Kitobni o'qish: «Прекрасное далеко»
Если спуститься с пригорка, пробежать по шаткому деревянному мостику, переброшенному через речушку Порошку, и дальше налево по бережку, распугивая кузнечиков и лягушек, до самого изгиба реки, а там по узкой тропинке, то выйдете прямиком к куцей березовой рощице… Возле нее и притулился небольшой дом, в котором жил Пашка.
Земля приятно щекотала босые пятки, майское солнце нагревало макушку, в воздухе вкусно пахло яблоневым цветом, и Пашка чувствовал себя абсолютно счастливым. Правильно, что он слинял с двух последних уроков. До конца литературы и то еле досидел, как тут утерпеть! К тому же на алгебре все равно ничего нового не узнает, а физру не грех и прогулять. Да и пробежка от школы до дома любую тренировку заменит! Зато сейчас мама, наверное, ставит в печку пирожки с картошкой, в доме пахнет жареным луком и дрожжами…
Пашка толкнул калитку, вбежал во двор, переполошив кур, и замер. Рядом копошилась толстая хрюшка. Коровник стоял, распахнутый настежь, пока Ночка (или Белка?.. нет, Белка, кажется, была позже…) паслась на лугу. Возле курятника важно прогуливался красавец-петух. Солнце щедро заливало двор, пахло навозом и прошлогодним сеном. Все было так, как помнил Пашка. Он взбежал на крыльцо – верхняя ступенька «правильно» прогнулась. Дернул дверь – ручка «правильно» болталась. Шагнул в сени, где «правильно» жужжали мухи… Пашка был дома…
Он влетел в кухню, замер в дверях, увидев мать: ее щеки раскраснелись от печи, из-под платка выбилась светлая прядка, передник запачкался в муке…
– Пашка? Так рано? Как же так? Уроки уже закончились?
Он рванулся к ней, уткнулся подмышку.
– Мама, мамка… Я так соскучился!..
***
Павлу Константиновичу шестьдесят три, и настоящее перестало радовать его лет пять назад.
Когда на излете тридцати ему вручили медаль Филдса, казалось, все только начинается. Лет через пять он понял, что исчерпал себя, как ученый. Еще через пять стало ясно, что все, что ему осталось – это лекции в престижном университете, да раз в несколько лет – банкет по поводу очередной монографии.
Нет, он доволен всем и никогда не хотел переиграть жизнь заново. Разве что еще разок пережить одно или два мгновения из детства и юности…
– Павел Константинович, – усмехается его собеседник, представившийся просто Василием. – Не требуйте от нас невозможного! Мы не волшебники! Вы не хуже меня понимаете, что путешествия во времени – фикция.
– Но, что же тогда? Вы предлагаете вернуть меня в детство… Я просто пытаюсь понять как…
– Ну… – Василий улыбается. – Назовем это победой технологий над разумом. Считайте, что мы создадим для вас параллельную реальность, в которой вы снова будете десятилетним мальчишкой. Резвитесь, творите, что хотите, исправляйте ошибки, хоть свои, хоть чужие… Это оправдывает цену, не правда ли?
Павлу Константиновичу кажется, что это оправдывает все…
***
Утро.
Летнее солнце протискивалось сквозь притворенные ставни, и в его лучах кружилась, поблескивая, пыль, а вся комната казалась золотистой. Пашка давно не спал. Он проснулся с петухами и теперь с упоением слушал, как мать возится во дворе, как ласково приговаривает что-то корове, курам, как гремит за стеной посудой; вдыхал забытый запах подушки… Гулко тикали ходики, рука машинально гладила рукотканный коврик, висящий над кроватью… Куда он делся потом? Пашка уже и не помнил.
В такие минуты ему не верилось, что все это взаправду. В носу и груди защипало, и Пашка наслаждался этим, понимая, что таким счастливым можно быть только в детстве. Он знал, как все будет: ерундовые скандалы с матерью и в юности, и во взрослости, и то, как она умрет, и свою последующую жизнь. Все это случится. В точности, как он помнил, или совсем не так – ведь он мог все изменить. Но потом. А сейчас ему просто было хорошо.
– Паш, ты встал? Толик уже пришел! – мама заглянула в комнату.
Толька, Толян, друг детства… Как же Пашка был рад снова с ним встретиться! Они жили в соседних домах, росли вместе, в школу пошли в один год, сидели за одной партой… А потом разругались из-за ерунды…
Пашка улыбнулся – нет, теперь не разругались.
Все случилось вчера, когда они мастерили запруду на реке. И бог с тем, что Пашка лучше знал, как нужно сделать, и дернуло его помочь, когда не стоило. Толяну обидно было. И за порушенную запруду, и за недоверие, будто он сам не знает, не умеет, зачем было лезть, да еще под руку!
– Да я без тебя давно управился бы! – выкрикнул он в сердцах.
– Ну и пожалуйста, на здоровье! – в Пашке внезапно проснулась детская обидчивость, так что он сам себя не узнал.
– Ну и вали отсюда! – распалился в ответ Толька. – То же мне, мастер-ломастер выискался. На грамм помог, на кило напортил!
– Ну и уйду, больно надо с нытиком возиться! Ревешь, как девчонка!
– Кто девчонка? Я девчонка? – Толька подскочил, мокрый, с покрасневшими от подступающих слез глазами, выпятил грудь, наступая на друга.
– Ты девчонка, ты! – кипятился Пашка, сжимая кулачки.
– Вали лучше, пока цел, а то узнаешь! – Толька грозно нахмурил брови, а потом толкнул друга в грудь.
Пашка отшатнулся, поскользнулся на влажной прибрежной траве, потешно загреб ногами и шлепнулся. Дурь и обида тут же вылетели из головы. Он вспомнил, как жалел потом об этой их ссоре, сколько раз порывался пойти, помириться, а однажды, под Новый год, даже осмелился, да только худо вышло, и разругались они уже насовсем… Вспомнил, как не хватало ему друга, сколько раз с тоской прислушивался к его голосу за огородным забором… И снова стал взрослым.
– Толь, да что ж это! – Пашка зло саданул кулаками по земле. – Что ж мы делаем то, а? Вот два дурня! Толька, мы ж жалеть потом будем всю жизнь, если поссоримся сейчас, ты понимаешь? Эээх!
Толян взглянул на него, насупившись:
– Ну а чего ты? Кто тебя просил лезть?
– Ну прости, друг! Был неправ, исправлюсь, – Пашка улыбнулся.
– Ладно, – через пару мгновений буркнул Толька и протянул ему руку.
Они стояли рядом, разглядывая то, что осталось от запруды.
– Жалко, что не построили, – протянул Пашка. – Может, завтра в другом месте попробуем? Где течение слабее?
– Не, – махнул рукой Толька. – Слушай, айда завтра на рыбалку! Жорка Васнецов вчера воттакенного карася словил, сам видел!
– Прикормить бы местечко, – деловито протянул Пашка.
– Не, я место знаю, тут недалече. Идем? Только встать нужно пораньше, чтобы первыми успеть…
Пашка вскочил с кровати – надо спешить, завалялся он. А хотел к Толькиному приходу червей накопать. Натянул штаны, майку, выскочил в кухню, чуть не столкнувшись с матерью.
– Завтрак, Паш!
– Не, мам, с собой заверни! – отмахнулся он, схватил удочку.
– Хоть молока выпей!
Пашка сцапал кружку и стал жадно глотать молоко, утреннее, еще теплое, пахнущее травой и коровой. Вкусно! Чмокнул в щеку мать, схватил узелок с едой, и выскочил во двор.
– Здоров спать, – буркнул вместо приветствия Толька. – Жорка уже на реку побежал, плакало наше место.
– Ничего, мы еще лучше найдем!
– Лучше… – Толька расстроено пнул камушек. – Слушай! А рванем на излучину?
– Так это ж черти где, – засомневался Пашка.
– Ну и что! Зато клев!
– Ну, айда на излучину! – Пашка весело зашагал к реке…
***
Павел Константинович задумчиво вертит в руках контракт. Вроде все в порядке, но никак не решится подмахнуть его витиеватым росчерком.
– Я должен подписать прямо сейчас?
– Нет, нет, вовсе не обязательно, никакой спешки. Думайте, сколько нужно. Ну и,.. – Василий улыбается, выдерживая театральную паузу, – вы можете воспользоваться услугой тест-драйв! Это бесплатно!
– Пробное перемещение?
– Ну, можно и так сказать. Пять минут в выбранном вами временном отрезке.
– Это возможно?
Василий откидывается в кресле:
– Вы знакомы с теорией Рамсботхэма?
Павел Константинович кивает, припоминая…
Джесс Эвелин Рамсботхэм наделал много шума примерно в то же время, когда сам Павел Константинович получал Филдсовскую премию. Тогда о Рамсботхэме много писали: вроде как в юности он зачитывался Хайнлайном, мечтал о машине времени, вот и пытался ее построить. И в какой-то момент озарение подсказало ему разложить время на составляющие так же, как пространство раскладывается на широту, долготу и высоту. Его теория о едином и шестимерном время-пространстве казалась очень складной, но дальше досужих разговоров дело не ушло – машина времени так и осталась мечтой, а сам Рамсботхэм пополнил число великих теоретиков.
– А с работами Станислава Никольского? – продолжает Василий.
На этот раз Павел Константинович только неопределенно пожимает плечами.
– Не мудрено. Но он сумел доказать теорию Рамсботхэма. И не только доказать, но и реализовать на практике.
– Но вы же говорили…
– Что путешествия во времени – фикция? – усмехается Василий. – Да, так оно и есть. В обывательском понимании машина времени остается вымыслом. Невозможно просто сесть в нее, отправиться в прошлое или будущее, погулять там и вернуться обратно, как ни в чем не бывало. Оттуда вообще невозможно вернуться, потому что ваше появление в любой точке временной прямой создает новое ответвление, так сказать, альтернативную реальность. А главное, отправить в другую точку времени мы можем только ваше сознание, но не тело. Увы, Никольский этого не знал…
– Путешествие в один конец… – бормочет Павел Константинович. – Но я все равно не понимаю, а как же тест-драйв?
– В этом и заключается пародокс Никольского! – Василий разводит руками. – Знаете ли, случай – великая вещь! После сотни неудачных попыток попасть в одну из древних эпох он решил попытать счастья с собственным прошлым. А когда оказался там, растерялся так, что попал под грузовик. И тут же очнулся в своем кабинете. Сознание может вернуться назад, если погибает его носитель во времени-назначении, и жив хозяин во времени-отправлении. Пять минут – это период, когда мы, здесь, в этом здании, можем поддерживать жизнедеятельность тела без риска повредить мозг.
– Но в прошлом я… умру?
– Увы, – Василий сочувствующе поджимает губы. – Но это случится в альтернативной реальности. Одной больше, одной меньше… Решайтесь, Павел Константинович!..
***
Пашка вернулся домой на закате. Сытый, довольный, усталый. Мышцы приятно ныли после купания и долгой ходьбы, полное рыбы ведерко оттягивало руку. Клев был такой, что он условился с Толяном непременно пойти на излучину еще через пару дней.
Мать возилась во дворе, загоняла птиц в курятник. Увидела Пашку, всплеснула руками:
– Паш, ой, Паш!
– Во, смотри, сколько рыбы! – он гордо протянул ей ведерко, преданно заглянул в глаза. – Ма, сделаешь пироги?
– Где ж ты был то? Я всю реку вблизи оббегала, по всем ребятам прошлась…
– Так на излучине, мам! А что случилось то?
– Да председатель приходил, путевка была в лагерь, на целый месяц…
– Путевка? В лагерь? – Пашка не сразу осознал, что произошло.
– Ну да, мог бы на море поехать, в Крым…
– А теперь, мам? Теперь что? Осталась путевка то?
– Вот дурашка, – мама рассмеялась, потрепала его по волосам. – Какой там! Жорке Васнецову отдали… Я бы взяла, но ты же в прошлом году ни в какую не захотел ехать без Тольки своего, откуда ж мне было знать…
Впервые со времени возвращения Пашке стало грустно. И не просто грустно – как-то даже одиноко. Ну как он мог забыть про лагерь! Тогда он уехал туда от обиды на Тольку, назло, чтобы пожалел, позавидовал… Но лагерь был в августе, а теперь стоял июнь, и путевка совершенно вылетела у него из головы.
Лагерь…
Эта поездка перевернула всю его жизнь!
Он вспомнил Сашку Пернатого, с которым оказался в одном отряде. Вспомнил книжку со смешными картинками и математическими загадками – из-за этой книжки он с Сашкой и сдружился. Как интересно тот рассказывал о математике! Так, что увлек за собой и Пашку. И они ночи напролет разгадывали головоломки, смеялись над шутками, историями и рисунками из книжки… А потом переписывались, встречались на олимпиадах, хотели даже в один университет поступать, да не вышло…
А что ж теперь будет? Не станет Пашка известным математиком? Ну как же не станет, если вот она увлеченность в сердце, и знания в голове. Да он теперь хоть все награды без исключения соберет! Прям сейчас беги и доказывай хоть теорему Ферма, хоть гипотезу Пуанкаре. Не так, что ли? Так!
Что изменилось?
Пашка чувствовал, что изменилось.
Знал, что не будет больше писем, которые он всегда ждал с нетерпением. Не будет негласного соревнования, ни с кем он не обменяется интересными находками и открытиями… Он рад был, что сберег дружбу с Толиком. Но Сашка… Это было совсем другое. И больше не будет…
***
– Решайтесь, Павел Константинович, решайтесь, – Василий смотрит на него с ожиданием.
Павел Константинович задумчив. Он никогда не хотел изменить прошлое – по большому счету ему нравилась его жизнь. А глупости, неудачи, ошибки… Кто знает, какой стала бы его судьба без них. Да, бывало, Павел Константинович фантазировал, что могло бы быть, если бы… Но его предположения редко бывали удачны.
– Знаете, Василий… – Павел Константинович нехотя кладет на стол так и не подписанный контракт и улыбается собеседнику. – Пожалуй, я склонен дать отрицательный ответ…
