У нас с вами другая публика, мы ведь «народные» артисты. Да и не больно-то разживешься с пьяных офицеров.
Они спустились к одной из портовых улиц и увидели старый, почерневший от копоти двухэтажный дом с вывеской «Ресторан Парагвай». Хозяева – старик и старуха, оба евреи – встретили их приветливыми улыбками.
– Шолом, ветхозаветные! Имеете музыку для танцев? – спросил Рубинчик.
– Унзер публикум либт лустиге музик9, – сказала старуха.
– Зер гут! – подмигнул он Юрию.
В тот же вечер они вышли к публике. Посетителями «Парагвая» были матросы, портовые грузчики, проститутки, мелкие спекулянты, контрабандисты, воры и прочая одесская шпана. Здесь часто случались драки. Публика была грубая, приходили главным образом потанцевать.
Заработки пошли хорошие. Рубинчик по-прежнему крутился среди барыг, добывая золото.
Так прошло несколько месяцев беспечной жизни. С севера доходили тревожные слухи о том, что к городу приближается война. Однажды утром на рейде появились корабли союзников.
Началась высадка французской и греческой пехоты, а также артиллерии и танков.
Рубинчик ликовал:
– Наконец-то! Как видим, Турция и Болгария капитулировали. Стало быть, Константинополь открыт, и надо скорее бежать из мышеловки, пока нас не погнали на север на этих же танках.
Через пару дней он объявил:
– Ночью уходим с контрабандистами. Я уже сторговался с капитаном шхуны. Лишь бы море было спокойным.
– А нас не накроет портовая полиция? – усомнился Назаров.
– Будьте спокойны, Самуил Рубинчик уладил все вопросы. Полиция будет смотреть вот так, – он подмигнул Юрию из-за растопыренной пятерни.
Назаров понимал, что Рубинчик лучше него ориентируется в житейских делах, главное, он энергичен, предприимчив, не склонен к унынию. Юрий во всем полагался на своего боевого товарища, не претендуя на лидерство. В свою очередь, Рубинчик ценил деликатность Назарова и не требовал от него невозможного. Каждому свое.
Поздно ночью на окраине Одессы от берега бесшумно отчалила лодка, в которой, кроме Рубинчика и Назарова, находились две молодые женщины и два контрабандиста. На веслах сидели матросы. Лодка подплыла к двухмачтовой шхуне, стоявшей на якоре. Пассажирам помогли подняться на палубу, а затем велели спрятаться в трюме, набитом какими-то тюками, ящиками, бочками. Они как могли разместились вшестером на грязном брезенте. Затарахтел мотор, шхуна вышла в открытое море.
Был штиль, судно шло легко. Беглецы всю ночь лежали молча, силясь хоть немного поспать. Лишь наутро перезнакомились и весь день провели в оживленной беседе. Душой компании был Рубинчик. Оказалось, что их спутницы завербованы в публичные дома Галаты. Женщины вслух мечтали о богатых иностранцах, за которых надеялись выйти замуж.
Назаров почти не принимал участия в общей беседе, прислушиваясь к шипению морской пены. Через иллюминатор едва просматривались берега, по всей видимости, Румынии или Болгарии. На душе у него было муторно, как после многодневного пьяного загула. Он не был уверен, что сделал правильный выбор, отправившись в добровольное изгнание.
Самуил не скрывал ликования: вот она, легендарная столица древней Византии – Константинополь-Царьград-Стамбул! Даже Назаров приободрился.
А город встретил пришельцев с презрительным равнодушием. С первых шагов стало ясно: здесь они чужаки, чье присутствие если и не портит ландшафта, то и не прибавляет к нему ничего интересного.
Предприимчивый Рубинчик сразу же отправился на поиски «своих», чтобы обменять остатки «золотого запаса» на деньги. Назаров остался ждать на набережной. Он сидел на берегу Босфора и молча потешался над собой, приплывшим в поисках счастья туда, где даром никому не нужен со своей дешевой гармошкой. Ехал гость к меду, да пить ему воду. Для полноты абсурда впору было развлечься русской рулеткой, но, слава богу, с ним Самуил Рубинчик, а это не хухры-мухры, не фиш на блюде.
Они сняли комнату в дешевой гостинице близ Галатского моста и, чтобы не привлекать внимания полиции, купили себе красные фески.
Юрия поразило, что на берегах Мраморного моря сохранилось столько артефактов, свидетельствующих о былом величии империи. Причем не только живописные руины, но вполне пригодные к использованию сооружения дотурецкой эпохи. С чувством праведного гнева он взирал на собор святой Софии, ныне плененный полумесяцем, и на другие православные храмы, превращенные в мечети. Первые шаги по историческому граду стали назидательной притчей о бренности славы, изменчивости судьбы и порочности гордыни. Кто только не мечтал об этом великом городе, лежащем ныне у ног победивших союзников.
Смесью ароматов, великолепием пейзажей, пестротой, контрастами, разноголосицей Стамбул удивлял, подавлял и очаровывал. Турки носили фески, их женщины прятали лица за полупрозрачной паранджой; тут же мелькали европейские цилиндры и фасонистые шляпки, грузинские сванки, армянские колозы, а также все виды папах и кепок. Среди этого многообразия выделялись черные широкополые шляпы и сутаны представителей католических конгрегаций. Головы мусульманского духовенства покрывали чалмы, а длинноволосые, бородатые греческие священнослужители носили плоские скуфейки и просторные рясы, тоже черные. С надменностью победителей офицеры союзных армий с помощью стеков расчищали себе путь в толпе. Из ресторанов и буфетов, а также от уличных жаровен и лотков исходил пряный аромат восточной кухни. Казалось, это не город, а гигантский базар, где все желают что-нибудь купить или продать. Во внешнем смешении Востока и Запада чувствовалась скрытая непримиримость.
Рубинчик и Назаров пришли в европейскую часть Константинополя. На главной улице Гранд рю де Пера, или просто Пера, располагались магазины, отели, рестораны и кофейни. Здешняя публика разительно отличалась от той, что была на другом берегу залива. Дамы носили элегантные платья, а мужчины – дорогие костюмы и смокинги.
Рубинчик послал воздушный поцелуй вслед сверкающей никелем машине.
– Видел, Назаров, какая мадам в авто? Эх… Мы начнем концертировать в другом месте. Ни одежды наши, ни репертуар не тянут на внимание этой публики. Думаю, необходимо разучить несколько вальсов и фокстротов. Гопак, трепак и польку-птичку временно сдадим в архив. Уверен, здесь нас ждет удача, мы парни фартовые.
Они зашли в музыкальный магазин и купили ноты. Пообедав в греческом ресторане, вернулись в Галату. Назаров был шокирован увиденным: в открытых окнах нижних этажей стояли полуголые женщины всех возрастов и рас. Совершенно не стесняясь, они зазывали мужчин и громко торговались с ними. Публичные дома занимали целые кварталы. В барах и дансингах стонал джаз – гуляла матросня. Все знали, что здесь находятся рынки «живого товара»: из Восточной и Центральной Европы контрабандисты везли сюда завербованных женщин, которых потом переправляли в публичные дома Южной Америки. Тут же отирались представители криминала: контрабандисты, воры, грабители, убийцы. В Галате они дома, так как полиция обходит ее стороной. Бок о бок с криминальной Галатой процветала Галата деловая: конторы и склады европейских и местных купцов, преимущественно армян и греков.
Bepul matn qismi tugad.