Kitobni o'qish: «Язык как инстинкт»

Name: Язык как инстинкт
Author: Стивен Пинкер
ISBN: 9785002233489

Стивен Пинкер

Shrift:

Переводчик: Анастасия Пучкова

Научные редакторы: Александр Пиперски, Валерий Шульгинов

Научный консультант: Пётр Воляк

Редактор: Ольга Нижельская

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Ассистент редакции: Мария Короченская

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Бубликова, Ольга Петрова

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Гарри и Рослин Пинкер, которые подарили мне язык

Предисловие

Мне не встречался еще человек, которому не был бы интересен язык, и написал я эту книгу в попытке удовлетворить человеческое любопытство. В наши дни язык постепенно становится подвластен тому убедительному типу познания, который мы зовем наукой, хотя это почему-то держат от нас в секрете.

Человеку, просто интересующемуся языком, я надеюсь показать, что в повседневной речи есть богатство и изящество и это не ограничивается решением загадок, связанных с этимологией, необычными словами или тонкими стилистическими правилами.

Любителям научно-популярной литературы я надеюсь рассказать о последних открытиях, которые вы наверняка встречали в новостях (а во многих случаях о псевдооткрытиях): об универсальных глубинных структурах, о гениальных младенцах, о грамматических генах, о компьютерах и искусственном интеллекте, о нейросетях, о владеющих жестовыми языками шимпанзе, об умеющих говорить неандертальцах, о гениальных безумцах, о детях-маугли, о парадоксальных нарушениях мозга, об однояйцевых близнецах, разделенных при рождении, о цветных изображениях работающих зон мозга, о всеобщем праязыке. Надеюсь, я также отвечу на вопросы, возникающие у всех и каждого: почему в мире так много языков, почему взрослым так трудно дается их изучение и почему никто не может понять, как образовать множественное число от слова walkman¹?

Студентам, еще мало знакомым с наукой о языке и мышлении или, что еще хуже, зубрящим теории о влиянии частотности слов на их восприятие или тонкости принципа пустой категории, я хотел бы передать то состояние интеллектуального волнения или даже предвкушения, которое несколько десятилетий назад дало старт бурному развитию современной науки о языке.

Моим коллегам, занимающимся совершенно разными дисциплинами и изучающим, казалось бы, никак не связанные между собой темы, я надеюсь предложить способ объединить эти обширные области знаний. И хоть я очень категоричный и упрямый исследователь, мало приемлющий компромиссы, которые часто затмевают суть изучаемого явления, многие споры ученых про язык напоминают мне притчу о слоне и слепых. В ней рассказывается о том, как несколько слепых пытаются составить свое представление о животном, трогая лишь какую-то его часть: кто-то хобот, кто-то бивень, кто-то ноги, – и спорят, так как их описания не совпадают. Синтез, который предложил бы я, заключается в том, чтобы поддерживать все стороны в вечных спорах формализма и функционализма, синтаксиса, семантики и прагматики и так далее. И если можно найти компромисс в этих спорах, то, вероятно, никогда и не было оснований их заводить.

Простому читателю, интересующемуся языком и человеком в самом широком смысле, я надеюсь предложить нечто непохожее на банальные речи о языке, которые, как правило, произносятся во время научных дискуссий как в гуманитарной сфере, так и в естественно-научной (причем часто людьми, никогда не изучавшими язык). Не знаю, плохо это или хорошо, но я могу писать только так, как пишу: в этой книге будет много глобальных идей, которые объясняют устройство мира и подкрепляются множеством значимых деталей. Я рад, что выбрал тему, которая позволяет раскрыть, что́ лежит в основе игры слов, поэзии, риторики, шуток и хороших книг. Я не стесняюсь приводить примеры как из произведений поп-культуры и речи обычных детей и взрослых, так и из работ выдающихся ученых в моей области и произведений величайших английских писателей.

Таким образом, эта книга предназначена для всех, кто использует язык, а значит – вообще для всех.

Я должен высказать благодарность многим людям. В первую очередь Леде Космидес, Нэнси Эткофф, Майклу Газзаниге, Лауре Энн Петитто, Гарри Пинкеру, Роберту Пинкеру, Рослин Пинкер, Сьюзан Пинкер, Джону Туби и особенно Илавенил Суббиа за ценные комментарии к рукописи, щедрые советы и поддержку.

Мой университет – Массачусетский технологический институт – это особое место для изучения языка, и я благодарен всем коллегам, моим нынешним и бывшим студентам за то, что многому меня научили. Спасибо Ноаму Хомскому за острые замечания и полезные советы. Спасибо Неду Блоку, Полу Блуму, Сьюзан Кэри, Теду Гибсону, Моррису Халле и Майклу Джордану за то, что они помогли мне разобраться в проблемах, рассмотренных в некоторых главах. Спасибо Хилари Бромберг, Якову Фельдману, Джону Хоуду, Сэмюэлу Кейзеру, Джону Киму, Гэри Маркусу, Нилу Перлмуттеру, Дэвиду Песецкому, Дэвиду Пёппелю, Энни Сенгас, Карин Стромсволд, Майклу Тарру, Марианне Тойбер, Майклу Уллману, Кеннету Уэкслеру и Карен Уинн за исчерпывающие ответы на мои вопросы, связанные с самыми разными темами: от жестовых языков до речевого стиля малоизвестных спортсменов и гитаристов. Спасибо библиотекарю Департамента исследования мозга и когнитивных наук Патрисии Клаффи и менеджеру информационных систем Стивену Уодлоу, специалистам в своем деле, которые помогали мне на протяжении всей работы над книгой.

Я благодарен Дереку Бикертону, Дэвиду Каплану, Ричарду Докинзу, Нине Дронкерс, Джейн Гримшоу, Мисии Ландау, Бет Левин, Алану Принсу и Саре Томасон за въедливое чтение этой книги и профессиональную критику. Также я признателен всем моим коллегам из киберпространства за то, что прощали мне мое нетерпение и нередко отвечали на мои вопросы за считаные минуты: Марку Ароноффу, Кэтлин Бэйнс, Урсуле Беллуджи, Дороти Бишоп, Хелене Кронин, Лайле Глайтман, Мирне Гопник, Жаку Ги, Генри Кучере, Сигрид Липке, Жаку Мелеру, Элиссе Ньюпорт, Алексу Рудницкому, Дженни Синглтон, Вирджинии Вэлиан и Хизер Ван дер Лели. Большое спасибо Альте Левенсон из средней школы Бялик за помощь с латинским языком.

Выражаю особую признательность моему агенту Джону Брокману, моим редакторам Рави Мирчандани (Penguin Books) и Марии Гуарнаскелли (William Morrow) – мудрые и подробные советы Марии помогли значительно улучшить финальную версию рукописи. Катарина Райс уже помогала с редактурой моих первых двух книг, и я очень рад, что она согласилась поработать и с этой книгой, особенно учитывая то, что я обсуждаю в главе 12.

Мое исследование было поддержано Национальными институтами здравоохранения (грант HD 18381), Национальным научным фондом (грант BNS 91–09766) и Центром когнитивных нейроисследований имени МакДоннела – Пью в Массачусетском технологическом институте.

Глава 1
Инстинкт овладения мастерством

Когда вы читаете эти строки, вы приобщаетесь к одному из чудес света. Мы с вами принадлежим к биологическому виду, обладающему удивительной способностью: мы можем с восхитительной точностью формировать представления в головах друг у друга. И я не имею в виду телепатию, управление сознанием или другие лженауки. Даже если кто-то в это верит, все это просто грубые инструменты в сравнении со способностью, которая, без сомнения, есть у каждого из нас. Эта способность – язык. Произнося звуки с помощью нашего речевого аппарата, мы вызываем у другого человека совершенно новые идеи. Эта способность проявляется так естественно, что мы почти забываем, насколько она удивительна. С помощью простых примеров я могу напомнить вам об этом. Добавьте к моим словам немного воображения – и я повлияю на ваши мысли, заставив вас думать об очень конкретных вещах:

Когда самец осьминога замечает самку, его серое тело внезапно становится полосатым. Он проплывает над самкой и начинает поглаживать ее семью щупальцами. Если она не сопротивляется, то он стремительно приближается к ней и просовывает восьмое щупальце внутрь ее дыхательной трубки. Семенная жидкость самца перемещается по его щупальцу, чтобы в итоге попасть в мантийную полость самки.
После праздника остались следы вишни на белом костюме? На алтарном покрове заметны капли вина? Немедленно замочите их в содовой! Она прекрасно очистит вашу ткань от пятен.
Дикси открывает Тэду дверь и поражается: она была уверена, что Тэд умер. Она хлопает дверью прямо перед ним и пытается убежать, но впускает его после того, как он признается ей в любви. Тэд пытается успокоить Дикси, и внезапно их охватывают чувства. Вдруг появляется Брайан, и Дикси признается Тэду, что недавно они с Брайаном поженились. Собравшись с силами, Дикси сообщает Брайану, что все еще любит Тэда и что Джейми – его сын. «Мой… кто?» – спрашивает ошеломленный Тэд.

Подумайте о том, что сделали сейчас эти слова. Я не просто напомнил вам про осьминогов. Теперь, если вы увидите, как осьминог становится полосатым, хоть это и маловероятно, вы точно будете знать, что произойдет дальше. Возможно, в следующий раз, когда вы окажетесь в супермаркете, из тысячи продуктов, которые там можно купить, вы выберете содовую, которая затем простоит у вас несколько месяцев, пока определенное вещество случайно не попадет на какую-то вещь. Теперь вы, как и миллионы других людей, знаете секреты главных героев, придуманных кем-то для сериала «Все мои дети». Конечно, мои примеры возможны только благодаря умению читать и писать, что делает наше общение особенно удивительным, так как все временные и пространственные границы стираются, позволяя общаться незнакомым между собой людям. В то же время очевидно, что без письма можно было бы обойтись, а на самом деле главным двигателем вербальной коммуникации является устная речь, которой мы овладеваем с самого детства.

Язык сыграл выдающуюся роль в истории развития человечества. Несомненно, человек и в одиночку способен быть блестящим инженером и решать многие проблемы, но цивилизация, состоящая только из Робинзонов Крузо, вряд ли покажется примечательной какому-нибудь внеземному наблюдателю. То, чем действительно удивителен наш род, отражено в притче о Вавилонской башне: люди, говорящие на одном языке, смогли подобраться так близко к небесам, что сам Бог испугался. Общий язык объединяет всех членов общества в информационные сети, обладающие невероятной совокупной силой. Любой человек может воспользоваться чужими гениальными идеями и счастливыми случайностями, произошедшими с другими людьми, или набраться мудрости, научившись на ошибках предшественников и современников. Люди могут объединяться в команды и координировать усилия с помощью достигнутых в ходе переговоров соглашений. Именно поэтому Homo sapiens стал видом, благодаря которому, так же как и благодаря синезеленым водорослям или земляным червям, на планете произошли глобальные изменения. Археологи обнаружили кости десятка тысяч диких лошадей у подножия скалы во Франции – то, что осталось от табунов, распуганных охотниками эпохи палеолита на вершине скалы 17 000 лет назад. Эти следы древнего сотрудничества и совместной смекалки могут пролить свет на то, почему саблезубые тигры, мастодонты, гигантские шерстистые носороги и десятки других крупных млекопитающих вымерли примерно тогда же, когда современный человек появился в местах их обитания, – очевидно, их истребили наши предки.

Язык и наша жизнь переплетены так тесно, что мы с трудом можем представить ее без языка. Если где-то на планете встретятся два человека, то, вероятнее всего, почти сразу они начнут обмениваться словами. Когда нам не с кем поговорить, мы говорим сами с собой, с собакой, даже с растениями. В наших социальных отношениях одерживает верх не самый быстрый, а тот, кто лучше всех владеет словом, – приковывающий внимание зрителей оратор, красноречивый обольститель, умеющий уговаривать ребенок, которому не составляет труда победить в борьбе интересов даже самого стойкого родителя. В случае афазии – потери речевой способности из-за поражений мозга – последствия могут быть ужасными, и в некоторых случаях семье пострадавшего даже может казаться, что человек как целостная личность потерян навсегда.

Эта книга посвящена человеческому языку. В отличие от других книг, в названии которых фигурирует язык, здесь вы не найдете наставлений о том, как нужно говорить правильно, не прочитаете о происхождении идиом и сленговых выражений, она не будет развлекать вас палиндромами, анаграммами, перечислением известных личностей, в честь которых что-то названо, или изысканными обозначениями групп животных вроде «стаи жаворонков», exaltation of larks² (букв. 'восторг жаворонков'. – Прим. пер.). Это связано с тем, что я намереваюсь писать не про английский и не про какой-либо другой язык – я расскажу о чем-то более общем: об инстинкте овладевать языком, говорить на нем и понимать сказанное. Наконец-то настало время, когда об этом есть что написать. Примерно 35 лет назад родилась новая наука, называемая теперь когнитивной. Чтобы объяснить, как устроено человеческое мышление, она использует методы психологии, информатики, лингвистики, философии, нейробиологии. За последние годы наука о языке значительно продвинулась вперед. Мы близки к тому, чтобы понимать языковые явления так же хорошо, как мы понимаем устройство фотоаппарата или то, зачем нам нужна селезенка. Я расскажу вам об удивительных открытиях, связанных с языком, некоторые из которых ничуть не уступают открытиям в естественных науках, но у меня есть и другие цели.

Недавние открытия, связанные с языковой способностью, оказали значительное влияние на наше понимание языка, его роли в жизни человека и на наше видение человечества в целом. Сейчас у большинства образованных людей есть сложившееся мнение о языке. Мы знаем, что язык – это важнейшее достижение человеческой культуры, основное воплощение нашей способности воспроизводить и понимать символы, которое не встречается ни у одного биологического вида и отличает человека от животных. Мы знаем, что язык и мышление тесно связаны и что разные языки порождают у их носителей различия в восприятии мира. Мы знаем, что дети учатся говорить, наблюдая за теми, кто о них заботится, и другими примерами для подражания.

Мы знаем, что грамматическим тонкостям раньше учили в школе, однако падение образовательных стандартов и распространение поп-культуры привело к пугающим последствиям: не каждый человек способен строить грамматически правильное предложение. Мы также знаем, что сумасбродный английский язык не поддается никакой логике. По-английски мы говорим one drives on a parkway and parks in a driveway, plays at a recital and recites at a play – 'Мы ездим по автомагистрали и паркуемся на подъездной дороге, играем на концерте и декламируем в спектакле', причудливо комбинируя корни drive и park, play и recite. Странность английской орфографии удивляла даже великих мыслителей: Бернард Шоу жаловался, что слово fish (рыба) вполне могло бы писаться как ghoti (если читать gh – как в слове tough 'трудный', o – как в слове women 'женщины', ti – как в слове nation 'нация'). И только инертность препятствует утверждению более рационального принципа орфографии – «как слышится, так и пишется».

На страницах этой книги я постараюсь убедить вас в том, что все эти распространенные знания неверны! И неверны они все по одной причине: язык – это не нечто, придуманное человеком, ему нельзя научиться так, как мы учимся определять время или выясняем, как устроено правительство. На самом деле язык – это особая часть устройства нашего мозга. Он представляет собой сложное, специализированное умение, которым ребенок овладевает спонтанно, не прилагая ментальных усилий и не следуя формальным инструкциям, связанным с последовательным выстраиванием внутренней логики языка. Он развивается одинаково у каждого человека и отличается от остальных процессов, связанных с обработкой информации или разумным поведением. По этим причинам некоторые ученые-когнитивисты описывают язык как психологический феномен, особый ментальный орган, нейронную систему или вычислительный механизм. Я же предпочитаю характеризовать язык необычным для большинства термином «инстинкт». В этом термине заключена идея о том, что люди знают, как говорить, так же инстинктивно, как пауки знают, как плести паутину. Плетение паутины не было изобретено каким-то непризнанным пауком-гением и не зависит от наличия специального образования, строительной специальности или архитектурного таланта. На самом деле пауки плетут свои сети просто потому, что они пауки и строение их мозга обусловливает потребность плести паутину и позволяет им в этом преуспеть. Хотя между языком и паутиной есть некоторая разница, я бы хотел, чтобы вы взглянули на язык именно с этой стороны, так как это поможет лучше понять явление, о котором мы будем говорить на протяжении всей книги.

Взгляд на язык как на инстинкт прямо противоположен популярному мнению, господствующему в общественных и гуманитарных науках. Язык является достижением культуры не в большей степени, чем прямохождение. Это и не проявление универсальной способности использовать символы: трехлетний ребенок, как мы увидим, обладает гениальными способностями справляться с грамматикой, но при этом он совершенно не компетентен в изобразительном искусстве, религиозной иконографии, дорожных знаках и других элементах семиотики. И хотя язык – это удивительная способность, свойственная среди всех живых существ только роду Homo sapiens, нет причин выносить изучение человека за пределы сферы биологии, поскольку наличие у какого-то биологического вида уникальной способности вовсе не уникально. Некоторые виды летучих мышей выслеживают летающих насекомых с помощью эхолокации, в основе которой лежит эффект Доплера. Некоторые перелетные птицы пролетают тысячи миль, вычисляя свой маршрут в соответствии с положением созвездий в зависимости от времени суток и времени года. В природном шоу талантов мы просто вид приматов с эксклюзивным номером, в котором мы с легкостью объясняем, кто, что и с кем сделал, с помощью звуков, которые мы издаем на выдохе.

Стоит только посмотреть на язык не как на необъяснимое доказательство человеческой уникальности, но как на биологическую адаптацию, вызванную необходимостью передавать информацию, и язык уже не будет казаться инструментом, формирующим наше сознание, чем он, как мы увидим, и не является. Более того, взгляд на язык как на чудо, созданное природой, как на дарвиновский «орган, обладающий совершенством структуры и способностью приспосабливаться к окружающей действительности, что по праву вызывает у нас восхищение», заставит нас по-новому и с уважением взглянуть на окружающих нас простых людей и на вечно высмеиваемый и критикуемый английский язык (да и на любой другой тоже). Сложность языка, с точки зрения ученого, – это то, чем мы овладеваем по праву рождения, а не то, чему учатся дети у своих родителей или в школе. Как сказал Оскар Уайльд, «образование – это замечательно, но надо хоть иногда вспоминать, что ничему, что действительно стоит знать, научить нельзя». Дошкольник, хотя и не говорит об этом, знает грамматику языка гораздо глубже и детальнее, чем самый толстый учебник по стилистике или ультрасовременная система компьютерной обработки речи. То же самое можно сказать обо всех людях, даже спортсменах, печально известных своей неграмотностью, или э-э-э, ну вы знаете, этих, как их там, подростках-скейтбордистах с их невразумительной речью. И наконец, поскольку язык является результатом тонко организованного биологического инстинкта, мы увидим, что это не просто что-то интересное и забавное, хотя именно такое впечатление складывается после чтения юмористических колонок в газетах. Я постараюсь восстановить репутацию разговорного английского и даже скажу несколько слов в защиту его орфографии.

Впервые идея о языке как одном из инстинктов была высказана самим Чарльзом Дарвином в 1871 году. В книге «Происхождение человека и половой отбор» ему пришлось столкнуться с проблемой языка, так как наличие последнего только у человека, казалось, бросает вызов его теории. Как и все остальные наблюдения Дарвина, его взгляд на язык невероятно современен:

Один из основоположников благородной науки филологии замечает, что язык – это такое же мастерство, как пивоварение или пекарское дело, но с ними скорее нужно сравнить умение писать. Язык, конечно, не то же самое, что любой другой инстинкт, ведь ему нужно учиться, но в то же время он сильно отличается и от искусств, так как человек обладает инстинктивным желанием говорить. Это подтверждается лепетом маленьких детей, и в то же время ни у одного младенца нет врожденного желания начать заниматься пивоварением, что-то выпекать или писать. Кроме того, ни один филолог сейчас не станет утверждать, что язык был создан намеренно – он складывался медленно и бессознательно, проходя через многие стадии развития.

Дарвин делает вывод, что язык – это инстинктивное стремление овладеть мастерством, которое присуще не только людям, но и некоторым другим видам, например говорящим птицам.

Понятие «языковой инстинкт», возможно, режет ухо тем, кто привык считать, что язык является высшей ступенью развития человеческого интеллекта, а инстинкт – это животный импульс, свойственный мохнатым или пернатым. Инстинктом служит намерение построить плотину или взлететь и полететь на юг, и следование этим импульсам делает животных похожими на запрограммированных зомби. Тем не менее один из последователей Дарвина, Уильям Джеймс, замечал, что инстинкт не обязательно представляет собой что-то, что должно произойти автоматически. Он утверждал, что у нас есть те же инстинкты, что и у животных, и, помимо них, многие другие. Наличие у нас гибкого интеллекта обусловлено взаимодействием многих конкурирующих инстинктов. И именно инстинктивная природа нашего мышления не дает нам увидеть в нем инстинкт.

Только уму, развращенному своей образованностью, могут казаться удивительными естественные процессы. Только он способен задаваться вопросом «почему?» в отношении любого действия, совершенного человеком инстинктивно. Только метафизик может спросить, почему, когда мы довольны, мы улыбаемся, а не хмуримся, почему перед толпой мы не можем говорить так же, как наедине с другом, почему мы способны потерять голову из-за девушки. Обычный человек только и скажет: «Конечно, мы улыбаемся. Конечно, наше сердце начинает взволнованно биться, когда мы обращаемся к толпе. Конечно, мы любим эту девушку, с прекрасной душой в совершенной телесной оболочке, существо, которое так ощутимо и явно создано природой, чтобы быть предметом вечной любви».
И так, вероятно, думает каждое существо о всем том, что оно делает в присутствии определенных объектов… Для льва это львица, которая создана для того, что любить ее вечно, а для медведя – медведица. Для курицы-наседки кажется чудовищной даже мысль о том, что в мире существует кто-то, для кого гнездо, полное яиц, не является поистине удивительным, ценным и никогда не надоедающим.
Таким образом, можно быть уверенными, что, какими бы невероятными нам ни казались инстинкты животных, наши инстинкты им представлялись бы не менее удивительными. Можно сделать вывод, что для животного все импульсы и стадии любого его инстинкта значимы сами по себе и кажутся единственным правильным и необходимым решением в каждый момент времени. Разве может муха не ощущать этот сладостный трепет, когда она наконец находит тот самый лист, или падаль, или ту самую кучку навоза, где она будет готова отложить свои яйца? Не кажется ли ей в тот момент, что откладывание яиц – это именно то, что она должна сделать? Должна ли она думать или заботиться о будущем личинки и о ее пропитании?

Я не мог бы сформулировать свою цель лучше. Механизм освоения языка понятен нам так же, как мухе – логическое обоснование откладывания яиц. Наши мысли слетают с губ так непринужденно, что не всегда подвергаются внутренней цензуре и из-за этого ставят нас в неловкое положение. Когда мы понимаем текст, поток слов мгновенно становится для нас потоком значений. Это происходит настолько автоматически, что мы можем забыть даже о том, что мы смотрим фильм на иностранном языке с субтитрами. Мы считаем, что ребенок овладевает своим родным языком, повторяя за своей матерью, но, когда ребенок говорит don't giggle me! (букв. 'не хохотай меня') или we holded³ the baby rabbits вместо we held the baby rabbits ('мы держали крольчат'), это не может быть подражанием речи матери. Я хочу заразить ваш ум знаниями, заставить вас смотреть на эти дары природы как на нечто странное, побудить вас задавать вопросы «почему?» и «как?» в отношении этих кажущихся вам обыденными способностей. Попробуйте понаблюдать за иммигрантом, мающимся в попытке изучить второй язык, или за пациентом, перенесшим инсульт и пытающимся восстановить свою речь, попробуйте разобрать хоть минутку детского сюсюканья или сделать так, чтобы компьютер полностью понимал по-английски, – и язык уже не будет казаться таким естественным явлением. Легкость, понятность и автоматизм – это лишь иллюзии, за которыми скрывается богатейшая и красивейшая система.

В нашем веке самый известный аргумент в пользу того, что язык подобен инстинкту, принадлежит Ноаму Хомскому, лингвисту, который первым смог пролить свет на сложное устройство языка. В первую очередь благодаря Хомскому, вероятно, и произошла революция в лингвистике и когнитивной науке. В 1950-х годах в социальных науках господствовала концепция бихевиоризма, видными представителями которой были Джон Уотсон и Беррес Фредерик Скиннер. Использование глаголов мышления вроде «думать» или «знать» считалось ненаучным. Термины «разум» и «врожденный» были сродни ругательствам. Поведение объяснялось с помощью нескольких законов, предполагающих, что обучение состоит из реакций на определенные стимулы. Эти законы могут быть обнаружены, например, с помощью экспериментов, в которых крыс учат нажимать на кнопки, а у собак при звоне колокольчика начинает выделяться слюна. Однако Хомский обратил внимание на два особенно существенных факта о языке. Во-первых, практически каждое предложение, произносимое или воспринимаемое человеком, – это совершенная новая, никогда и нигде до этого не встречавшаяся комбинация слов. Следовательно, язык не может быть просто набором реакций на разные раздражители. В нашем мозге должен быть заложен алгоритм или программа, чтобы конструировать потенциально бесконечное количество предложений с помощью ограниченного набора слов. Такую программу можно назвать ментальной грамматикой (не путайте ее со школьной грамматикой или стилистикой, которые существуют лишь для того, чтобы указывать, как правильно писать). Второй факт заключается в том, что дети овладевают этими грамматическими правилами спонтанно, не следуя никаким инструкциям, так что в итоге они могут понимать синтаксические конструкции, которые до этого им ни разу не встречались. Вероятно, считал Хомский, дети с рождения должны владеть универсальной грамматикой, механизмом, одинаковым для всех языков, позволяющим ребенку выявлять в речи родителей синтаксические структуры. Хомский описывает это следующим образом:

Любопытно, что в науке последние несколько веков применялись различные подходы к изучению физического и умственного развития. Никто не стал бы относиться серьезно к гипотезе о том, что только человеческим опытом объясняется наличие у нас рук, а не крыльев или что определенное строение внутренних органов является результатом случайно приобретенного опыта. Вместо этого генетическая обусловленность строения нашего организма считается чем-то само собой разумеющимся, хотя на различия в величине, уровне развития и так далее могут влиять некоторые внешние факторы.
Эволюция личности, моделей поведения и когнитивных систем у высших живых организмов рассматривались совсем иначе. Принято считать, что в этих сферах ключевым фактором развития служит социальное окружение. Постепенное изменение структур сознания происходит произвольно и случайно. О мыслительной деятельности принято говорить не как о природном устройстве человека, а только как о результате исторического развития.
Тем не менее когнитивные структуры при серьезном рассмотрении оказываются не менее удивительными и сложно организованными, чем физическое строение, меняющееся на протяжении всей жизни организма. Почему бы нам не изучать особенности освоения когнитивных механизмов, каким является языковая способность, так, как мы изучаем строение сложно организованных органов человеческого тела?
На первый взгляд мое предложение может показаться абсурдным хотя бы из-за огромного разнообразия человеческих языков. Но при ближайшем рассмотрении эти сомнения развеиваются. Даже зная совсем немного о лингвистических универсалиях, мы можем быть уверены, что структуры, существующие в языках мира, весьма ограниченны… Каждый человек, когда овладевает речью, осваивает богатейший и сложнейший механизм, абсолютно невзирая на то, что ребенком на входе он получает лишь отдельные фрагменты этой системы. Тем не менее индивиды в речевом сообществе развивают, по существу, единый язык. Этот факт может объясняться только предположением, что носитель языка с рождения обладает ограниченным набором принципов, являющихся основой любого языка.

Тщательно анализируя предложения, которые носители считают правильными для своего родного языка, Хомский и другие лингвисты разработали теорию ментальной грамматики, лежащей в основе владения конкретным языком, и теорию универсальной грамматики, лежащей в основе грамматик отдельных языков. Работы Хомского мгновенно вдохновили других ученых, среди которых можно назвать Эрика Леннеберга, Джорджа Миллера, Роджера Брауна, Морриса Халле и Элвина Либермана, на открытие новых областей исследования, от изучения развития языка у ребенка и восприятия им речи до неврологии и генетики, и сейчас тысячи ученых изучают вопросы, поставленные Хомским. На данный момент Хомский входит в десятку самых цитируемых авторов в сфере гуманитарных наук (обойдя Гегеля и Цицерона и уступая только Марксу, Ленину, Шекспиру, Библии, Аристотелю, Платону и Фрейду) и является единственным живым представителем этой десятки.

Что говорится в этих цитатах, уже другой вопрос. Хомский не оставляет никого равнодушным. Реакции варьируют от выражения благоговейного почтения, обычно приберегаемого для гуру странных религиозных культов, до стирающих в порошок оскорблений, в которых ученые достигли высочайшего мастерства. Отчасти это объясняется тем, что Хомский критикует один из основополагающих принципов интеллектуальной жизни XX века – «главную концепцию социальной науки»⁴, согласно которой человеческая психика формируется под влиянием окружающей среды. Но есть и другая причина: ни один ученый не может позволить себе игнорировать Хомского. Один из самых строгих его критиков, Хилари Патнэм, признает:

Когда ты читаешь Хомского, тебя сразу поражает его интеллектуальная мощь – сразу понимаешь, что имеешь дело с человеком незаурядного ума. И это происходит не только под чарами его влиятельной личности, но и под воздействием его очевидных интеллектуальных достоинств: оригинальности, презирающей все надуманное и легкомысленное; желания и умения вернуть к жизни давно забытые и устаревшие концепции (такие как «теория врожденных идей»); интереса к таким темам, как устройство человеческого разума, значимость которых остается неизменной.

Содержание этой книги, конечно, во многом обусловлено влиянием, оказанным на меня Хомским. Но это не просто пересказ идей Хомского, и я буду говорить о многих вещах не так, как это сделал бы он. Хомский озадачил многих читателей, заронив в них сомнение в том, что дарвиновский естественный отбор (в отличие от других эволюционных процессов) может объяснить происхождение языкового органа, существование которого он провозглашает. Мне кажется целесообразным изучать язык так же, как мы изучаем, например, устройство глаза, то есть как продукт эволюционной адаптации, основные части которого предназначены для выполнения важнейших функций, а взгляды Хомского на природу языка основаны в первую очередь на техническом анализе слов и структуры предложений и часто сводятся к излишнему формализму. Его рассуждения о человеке говорящем поверхностны и в высшей степени идеализированы. Во многом я тем не менее буду согласен с Хомским. Я считаю, что убедительные выводы об устройстве разума можно сделать, только если они подкреплены множеством разнообразных фактов. Именно поэтому эта книга весьма эклектична и описывает самые разнородные явления: от процессов формирования мозга с помощью ДНК до рассуждений газетных обозревателей. Лучше всего начать с того, почему вообще стоит считать человеческий язык инстинктом, то есть предметом изучения биологии человека.

Глава 2
Говоруны

До 1920-х годов считалось, что на Земле не осталось ни одного пригодного для жизни человека места, которое не было бы исследовано. Не была исключением и Новая Гвинея, второй по величине остров в мире. Европейские миссионеры, плантаторы и чиновники осваивали прибрежные низменности, будучи уверенными, что ни один человек не может выжить в суровых горах, простирающихся посередине острова. Однако горная цепь, которую было видно с каждого берега, оказалась на самом деле двумя хребтами, между которыми располагались широкие плодородные долины. Около миллиона человек эпохи каменного века, 40 000 лет изолированных от остального мира, населяло эти высокогорья Новой Гвинеи. Завеса тайны была приоткрыта лишь тогда, когда в притоке одной из главных рек было обнаружено золото. Наступившая вскоре золотая лихорадка привлекла Майкла Лейхи, независимого старателя, который 26 мая 1930 года вместе с товарищем и группой носильщиков из числа коренного населения низменных районов Новой Гвинеи начал исследовать горы. Взобравшись на вершину, Лейхи был поражен открывшимся перед ним видом обширной местности, поросшей травой. Однако к ночи его удивление переросло в тревогу, так как вдали виднелись огни, что очевидно свидетельствовало о заселенности долины людьми. После бессонной ночи, в течение которой Лейхи и его команда заряжали оружие и даже сконструировали простую самодельную бомбу, они впервые вышли на контакт с жителями горной местности. Удивление сторон было взаимным. В своем дневнике Лейхи записал:

Я испытал облегчение, когда мы увидели их [туземцев], впереди… мужчин, вооруженных луком и стрелами, позади них – женщин со стеблями сахарного тростника в руках. Когда Эвунга увидел женщин, он сразу же сказал, что вряд ли они собираются нападать. Мы помахали туземцам, чтобы те подошли, и они это проделали очень осторожно, останавливаясь каждые несколько метров, чтобы нас рассмотреть. Когда некоторые из них набрались смелости к нам приблизиться, мы увидели, что они были буквально потрясены нашим появлением. Когда я снял шляпу, те, что стояли поближе, в ужасе попятились. Один старик, открыв от удивления рот, осторожно подошел дотронуться до меня, чтобы убедиться, что я настоящий. Затем он упал на колени и потер руками мои голые ноги, вероятно, чтобы узнать, не нарисованы ли они, а после обхватил мои колени, прижимаясь своей лохматой головой. Женщины и дети наконец тоже осмелились подойти, и вскоре наш лагерь кишел народом, все бегали туда-сюда, что-то бормотали, перебивая друг друга и указывая пальцами… на все, что было для них в новинку.

Это «бормотание» оказалось их языком, ранее никому не известным. Их язык был одним из 800, обнаруженных с этого времени по 1960-е годы и используемых изолированными обитателями горных областей. Первый контакт Лейхи с туземцами, вероятно, воспроизвел то, что за всю историю человечества происходило сотни раз, когда два народа впервые встречались друг с другом. Все эти народы, насколько нам известно, на момент встречи уже имели собственный язык: каждый готтентот, каждый эскимос, каждый яномамо. Ни разу не был обнаружен «безмолвный» народ, и нет никаких упоминаний о том, что какой-то регион служил колыбелью языка, источником его распространения по всему миру.

Как и во всех остальных случаях, язык местных жителей, в гостях у которых оказался Лейхи, был не простой бессмыслицей, а каналом коммуникации, позволяющим выражать абстрактные идеи, описывать нематериальные сущности и строить сложные цепочки рассуждений. Жители горных районов напряженно совещались в надежде прийти к выводу о том, что собой представляют эти бледные привидения. Большинство предполагало, что Лейхи и его спутники – это реинкарнации их предков или другие духи в обличье людей, а ночью, возможно, они снова становятся скелетами. Туземцы договорились проверить на практике и попробовать прояснить ситуацию. «Один из наших людей спрятался, – вспоминает горный житель Кирупано Эзаэ, – и смотрел, как "белые люди" собираются справлять нужду. Он вернулся и сказал: "Эти люди с небес справляли нужду вон там". Как только они ушли, многие из наших мужчин отправились туда взглянуть. Когда обнаружили, что в том месте плохо пахнет, они сказали: "Их кожа, может, и отличается от нашей, но их дерьмо пахнет так же плохо"».

Универсальность наличия сложного языка – это открытие, вызывающее трепет у лингвистов, и главная причина считать язык не просто еще одним достижением культуры, но особым человеческим инстинктом. Культурные достижения существенно различаются по своей сложности в разных обществах, а внутри каждого они находятся примерно на одном уровне развития. Некоторые группы людей ведут счет, оставляя зарубки на костях, и готовят, разжигая огонь быстрым вращением палочек в выемке куска дерева; другие используют компьютеры и микроволновые печи. Однако язык устроен совершенно по-другому. Существуют примитивные сообщества, но не существует такого понятия, как примитивный язык. В первой половине XX века лингвист и антрополог Эдвард Сепир писал: «Когда речь идет о языковых формах, Платон стоит рядом с македонским свинопасом, а Конфуций – с диким охотником за головами из Ассама».

В качестве случайного примера того, каким сложным может быть языковая форма у неразвитых сообществ, приведу статью, недавно написанную Джоан Бреснан. Она посвящена сравнению грамматической конструкции в языке вунджо – одном из языков банту, на котором говорят в нескольких деревнях на склонах горы Килиманджаро в Танзании, – и аналогичной ей конструкции в английском языке, который она описывает как «западногерманский язык, на котором говорят в Англии и ее бывших колониях». Английская конструкция называется дативной⁵, как, например, в предложениях She baked me a brownie 'Она испекла мне брауни' и He promised her Arpège 'Он пообещал ей духи Arpège'. В этих конструкциях непрямой объект me 'мне' или her 'ей' употребляется непосредственно после глагола, чтобы указать на того, в чью пользу совершается действие. Соответствующая конструкция в вунджо называется аппликатив, и ее сходство с английской дативной конструкцией, как замечает Бреснан, «можно сравнить со сходством между шахматами и шашками». В вунджо значение аппликатива выражается прямо в глаголе, у которого есть семь префиксов и суффиксов, два наклонения и четырнадцать времен; глагол согласуется с существительными, выражающими субъект действия, объект и бенефактив (в чью пользу совершается действие), каждое из которых имеет 16 родов. Эти роды никак не связаны с трансвеститами, транссексуалами, гермафродитами, двуполыми людьми и тому подобными группами людей, как предположил один из читателей этой главы. Для лингвиста слово gender 'род' сохраняет свое первоначальное значение 'класс, вид', такое же как в родственных ему словах generic 'родовой, общий', genus 'род', genre 'жанр'. Категория рода в языках банту связана с делением объектов на людей, животных, длинные предметы, группы предметов и части тела. Так случилось, что в европейских языках род (gender) соотносится с биологическим полом, по крайней мере у местоимений. По этой причине лингвистический термин «род» стал использоваться нелингвистами в качестве удобного способа указать на биологические различия; более точный термин sex 'пол' сейчас, кажется, закрепился в качестве деликатного способа обозначить процесс совокупления. Среди других хитроумных приспособлений, которые мне навскидку удалось заметить в грамматиках языков «примитивных» сообществ, сложная система местоимений в языке чероки кажется особенно удобной. В ней существуют разные способы выразить следующие значения: 'я и ты', 'я и другой человек, но не ты', 'я и несколько других людей, но не ты', 'я, ты и один или несколько других людей', которые в английском языке грубо сводятся к универсальному местоимению we 'мы'.

На самом деле люди, чьи языковые способности ошибочно недооценены, живут непосредственно среди нас. Лингвисты постоянно сталкиваются с мифом о том, что рабочий класс и менее образованные люди средних слоев населения говорят на более простом и грубом языке. Это пагубное заблуждение возникает постольку, поскольку нам кажется, что говорить – это очень легко. Однако обычная речь, как цветовое зрение или ходьба, является образцом настоящего инженерного совершенства – это процесс, который устроен так хорошо, что участник воспринимает его результат как должное, не отдавая себе отчет в том, какие сложные механизмы скрыты внутри. За такими «простыми» предложениями, как Where did he go? 'Куда он ушел?' или The guy I met killed himself 'Парень, которого я встретил, покончил с собой', которые любой носитель английского языка использует автоматически, скрывается множество алгоритмов, организующих слова так, чтобы они передавали определенное значение. Несмотря на десятилетия работы, ни одна искусственная языковая система не смогла даже приблизиться к тому, что может обычный человек, если не считать, конечно, HAL 9000 из «Космической одиссеи» или C-3PO из «Звездных войн».

Если сравнивать язык с автомобилем, то двигатель недоступен человеческому взгляду, а внешнему устройству и дизайну уделяется чрезмерное внимание. Пустяковые различия между доминирующим вариантом языка и вариантами других групп, такие как isn't any и ain't no 'нет никаких…', those books и them books 'те книги', а также dragged him away и drug him away 'утащил его прочь', считаются маркерами «правильной грамматики». Однако эти различия демонстрируют грамматическую изысканность не больше, чем то, что в некоторых регионах Америки стрекозу называют dragonfly, а в других регионах – darning needle, или то, что в Англии собаки – dogs, в то время как для носителей французского языка они – chiens. Даже то, что мы называем стандартным или литературным английским «языком», а его разновидности «диалектами» или «вариантами», может вводить в заблуждение, как будто между ними есть какая-то значимая разница. Лучшее определение языка дал лингвист Макс Вайнрайх: «Язык – это диалект, у которого есть армия и флот».

Широко распространен миф о том, что диалекты английского языка, отличные от стандартного английского, неполноценны. В 1960-х несколько педагогов-психологов с самыми благими намерениями заявили, что темнокожие американские дети были с детства лишены культуры, поэтому они не могут говорить на правильном языке и ограничиваются «нелогичной формой выразительного поведения». Этот вывод был основан на замкнутой и недружелюбной реакции учащихся на ряд стандартизированных тестов. Но если бы психологи понаблюдали за их спонтанными разговорами, то они бы открыли для себя тот простой факт, что культура темнокожего населения Америки повсеместно представлена в устной форме; в частности, субкультура уличной молодежи знаменита в анналах антропологии своей языковой виртуозностью.

Вот пример из интервью, проведенного лингвистом Уильямом Лабовым на крыльце в Гарлеме. Интервьюируемого звали Ларри, и он был самым «крутым» представителем банды тинейджеров под названием Jets. (В своей научной статье Лабов отмечает, что «встреча большинства читателей с Ларри вызвала бы довольно негативные реакции у обеих сторон».)

Первая встреча с грамматикой Ларри тоже вызвала бы негативную реакцию, но, с точки зрения лингвиста, его грамматика вполне согласуется с правилами английского диалекта под названием блэк-инглиш (Black English Vernacular). Самая примечательная черта этого диалекта с точки зрения лингвистики состоит в том, что он совершенно лингвистически не примечателен: если бы Лабов не привлек к нему внимание в попытке развенчать миф о том, что дети гетто не обладают надлежащей языковой компетенцией, блэк-инглиш считался бы просто отдельным языком. В то время как стандартный американский английский (САА) использует there перед глаголом-связкой в качестве пустого подлежащего, не обладающего лексическим значением, афроамериканский английский применяет it (ср. конструкции в САА There's really a God с конструкцией Ларри It's really a God. – Прим. пер.). Двойное отрицание, встречающееся у Ларри (You ain't goin' to no heaven), распространено во многих языках, например во французском (ne… pas). Как и носитель САА, Ларри меняет порядок следования подлежащего и вспомогательного глагола в некоторых предложениях, но набор предложений, в которых возможна эта инверсия, немного отличается. Ларри и другие носители блэк-инглиша в отрицательных предложениях типа Don't nobody know меняют местами подлежащее и вспомогательный глагол, а носители ССА делают это в вопросах (Doesn't anybody know?) и в некоторых других типах предложений. В блэк-инглише возможно опущение связки (If you bad), и это не просто лень, а систематическое правило, которое, по сути, представляет собой то же, что и правило стяжения в САА, благодаря которому конструкция He is сокращается до He's, You are – до You're и I am – до I'm. В обоих диалектах глагол be 'быть' может подвергаться изменениям только в определенных типах предложений. Так, ни один носитель САА не допустит стяжения в следующих случаях:

Yes he is! → Yes he's!
I don't care what you are. → I don't care what you're.
Who is it? → Who's it?

По тем же причинам ни один носитель блэк-инглиша не допустит здесь опущения формы глагола be:

Yes he is! → Yes he!
I don't care what you are. → I don't care what you.
Who is it? → Who it?

Обратите внимание, что носители блэк-инглиша не имеют тенденции уменьшать количество слов в предложении. Те, кто говорит на этом диалекте, используют полные формы определенных вспомогательных глаголов (I have seen), тогда как в САА обычно применяется их сокращенная форма (I've seen). В некоторых случаях блэк-инглиш точнее, чем стандартный английский, что для лингвиста, сравнивающего два языка, неудивительно. Конструкция he be working означает, что он вообще работает, то есть что у него есть постоянная работа; конструкция же he working подразумевает, что он работает именно в момент произнесения высказывания. В САА конструкция he is working выражает оба варианта. Кроме того, такие предложения, как In order for that to happen, you know it ain't no black God that's doin' that bullshit, показывают, что в речи Ларри можно найти полный набор грамматического инвентаря, который с трудом пытаются воспроизвести компьютерные лингвисты (относительные предложения, инфинитивные обороты, вложенные друг в друга придаточные и так далее), не говоря уже об оригинальном теологическом обосновании.

Другой проект Лабова включал в себя подсчет распределения доли грамматичных предложений в речи людей различных социальных классов в различных речевых ситуациях. В данном случае «грамматичное предложение» обозначает предложение, «оформленное в соответствии с правилами диалекта участников разговора». Например, если говорящий задает вопрос «Куда ты идешь?», ответ адресата «В магазин» не будет считаться неправильным, хотя он не является полным предложением. Такого рода сокращение (эллипсис), несомненно, является частью грамматики разговорного английского языка. Напротив, полные ответы вроде I am going to the store звучат неестественно и почти никогда не встречаются. «Неграмматичные» предложения по определению включают в себя бессистемно опущенные фрагменты, косноязычные запинки и бормотание, оговорки и другие бессвязные наборы слов. Результаты подсчетов Лабова очень любопытны. Подавляющее большинство предложений были грамматичны, особенно в ситуациях бытового общения, при этом в речи рабочего люда было больше грамматичных предложений, чем у представителей среднего класса. Больше всего неграмматичных предложений оказалось в записях докладов на научных конференциях.

Языковая сложность характерна для любой человеческой среды – это открытие приковывает к себе внимание и для многих исследователей убедительно доказывает врожденную природу языка. Но для некоторых упрямых скептиков, таких как философ Хилари Патнэм, это вовсе не доказательство. Он считает, что не все универсальное является врожденным. Так же как раньше путешественники не могли найти племя без языка, сейчас антропологи с трудом обнаруживают людей, до которых не дошли бы видеомагнитофоны, кока-кола или футболки с Бартом Симпсоном. Язык стал универсалией раньше кока-колы и приносит гораздо больше пользы. Это как есть с помощью рук, а не с помощью ног, что тоже универсально, но не требует изобретения специального инстинкта, чтобы объяснить, почему мы едим руками. Язык бесценен для любых повседневных занятий в жизни людей: приготовления пищи и организации жилища, выражения любви, ведения спора, переговоров, обучения. Известно, что нужда – мать всех изобретений, так и язык мог быть придуман предприимчивыми людьми давно и даже неоднократно. Возможно, как утверждает Лили Томлин, человек изобрел язык, чтобы удовлетворить свою глубинную потребность жаловаться. Универсальность грамматики просто соответствует универсальности запросов в людской жизни и универсальности ограничений при обработке информации мозгом человека. Во всех языках есть слова, обозначающие воду и ногу, потому что все люди испытывают необходимость обозначать эти понятия; ни в одном языке нет слова, состоящего из миллиона слогов, поскольку ни у какого человека не хватит времени его произнести. Будучи однажды изобретенным, язык закрепился в культуре, так как родители обучали ему своих детей, а дети повторяли за родителями. От культурных сообществ, обладающих языком, он, словно пожар, перешел к другим, более молчаливым. В основе этого процесса лежит удивительная гибкость человеческого разума, которому свойственны разнообразные стратегии обучения.

Таким образом, универсальность языка не подразумевает его врожденную природу в том же смысле, в котором завершение дня подразумевает начало ночи. Чтобы убедить вас в существовании языкового инстинкта, мне придется привести множество аргументов: от болтовни современных народов до предполагаемых грамматических генов. Важнейший шаг на пути к доказательству инстинктивной природы языка связан с моей профессиональной деятельностью – изучением развития речи у детей. Суть аргумента состоит в том, что язык универсален, потому что дети, его изучая, на самом деле каждый раз его заново изобретают, поколение за поколением, – и не потому, что их этому учат, не потому, что они, как правило, очень смышленые, не потому, что им это нужно, но потому, что они просто не могут этого не делать. Давайте рассмотрим несколько примеров.

Начать нужно с того, как возникли реальные языки, которые мы встречаем в современном мире. Можно подумать, что здесь лингвист столкнется с проблемой любой исторической науки: важнейшие события не подвергались записи тогда, когда они происходили. Несмотря на то что специалисты, занимающиеся историей языка, могут проследить происхождение современных языков от более древних, это лишь на шаг приближает нас к решению проблемы. Нам необходимо понять, как людям удалось создать такой сложный язык. Удивительно, но это возможно.

Посмотрим на два печальных явления мировой истории: трансатлантическую работорговлю и долговое рабство в Южно-Тихоокеанском регионе. Вероятно, помня о Вавилонской башне, некоторые хозяева табачных, хлопковых, кофейных и сахарных плантаций намеренно соединяли рабов и рабочих, говорящих на разных языках. Другие, может, и предпочитали определенные этнические группы, но вынуждены были соглашаться на смешанные группы, потому что выбора не было. Когда людям, говорящим на разных языках, необходимо общаться, чтобы решать насущные проблемы, но у них нет возможности выучить языки друг друга, они создают свой собственный язык, называемый пиджином. Пиджины представляют собой быстро меняющийся набор слов, заимствованных из языка колонизаторов или владельцев плантаций, используемых в речи без особого порядка и практически не изменяющихся с точки зрения грамматики. Иногда пиджин становится лингва франка и с течением времени его устройство усложняется, как это случилось, например, с пиджином на основе английского языка на юге Тихого океана. Принц Филипп во время одного из визитов в Новую Гвинею был приятно удивлен тем, как его называют на этом языке (fella belong Mrs. Queen 'паренек Королевы').

Тем не менее лингвисту Дереку Бикертону удалось показать, что во многих случаях пиджин может стать полноценным сложноустроенным языком в одночасье: стоит только группе детей столкнуться с пиджином в возрасте, когда они осваивают родной язык. Это случалось тогда, утверждает Бикертон, когда дети были изолированы от родителей и вместе находились под опекой людей, говорящих с ними на пиджине. Не довольствуясь воспроизведением бессвязного набора слов, дети внесли грамматическую сложность туда, где ее никогда не было, что повлекло за собой формирование богатой и выразительной речи. Язык, который образуется, когда пиджин становится родным для детей, называется креольским.

Главное доказательство Бикертона основывается на уникальном случае в истории. Несмотря на то что рабовладельческие плантации, породившие большинство креольских языков, к счастью, остались в далеком прошлом, один креольский язык появился не так давно, и мы можем изучать главных действующих лица этого процесса. Незадолго до наступления нового века на гавайских сахарных плантациях произошел бум, что незамедлительно потребовало привлечения рабочей силы, превышавшей количество задействованных местных жителей. Рабочих привозили из Китая, Японии, Кореи, Португалии, Филиппин и Пуэрто-Рико, что быстро привело к возникновению пиджина. Многие рабочие-иммигранты, создавшие пиджин, были еще живы, когда в 1970-х Бикертон брал у них интервью. Вот несколько примеров их речи:

Отдельные слова и контекст позволяли понять, что говорящий, 92-летний иммигрант из Японии, рассказывает о своих первых днях в роли фермера, занимающегося выращиванием кофе: He bought my coffee; he made me out a check ('Он купил у меня кофе, он выписал мне чек'). Само его высказывание может быть понято и по-другому – 'Я купил кофе. Я выписал чек'. Это было бы так, если бы он говорил о том, что сейчас сам является владельцем магазина. Другой говорящий, еще один пожилой иммигрант из Японии, благодаря одному из своих детей познакомился с чудесами цивилизации в Лос-Анджелесе и сообщает, что высоко на стене здания было установлено электрическое табло, показывавшее время и температуру. Третий говорящий, шестидесятилетний филиппинец, рассказывает: «Здесь лучше, чем на Филиппинах; здесь ты можешь достать какую угодно еду, а там не на что ее покупать. Одним из видов еды были лягушки (pfrawg)⁶, которых он сам добывал на болоте методом удара по голове (kank da head⁷). Во всех этих случаях слушатель сам должен дополнить высказывания говорящего, чтобы понять его намерения, которые не всегда очевидны. Пиджин не предоставляет говорящим на нем обычного набора средств для передачи этих намерений: в нем нет порядка слов, префиксов и суффиксов, показателей времени или других маркеров временнóй и логической связи, в нем возможны только простые предложения и не существует способов обозначить, кто именно выполнил действие, что он совершил и с кем.

Однако дети, рожденные на Гавайях начиная с 1890-х годов и воспитывавшиеся в языковой среде пиджина, в конце концов начали говорить совсем по-другому. Посмотрите на несколько предложений на языке, который они создали, – гавайском креольском. Первые два принадлежат японскому владельцу плантации папайи на острове Мауи, другие два – бывшему японско-гавайскому работнику, рожденному на Большом острове, последнее – гавайскому менеджеру мотеля с острова Кауаи.

Пусть вас не вводят в заблуждение английские глаголы go, stay, came или фразы вроде one time, употребленные будто не к месту. Это не ошибочно использованные английские слова, а систематическое соблюдение грамматики гавайского креольского: в речи его носителей ранее полнозначные слова стали использоваться в роли вспомогательных глаголов, предлогов, падежных показателей и относительных местоимений. По всей видимости, именно так и возникает большинство грамматических показателей в хорошо известных языках. В английском, например, показатель прошедшего времени -ed, вероятно, восходит к форме прошедшего времени глагола do 'делать' – did: так, фраза he hammered 'он ударил молотком' первоначально имела вид he hammеr-did. Таким образом, креольские языки – это полноценные языки, с регламентированным порядком слов и грамматическими показателями, чего не было в иммигрантских пиджинах, и в то же время в креольских языках нет ничего заимствованного из речи колонизаторов, кроме звучания слов.

Бикертон отмечает, что если грамматика креольского языка по большей части является продуктом мыслительной деятельности детей и не подвергается влиянию сложного языка, который они слышат от родителей, то это может указывать на врожденность грамматического механизма в нашем сознании. Он утверждает, что в грамматике креольского языка, представляющей собой смесь грамматик неродственных языков, проявляется их необъяснимое сходство. Общая базовая грамматика, добавляет он, также выражается в ошибках, которые дети совершают, осваивая более популярные и развитые языки, будто какой-то древний узор, пробивающийся из-под тонкого слоя побелки. Когда маленький ребенок говорит по-английски следующие фразы, он неосознанно строит предложения, грамматичные во многих креольских языках:

Why he is leaving? 'Почему он уходит?'
Nobody don't likes me 'Никто меня не любит'.
I'm gonna full Angela's bucket 'Я наполню корзинку Анджелы'.
Let Daddy hold it hit it 'Пусть папа ударит по мячу бейсбольной битой, которую он держит'.

Утверждения Бикертона спорны, так как основаны на его собственной реконструкции событий, произошедших десятилетия или века назад. Однако его главная идея подкрепляется двумя недавними экспериментами, в которых процесс создания креольского языка детьми изучался в режиме реального времени. Эти открытия, как и многие другие, были получены при изучении жестовых языков глухих. Вопреки всеобщему заблуждению жестовые языки не являются просто набором жестов и пантомим, изобретением педагогов или закодированным устным языком, распространенным в том или ином сообществе. Жестовые языки есть везде, где есть неслышащие люди, и они все представляют собой отдельные, полноценные языки с грамматическим аппаратом, устроенным так же, как и в языках мира, имеющих звуковую форму. Американский жестовый язык, например, не похож на английский и на английский жестовый, особенности согласования и родовая система в нем больше напоминают системы в языке навахо или языках банту.

До недавнего времени в Никарагуа вовсе не было жестовых языков, так как неслышащие не контактировали друг с другом. Когда в 1970 году власть в Никарагуа перешла к сандинистскому правительству и состоялась реформа системы образования, были созданы первые школы для неслышащих. Обучение было направлено на натаскивание детей читать по губам и говорить, но результаты были плачевны, как и в других случаях обучения чтению по губам. Однако это не имело значения. На игровых площадках и в школьных автобусах дети разрабатывали собственную систему знаков, обмениваясь жестами, которые они используют дома, общаясь с членами семьи. Вскоре сложилась знаковая система, известная сейчас под названием Lenguaje de Signos Nicaragüense 'Никарагуанский жестовый язык' (НЖЯ). Сейчас НЖЯ на разном уровне используется молодыми людьми с нарушениями слуха в возрасте от 17 до 25 лет, которые придумали его, когда им было по 10 лет или чуть больше. По сути, это пиджин. Каждый говорящий на языке жестов использует его по-разному, и каждый опирается на многозначные, подробные описания, а не на систематическую грамматику.

Однако у детей вроде Майелы, чья школьная жизнь началась, когда им было около четырех лет, а значит, НЖЯ уже существовал, и у более младших учеников все устроено по-другому. Их жестовый язык более свободный и лаконичный, жесты более абстрактны и менее похожи на пантомиму. После тщательного изучения оказалось, что их язык настолько отличается от НЖЯ, что даже получил собственное название – Idioma de Signos Nicaragüense 'Никарагуанский жестовый идиом' (НЖИ). НЖЯ и НЖИ сейчас исследуются психолингвистами Джуди Кегль, Мириам Эбе Лопес и Энни Сенгас. Судя по всему, НЖИ – это креольский язык, возникший одномоментно тогда, когда маленькие дети оказались в окружении старших ребят, общающихся на жестовом пиджине. Бикертон так и предсказывал. НЖИ спонтанно обрел стандартизованную форму – все дети использовали его одинаково. Они привнесли в него много грамматических конструкций, которых не было в НЖЯ, и избыточные описания стали для них не так необходимы. Люди, использующие НЖЯ (пиджин), могут сделать жест, означающий «говорить с кем-то», а затем рукой показать направление от говорящего к слушающему. В то же время в НЖИ (креольском языке) жест с этим значением и представляет собой движение рукой от точки, символизирующей говорящего, к точке, символизирующей слушающего. Такой прием распространен во многих жестовых языках и, по своей сути, идентичен грамматическому согласованию в устной речи. Благодаря наличию системной грамматики НЖИ очень выразителен. Ребенок может посмотреть фантастический мультфильм и пересказать другому его сюжет. Дети используют НЖИ для создания шуток, стихотворений, историй, рассказов о жизни, он становится чем-то вроде клея, который скрепляет сообщество. Так на наших глазах рождается язык.

НЖИ представляет собой продукт коллективной деятельности многих детей, общающихся друг с другом. Если мы хотим связать богатство языка с устройством детского разума, нам, конечно же, нужно увидеть, как каждый ребенок вносит свою лепту в сложную грамматическую структуру, созданную до него. И снова исполнить наше желание помогает изучение людей с нарушениями слуха.

Когда неслышащие младенцы воспитываются родителями, использующими жестовый язык, они осваивают его так же, как все дети осваивают языки. Однако неслышащие дети со слышащими родителями (а таких большинство) не имеют возможности контактировать с носителями жестового языка во время взросления и иногда даже намеренно держатся от них на расстоянии воспитателями, которые придерживаются устной традиции и стремятся поэтому научить таких детей читать по губам и ими активно артикулировать, хотя большинство людей с нарушениями слуха и осуждают эти авторитарные меры. Когда неслышащие дети вырастают, они начинают искать сообщества таких, как они, и осваивать жестовый язык, используемый в средствах массовой информации, которые им доступны. Но к тому времени обычно бывает слишком поздно – они мучаются в попытке выучить жестовый язык, словно пытаются разгадать сложную головоломку (с подобными проблемами сталкиваются слышащие взрослые, когда изучают иностранный язык). Уровень владения жестовым языком у таких людей гораздо ниже, чем у тех, кто освоил его в детстве. Это похоже на то, как людей, иммигрировавших во взрослом возрасте, выдают акцент и очевидные грамматические ошибки. Получается, что среди нормальных с точки зрения неврологии людей только неслышащие способны дожить до взрослого возраста, не освоив никакого языка. Сложности, с которыми они сталкиваются, подтверждают, что полноценное освоение языка должно происходить в определенном, благоприятном для этого, детском возрасте.

Психолингвисты Дженни Синглтон и Элисса Ньюпорт исследовали глухого мальчика девяти лет, которому они дали псевдоним Саймон, и его родителей, также с нарушениями слуха. Родители Саймона освоили жестовый язык только в возрасте 15 и 16 лет, и, как результат, освоили его плохо. В американском жестовом языке (АЖЯ), как и во многих других, можно переместить слово в начало предложения и добавить к нему приставку или суффикс (в АЖЯ это выражается поднятыми бровями и приподнятым подбородком), чтобы обозначить, что это слово является темой предложения (приблизительно как в английском предложении Elvis I really like 'Элвис мне правда нравится'). Но родители Саймона редко использовали эту конструкцию, а когда использовали, делали ошибки. Например, однажды отец Саймона хотел выразить мысль My friend, he thought my second child was deaf 'Мой друг думал, что мой второй ребенок глухой', но у него вышло My friend thought, my second child, he thought he was deaf 'Мой друг думал, мой второй ребенок, он думал, что он глухой' – бессвязный поток жестов, который нарушает не только правила грамматики АЖЯ, но и, согласно теории Хомского, правила универсальной грамматики, которая лежит в основе всех естественных человеческих языков (позже мы увидим почему). Помимо этого, родители Саймона не смогли освоить систему глагольного спряжения. Глагол дуть в АЖЯ выражается разжатием кулака, расположенного горизонтально на уровне губ, что напоминает струю воздуха. Любой глагол в АЖЯ может быть изменен с целью передать длительность действия: носитель быстро повторяет жест, сопровождая его дугообразными движениями. Глагол также можно модифицировать, чтобы обозначить множество объектов, над которыми совершается действие (например, задувать несколько свечей): для этого надо выполнить жест, направленный в одну сторону, а затем повторить его, но завершить в другой. Изменения глагола могут быть использованы в одном из двух порядков: можно дуть по полукругу влево, затем вправо и затем повторить, а можно дважды дуть влево, а затем дважды – вправо. В первом случае это будет означать «задуть свечи на одном торте, затем на втором, затем снова на первом и на втором»; во втором случае – «долго задувать свечи на одном торте, а затем долго на втором». Этот элегантный набор правил был недоступен родителям Саймона. Они применяют эти модификации непоследовательно и никогда не используют их одновременно. Иногда случайно могут использовать их один за другим, грубо соединяя жестами, обозначающими «затем». Во многом родители Саймона были похожи на тех, кто общается на пиджине.

Поразительно, что, хотя Саймон имел дело не со стандартным АЖЯ, а с несовершенным его вариантом, которым владели родители, его жестовый язык был куда более правильной версией АЖЯ. Он без проблем понимал предложения с вынесенной в начало темой, и, если ему было нужно описать видео со сложным сюжетом, он почти безошибочно мог изменять формы глаголов, даже если требовалось осуществлять оба типа словоизменения в определенном порядке. Должно быть, Саймону как-то удалось вычленить неграмматичный «шум» его родителей. Вероятно, он смог понять формы, которые его родители употребляли непоследовательно, и переосмыслить их как обязательные. Он должен был увидеть в этих формах и в том, как их используют родители, имплицитную, хотя и неосознаваемую логику и заново изобрести в АЖЯ систему одновременного применения этих модификаций к одному глаголу и в определенном порядке. Превосходство языка Саймона по отношению к языку его родителей представляет собой пример возникновения креольского языка в жестах одного ребенка.

На самом деле достижения Саймона примечательны только потому, что он был первым, кто продемонстрировал это психолингвистам. Вероятно, существуют тысячи таких Саймонов: от 90 до 95 % неслышащих детей рождаются у слышащих родителей. Дети, которым повезло расти в окружении АЖЯ, учатся ему у своих родителей, освоивших его самостоятельно, но не полностью, только чтобы общаться со своим ребенком. Действительно, как показывает переход от НЖЯ к НЖИ, жестовые языки – это, несомненно, результат креолизации. Педагоги всегда пытались изобрести жестовые системы, иногда в качестве базы используя разговорные языки. Однако эти примитивные коды невозможно выучить, а если детям и удается что-то запомнить, то они это делают, преобразуя предоставленные им коды в более развитые естественные языки.

Исключительность создания языка детьми не требует исключительных обстоятельств вроде глухоты или столпотворения на плантациях. Точно такая же гениальная лингвистическая работа происходит каждый раз, когда ребенок осваивает родной язык.

Для начала давайте покончим с легендой о том, что это родители учат своих детей языку. Никто, конечно, не считает, что мамы и папы дают своим чадам полноценные уроки грамматики, но некоторые родители (и детские психологи, которые должны бы лучше в этом разбираться) полагают, что матери хоть и не напрямую, но учат своих детей языку. Эти уроки представлены в виде специальной разновидности речи, которая называется «материнский язык» (англ. Motherese, или, как называют его французы, Mamanaise⁸). Это интенсивные сеансы обмена фразами с повторяющимися словами и упрощенной грамматикой: «Посмотри на собачку! Ты видишь собачку? Там собачка!» В современной американской культуре среднего класса родительство считается внушающей трепет ответственностью, стражей, не допускающей ошибок, суть которой состоит в том, чтобы не позволить ребенку отставать в великой гонке жизни. Убеждение, что материнский язык необходим для освоения языка ребенком, – это часть того же менталитета, который отправляет яппи в центры детского развития, чтобы купить маленькие варежки с мишенями, помогающие деткам поскорее найти свои ручки.

Проблема станет понятнее, если изучить народные подходы к воспитанию в других культурах. Бушмены кунг из пустыни Калахари на юге Африки считают, что детей нужно тренировать сидеть, стоять и ходить. Они старательно выкладывают горы песка вокруг младенца, чтобы поддерживать его в стоячем положении, и, разумеется, вскоре каждый младенец может самостоятельно приподняться. Это кажется забавным, поскольку нам доступны результаты эксперимента, который сами бушмены вряд ли проведут: мы не учим наших детей сидеть, стоять и ходить, но они все равно начинают это делать, каждый в свое время. Точно так же другие народы могут почувствовать свое превосходство по отношению к нам. Во многих мировых сообществах не принято говорить с детьми по-матерински. В действительности эти люди вовсе не разговаривают с детьми, пока те не овладеют языком, только если не нужно время от времени что-то потребовать или за что-то отругать. И это не безосновательно. В конце концов, очевидно, что младенцы не понимают ни слова. Так зачем же тратить время и силы на разговор с самим собой? Любой разумный человек, конечно же, подождал бы, пока ребенок не начнет говорить и не станет возможным вести с ним диалог, что куда более приятно. Как объяснила антропологу Ширли Брайс Хит Тетушка Мэй, живущая в Пьемонте в Южной Каролине: «Ну не бред ли это? Белые родители слышат, что их дети что-то сказали, и говорят в ответ то же самое, а затем опять и опять спрашивают детей о чем-то, будто те должны были родиться, зная все это». Конечно, дети и в подобных сообществах начинают говорить, просто подслушивая то, как взрослые и другие дети общаются между собой, что мы можем заметить из речи Тетушки Мэй, говорящей на идеальном блэк-инглише.

В первую очередь похвалу за освоение языка заслуживают сами дети. Мы даже можем показать, что дети знают вещи, которым их не могли научить. Классический пример, демонстрирующий логику языка, Хомский приводит, когда говорит об образовании вопросительных предложений в английском языке с помощью изменения порядка слов. Каким образом мы составляем вопрос Is a unicorn in the garden? 'Находится ли единорог в саду?' к утвердительному предложению A unicorn is in the garden 'Единорог находится в саду'. Для этого нужно посмотреть на утвердительное предложение, найти вспомогательный глагол is и перенести его в начало предложения:

Теперь возьмите предложение A unicorn that is eating a flower is in the garden. В нем два глагола is. Какой из них переносить? Очевидно, что не первый, с которым вы сталкиваетесь при чтении предложения, – иначе у вас получится очень странный вопрос:

Почему же нельзя перенести первый is? Где мы ошиблись в этой простой процедуре? По словам Хомского, ответ кроется в устройстве языка. Несмотря на то что предложения представляют собой цепочки слов, грамматические алгоритмы в нашем разуме не различают слова в зависимости от их линейной позиции – «первое слово», «второе слово» и так далее. Вместо этого алгоритм объединяет слова в группы, а затем эти группы в группы следующего уровня, и каждой группе дается свое название, например именная группа подлежащего или глагольная группа. В действительности правило образования вопросов не подразумевает поиск первого вспомогательного глагола, встретившегося при просмотре цепочки слов слева направо. Оно подразумевает поиск вспомогательного глагола, который немедленно следует за группой, имеющей ярлык «подлежащее». Фраза a unicorn that is eating a flower, содержащая целую цепочку слов, ведет себя как одна грамматическая единица. Первый is глубоко зарыт в этой фразе и недоступен для того, чтобы подчиниться правилу образования вопроса. Перемещению подвергается второй is, следующий сразу же за группой подлежащего:

Хомский думал, что, если дети обладают встроенной языковой логикой, они смогут правильно задать вопрос к предложению с двумя вспомогательными глаголами, даже впервые с ним сталкиваясь. Это должно быть так, несмотря на то что неверное правило, согласно которому нужно при чтении рассматривать предложение как линейную цепочку слов, устроено проще и, вероятно, должно легче запоминаться. Это должно быть так, даже если предложения, благодаря которым можно понять, что не работает линейное правило, а работает правило, опирающееся на структуру предложения (то есть предложений, в которых второй вспомогательный глагол помещен внутрь группы подлежащего), настолько редки, что вовсе не существуют в материнском языке. Абсолютно точно ни один ребенок, который учится говорить на английском языке, не слышал от своей матери Is the doggie that is eating the flower in the garden? 'В саду ли собачка, которая ест цветок'. Для Хомского рассуждения такого рода – он их называет «аргументом от бедности стимула» – главное доказательство врожденного характера базовых языковых структур.

Утверждение Хомского было проверено с помощью эксперимента, который провели психолингвисты Стивен Крейн и Минехару Накаяма в детском саду при участии трех-, четырех- и пятилетних детей. Один из экспериментаторов управлял куклой Джаббы Хатта из «Звездных войн». Другой просил детей спросить Джаббу, смотрит ли Микки-Мауса мальчик, который несчастлив (if the boy who is unhappy is watching Mickey Mouse). Джабба, управляемый одним из ученых, должен был посмотреть на картинку и ответить «да» или «нет», но в действительности экспериментаторы проверяли реакцию мальчика, а не Джаббы. Дети радостно задавали нужные вопросы, и, как и предсказывал Хомский, никто из них не воспроизвел неграмматичный набор слов вроде Is the boy who unhappy is watching Mickey Mouse?, который получился бы, следуй они правилу поиска первого вспомогательного глагола.

Вы можете возразить, что эксперимент не показывает, что детский мозг способен определить подлежащее в предложении. Возможно, дети руководствовались просто значением слов. The man who is running 'Человек, который бежит' указывает на одно действующее лицо, играющее определенную роль в ситуации, и дети могли просто отслеживать, какие слова в предложении относятся к действующим лицам, а не то, какие слова входят в группу подлежащего. Крейн и Накаяма предвидели это возражение. В списке команд, которые они давали детям, были команды вроде Ask Jabba if it is raining in this picture 'Спроси Джаббу, идет ли на картинке дождь'. В английском языке в данном предложении имеется формальное подлежащее it, которое, конечно, не указывает ни на что на картинке; оно является «пустым» элементом и используется в предложении только потому, что правила синтаксиса английского языка требуют наличия подлежащего. Однако при образовании вопросов в английском языке оно ведет себя точно так же, как и другие подлежащие: Is it raining? Как же дети справляются с такими «словами-заменителями», не имеющими значения? Возможно, они мыслят так же буквально, как Робин Гусь в «Приключениях Алисы в Стране чудес»⁹.

Однако дети – не Робин Гусь. Те, кто участвовал в эксперименте Крейна и Накаямы, задавали вопрос следующим образом: Is it raining in this picture? Они также не испытывали трудностей и с другими «пустыми» подлежащими, например, с there: Ask Jabba if there is a snake in this picture¹⁰ 'Спроси Джаббу, есть ли змея на картинке', или с подлежащими, не обозначающими предметы: Ask Jabba if running is fun 'Спроси Джаббу, бег – это весело?' и Ask Jabba if love is good or bad 'Спроси Джаббу, любовь – это хорошо или плохо?'.

Универсальные ограничения на применение грамматических правил показывают, что базовую форму языка нельзя объяснить неизбежным результатом стремления к полезности. Во многих языках мира есть вспомогательные глаголы, и, как и в английском, во многих языках, чтобы образовать вопросы и некоторые другие конструкции, нужно их переместить в начало предложения, и это всегда будет зависеть от грамматической структуры предложения. Но это не единственный способ формулировать вопрос. С тем же успехом можно переместить самый левый вспомогательный глагол, стоящий в некоей последовательности слов, в ее начало, поменять местами первое и последнее слова или произнести предложение справа налево (трюк, на который способен человеческий разум; некоторые люди специально учатся говорить задом наперед, чтобы развлечься или удивить друзей). Конкретные способы образования вопросов в языках произвольны и зависят от того, что принято в обществе. Ничего подобного нет в языках программирования или в системе обозначений, принятой в математике. Универсальные механизмы, лежащие в основе всех языков и включающие в себя наличие вспомогательных глаголов, правила инверсии, существительные и глаголы, подлежащие и дополнения, словосочетания и клаузы, падеж и согласование и так далее, предполагают, что говорящие на разных языках имеют много общего с точки зрения устройства нашего мозга. Любые другие грамматические механизмы могли бы так же хорошо выполнять функции, свойственные упомянутым выше. Сходство языков мира так же удивительно, как если бы несколько изобретателей независимо друг от друга разработали одинаковые схемы устройства клавиатуры пишущих машинок, азбуку Морзе или дорожные знаки.

Доказательства того, что в нашем мозге существует программа, предусматривающая наличие грамматических правил, могут быть получены опять же из уст младенцев. Возьмем, например, согласовательный суффикс -s в английском языке, как в примере He walk-s 'Он идет'. Согласование во многих языках необходимо для понимания смысла предложения, но в современном английском языке оно избыточно и является остатком более богатой согласовательной системы, процветающей в древнеанглийском. Если бы эта система полностью исчезла, мы бы не испытывали в ней нужды, как не испытываем нужды в суффиксе -est в Thou sayest 'Ты говоришь'. Однако с точки зрения психологии наличие этого украшения (-s) говорящему дорогого стоит. Во время речи ему приходится оценивать предложение сразу по четырем критериям:

● Относится ли подлежащее к третьему лицу: сравните He walks 'Он идет' и I walk 'Я иду'.

● Имеет ли подлежащее форму единственного или множественного числа: сравните He walks 'Он идет' и They walk 'Они идут'.

● Осуществляется ли действие в настоящем времени или нет: сравните He walks 'Он идет' и He walked 'Он шел'.

● Является ли действие привычным и регулярным или происходящим в момент речи (имеется в виду аспект, то есть вид глагола): сравните He walks to school 'Он ходит в школу' и He is walking to school 'Он идет в школу'

Всю эту работу нужно проделать только для того, чтобы понять, использовать ли один суффикс. Чтобы научиться этому, ребенок должен, прежде всего, (1) заметить, что в некоторых предложениях глаголы заканчиваются на -s, а в некоторых – нет, (2) ему следует начать искать грамматические причины такого разнообразия (а не просто принять разнообразие как остроту жизни¹¹), и (3) он не может успокоиться, пока все значимые факторы – время, вид, лицо и число подлежащего – не будут выбраны из целого океана потенциальных, но несущественных факторов (таких как количество слогов в последнем слове предложения, сделан ли объект, о котором идет речь, руками человека, или он создан природой, и, наконец, насколько тепло было в момент высказывания). Зачем это вообще кому-то нужно?

Но детям по каким-то причинам нужно. К возрасту трех с половиной лет или даже раньше они используют суффикс -s в 90 % случаев, когда он требуется, и практически никогда не используют в предложениях, где его применять не следует. Освоение этого мастерства происходит во время «грамматического взрыва», нескольких месяцев в течение третьего года жизни, когда дети внезапно начинают свободно строить предложения, соблюдая все тонкости разговорного языка своей среды. Например, дошкольница под псевдонимом Сара, чьи родители получили только среднее образование, следовала правилам согласования в английском языке, какими бы бесполезными они ни казались, в следующих сложных предложениях:

When my mother hangs clothes, do you let 'em rinse out in rain? 'Когда моя мама развешивает белье, ты позволяешь ему вымокнуть под дождем?'
Donna teases all the time and Donna has false teeth. 'Донна постоянно дразнится, и у нее фальшивые зубы'.
I know what a big chicken looks like. 'Я знаю, как выглядит курица'.
Anybody knows how to scribble. 'Все умеют калякать'.
Hey, this part goes where this one is, stupid. 'Эй, эта часть следует за этой частью, дурачок'.
What comes after "C"? 'Что следует после буквы C?'
It looks like a donkey face. 'Это выглядит как морда осла'.
The person takes care of the animals in the barn. 'Этот человек заботится о животных в сарае'.
After it dries off then you can make the bottom. 'Когда оно высохнет, вы сможете сделать днище'.
Well, someone hurts hisself and everything. 'Ну, кто-то делает себе больно и все такое'.
His tail sticks out like this. 'Его хвост торчит вот так'.
What happens if ya press on this hard? 'Что произойдет, если нажать на это изо всех сил?'
Do you have a real baby that says googoo gaga? 'У тебя есть настоящий ребенок, который говорит «агу»?'

Интересно и то, что Сара не могла просто имитировать речь своих родителей, запоминая слова с прикрепленным -s. Иногда Сара воспроизводила формы, которые вряд ли ей доводилось слышать от родителей:

When she be's in the kindergarten… 'Когда она в детском саду…' вместо When she is in the kindergarten.
He's a boy so he gots a scary one. [costume] 'Он мальчик, так что ему достался страшный костюм' вместо He's a boy so he got a scary one.
She do's what her mother tells her. 'Она делает все, что говорит ей мама' вместо She does that her mother tells her.

Должно быть, она сконструировала эти формы, используя собственную подсознательную версию правила согласования в английском. Сама идея имитации речи взрослых звучит подозрительно (если так, то почему дети не повторяют за привычкой своих родителей тихо сидеть в самолете?), а наличие примеров, подобных только что приведенным, явно показывает, что освоение языка не может быть объяснено тем, что дети подражают речи родителей.

Один шаг отделяет нас от того, чтобы окончательно доказать: язык – это особый инстинкт, а не просто умное решение проблем, придуманное представителями в целом разумного биологического вида. А если язык – инстинкт, то с ним должен соотноситься определенный участок головного мозга, может быть, даже специальный набор генов, позволяющий связывать речь и этот участок. Уберите эти гены или нейроны – и языковая способность будет повреждена, хотя другие интеллектуальные способности останутся в норме, или наоборот: поместите их в поврежденный мозг – и вы получите умственно отсталого человека, исправно владеющего языком, – лингвистически одаренного саванта. Если же, напротив, язык – это проявление человеческой смекалки, то мы должны ожидать, что повреждения и нарушения работы мозга негативно отразятся на всех интеллектуальных способностях человека, включая язык. Единственное, что можно ожидать в этом случае, – это что чем больше повреждено тканей головного мозга, тем глупее становится человек и тем хуже он владеет языком.

Языковой орган или грамматический ген еще не были обнаружены, однако поиски ведутся. Существует несколько типов неврологических и генетических нарушений, которые затрагивают языковую способность, но не отражаются на познавательной способности и наоборот. Один из них был известен уже сотни лет или даже тысячи. Когда повреждены определенные зоны в нижней части лобной доли левого полушария головного мозга – скажем, в результате инсульта или пулевого ранения, – люди часто страдают от синдрома, известного как афазия Брока. Один из пострадавших от этого синдрома, которому впоследствии удалось восстановить речь, совершенно отчетливо может воспроизвести в памяти то, что испытал:

Когда я проснулся, у меня немного болела голова, и я подумал, что спал, подложив под себя правую руку, потому что она вся затекла и покалывала и я не мог ею управлять. Я поднялся с кровати, но не мог стоять на ногах; в итоге я просто упал на пол, поскольку моя правая нога была слишком слабой, чтобы удержать меня. Я попытался позвать жену, находившуюся в соседней комнате, но не издал и звука – я не мог говорить… Я испытал шок и ужас. Не мог поверить, что это происходит со мной, и начал чувствовать себя растерянно и испуганно, а затем внезапно понял, что, должно быть, у меня инсульт. Это рациональное объяснение в некотором роде меня успокоило, но ненадолго, поскольку я всегда думал, что последствия инсульта необратимы… Затем я обнаружил, что могу немного говорить, но даже мне мои слова казались неправильными и вовсе не теми, что я собирался произнести.

Как подметил автор этого текста, не все пережившие инсульт так же удачливы, как он. Мистер Форд был радиооператором береговой охраны, когда в возрасте 39 лет он пострадал от инсульта. Нейропсихолог Говард Гарднер брал у него интервью три месяца спустя. Гарднер спросил у Форда о том, кем он работал, прежде чем попал в больницу.

– Я свя…нет…зист. Ах, заново. – Эти слова произносились медленно и с большим трудом. Речь звучала нечетко; мистер Форд выдавал каждый слог отрывисто, резко, хриплым голосом.
– Позвольте мне вам помочь, – вмешался я. – Вы были связистом…
– Связистом, верно, – Форд радостно завершил мою фразу.
– Вы служили в береговой охране?
– Нет, э-э, да, да… Масса… чусетс… Береговая охрана… лет. – Он дважды поднял руки, показывая число «девятнадцать».
– То есть вы прослужили в береговой охране девятнадцать лет.
– А… ну… так… верно… – ответил он.
– Почему вы в больнице, мистер Форд?
Форд посмотрел удивленно, будто хотел сказать: «Разве это не очевидно?» Он указал на свою парализованную руку и произнес:
– С рукой не очень. – Затем на свой рот: – Речь… не могу… говорить, как видите.
– Из-за чего вы потеряли речь?
– Голова, упал… Боже, нехорошо, инс, инс… Бог мой… инсульт.
– Понимаю. Не могли бы вы рассказать, мистер Форд, что вы делали в больнице?
– Конечно. Иду, э-э, физио, девять чсв, речь… два раза… читать… э-э, пи… э-э, тать, э-э, писать… практика… стано-вится лучше.
– Вы уезжаете домой на выходные?
– Ну да… Четверг, э-э, э-э, э-э, нет, пятница…Бар-ба-ра… жена… и, ох, машина… едем… шоссе… ну, знаете… отдых и… тэ-вэ.
– Вы понимаете все, что показывают по телевизору?
– Да, да… ну… поч-ти.

Очевидно, что говорить для мистера Форда стоило невероятных усилий, однако у него не было проблем с управлением речевыми мышцами. Он мог задуть свечу или прокашляться, а в письменной речи испытывал те же трудности, что и при говорении. Большинство дефектов речи были связаны именно с грамматикой. Он опускал окончания -ed и -s и служебные слова вроде or, be, the¹², несмотря на их высокую частотность в английском языке. Читая вслух, Форд пропускал служебные слова, хотя полнозначные слова, состоящие из тех же звуков, вроде bee 'пчела' или oar 'грести', он произносил. Он давал предметам названия и прекрасно их запоминал. Он понимал вопросы, суть которых выводилась из составляющих знаменательных слов, например такие, как Does a stone float on water? 'Держится ли камень на поверхности воды?' или Do you use a hammer for cutting? 'Используешь ли ты молоток для резки?'. Но он не мог понять вопросы, которые требовали грамматического анализа, например The lion was killed by the tiger; which one is dead? 'Лев убит тигром; кто из них мертв?'.

Несмотря на свою неспособность справляться с грамматикой, мистер Форд не испытывал никаких проблем с другими интеллектуальными задачами. Гарднер замечает: «Он был бдительным, внимательным и точно знал, где находится и почему. Он сохранял все интеллектуальные функции, которые не были связаны с языком: различал право и лево, мог рисовать левой рукой (неразвитой), вычислять, читать карты, заводить часы, конструировать объекты и выполнять команды. Коэффициент его интеллекта в не связанных с языком областях был выше среднего». Действительно, диалог с мистером Фордом показывает, что он, как и другие пациенты с афазией Брока, прекрасно осознает, что с ним не так.

Травмы, полученные в зрелом возрасте, не единственное, что может вызвать нарушение нейронных связей, лежащих в основе речевой способности. Некоторые здоровые во всех отношениях дети по каким-то причинам не могут овладеть языком в положенное время. Когда же они начинают говорить, то испытывают трудности с артикуляцией, и, хотя с возрастом она улучшается, эти люди продолжают допускать большое количество грамматических ошибок даже во взрослом возрасте. Когда не подтверждаются очевидные внелингвистические причины этих явлений – ретардация, расстройства восприятия, такие как глухота, расстройства, связанные с социальным взаимодействием, такие как аутизм, – детям ставят диагноз «специфическое расстройство речи» (Specific Language Impairment, SLI), который хоть и отражает суть проблемы, но никак не помогает ее решению.

Специалисты по коррекции речи, которых часто приглашают лечить сразу нескольких членов семьи, долгое время считали, что SLI передается по наследству. Последние статистические исследования показывают, что это может соответствовать истине. SLI обычно характерно для нескольких членов семьи: и если один из двух однояйцевых близнецов страдает от этого расстройства, то высока вероятность, что и второй тоже. Особенно выдающийся случай имел место в одной британской семье, которую мы назовем семьей К, и был изучен лингвистом Мирной Гопник и несколькими генетиками. Бабушка в этой семье имеет расстройство речи. У нее пятеро взрослых детей. Одна из дочерей, как и ее дети, этим расстройством не страдает. Остальные четверо – больны. В семье в общей сложности 23 ребенка, из которых 11 страдают от расстройства речевого спектра, а 12 абсолютно здоровы. Наличие заболевания не зависело от того, страдают ли родители или их дети недугом, каков пол ребенка или порядок его появления на свет.

Конечно, сам факт, что некоторые модели поведения распространены в семьях, не говорит о том, что это связано с генетикой. Рецепты, акценты, колыбельные также передаются из поколения в поколение, но они не имеют никакого отношения к генам. Тем не менее в нашем случае генетическое объяснение кажется достоверным. Если бы дело было в условиях жизни ребенка – плохом питании, влиянии звучащей речи взрослых или сиблингов с расстройством речи, в большом количестве времени, проведенном перед телевизором, в загрязнении свинцом из старых труб или в чем угодно еще, – то почему этот синдром так прихотлив и выбирает лишь некоторых членов семьи, совершенно не касаясь их сверстников (а в одном случае даже близнецов). На самом деле генетики, работавшие с Гопник, отмечали, что признак, передающийся по наследству, должен контролироваться отдельным доминантным геном, как это происходит c розовыми цветками на горохе, который изучал Грегор Мендель.

Что делает этот гипотетический ген? По всей видимости, он не влияет на общее умственное развитие; бо́льшая часть страдающих SLI членов семьи в тех частях теста IQ, которые не связаны с языковой способностью, показали результаты в пределах нормы. (Более того, Гопник работала с ребенком не из этой семьи, который также страдал расстройством речи, и он регулярно получал лучшие оценки в своем классе с углубленным изучением математики.) У таких ребят нарушена только языковая способность, но при этом они не похожи на людей с афазией Брока – они производят впечатление туриста, испытывающего большие трудности в чужом городе. Они говорят слегка медленно и нерешительно, тщательно продумывая, что они скажут, и всячески подталкивая своих слушателей прийти им на помощь и закончить за них предложение. По их словам, обычный разговор – очень напряженный умственный труд, и они по возможности избегают ситуаций, в которых им приходится говорить. В их речи часто содержатся грамматические ошибки, такие как неправильное использование местоимений или суффиксов, в частности множественного числа и прошедшего времени:

It's a flying finches, they are 'Это летающий зяблики' вместо They are flying finches 'Это летающие зяблики'.
She remembered when she hurts herself the other day 'Она вспомнила, как ушибается пару дней назад' вместо She remembered when she hurt herself the other day 'Она вспомнила, как ушиблась пару дней назад'.
The neighbors phone the ambulance because the man fall off the tree 'Соседи звонят в скорую, потому что мужчина падать с дерева' вместо The neighbors phoned the ambulance because the man fell off the tree 'Соседи звонят в скорую, потому что мужчина упал с дерева'.
They boys eat four cookies 'Они мальчики съедают четыре печенья' вместо Their boys ate four cookies 'Их мальчики съели четыре печенья'.
Carol is cry in the church 'Рождественское песнопение – это молитва в церкви' вместо Carol is a cry in the church (с артиклем).

Во время прохождения экспериментальных тестов у людей с SLI возникают трудности с заданиями, с которыми обычный четырехлетний ребенок справился бы без труда. Классический пример – это wug-тест, еще одно свидетельство в пользу того, что ребенок усваивает язык без подражания своим родителям. Тестируемому ребенку показывают картинку похожего на птицу существа и говорят, что эта птичка называется wug¹³. Затем показывают картинку с двумя такими птичками и говорят: «А теперь здесь два _____». Типичный четырехлетний ребенок не задумываясь выпалил бы слово wugs¹⁴, в то время как взрослого с нарушениями речи такое задание поставит в тупик. Одна из женщин, которую наблюдала Гопник, после такого вопроса начала нервно смеяться и сказала: «Дорогая, может, что-то другое». Когда ее все-таки заставили ответить, она сказала: «Wug… наверное, wugness¹⁵? А, понимаю. Вы хотите объединить их в пару. Хорошо». Для другого животного с вымышленным названием zat она образовала множественное число так: «Za… ka… za… zackle». Наконец, для следующего, с названием sas, она смогла определить, что множественное число должно быть sasses. Воодушевленная успехом, она продолжила применять выведенную ею закономерность ко всем словам, образуя форму zoop-es от zoop и tob-ye-es от tob, показывая тем самым, что она еще не до конца усвоила правило. По всей видимости, в этой семье наличие дефектного гена каким-то образом влияет на способность вырабатывать правила, которые нормальные дети применяют неосознанно. Взрослые делают все, что в их силах, чтобы компенсировать отсутствие этой способности и пытаются логически вывести грамматические правила, но, как и можно ожидать, у них это выходит довольно нелепо.

При афазии Брока и SLI наблюдаются только речевые дефекты, в то время как другие когнитивные процессы остаются более-менее невредимыми. Однако это еще не доказывает, что язык функционирует отдельно от них. Возможно, язык требует гораздо большей работы нашего мозга, чем любая другая интеллектуальная задача. Если во многих случаях наш мозг может функционировать неторопливо, не на сто процентов, то в случае языка все системы нашего разума должны быть задействованы на полной мощности. Чтобы быть уверенными до конца, нам необходимо найти противоположный случай – лингвистически одаренных савантов, то есть людей с хорошим языком, но слабыми когнитивными способностями.

Ниже приведено другое интервью, которое у четырнадцатилетней девочки по имени Дениз взял психолингвист Ричард Кромер. Интервью было расшифровано и проанализировано коллегой Кромера Сигрид Липкой:

Я люблю доставать из писем открытки. Я получила сегодня кучу всего по почте, но ни одной рождественской открытки. Зато пришла выписка из банка!
[Выписка из банка? Надеюсь, там были хорошие новости.]
Нет, ничего хорошего.
[Да, у меня всегда так же.]
Ненавижу это… Моя мама работает наверху, в отделении, и она говорит: «Только не еще одно письмо из банка». Я ответила: «Это уже второе письмо за два дня». А она: «Хочешь, чтобы я сходила в банк во время обеда?», но я сказала: «В этот раз я пойду сама и разберусь». Я говорю вам, мой банк ужасный. Они потеряли мою банковскую книжку, понимаете, и я нигде не могу ее найти. У меня счет в банке TSB, но я думаю сменить банк, потому что он ужасный.
Они постоянно, постоянно теряют… [кто-то принес чай] Как мило.
[Да, прекрасно.]
У них это привычка. Они теряют, они потеряли мою банковскую книжку уже дважды в этом месяце. Думаю, я буду кричать. Моя мама вчера ходила в банк за меня. Она сказала: «Они снова потеряли твою банковскую книжку». Я спросила: «Можно я закричу?» – и я начала, а мама сказала: «Да, давай». Так что я орала. Раздражает, когда банк так поступает. TSB – не лучший вариант для сотрудничества. Они безнадежны.

Я видел запись интервью с Дениз – она производит впечатление разговорчивого, эрудированного собеседника, тем более для американского уха, поскольку говорит с изящным британским акцентом (фраза My bank are awful 'мой банк ужасен' совершенно правильна в британском английском, но не в американском). Я был очень удивлен, когда узнал, что все события, о которых она так ревностно рассказывает, – на самом деле плод ее воображения. У Дениз нет банковского счета, так что она не могла получить выписку по почте, а банк не мог потерять ее книжку. Хотя она периодически говорила о том, что у них с молодым человеком есть совместный банковский счет, у нее не было молодого человека и, очевидно, было весьма поверхностное представление о том, что такое совместный банковский счет, так как она постоянно жаловалась, что ее парень снимает деньги с ее части счета. Во время других разговоров Дениз занимала своих слушателей оживленными рассказами о свадьбе сестры, о каникулах в Шотландии с парнем по имени Дэнни и о счастливой встрече с отцом в аэропорту после долгой разлуки. Однако сестра Дениз не замужем, Дениз никогда не была в Шотландии, у нее нет знакомых по имени Дэнни, и они с отцом никогда не расставались надолго. В действительности у Дениз очень сильная задержка в развитии. Она не умеет ни читать, ни писать и не может иметь дело с деньгами или другими вещами, необходимыми для повседневной жизни.

Дениз родилась с расщеплением позвоночника (spina bifida), патологией позвоночного каркаса, при которой позвонки не прикрывают спинной мозг. Этот диагноз часто приводит к гидроцефалии, избыточному давлению спинномозговой жидкости в желудочках (крупных полостях) головного мозга, в результате чего мозг изнутри как будто «растягивается». По никому не понятным причинам дети с гидроцефалией в большинстве своем пребывают в состоянии, похожем на случай Дениз: они значительно отстают в развитии, но их речевая способность остается совершенно невредимой и даже в высшей степени развитой. Вероятно, раздувающиеся желудочки головного мозга давят на участки, необходимые для повседневной мыслительной деятельности, но не задевают те области, которые ответственны за развитие нейронных связей, участвующих в речевых механизмах. Это состояние имеет разные названия: например, «светская болтовня» (cocktail party conversation), «синдром говоруна» (chatterbox syndrome) и «болтология» (blathering).

Свободная, грамматически правильная речь может встречаться у многих людей с серьезными умственными расстройствами, в частности у шизофреников, у страдающих болезнью Альцгеймера, у детей-аутистов, у афатиков. Особенно интересный синдром был обнаружен, когда родители девочки с отклонением в развитии и «синдромом говоруна» из Сан-Диего прочитали статью Хомского в научно-популярном журнале и позвонили ему в Массачусетский технологический институт, предполагая, что их дочь может быть интересна с научной точки зрения. Хомский относится к категории «книжных» теоретиков, которые вряд ли отличат Джаббу Хатта от Коржика из «Улицы Сезам», так что он предложил им обратиться в лабораторию психолингвиста Урсулы Беллуджи в Ла-Хойе в Калифорнии.

Беллуджи совместно со своими коллегами, специалистами по молекулярной биологии, нейрологии и радиологии, обнаружила, что у девочки (которой они дали имя Кристал) и у ряда других детей, которых они обследовали позже, особая форма отклонения в развитии под названием синдром Уильямса. Причиной этого синдрома считается наличие дефектного гена в 11-й хромосоме, которая отвечает за регуляцию уровня кальция в организме и, таким образом, влияет на развитие мозга, черепа и внутренних органов. Хотя никто не знает, почему наличие дефектного гена в этой хромосоме вызывает именно такие последствия. Дети с синдромом Уильямса имеют необычную внешность: они худые, низкого роста, с узким лицом, широким лбом, плоской переносицей, острым подбородком, звездчатыми радужными оболочками глаза и пухлыми губами. Такое лицо иногда называют «эльфийским», а их самих – «пикси», хотя мне кажется, что они больше похожи на Мика Джаггера. Они имеют значительные умственные отклонения, их IQ примерно 50, и они не способны выполнять такие простые задания, как завязать шнурки, найти дорогу, достать необходимые предметы из шкафа, определить, где право, а где лево, сложить два числа, нарисовать велосипед или подавить свой природный инстинкт обнимать незнакомцев. Однако, как и Дениз, они хорошие собеседники и свободно говорят, хотя их речь довольно чопорна и неестественна. Ниже приведены две расшифровки речи Кристал, записанные, когда ей было 18 лет:

Что касается того, кто такой слон, это животное. Что касается того, где слон живет, он живет в зоопарке. Я тоже могу жить в зоопарке. Что касается того, что у него есть, у него есть длинные серые уши, уши веером, уши, которые могут надуваться от ветра. У него длинный хобот, который может собирать траву или сено… Когда они в плохом настроении, это может быть ужасно. Если слон разозлится, он может вас затоптать, он может на вас наброситься. Иногда слоны бросаются так, как будто это быки. У них большие, длинные бивни. Они могут поломать машину… Это может быть опасно. Если им очень надо, если у них плохое настроение, может случиться ужасное. Никто не хотел бы держать слона в своем доме. Все хотят кота, или собаку, или птичку.
Эта история про шоколадки. Когда-то давным-давно в Шоколадном мире жила Шоколадная принцесса. Она была очень вкусной принцессой. Она сидела на Шоколадном троне, и как-то раз к ней приехал Шоколадный мужчина. Он ей поклонился и сказал такие слова. Он сказал ей: «Принцесса, пожалуйста. Я бы хотел, чтобы вы посмотрели, как я работаю. За пределами Шоколадного мира очень жарко, и вы можете растаять и растечься по земле будто топленое масло. Но если солнце изменит свой цвет, тогда Шоколадный мир и вы вместе с ним не растаете. Вы можете быть спасены, если солнце поменяет свой цвет. А если солнце не поменяет свой цвет, то вы и Шоколадный мир обречены».

Лабораторные испытания подтверждают наше впечатление о том, что дети с этим синдромом владеют грамматикой языка; они понимают сложные предложения и могут исправить неграмматичные предложения так же, как это делают здоровые дети. У детей с синдромом Уильямса есть очаровательная особенность: им очень нравятся необычные слова. Если вы попросите нормального ребенка перечислить несколько животных, вы получите стандартный набор из зоомагазина или с фермы: собака, кошка, лошадь, корова, свинья. Если попросить сделать то же самое ребенка с синдромом Уильямса, вы получите куда более интересный зверинец: единорога, птеранодона, яка, козерога, водяного буйвола, морского льва, саблезубого тигра, ястреба, коалу, дракона и бронтозавра рекса, который особенно будет интересен палеонтологам. Такой ребенок одиннадцати лет вылил стакан молока в раковину и сказал: «Надо это эвакуировать». Другой, передавая Беллуджи свой рисунок, объявил: «Вот, доктор, это воспоминание о вас».

Такие люди, как Кирупано, Ларри, плантатор, рожденный на Гавайях, Майела, Саймон, Тетушка Мэй, Сара, мистер Форд, семья К, Дениз и Кристал, составляют путеводитель по носителям языка. Они показывают, что сложная грамматика присуща языку независимо от среды обитания человека. Для этого не нужно покидать каменный век, не нужно относиться к среднему классу, не нужно хорошо учиться в школе, да и вовсе не нужно достигать школьного возраста. Родители не должны окружать вас языком со всех сторон или даже хорошо им владеть. Чтобы жить в обществе, не нужно обладать необходимыми интеллектуальными способностями, содержать дом в чистоте и порядке или иметь четкое понимание окружающей действительности. На самом деле можно даже иметь все эти преимущества, но все равно не владеть языком на должном уровне, если отсутствуют необходимые гены или не работают определенные участки головного мозга.

Глава 3
Ментальный язык

Наступивший и прошедший 1984 год постепенно перестает ассоциироваться с ужасом тоталитаризма, описанным Джорджем Оруэллом в романе 1949 года. Однако вздыхать с облегчением еще рано. В приложении к роману Оруэлл написал о еще более зловещем времени. В 1984 году противник власти Уинстон Смит меняет свои убеждения после тюремного заключения, унижений, воздействия лекарств и пыток. К 2050 году не будет даже Уинстонов Смитов, так как к этому году будет разработана совершенная технология контроля над разумом – язык под названием «новояз».

Новояз должен был не только обеспечить знаковыми средствами¹⁶ мировоззрение и мыслительную деятельность приверженцев ангсоца, но и сделать невозможными любые иные течения мысли. Предполагалось, что, когда новояз утвердится навеки, а старояз будет забыт, неортодоксальная, то есть чуждая ангсоцу, мысль, постольку поскольку она выражается в словах, станет буквально немыслимой. Лексика была сконструирована так, чтобы точно, а зачастую и весьма тонко выразить любое дозволенное значение, нужное члену партии, а кроме того, отсечь все остальные значения, равно как и возможности прийти к ним окольными путями. Это достигалось изобретением новых слов, но в основном исключением слов нежелательных и очищением оставшихся от неортодоксальных значений – по возможности от всех побочных значений. Приведем только один пример. Слово «свободный» в новоязе осталось, но его можно было использовать лишь в таких высказываниях, как «свободные сапоги», «туалет свободен». Оно не употреблялось в старом значении «политически свободный», «интеллектуально свободный», поскольку свобода мысли и политическая свобода не существовали даже как понятия, а следовательно, не требовали обозначений.
…Человеку, с рождения не знавшему другого языка, кроме новояза, в голову не могло прийти, что «равенство» когда-то имело второй смысл – «гражданское равенство», а свобода когда-то означала «свободу мысли», точно так же, как человек, в жизни своей не слыхавший о шахматах, не подозревал бы о другом значении слов «слон» и «конь». Он был бы не в силах совершить многие преступления и ошибки – просто потому, что они безымянны, а следовательно, немыслимы.

Однако еще не все потеряно для человеческой свободы: Оруэлл добавляет, что отсутствие слов делает мысли невозможными только в том случае, если мысли зависят от наличия слов. Обратите внимание на этот порочный круг: в конце первого абзаца сказано, что понятия не существует, а следовательно, оно не имеет названия, а в конце второго – у некоторых понятий нет названия, а значит, о них нельзя и подумать. Действительно ли мысли зависят от наличия слов? Действительно ли люди думают на английском, языках чероки и вунджо, а к 2050 году будут думать на новоязе? Или же наши мысли формируются с помощью какого-то бессловесного посредника – языка мыслей, или ментального языка, – и облекаются в слова только тогда, когда нужно передать наши мысли тому, кто слушает? Нет более ключевого вопроса для понимания языкового инстинкта.

В социальном и политическом дискурсе люди часто принимают за данность то, что слова определяют наше мышление. Под влиянием эссе Оруэлла «Политика и английский язык» эксперты начали обвинять правительство в манипуляции нашим сознанием с помощью эвфемизмов вроде «миротворчество» (бомбардировка), «увеличение государственного дохода» (налоги), «непродление контракта» (увольнение). Философы утверждают, что животные лишены языка, а значит, лишены и способности думать. Людвиг Витгенштейн писал: «У собаки не может появиться мысль "возможно, завтра будет дождь"», а значит, собаки не могут считаться существами, обладающими сознанием. Некоторые феминистки считают, что причиной существования сексизма является наличие в языке сексистской лексики, например использование местоимения he 'он', отсылающего к человеку любого пола. Как следствие, сразу же возникли реформаторские движения. На протяжении ряда лет предлагались многие способы заменить местоимение he на гендерно нейтральное, например E, hesh, po, tey, co, jhe, ve, xe, he'er, thon и na. Наиболее радикальное из этих движений называлось «Общая семантика». Оно было основано в 1933 году инженером графом Альфредом Коржибским и стало популярным благодаря книгам Стюарта Чейза и Сэмюэла Хаякавы, которые долгое время оставались бестселлерами (это тот самый Хаякава, который впоследствии прославился тем, что, будучи президентом колледжа в Сан-Франциско, не придавал значения протестам студентов, а также тем, что часто засыпал во время заседаний сената США). «Общая семантика» считает, что причиной человеческой глупости могут быть допускаемые языком и не видимые глазу «повреждения смысла». Держать в тюрьме сорокалетнего человека за кражу, которую он совершил в возрасте 18 лет, значит полагать, что сорокалетний Джон и восемнадцатилетний Джон – это один и тот же человек; грубая логическая ошибка, которой можно было бы избежать, если бы мы не называли их обоих Джоном, а Джоном₁₉₇₂ и Джоном₁₉₉₄ соответственно. Глагол to be 'быть' – особый источник возникновения логических ошибок, поскольку соотносит частное с общим, как в предложении Mary is a woman 'Мэри – женщина', а также позволяет уйти от ответственности, как в знаменитом «непризнании» Рональда Рейгана: «Были допущены ошибки». Некоторые сторонники «Общей семантики» желают полностью убрать этот глагол из языка.

Казалось бы, у таких идей есть основания: знаменитая концепция лингвистического детерминизма Сепира – Уорфа, согласно которой мышление людей зависит от наличия в языке тех или иных категорий, и более мягкая версия этой концепции – гипотеза лингвистической относительности, согласной которой различия между языками могут влиять на наличие различий в мышлении. Люди, которые за время обучения в университете, кроме этого, ничего не запомнили, сразу выпалят следующие сомнительные факты: в разных языках слова, обозначающие цвета, соответствуют разным областям цветового спектра; народ хопи совершенно по-другому понимает время; в эскимосском языке существуют десятки слов для обозначения снега. Если концепция верна, то ее следствия очень существенны, это значит, что основополагающие категории действительности не существуют в мире изначально, а предписываются конкретной культурой (а следовательно, их можно подвергать сомнению, что, видимо, объясняет извечную симпатию чувствительных студентов к этой концепции).

Но все это неверно. Идея о том, что мысль и язык суть одно и то же, – это пример того, что можно было бы считать общепринятым парадоксом – утверждением, которое противоречит здравому смыслу и которое при этом все считают истинным, поскольку смутно припоминают, что где-то его слышали, и поскольку из него много чего следует. Общепринятым заблуждением являются, например, такие «факты»: мы используем только 5 % возможностей нашего мозга, лемминги совершают массовые самоубийства, каждый год «Учебник бойскаута» по продажам опережает все другие книги, а реклама подсознательно может влиять на наши покупки. Подумайте об этом. Каждому из нас приходилось произносить или записывать предложение, а затем останавливаться и осознавать, что это не совсем то, что мы намеревались выразить. Чтобы возникло подобное чувство, наше высказывание должно отличаться от того, что мы имели в виду. Бывает и так, что совсем непросто подобрать слова для выражения какой-то мысли. Когда мы слушаем или читаем, мы обычно запоминаем только основной смысл, а значит, смысл должен существовать сам по себе без привязки к определенному набору слов. И если бы мысли зависели от слов, то как бы могли появляться новые слова? Как бы ребенок мог выучить свое первое слово? Как бы удавалось переводить с одного языка на другой?

Дискуссии, предполагающие, что язык определяет мышление, продолжаются только потому, что в обществе недоверие к этой идее подавляется. Бертран Рассел замечает: «Пусть собака и не может сказать, что ее родители были честными, но бедными, – но можно ли сделать из этого вывод, что собака не обладает сознанием?» (Она разве в отключке? Или она зомби?) Одна аспирантка однажды поспорила со мной, применяя очаровательно вывернутую наизнанку логику: язык должен влиять на наше мышление, поскольку если бы он не влиял, то у нас не было бы причин бороться с сексизмом в речи (очевидно, тот факт, что сексизм может быть оскорбителен, не является достаточной причиной). Что касается правительственных эвфемизмов, то их использование заслуживает презрения не потому, что они помогают контролировать наше сознание, а потому, что они позволяют лгать. Оруэлл довольно точно описал это в своем бессмертном эссе. Формулировка «увеличение государственного дохода» гораздо шире, чем понятие «налоги», и слушатели, естественно, полагают, что если бы политик говорил о налогах, то он бы так и сказал. Как только эвфемизм становится очевидным, люди уже не настолько запутаны, чтобы поддаться на этот обман. «Национальный совет преподавателей английского языка» ежегодно выпускает пресс-релиз, в котором высмеивает правительственные обороты речи, которые могут вводить нас в заблуждение, а намеренное акцентирование внимания на эвфемизмах – это популярный юмористический жанр. Обратите внимание, например, на речь разгневанного посетителя зоомагазина в «Летающем цирке Монти Пайтона»:

Как мы увидим в этой главе, нет никаких научных доказательств того, что языки существенным образом влияют на мышление их носителей. Однако мне бы хотелось сделать больше, чем просто поведать комичную историю попыток, доказывающих эту гипотезу. Идея о том, что язык формирует мышление, считалась убедительной в эпоху, когда ученые смутно представляли себе, как осуществляется мышление и каким образом его исследовать. Сейчас, когда ученые-когнитивисты знают, что такое мышление, соблазна приравнять его к языку уже намного меньше просто потому, что слова гораздо более осязаемы, чем мысли. Понимая, почему концепция лингвистического детерминизма несостоятельна, мы лучше поймем и как устроен сам язык, чему более подробно будут посвящены следующие главы.

Концепция лингвистического детерминизма тесно связана с именами Эдварда Сепира и Бенджамина Уорфа. Сепир, выдающийся лингвист, был учеником антрополога Франца Боаса. Боас и его студенты (в число которых входили Бенедикт Рут и Маргарет Мид) – ключевые фигуры в науке XX века, поскольку именно они выразили идею о том, что доиндустриальные народы не являются примитивными дикарями, но имеют язык, культуру и знания не менее сложные и значимые в их мире, чем наши кажутся нам. Изучая языки коренных народов Америки, Сепир отметил, что носители различных языков должны принимать во внимание множество аспектов окружающего мира просто для того, чтобы слова, стоящие рядом, составляли грамматичное предложение. Например, когда носители английского языка определяют, нужно ли к глаголу прибавлять суффикс -ed, они учитывают грамматическое время глагола, то есть то, как соотносятся время события, о котором они говорят, и момент речи. Носителям языка винту, когда они решают, какой глагольный суффикс употребить, не нужно учитывать грамматическое время, однако они должны обращать внимание на то, каким путем они узнали то, о чем собираются сказать: видели ли это сами или передают чужие слова.

Интересные наблюдения Сепира вскоре зашли еще дальше. Уорф работал инспектором в страховой компании Hartford Fire Insurance Company, а также в качестве хобби занимался исследованиями языков коренных народов Америки, что привело его на курс Сепира в Йельском университете. В своей широко цитируемой статье Уорф пишет:

Мы расчленяем природу в направлении, заложенном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категории и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном – языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе главным образом потому, что мы – участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию. Это соглашение имеет силу для определенного речевого коллектива и закреплено в системе моделей нашего языка. Это соглашение, разумеется, никак и никем не сформулировано и лишь подразумевается, и тем не менее мы – участники этого соглашения; мы вообще не сможем говорить, если только не подпишемся под систематизацией и классификацией материала, обусловленными указанным соглашением¹⁷.

Что привело Уорфа к такой радикальной позиции? Он писал, что впервые задумался об этом, когда работал специалистом противопожарной безопасности. Он был поражен, насколько язык может вызвать у работников непонимание опасной ситуации. К примеру, один работник спровоцировал серьезный взрыв, бросив сигарету в «пустую» бочку, которая на самом деле была наполнена парами бензина. Другой разжег паяльную лампу рядом с «емкостью с водой», которая содержала отходы кожевенного завода. Мало того что это не была вода, эта жидкость выделяла воспламеняющиеся газы. Исследование языков Америки только укрепило убежденность Уорфа. Например, на языке апачей предложение «Это водопад» должно передаваться следующим образом: «Как вода или источник, белизна движется вниз». «Как это непохоже на наш образ мысли», – писал Уорф.

Однако чем больше изучаешь аргументы этого ученого, тем менее надежными они кажутся. Возьмем историю про рабочего и «пустую» бочку. Причина катастрофы якобы кроется в семантике слова «пустой», которое может значить и 'не наполненный привычным содержимым', и 'не заполненный ничем, абсолютно пустой'. Незадачливый рабочий, пострадавший оттого, что его восприятие окружающего мира вызвано языковыми факторами, не заметил различия между значениями «опустошенный» и «пустой», и, как следствие, взрыв… Но подождите. Пары бензина невидимы. Бочка, наполненная только парами бензина, выглядит так, будто в ней нет ничего. Очевидно, что с этим несчастным злую шутку сыграло собственное зрение, а не английский язык.

Пример о белизне, движущейся вниз, должен показывать, что апачи не разделяют в событии объекты и действия. Уорф привел множество подобных примеров из языков коренных американцев. Апачский аналог предложения «Лодка была выброшена на берег» звучит как «Это на пляже как точка, когда произошло движение каноэ». «Он приглашает людей на пир» на языке апачей выглядит так: «Он, или кто-то еще, идет за едоками приготовленной пищи». Предложение «Он чистит ружье шомполом» переводится следующим образом: «Он направляется в полость, управляя пятном с помощью движений орудия». Конечно, все это сильно отличается от того, как говорим мы. Но уверены ли мы в том, что это сильно отличается от того, как мы думаем?

Как только вышла в свет статья Уорфа, психолингвисты Эрик Леннеберг и Роджер Браун указали на два слабых места в его аргументации. Во-первых, Уорф не изучал апачей, неясно даже, встречал ли он их когда-нибудь в жизни. Его суждения о психологии апачей основаны только на грамматике их языка, что является порочным кругом: апачи говорят по-другому, значит, они и думают по-другому. Как узнать, что думают апачи? Нужно просто посмотреть на то, как они говорят!

Во-вторых, Уорф передает смысл предложений с помощью ломаных пословных переводов, специально выполненных так, чтобы значения предложений выглядели максимально странно. Однако, взглянув на глоссы, которые приводит Уорф, я мог бы, не нарушив грамматики языка апачей, передать значение первого предложения прозаичным 'что-то чистое – вода – падает'. Посмотрим с другой стороны: я могу взять предложение Он идет и преобразовать его в 'одиночный носитель мужского пола выполняет шагание'. Браун показывает, что, согласно логике Уорфа, сознание носителя немецкого языка должно считаться очень странным, и приводит в пример перевод Марком Твеном его собственной речи на безупречном немецком языке, впервые произнесенной перед Венским пресс-клубом:

Я безусловно истинный друг немецкого языка – и не только сейчас – но с давнего времени – да, за двадцать лет уже. Я бы только некоторые изменения осуществил. Я бы только языковой метод, красочные, хитроумные конструкции сжал, бесконечные вводные предложения устранил, избавился от них, упразднил; введение более тринадцати подлежащих в одном предложении запретил; глагол так близко к началу стянул, что его без телескопа обнаружить можно бы было. Одним словом, мои господа, я бы ваш любимый язык упростил, чтобы, мои господа, когда вам он для молитвы нужен, Тот его, кто там наверху, бы понял.
…Я мог бы с радостью глаголы с отделяемыми приставками немного реформировать. Я бы совсем не позволил, что Шиллер сделал: он целую историю Тридцатилетней войны между двумя частями глагола втиснул. Это даже Германию саму взбудоражило, и Шиллеру в разрешении отказали историю Столетней войны написать – Господи, спасибо! После того как эти реформы проведены будут, станет немецкий язык самым благородным и красивым в мире.

В «калейдоскопическом потоке впечатлений» Уорфа наибольшее внимание привлекают его наблюдения о цвете. Он замечает, что мы видим объекты разных оттенков из-за того, что длины волны света, отражаемой от этих объектов, различаются. В то же время физики сообщают, что длина волны непрерывна и в ней нельзя провести границы между красным, зеленым, желтым, синим и другими цветами. Языки различаются в зависимости от того, какие слова для обозначения цветов в них существуют: в латинском языке нет названий для серого и коричневого цветов; в навахо синий и зеленый выражаются одним словом; в русском различаются синий и голубой; носители языка шона используют одно и то же слово для обозначения желтовато-зеленого и зеленовато-желтого, но разные слова для обозначения сине-зеленого и синего цвета, не имеющего фиолетового оттенка. Вы можете продолжить эти рассуждения. Именно язык делит цветовой спектр на зоны; Юлий Цезарь будто бы не мог отличить серый от коричневого.

Хотя физики и не видят оснований для проведения границ между цветами, физиологи все же их находят. Глаза не могут определить длину световой волны с той же точностью, с которой термометр определяет температуру. В глазах расположены три вида колбочек, каждая из которых имеет свой пигмент, чувствительный к разным частям светового спектра. Эти колбочки связаны с нейронами таким образом, что эти нервные клетки лучше всего определяют красные участки на зеленом фоне, синие – на желтом, черные – на белом и наоборот. Какое бы сильное влияние ни оказывал язык, любому физиологу идея о том, что язык может добраться до сетчатки глаза и перестроить нейронные связи в ганглионарных клетках, покажется нелепой.

В действительности все люди, живущие на Земле (а заодно и младенцы, и обезьяны), раскрашивают мир, который они воспринимают, используя одну и ту же цветовую палитру, и это ограничивает словарный запас, который они пополняют. И если языки могут по-разному называть карандаши в коробке из 64 цветов – жженая умбра, бирюза или фуксия, – им гораздо проще сойтись в названиях, когда речь идет о коробке с восемью карандашами разных цветов – красный, как пожарная машина, зеленый, как трава, или лимонно-желтый. Носители разных языков единодушно выбирают эти оттенки, чтобы показать, что они понимают под тем или иным названием цвета, если, конечно, в языке есть специальное слово для обозначения соответствующей области цветового спектра. И если языки различаются тем, как в них обозначаются цвета, то это различие можно предсказать. Если в языке есть только два слова для обозначения цвета, то это «черный» и «белый» (которые включают все темные и светлые цвета соответственно). Если три цвета, то это – черный, белый и красный; четыре – черный, белый, красный и либо желтый, либо зеленый. Если в языке пять цветов, то в нем есть слова и для зеленого, и для желтого; если шесть – добавляется синий; семь – коричневый; больше семи – фиолетовый, розовый, оранжевый или серый. Заключительный эксперимент – и наиболее важный для изучения наименований цветов в языках – был проведен в районе центрального горного хребта в Новой Гвинее. Участниками эксперимента стали представители народа дани, проживающего в Великой долине и говорящего на одном из «черно-белых» языков. Психолог Элеанор Рош обнаружила, что дани быстрее запоминали новые цветовые категории, если в их основе лежали оттенки огненно-красного (цвета пожарной машины), а не периферийные оттенки. Именно то, как мы воспринимаем цвета, влияет на нашу способность выбирать слова для их обозначения, а не наоборот.

Наличие кардинально другого представления о времени у народа хопи – одно из самых поразительных свидетельств того, как сильно может различаться мышление людей. Уорф писал, что в языке хопи «нет слов, грамматических форм, конструкций или выражений, которые могли бы обозначать то, что мы понимаем под словом "время", то есть нет обозначений прошлого, будущего, продолжающегося сейчас или регулярно происходящего». Он также предположил, что у народа хопи «нет представления или восприятия времени как бесконечно движущегося континуума, через который с одинаковой скоростью проходит все во Вселенной: от прошлого, через настоящее, к будущему». Согласно Уорфу, хопи не представляли события как отдельные точки, а промежутки времени вроде дней – как нечто исчисляемое. Вместо этого они обращали внимание на происходящие изменения и сам процесс, на психологические различия между известным на данный момент, мифическим и предположительно далеким. Хопи мало интересовали «точные последовательности событий, даты, календари, хронология».

Как же тогда мы должны понимать следующее предложение на языке хопи?

И действительно, на следующий день, довольно рано утром, в час, когда люди молятся солнцу, примерно в это же время он снова разбудил ту девочку.

Возможно, хопи не так уж и равнодушны к понятию времени, как показывает Уорф. Антрополог Экхарт Малотки, который и приводит это предложение из языка хопи, в своем фундаментальном исследовании отмечает, что речь хопи содержит грамматическое время, временные метафоры, промежутки времени (дни и их количество, части суток, вчера и завтра, недели и дни недели, месяцы, фазы луны, времена года и сам год), количественные оценки единиц времени, слова со значениями 'древний', 'быстрый', 'длительный' и 'законченный'. Народ хопи записывает события, обозначая их время. Сложные способы определения времени включают в себя солнечные календари, основанные на положении солнца относительно горизонта, точный порядок следования обрядовых дней, узелковые календари, календарные палочки с зарубками и несколько устройств, работающих по принципу солнечных часов, с помощью которых можно отслеживать время. Никто не знает, как именно Уорф пришел к своим нелепым выводам, однако можно предположить, что сыграли свою роль отсутствие достаточного количества примеров из языка хопи и плохо проведенный анализ, а также его вечное стремление ко всему загадочному.

Если уж мы заговорили об антропологических «утках», то стоит сказать, что ни одна лингвистическая дискуссия не обходится без упоминания великого мифа об эскимосском языке. Вопреки распространенному мнению, в эскимосском языке не больше слов для обозначения снега, чем в английском. Там нет ни четырехсот слов, обозначающих виды снега, как писали газеты, ни двухсот, ни сотни, ни сорока восьми, ни даже девяти. В одном словаре насчитывается всего два слова. Если постараться, то можно найти с десяток слов, однако при таких подсчетах и английский язык не будет сильно отставать от эскимосского: snow 'снег', sleet 'снежная крупа', slush 'снежная каша', blizzard 'метель', avalanche 'лавина', hail 'град', hardpack 'плотный сжатый снег', powder 'рыхлый снег', flurry 'ливневый снег', dusting 'тонкий слой снега', а также неологизм, придуманный метеорологом бостонского телеканала WBZ-TV Брюсом Швеглером, – snizzling 'мелкий снегопад'¹⁸.

Откуда взялся этот миф? Он не был придуман кем-то, кто действительно изучал юпикские и инуитские полисинтетические языки, которые распространены от Сибири до Гренландии. Антрополог Лаура Мартин описывает, как эта история стала городской легендой, с каждым пересказом становящейся все более впечатляющей. В 1911 году Франц Боас вскользь упомянул, что в эскимосском языке существует четыре несвязанных корня для обозначения снега. Уорф приукрасил это, добавив еще три корня и намекнув на то, что их на самом деле больше. Его статья была напечатана в разных изданиях, ее цитировали в учебниках и научно-популярных книгах о языке, что привело к еще большему увеличению количества «снежных» слов в других учебниках, статьях и газетных колонках, посвященных удивительным фактам.

Лингвист Джеффри Пуллум, рассказавший о статье Мартин в своем эссе «Великий миф об эскимосском языке», рассуждает о том, почему история вышла из-под контроля: «Мнимая лексическая вычурность эскимосов согласуется с другими сторонами их полисинтетического своенравия: поцелуи носами, прокат жен, поедание сырого тюленьего жира, оставление стариков на съедение белым медведям». Это, конечно же, ирония. Гипотеза лингвистической относительности зародилась в школе Боаса в качестве одного из способов продемонстрировать не менее сложное устройство и богатство языков бесписьменных культур в сравнении с европейскими. Однако истории, которые, казалось бы, расширяют границы мышления, на самом деле привлекательны из-за покровительственного желания относиться к психологии других культур как к чему-то странному и экзотическому. Пуллум отмечает:

Помимо многих других удручающих фактов, касающихся легковерной передачи и преувеличения этого ложного утверждения, важно и то, что даже если в каком-то языке народов Арктики и есть огромное количество корней для обозначения разных типов снега, то это бы не представляло никакой объективной интеллектуальной ценности, это был бы самый обычный, ничем не примечательный факт.
У конезаводчиков есть специальные термины для лошадей разных пород, размеров и возраста; ботаник сможет назвать листья разной формы; дизайнер интерьера различает оттенки сиреневого цвета; работники типографии знают названия различных шрифтов (Carlson, Garamond, Helvetica, Times Roman и так далее) – все это вполне естественно. Придет ли кому-то в голову писать о типографах то же самое, что можно прочесть об эскимосах в плохих учебниках по лингвистике? Возьмите любой такой учебник – и вы найдете следующее серьезное утверждение: «Довольно очевидно, что снег – это важнейшая часть эскимосской культуры, так что понятийная область, которая соответствует в английском языке одному слову и одной идее, в эскимосском делится на несколько подклассов». Представьте себе такое: «Довольно очевидно, что шрифт является важнейшей частью культуры типографов, так что понятийная область, которая соответствует в языке нетипографов одному слову и одной идее, в типографском языке делится на несколько подклассов». Даже если так и есть, эта фраза звучит совсем неинтересно. И только когда речь идет о легендарном народе, славящимся своими беспорядочными связями, поеданием тюленьего жира, охотой на льду, весьма банальный факт становится пищей для размышления.

Если рассказы антропологов – это просто байки, то что насчет систематических исследований? Тридцать пять лет работ, проводимых в психологических лабораториях, примечательны лишь тем, как мало они показывают. В большинстве экспериментов проверялась «слабая» версия гипотезы Уорфа, согласно которой слова могут в некоторой мере влиять на мышление и категоризацию действительности. Некоторые из этих экспериментов действительно были удачными, но вряд ли это должно вызывать удивление. В типичном эксперименте участники обычно запоминают, какие цвета предъявляются им на небольших карточках, а затем то, как они это запомнили, проверяется с помощью теста с выбором вариантов ответа. В некоторых подобных исследованиях испытуемые лучше запоминают цвета, названия которых есть в их родном языке, однако даже цвета, названий для которых нет, запоминаются довольно хорошо, так что эксперимент не доказывает, что цвета запоминаются только благодаря наличию словесных обозначений. Единственное, что такие эксперименты показывают, так это способность участников запоминать предъявляемые им цвета и визуально, и вербально – и, вероятно, в тех случаях, когда включаются два типа запоминания, каждый из которых имеет свои недостатки, цвет закрепляется в памяти лучше. В экспериментах другого рода испытуемых просят определить, какие два цвета из трех больше похожи между собой, и обычно в этом случае называют те, что в языке участников эксперимента имеют одинаковое название. И в этом тоже нет ничего удивительного. Могу представить себе, что думают во время эксперимента его участники: «Как вообще этот парень хочет, чтобы мы выбрали два цвета из трех? Он даже никак не намекнул, что ему нужно, а все эти цвета довольно похожи. Хм, наверное, вот эти два цвета я бы назвал зелеными, а вот этот – синим. Отличный способ выбрать любые два цвета из трех». С технической точки зрения, конечно, эти эксперименты показывают, что язык в некотором роде влияет на наше мышление, но что из этого? Вряд ли это можно назвать доказательством, что взгляды на устройство мира у разных народов не имеют ничего общего, или что идеи без названий не могут существовать даже в мыслях, или что наш родной язык в обязательном порядке делит окружающий мир на категории.

Единственное потрясающее открытие было сделано лингвистом, а ныне президентом Суортмор-колледжа Альфредом Блумом в его книге «Языковое формирование мышления» (The Linguistic Shaping of Thought). Блум пишет, что в английской грамматике возможны сослагательные конструкции: «Если бы Джон собирался в больницу, он бы встретил Мэри». Сослагательное наклонение используется тогда, когда говорящему нужно описать какую-то гипотетическую ситуацию, события, которые не соответствуют реальности, но которые желательно представить как потенциально возможные. (Всем, кто знаком с идишем, известен отличный пример таких конструкций, использующийся, когда необходим находчивый ответ собеседнику, который рассуждает, используя маловероятные предпосылки: Az di bobe volt gehat beytsim volt zi geven mayn zeyde 'Если бы у моей бабушки были яйца, она была бы дедушкой'.) В китайском же нет сослагательного наклонения или других простых грамматических конструкций, с помощью которых можно выразить гипотетическую ситуацию. Такие значения передаются описательно фразами вроде «Если Джон собирается в больницу… а он не собирается в больницу… но если он собирается, то он встретит Мэри».

Блум сочинил истории, содержащие целые последовательности из сослагательных конструкций, и показал их американским и китайским студентам. Одна из историй звучала так: «Бир был европейским философом восемнадцатого века. В то время Запад и Китай поддерживали связи, но очень мало философских работ было переведено с китайского языка. Бир не умел читать по-китайски, но если бы он умел, то он бы обнаружил B, наибольшее влияние на него оказало бы C; попав под влияние работ китайских философов, он бы сделал D», и так далее. Затем студентов попросили ответить на вопрос, действительно ли происходило B, C или D. Американские студенты давали правильный ответ «нет» в 98 % случаев, а китайские – только в 7 %! Блум сделал вывод, что из-за грамматики китайского языка его носителям трудно представлять себе гипотетические миры, не прилагая значительных умственных усилий. (Насколько мне известно, никто не пытался проверить противоположную гипотезу на носителях идиша.)

Когнитивные психологи Терри О, Ётаро Такано и Лиза Лю не были в восторге от подобных историй о прямолинейности мышления людей Востока. Каждый из них обнаружил серьезные недостатки в эксперименте Блума. С одной стороны, тексты были записаны по-китайски довольно высокопарно и звучали поэтому неестественно. С другой стороны, при внимательном чтении каждая история оказывалась двусмысленной. Китайские студенты обычно больше занимаются наукой, чем американские, и поэтому для них были более заметны двусмысленные ситуации в историях, чего сам Блум не заметил. Когда эти недостатки исправили, различия в мышлении американских и китайских студентов также исчезли.

Людей можно простить за то, что они переоценивают язык. Слова создают шум или просто покоятся на страницах, но все для того, чтобы их услышали или прочитали. Мысли заперты в голове того, кто думает. Чтобы узнать, о чем кто-то думает, или чтобы поговорить с кем-то о природе мышления, мы должны использовать не что иное, как слова. Неудивительно, что многим экспертам сложно даже представить, что мысли могут существовать без слов. А может, у них просто нет языка, чтобы об этом говорить?

Будучи когнитивным лингвистом, я могу позволить себе некоторый снобизм и сказать, что смысл сам по себе, вне языка, существует и что теория лингвистического детерминизма – это всеобщее заблуждение. В настоящее время имеется два типа инструментов, с помощью которых можно осмыслить эту проблему. Один из них – это экспериментальные исследования, позволяющие прорваться за словесный барьер и проанализировать невербальные мысли. Другой представляет собой теоретические изыскания, посвященные работе мышления, что ставит перед нами вполне определенные вопросы.

Мы уже видели на примере мистера Форда, как существует мышление без языка – афатика с сохранившимися интеллектуальными способностями, которая обсуждалась в главе 2. Можно, правда, поспорить, что его умственные способности сформировались до того, как случился инсульт, с помощью языка, которым он тогда владел. Мы также встречали неслышащих детей, которые сами изобретали язык. И еще более показательный пример – это случайно обнаруженные неслышащие взрослые, которые не имеют вообще никакого языка: ни жестового, ни письменного, ни основанного на чтении по губам, ни устного. В своей недавно вышедшей книге «Человек без слов» (A Man Without Words) Сьюзан Шаллер рассказывает историю Ильдефонсо, двадцатисемилетнего иммигранта из небольшой мексиканской деревни, с которым она встретилась, когда работала переводчиком с жестового языка в Лос-Анджелесе. В полных жизни глазах Ильдефонсо можно было ясно видеть интеллект и любопытство, и Шаллер стала его учителем и другом. Вскоре стало понятно, что он понимает, что такое числа: он научился складывать их на бумаге за три минуты, и для него не составило труда понять, что в основе двузначных чисел лежит число «десять». На Ильдефонсо снизошло озарение, как в случае Хелен Келлер, и он освоил принцип именования, когда Шаллер разучивала с ним обозначение понятия «кошка». Барьер был снят, и он начал требовать, чтобы ему показывали жестовые знаки для всех объектов, которые были ему знакомы. Вскоре он смог рассказывать Шаллер о некоторых эпизодах его жизни: как, будучи ребенком, он умолял своих отчаянно бедных родителей отправить его в школу, какой урожай он собирал в разных штатах, как уклонялся от иммиграционных служб. Он привел Шаллер к другим не имеющим языка взрослым из забытых слоев общества. Будучи изолированными от вербального мира, они демонстрировали множество форм абстрактного мышления, такие как починка сломанных замков, обращение с деньгами, умение играть в карты и показ пантомим в качестве развлечения.

Наши знания об умственной жизни Ильдефонсо и других людей, не имеющих языка, всегда будут обрывочными по этическим причинам: когда о них становится известно, первостепенной задачей является обучение их языку, а не исследование того, как они справляются без него. Тем не менее существуют другие бессловесные объекты для экспериментальных исследований. Целые тома посвящены тому, как они осмысляют пространство, время, количество, масштаб, как устанавливают причинно-следственные связи, как делят окружающий мир на категории. Позвольте мне привести три ярких примера. Во-первых, младенцев, которые не могут думать с помощью слов, поскольку еще не знают никаких слов. Во-вторых, обезьян, которые не могут думать с помощью слов, потому что не способны их выучить. В-третьих, взрослых людей, которые вне зависимости от того, мыслят они с помощью слов или нет, утверждают, что лучше всего думается без них.

Психолог Карен Уинн, занимающаяся психологией развития, недавно показала, что пятимесячные младенцы способны производить в уме несложные подсчеты. Она применяла методику, которую часто используют в исследованиях восприятия у маленьких детей. Если ребенку долгое время показывать группу объектов, ребенок устает и начинает смотреть по сторонам, но стоит только изменить картинку, и ребенок сразу замечает разницу, и ему снова становится интересно. Эта методика продемонстрировала, что даже младенцы пяти дней от роду воспринимают количество. В одном эксперименте ученый долгое время показывает ребенку некий предмет, что ребенку надоедает. Затем этот предмет закрывают непрозрачным экраном и спустя некоторое время экран убирают и снова показывают ребенку предмет. Младенцы смотрят на него совсем недолго, пока им снова не становится скучно. Однако если во время манипуляций с экраном добавить еще пару предметов, пока они скрыты от ребенка, то младенцы смотрят дольше.

В эксперименте Уинн показывала игрушечного Микки-Мауса на сцене до тех пор, пока глазки детей не начинали разбегаться. Затем появлялся экран, и на виду у детей рука из-за занавеса демонстративно помещала второго Микки за экраном. Если после того, как убрали экран, дети видели двух Микки-Маусов (что до этого они никогда не наблюдали), то они смотрели на сцену совсем недолго. Однако, если на сцене все еще была одна игрушка, дети смотрели на нее не отрываясь, хотя на сцене была та же картина, которая наскучила им до того, как туда поместили экран. Уинн также провела эксперимент с другой группой младенцев. На этот раз экран закрывал двух Микки-Маусов, а рука на виду у детей убирала одну из игрушек. Экран убирали, и если за ним оказывался один Микки-Маус, то дети смотрели на него непродолжительное время, а если перед детьми открывалась уже знакомая им сцена с двумя игрушками, то они дольше не могли оторваться от нее. Скорее всего, дети запоминали, сколько игрушек должно быть за экраном, и изменяли свое представление об их количестве с учетом вычитания или прибавления игрушек, которое они видели. Если по необъяснимым причинам количество Микки-Маусов отличалось от того, что они ожидали, они внимательно рассматривали сцену в поисках причины.

Обезьяны-верветки живут в группах, состоящих из взрослых самцов и самок и их потомства. Приматологи Дороти Чини и Роберт Сейфарт обнаружили, что расширенные семьи объединяются в союзы, как Монтекки и Капулетти. Когда одна молодая обезьяна с криком повалила другую на землю, спустя 20 минут сестра жертвы подошла к сестре виновного и без всякого повода укусила ее за хвост. Чтобы отомстить, обезьяна должна была точно определить цель своей мести, а для этого нужно решить следующую пропорцию: A (жертва) относится к B (ко мне) как C (виновник) относится к X, используя подходящий термин родства «сестра» (возможно, просто термин «родственник», но в парке было недостаточно верветок, чтобы Чини и Сейфарт могли сказать точно).

Но действительно ли обезьяны одной группы знают, что они друг с другом связаны, или, что впечатлило бы еще больше, понимают ли они, что разные пары, например братья и сестры из разных групп, связаны между собой одинаковым образом? Чини и Сейфарт спрятали за кустом колонки и включили запись плача двухлетней обезьяны. Все самки, находящиеся поблизости, отреагировали на запись, посмотрев на маму обезьяны, чей плач был записан, показывая, что они не только узнали плачущего детеныша, но и вспомнили, кто его мать. Похожие способности были обнаружены у длиннохвостых макак, которых исследовательница Верена Дассер заманила в лабораторию, соединенную с вольером, на открытом воздухе. Она показывала три слайда: посередине была изображена мама, с одной стороны был ее детеныш, а с другой – не состоящая с ними в родстве обезьяна того же возраста и пола, что детеныш. Под каждым экраном была кнопка. После того как обезьяна научилась нажимать кнопку под экраном со своим детенышем, ей показывали фотографии других матерей той же группы, каждую из которых окружали фотографии ее ребенка и ребенка другой обезьяны. В более чем 90 % случаев тестируемая обезьяна правильно определяла детеныша. В другом эксперименте обезьянам показывали два слайда, на каждом из которых была изображена пара обезьян. Тестируемых макак обучали нажимать на кнопку под слайдом, изображающим определенную мать и ее дочь подросткового возраста. Когда же им предъявляли фотографии новых обезьян в группе, то они всегда выбирали пару «мать и ребенок», вне зависимости от того, был ли детеныш самцом, самкой, младенцем, подростком или взрослым. Более того, оказалось, что, определяя на фото родственников, испытуемые обезьяны опираются не только на внешнее сходство внутри демонстрируемых пар и не на количество часов, которое эти обезьяны проводили вместе, но на что-то более неосязаемое в их взаимоотношениях, что-то, что не лежит на поверхности. Чини и Сейфарт, которые усердно работали, выясняя, кто с кем находится в родственных отношениях и в каких именно в группе животных, которую они изучают, отмечают, что из обезьян получились бы отличные приматологи.

Многие творческие люди утверждают, что в моменты вдохновения к ним на ум приходят не слова, а ментальные образы. Поэт Сэмюэл Тейлор Кольридж писал, что однажды слова и картинки непроизвольно появились перед ним в виде мысленных образов, когда он находился в полусонном состоянии (возможно, под воздействием опиума). Ему удалось перенести первые сорок строк на бумагу (которые теперь нам известны как поэма «Кубла Хан, или Видение во сне»), пока стук в дверь не разрушил образы и не уничтожил навечно то, что могло бы стать окончанием поэмы. Многие современные романисты, например Джоан Дидион, рассказывают, что процесс создания романа начинается не с героев и не с сюжета, а с живых образов в голове, которые определяют выбор слов. Современный скульптор Джеймс Серлз планирует свои проекты, лежа на диване и слушая музыку. Он говорит, что в своем воображении он может управлять скульптурами, добавляя руку, убирая руку, смотреть, как его образы крутятся и вертятся. Ученые-естествоведы еще больше убеждены, что их мышление геометрическое, а не вербальное. Майкл Фарадей, родоначальник современной теории об электрических и магнитных полях, не имел специальной математической подготовки, озарение его постигло, когда он представлял силовые линии в виде узких трубочек, изгибающихся в пространстве. Джеймс Клерк Максвелл формализовал идею электромагнитного поля с помощью ряда математических уравнений. Он считается одним из главных физиков-теоретиков, однако и он сформулировал свои уравнения только после того, как тщательно проиграл в своей голове различные опыты с воображаемыми моделями токовых слоев и жидкостей. Электродвигатель и генератор Николы Теслы, бензольное кольцо Фридриха Кекуле, которое положило начало современной органической химии, циклотрон Эрнеста Лоуренса, двойная спираль ДНК, открытая Джеймсом Уотсоном и Фрэнсисом Криком, – все это пришло к своим создателям в виде образов. Самым известным «визуальным мыслителем», как он сам себя называет, является Альберт Эйнштейн, который представлял себя верхом на луче света, оглядывающимся на часы или бросающим монету в падающем лифте. Он писал:

Физические сущности, которые, как представляется, служат элементами мысли, – это определенные знаки, более или менее ясные образы, которые можно воспроизводить и комбинировать по своей воле. Такая комбинаторная игра кажется существенным признаком продуктивного мышления – еще до того, как появляются логические конструкции, выраженные словами или другими типами знаков и способные быть переданными другим людям. Элементы, упомянутые выше, в моем случае являются элементами зрительного или некоторого мышечного типа. Условные слова и другие знаки должны быть тщательно подобраны только на второй стадии, после того как упомянутая ассоциативная игра была должным образом налажена и ее можно было бы воспроизвести по желанию в любое время.

Другая творческая личность, когнитивный психолог Роджер Шепард, также столкнулся с внезапной визуальной вспышкой вдохновения, что привело к появлению классической демонстрации ментальных образов, которыми управляют люди, в лабораторных условиях. Одним ранним утром в состоянии между сном и бодрствованием в ясном сознании Шепард почувствовал кинетический образ трехмерных фигур, величественно вращающихся в пространстве. Пока он видел эти образы, еще не полностью проснувшись, в голову Шепарда пришла идея дизайна эксперимента. Простой вариант этого эксперимента Шепард впоследствии осуществил вместе со своей студенткой Линн Купер. Они показывали многострадальным студентам-волонтерам тысячи слайдов с изображениями букв английского алфавита. Иногда эти буквы были показаны прямо, но иногда они были наклонены или отображены зеркально. На картинке ниже приводятся примеры 16 вариантов буквы F.

Студенты должны были нажимать на одну кнопку, если они видели обычную букву (то есть одну из букв в верхней строчке на рисунке), и другую кнопку, если перед ними было зеркальное отражение буквы (как в нижнем ряду). Чтобы выполнить это задание, студенты должны были сравнить букву, изображенную на слайде, со своим воспоминанием о том, как должна выглядеть буква в нормальном положении. Очевидно, что слайд с изображением самой буквы (0 градусов) распознавался быстрее всего, но буквы с отклонениями требовали произвести некоторые мысленные трансформации исходной буквы. Многие испытуемые отмечали, что они, подобно известным скульпторам и ученым, «мысленно вращали» изображения букв, чтобы привести их в прямое положение. Шепард и Купер выявили, что время реакции соответствовало тому, что говорили студенты. Вертикальные буквы распознавались быстрее всего, за ними шли буквы, повернутые на 45°, затем на 90° и на 135° соответственно, и медленнее всех распознавались буквы, повернутые на 180°. Другими словами, чем больше нужно были мысленно переворачивать букву до принятия ею вертикального положения, тем дольше они смотрели на букву, прежде чем принять решение. Данные эксперимента позволили Купер и Шепарду определить скорость вращения букв в сознании испытуемых. Она составила 56 оборотов в минуту.

Обратите внимание: если бы испытуемые использовали нечто вроде словесных описаний формы букв, такие как «вертикальная ось, от которой вправо отходят один горизонтальный сегмент сверху и один горизонтальный сегмент от середины», результаты бы значительно отличались. Среди всех перевернутых букв быстрее всего должны были бы распознаваться буквы, повернутые на 180°, так как их переворот формулируется проще всего: в исходном словесном описании надо заменить «сверху» на «снизу» и наоборот, а также «вправо» на «влево» – так можно получить описание новой фигуры и сравнить ее с тем описанием исходной буквы, которое есть у нас в памяти. Буквы, наклоненные на 90°, распознавались бы медленнее, потому что слово «сверху» в определении буквы может меняться как на «справа», так и на «слева» в зависимости от того, как буквы отклоняются от исходной фигуры: по часовой стрелке или против. Решение для букв, расположенных по диагонали, принималось бы медленнее всего, так как каждое слово в описании должно быть заменено другим: «сверху» на «сверху справа» или «сверху слева» и так далее. Таким образом, по степени возрастания сложности распознавания буквы бы располагались так: 0°, 180°, 90°, 45°, 135°, что отличается от результатов, полученных Купер и Шепардом: 0°, 45°, 90°, 135°, 180°. Многие другие эксперименты также подтверждают идею о том, что визуальное мышление оперирует не языком, а ментальной графической системой, с помощью которой можно вращать, сканировать, увеличивать, панорамировать, перемещать и достраивать шаблоны.

* * *

Какой практический смысл может иметь предположение, что изображения, числа, отношения родства, логические операции могут быть представлены у нас в голове не в виде слов? В начале этого века философы отвечали так: никакой. Они говорили, что представлять мысли в материальном виде у нас в голове означает совершать логическую ошибку. Изображения семейного древа или числа в голове требуют наличия там же маленького человека, гомункула, который бы на них смотрел. Аргумент нельзя назвать убедительным. Только Алан Тьюринг, гениальный британский математик, смог добиться того, что идея ментальных репрезентаций начала пользоваться уважением ученых. Тьюринг описал гипотетическую машину, которая могла бы осуществлять мыслительную деятельность. Это простое устройство, которое было названо машиной Тьюринга в его честь, настолько мощно, что может решить любую задачу, которую может решить любой компьютер прошлого, настоящего или будущего. Известно также, что эта машина использует внутреннюю символьную репрезентацию – своего рода ментальный язык – и совсем не требует наличия маленького человечка или оккультизма. Взглянув на то, как работает машина Тьюринга, мы сможем получить представление о том, что значит думать на ментальном языке, а не на английском.

В сущности, процесс мышления представляет собой получение новых знаний на основе старых. Простым примером может служить старая байка, которую рассказывают на вводной лекции по логике: если вы знаете, что Сократ – человек, а все люди смертны, вы можете заключить, что Сократ тоже смертен. Но как может такой кусок материи, как мозг, осуществить этот трюк? Первая ключевая идея заключается в репрезентации: физическом объекте, чьи части и их расположение в точности соответствуют какому-то набору идей или фактов. Например, чернильное изображение на этой странице – это репрезентация идеи о том, что Сократ – человек (Socrates is a man).

Форма первой группы чернильных знаков, Socrates, является символом, обозначающим идею Сократа. Форма другого набора знаков, isa, выражает идею того, что одна является примером другой, и форма третьего – man – обозначает концепт человека. Я изобразил эти чернильные знаки в виде слов английского языка, чтобы вам было удобнее разобраться в примере, который я привожу. Однако имеет значение лишь то, что эти три знака различаются по форме. Я мог бы использовать звезду Давида, улыбающийся смайлик или логотип «Мерседес-Бенц», главное – использовать их последовательно.

Таким же образом, благодаря тому что знак Socrates расположен левее знака isa, а знак man – правее его, выражает то, что Сократ – человек. Если я изменю что-то в репрезентации, например поменяю isa на isasonofa, или поменяю местами Socrates и man, мы получим репрезентацию совершенно другой идеи. И снова английский порядок написания слева направо в данном случае просто удобнее для запоминания. Я мог бы привести то же самое справа налево или сверху вниз при условии, что буду делать это последовательно.

Учитывая все эти условные обозначения, представьте, что на странице есть и второй набор знаков, выражающий идею о том, что все люди смертны.

Чтобы сделать логический вывод, необходимо устройство (процессор) для обработки данных. Это устройство не является маленьким человечком, так что не нужно волноваться о бесконечных маленьких гомункулах внутри других гомункулов. Это нечто более примитивное – устройство с заданными возможными реакциями на стимулы. Оно способны реагировать на различные репрезентации, отвечать на них разными способами, в том числе изменяя исходные репрезентации или создавая свои собственные. Например, представьте себе машину, которая перемещается по напечатанной странице. В этой машине вырезана форма буквосочетания isa и установлен световой сенсор, который может сказать, в какой момент машина надвигается на чернильные знаки, совпадающие по форме с тем, что в ней вырезано. Этот сенсор соединяется с небольшой карманной копировальной машиной, которая может воспроизвести любой набор чернильных знаков: она может либо напечатать такой же набор знаков в другом месте на странице, либо изготовить новый шаблон с этим знаком.

А теперь представьте, что эта способная перемещаться машина с сенсором и копировальным устройством, имеет четыре рефлекса. Первый состоит в том, что каждый раз, когда она, перемещаясь по странице, натыкается на знак isa, она перемещается влево и копирует то, что находит там, в левый нижний угол той же страницы. Поместив ее на нашу страницу, мы получим такой результат:

Второй рефлекс заключается в том, чтобы обнаружить знак справа от isa и на его основе сделать новый вырезанный шаблон. В нашем случае машина будет вынуждена создать шаблон для man. Руководствуясь третьим рефлексом, машина должна просканировать страницу в поиске знаков, имеющих форму every, а затем проверить, совпадает ли знак справа от every с установленным в ней шаблоном. На нашей странице ей это удастся: посередине второй строки есть слово man. Четвертый рефлекс укажет ей после обнаружения этого знака двинуться вправо и скопировать чернильные знаки, которые там будут, вниз посередине той же страницы. В нашем случае это ismortal. Если вам удалось проследить за тем, что я говорю, вы представляете, что наша страница должна выглядеть следующим образом:

Мы наблюдали самый простой вид рассуждения. Особо следует отметить, что хотя и сама машина, и страница, по которой она перемещается, показывают своего рода интеллект, но сами по себе они интеллектом не являются. И машина, и страница вместе представляют собой просто набор чернильных знаков, шаблонов, фотоэлементов, лазеров и проводов. Что делает это устройство умным, так это точное соответствие логического правила «Если X – это Y, а все Y являются Z, то X является Z» тому, как устройство сканирует, двигается и печатает. С точки зрения логики если X – это Y, то все, что верно для Y, верно и для X, а с точки зрения механики X isa Y значит, что то, что напечатано рядом с Y, должно быть напечатано и рядом с X. Машина, слепо следуя законам физики, всего лишь реагирует на форму чернильного знака (не понимая, что это значит) и копирует другие знаки таким образом, что в конце концов имеет вид полной имитации логического правила. То, благодаря чему эта машина обладает «интеллектом», является последовательностью распознавания, движения и копирования, которое в результате выражается в печати выводов, которые верны тогда и только тогда, когда на странице содержатся репрезентации предпосылок, которые тоже верны. Тьюринг показал, что если взять столько бумаги, сколько требуется машине, то машина может сделать все, что и любой компьютер может сделать, а возможно – предположил он, – и все, что человеческий разум может делать.

В данном примере репрезентацией идеи были чернильные пятна, а устройством, обрабатывающим информацию, была копировально-искательно-анализирующая машина. Однако репрезентация может быть выражена с помощью любого физического носителя, но опять же только в том случае, если он используется последовательно. Вероятно, в мозге содержится три группы нейронов: одна из них представляет личность, о которой сообщается в пропозиции (Сократ, Аристотель, Род Стюарт и так далее), другая представляет логические связи, отраженные в пропозиции (является, не является, похож на и так далее), а третья – класс или тип, к которому относится субъект (люди, собаки, цыплята и так далее). Каждый концепт связан с активизацией определенного нейрона: например, в первой группе нейронов пятый активизируется, когда речь идет о Сократе, а семнадцатый – когда речь идет об Аристотеле; в третьей группе восьмой нейрон активизируется для обозначения людей, а двенадцатый – для обозначения собак. Процессор может представлять собой сеть других нейронов, подключенную к этим группами, связанную с ними таким образом, что он способен активизировать нейроны одной группы при активизации нейронов другой (например, если активизирован восьмой нейрон в третьей группе, то сеть процессора «включает» восьмой нейрон в четвертой группе в другой части мозга). Или тот же процесс может осуществляться с помощью кремниевых микрочипов. Во всех трех случаях принцип работы один и тот же. Устройство процессора приводит к тому, что он вынужден распознавать и копировать части репрезентаций и создавать новые репрезентации, словно повторяя мыслительные алгоритмы. Если устройство будет содержать тысячи различных репрезентаций и набор процессоров с более сложным устройством (возможно, разные виды репрезентаций и процессоров для разных типов мышления), то оно будет являться действительно выдающимся умом или компьютером. Добавьте глаза, способные различать определенные контуры в окружающем мире и «включать» репрезентации, их символизирующие, а также мышцы, которые могут оказывать влияние на окружающий мир, когда активизируются репрезентации, связанные с целями, и вы получите живой организм (или добавьте камеру, набор рычагов и колеса – и вы получите робота).

Так в общих чертах выглядит теория мышления под названием «гипотеза о физической символьной системе». Ее также называют «вычислительная», или «репрезентативная», теория разума. Для когнитивной науки эта теория так же важна, как для биологии важно учение о клетке, а для геологии – тектоника плит. Когнитивисты и нейроученые пытаются выяснить, какие типы представлений и процессоров содержатся в мозге человека. Существуют базовые правила, которые всегда должны соблюдаться: никаких внутренних маленьких человечков, которые бы подглядывали за мыслительными образами. Представления, которые устанавливаются в уме, должны быть упорядоченным набором символов, а процессор должен являться устройством с определенным набором рефлексов, и точка. Эта комбинация, работающая сама по себе, должна быть способна делать разумные выводы. Теоретику запрещается «залезать» внутрь этого устройства и «читать» символы, «понимать» их и мельтешить вблизи этой машины, направляя ее, будто «бог из машины», в нужную сторону.

Теперь мы можем более точно сформулировать вопрос Уорфа. Вы, наверное, помните, что представления не должны выглядеть как слова на английском или каком-то другом языке; представления должны состоять из символов, отражающих определенные идеи, и эти символы должны быть упорядочены, чтобы выразить логические связи между представлениями, и все вместе это должно быть стройной и последовательной системой. Тем не менее, хотя представления в уме носителя английского языка не должны выглядеть как английские слова, они могут, в принципе, выглядеть как английские слова или как слова на любом другом языке, на котором говорит этот человек. И вот в чем вопрос: а выглядят ли? Например, если мы знаем, что Сократ – человек (Socrates is a man), то это потому, что мы имеем нейроны, которые в точности соответствуют английским словам Socrates, is, a, man, и группы нейронов, которые соответствуют подлежащему английского предложения, сказуемому и дополнению, которые всегда следуют в таком порядке? Или же мы используем специальный код для представления идей и их связей у нас в голове, язык мысли, или ментальный язык, который не совпадает ни с одним из существующих языков? На этот вопрос можно ответить, взглянув на то, содержится ли в английском предложении вся информация, необходимая процессору для того, чтобы осуществлять мышление правильно – чтобы не был нужен никакой гениальный гомункул, ответственный за «понимание».

Очевидно, что ответ «нет». Английский (или любой другой человеческий язык) безнадежно непригоден для работы в качестве внутреннего посредника при обработке информации. Подумайте о следующих проблемах.

Первая из них – это наличие двусмысленности. Следующие новостные заголовки, имеющие как минимум еще один смысл, помимо того, который вкладывал автор, были когда-то действительно напечатаны в газетах:

Child's Stool Great for Use in Garden 'Детский стульчик пригодится в саду' или 'Детский стул пригодится в саду'
Stud Tires Out 'Шипованные шины запрещены' или 'Любовник вымотался'
Stiff Opposition Expected to Casketless Funeral Plan 'У похорон без гробов будет много противников' или 'Дохлая оппозиция будет похоронена без гробов'
Drunk Gets Nine Months in Violin Case 'Пьяный был арестован на 9 месяцев по делу со скрипкой (за кражу скрипки)' или 'Пьяный должен провести девять месяцев в чехле для скрипки'
Iraqi Head Seeks Arms 'Глава Ирака ищет оружие' или 'Иракская голова ищет руки'
Queen Mary Having Bottom Scraped 'У корабля «Королева Мэри» поцарапалось дно' или 'Королева Мэри поцарапала зад'
Columnist Gets Urologist in Trouble with His Peers 'Журналист доставляет урологу неприятности своим вниманием' или 'Журналист доставляет неприятности урологу с его писающими пациентами'

В каждом заголовке есть слово, которое можно понять более чем одним способом. Тем не менее идея, стоящая за словом, не может быть двусмысленной; люди, писавшие эти заголовки, точно знали, какой из двух смыслов слов stool, stud и stiff они имели в виду, а если слову может соответствовать больше чем одна мысль, то мысли не могут быть равны словам.

Другая проблема английского языка связана с недостатком логической эксплицитности. Посмотрите на примеры, придуманные профессором информатики Дрю Макдермоттом:

Ralph is an elephant. 'Ральф – это слон'.
Elephants live in Africa. 'Слоны живут в Африке'.
Elephants have tusks. 'У слонов есть бивни'.

Наше устройство, умеющее делать умозаключения, если в него внести небольшие изменения, связанные с грамматикой данных предложений, сделало бы вывод, что Ральф живет в Африке и что у Ральфа есть бивни. Звучит разумно, но на самом деле это не так. Вы, образованные читатели, знаете, что Африка, где живет Ральф, – это та же Африка, где живут и другие слоны, но бивни Ральфа отличаются от других бивней. Наша же символьно-копировально-ползательно-сенсорная машина, которая должна моделировать вашу деятельность, не знает этого, поскольку эти различия не могут быть обнаружены в английских предложениях. Если вы возразите, что дело тут в здравом смысле, то будете правы, но и мы обращаемся сейчас к здравому смыслу, а английские предложения не содержат ничего, что могло бы выявить этот здравый смысл.

Третья проблема называется кореферентностью. Представим, что вы начинаете говорить о человеке, называя его «высокий блондин в черном ботинке». Когда вы скажете о нем во второй раз, вероятно, вы назовете его «мужчина», а в третий – просто «он». Эти три выражения не называют трех разных людей и не обозначают три разных способа представить одного и того же человека – второй и третий способы просто экономят наши силы. Что-то у нас в голове отвечает за то, что мы соотносим эти три именования с одним человеком, но сам английский язык этого не делает.

Четвертая проблема возникает из-за тех языковых компонентов, которые могут быть поняты только в контексте разговора или текста, – лингвисты называют это «дейксис». Сравните артикли a и the. В чем разница между выражениями killed a policeman и killed the policeman 'убил полицейского'? Только в том, что во втором случае предполагается, что какой-то определенный полицейский был упомянут раньше или очевиден из контекста. Так, вне контекста эти две фразы синонимичны, но в следующих ситуациях (первый текст действительно взят из газетной статьи) их значения сильно различаются:

Вне определенного разговора или текста слова a и the не имеют особого значения. За ними не закреплено определенного места в нашей ментальной базе данных. Другие слова, приобретающие свои значения в разговоре, такие как здесь, там, этот, тот, сейчас, тогда, я, меня, мой, мы и ты, вызывают те же проблемы, что часто становится поводом для шуток:

Первый парень: «Я не спал со своей женой до свадьбы, а ты?»
Второй парень: «Я не знаю. Какая у нее девичья фамилия?»

Пятая проблема – это синонимия. Следующие предложения

Сэм нанес краску на стену.
Сэм покрасил стену краской.
Краска была нанесена на стену Сэмом.
Стена была покрашена краской Сэмом.

обозначают одно и то же событие и поэтому могут приводить к одинаковым выводам. Например, во всех четырех случаях можно сделать вывод, что на стене есть краска. Однако они все состоят из слов, организованных по-разному. Вы знаете, что они обозначают одно и то же, но ни один простой процессор, «проезжающий» по ним, как по чернильным значкам, не сможет это узнать. Что-то, что не может быть последовательностью слов, должно обозначать событие, которое объединяет эти четыре предложения. Например, это событие может обозначаться следующим подобным образом:

(Сэм наносить краска_i) вызывает (краска_i появляться (на стене)) –

если не принимать во внимание, что это написано на привычном нам языке, то это очень похоже на одно из главных предположений о том, как выглядит ментальный язык.

Эти примеры (и их еще больше) демонстрируют одну важную вещь. Репрезентации, лежащие в основе мышления, с одной стороны, и предложения на языке – с другой, во многих случаях противоречат друг другу. Любая мысль в нашей голове связана с обширным пластом знаний. Однако, когда дело доходит до того, чтобы сообщить эту мысль кому-то еще, мы сталкиваемся с тем, что объем внимания невелик, а артикуляции происходят медленно. Чтобы донести информацию до слушателя за разумное время, говорящий может выразить словами только часть информации, а дальше он должен рассчитывать на то, что слушающий сам достроит необходимые связи. Тем не менее внутри головы одного человека запросы совершенно другие. Время уже не является ограниченным ресурсом: различные части мозга соединены друг с другом толстыми проводами, которые способны передавать огромные объемы информации быстро. Ничто не может быть оставлено для воображения и домысливания – внутренние репрезентации и есть воображение.

Закончим мы следующим образом. Люди не думают на английском, китайском или на языке апачей; они думают на особом, мыслительном, языке. Вероятно, этот язык похож немного на естественные языки; по всей видимости, там есть символы, обозначающие идеи, и способы организовать эти символы так, чтобы было понятно, кто, с кем и что сделал, как в примере с нанесением краски. Однако в сравнении с другими языками ментальный язык богаче в одних аспектах и проще в других. Его богатство проявляется в том, что в нем должно быть несколько символов для обозначения того, что в английском выражается словами stool или stud. В нем должны быть способы различить отдельные подвиды одного понятия, например бивни Ральфа от других бивней, а также инструменты, позволяющие связать в сознании различные символы, отсылающие к одному и тому же объекту, как в случае с высоким блондином в черном ботинке. С другой стороны, ментальный язык должен быть проще, чем устные языки: слова и конструкции, приобретающие значения только в контексте, должны в нем отсутствовать, информация о том, как слова произносить или в каком порядке они должны упоминаться в высказывании, не является обязательной. Может быть и так, что носители английского языка думают на некотором упрощенном квазианглийском, к которому добавили необходимые комментарии – устройство этого языка я уже описал выше, а носители языка апачи думают на упрощенном квазиапачи. Однако, чтобы данные языки мышления обеспечивали в достаточной мере интеллектуальную деятельность человека, необходимо, чтобы они были похожи друг на друга значительно больше, чем их устные варианты схожи между собой, и очень вероятно, что эти языки и вовсе представляют собой один язык – универсальный ментальный язык.

Таким образом, знать язык значит уметь переводить с мыслительного языка на язык, состоящий из организованных цепочек слов, и наоборот. Люди, не умеющие говорить, а также младенцы и многие животные, по всей видимости, имеют упрощенный диалект ментального языка. На самом деле, если младенцы не владеют ментальным языком, чтобы переводить с него на английский и наоборот, неясно, каким образом осуществляется освоение английского языка и даже что вообще значит изучение английского.

Каким образом все это влияет на новояз? Вот мои предсказания на 2050 год. Во-первых, так как мыслительная деятельность осуществляется независимо от конкретных языков, идеи свободы и равенства будут возможны, даже если для них не будет слов. Во-вторых, поскольку идей гораздо больше, чем слов, а слушатели всегда должны терпеливо достраивать то, что говорящий оставил невысказанным, существующие слова быстро приобретут новые значения, возможно, даже те, что были у них изначально. В-третьих, так как дети не довольствуются простым воспроизведением того, что говорят им взрослые, а заново создают сложную грамматику языка, они преобразуют новояз так, чтобы он был похож на естественный язык, как в случае с созданием креольских языков. Это может произойти всего за одно поколение. Младенец XXI века сумеет отомстить за Уинстона Смита.

Глава 4
Как устроен язык

Как говорят журналисты, если собака укусила человека, в этом нет ничего нового; а вот если человек укусил собаку – это уже новость. В этом и состоит суть языкового инстинкта: язык передает новости. Поток слов, который мы называем предложением, – это не что-то в памяти, заставляющее нас подумать о человеке и его лучшем друге и позволяющее достроить необходимые ассоциации; в этом потоке говорится, кто с кем и что сделал в реальной жизни. Таким образом мы получаем из любого предложения гораздо больше информации, чем Вуди Аллен извлек из романа «Война и мир», который он прочитал за два часа после прохождения курсов скорочтения: «Это было о каких-то русских». Язык позволяет нам узнать, как занимаются любовью осьминоги, как вывести пятна от вишни, почему у Тэда разбито сердце, выиграют ли Red Sox без хорошего релиф-питчера, как сконструировать атомную бомбу в своем подвале, как умерла Екатерина Великая и многое другое.

Когда ученые наблюдают необычные явления в природе: летучих мышей, распознающих насекомых в полной темноте, лососевых, возвращающихся в родные воды для нереста, – они пытаются понять, какие научные принципы за этим стоят. В случае с летучими мышами секрет оказался в наличии эхолокаторов, а в случае с лососем – в распознавании едва уловимого запаха. Что же скрывается за способностью Homo sapiens передавать новость о том, что человек укусил собаку?

На самом деле за этим стоят даже два объяснения, и связаны они с именами двух европейских ученых XIX века. Первое – это принцип, сформулированный швейцарским лингвистом Фердинандом де Соссюром. Он называется «произвольность знака» и состоит в том, что форма и содержание соответствуют друг другу весьма условно. Слово собака не выглядит, как собака, не гуляет, как собака, и не лает, но все равно означает «собака». Это происходит потому, что все носители языка в детстве пережили один и тот же процесс автоматического запоминания этого слова, что привело к соединению звучания и значения. В результате такого стандартного действия члены языкового сообщества получают огромное преимущество: способность передавать идеи непосредственно на уровне сознания практически беспрерывно. Иногда этот вынужденный союз звучания и смысла может оказаться довольно забавным. Как пишет в своей книге «Сумасшедший английский» Ричард Ледерер, We drive on a parkway but park in a driveway 'Мы ездим по автомагистрали, а паркуемся на подъездной дорожке' (досл. 'Мы ездим по парковочной дороге, а паркуемся на проезжей части'. – Прим. пер.), в гамбургере (hamburger) нет ветчины (ham), а в сладком мясе (sweetbread) нет хлеба (bread), черника (blueberries) – это ягоды (berries) синего цвета (blue), но клюква (cranberries) – не цвета cran. Подумайте, существует ли разумный способ передать идею, чтобы значение могло быть понято из звуковой формы слова. Эта задача требует изобретательности и кажется до комичного сомнительной, поэтому на основе ее стали создаваться игры на вечеринках, например Pictionary, где нужно угадывать слова по рисункам участников, или шарады, где слова разбиваются на значимые части, которые объясняются по отдельности.

Второе объяснение языкового инстинкта содержится в высказывании Вильгельма фон Гумбольдта, который предвосхитил идеи Хомского: язык позволяет «бесконечно использовать конечный набор средств». Мы знаем разницу между непримечательной фразой собака укусила человека и фразой, достойной оказаться в новостях, человек укусил собаку, поскольку разница нам сообщается порядком слов человек, собака, укусить и падежами существительных, то есть мы используем специальный код, чтобы переводить различные порядки слов и падежи на «мыслительный» язык и наоборот. Такой код, или набор правил, называется генеративной грамматикой, и, как я уже упоминал, нельзя путать генеративную грамматику с грамматикой или стилистикой, с которыми мы сталкиваемся в школе.

Принцип, лежащий в основе грамматики, редко встречается в природе. Грамматика – это пример «дискретной комбинаторной системы». Конечное число дискретных элементов (в данном случае слов) выбирается, совмещается и переставляется для создания более длинных структур (в данном случае предложений), значение которых довольно сильно отличается от значения составляющих их элементов. Например, значение предложения Человек кусает собаку отличается от значений трех слов, входящих в него, а в соответствующем английском варианте Man bites dog в том числе и от значения тех же самых слов, расположенных в другом порядке. В дискретной комбинаторной системе, какой является язык, может существовать неограниченное количество совершенно различных комбинаций, обладающих неограниченным набором свойств. Другая дискретная комбинаторная система, заслуживающая в данном случае внимания, – это генетический код ДНК, в котором четыре типа нуклеотидов соединяются в кодоны по три и количество возможных кодонов равняется 64, а эти кодоны в свою очередь могут соединяться друг с другом, образуя неограниченное количество различных генов. Многие биологи проводили эту параллель между принципами грамматических сочетаний и принципами генетических комбинаций. В техническом языке генетики при описании последовательностей ДНК используются термины «буквы» и «пунктуация», эти последовательности могут являться палиндромами, могут не иметь значения или быть синонимичными другим последовательностям, их можно «затранскрибировать» и «перевести», и даже хранятся они в «библиотеках». Иммунолог Нильс Ерне даже озаглавил свою лекцию на вручении Нобелевской премии «Генеративная грамматика иммунной системы».

Другие же системы, которые встречаются в нашем мире, например в геологии, при смешении красок, в кулинарии или когда описываем звук, свет и погоду, являются смешанными. В смешанных системах свойства комбинации элементов являются чем-то средним между свойствами этих элементов, а свойства самих элементов теряются при их смешении. Например, при смешении красной и белой красок получается розовая. Таким образом, разнообразие свойств, которые могут быть получены при соединении элементов в смешанных системах, очень ограничено, и единственный способ различить большое количество комбинаций состоит в выявлении все более и более мелких различий. Вероятно, неслучайно, что среди систем, существующих в природе, две – жизнь и мышление – больше всего впечатляют нас своим сложным устройством, не имеющим ограничений, и являются при этом дискретными комбинаторными системами. Многие биологи считают, что, если бы наследование не было дискретным, эволюции, какой мы ее знаем, не существовало бы.

Таким образом, язык функционирует так, что мозг носителя языка содержит набор слов, идей, которые стоят за этими словами (ментальный лексикон), и правил, с помощью которых слова комбинируются для выражения связей между понятиями (ментальная грамматика). Мир слов будет описан в следующей главе, а эта глава посвящена устройству грамматики.

Тот факт, что грамматика представляет собой дискретную комбинаторную систему, имеет два важных следствия. Первое – это исключительная необъятность языка. Пойдите в Библиотеку Конгресса США и выберите наугад предложение из любой книги – почти гарантированно вы не сможете найти точно такое же предложение где-либо еще, как бы долго вы ни искали. Примерное число предложений, которые способен построить обычный человек, потрясает. Если говорящего прервать в любой момент речи, то предложение можно продолжить в среднем десятью словами так, чтобы оно оставалось осмысленным и грамматичным. (В некоторых случаях продолжить предложение можно только одним словом, но в некоторых можно выбирать из тысячи слов, десять – это среднее значение.) Предположим, человек может строить предложения только длиной не более 20 слов. Следовательно, количество предложений, которые может составить человек, по крайней мере 10²⁰ (единица и 20 нулей после нее, или сто квинтиллионов). Если бы человек запоминал одно предложение за пять секунд, то ему потребовалось бы детство длиной в сто триллионов лет (без перерывов на обед и сон), чтобы запомнить все эти предложения. В действительности же ограничение в 20 слов слишком строгое. Например, вполне понятное предложение из Джорджа Бернарда Шоу содержит 96 слов:

Несмотря на то что Жак-Далькроз, как все великие педагоги, совершеннейший тиран, знающий, как правильно и что он должен и будет вести урок именно так, а иначе разобьет свое сердце (не чужое, заметьте), все же его школа настолько увлекательна, что любая женщина, которая наблюдает за ним, восклицает: «Ах, почему же меня так не учили!», а пожилые джентльмены возбужденно записываются в студенты, и отвлекают классы, полные детей, своими отчаянными попытками отбивать две доли за такт одной рукой и три – другой, и начинают серьезно расхаживать по кабинету, отступая на два шага назад каждый раз, когда месье Далькроз кричит «Хоп!».

На самом деле, если не принимать во внимание тот факт, что мы живем трижды по двадцать и еще десять лет, каждый из нас способен произнести бесконечное количество разных предложений. Здесь действует та же логика, согласно которой существует бесконечное количество целых чисел: каждый раз, когда вы думаете, что перед вами последнее целое число, просто добавьте к нему единицу – и вы получите другое. Точно так же бесконечно и количество предложений. В Книге рекордов Гиннесса однажды было зафиксировано самое длинное предложение английского языка: предложение из романа Фолкнера «Авессалом, Авессалом!», в котором насчитывается 1300 слов. Начинается оно так:

Они оба терпели его, словно в нарочитом пылу самобичевания…

Я испытываю искушение достичь славы, отправив в Книгу рекордов Гиннесса предложение, которое побьет этот рекорд:

Фолкнер писал: «Они оба терпели его, словно в нарочитом пылу самобичевания…»

Однако так я добьюсь только пятиминутной славы, ведь вскоре меня обойдет следующее предложение:

Пинкер писал, что Фолкнер писал: «Они оба терпели его, словно в нарочитом пылу самобичевания…»

Но и этот рекорд будет быстро побит, стоит только кому-то сочинить предложение:

Кого вообще волнует, что Пинкер писал, что Фолкнер писал: «Они оба терпели его, словно в нарочитом пылу самобичевания…»?

И так до бесконечности. Неограниченное использование конечного набора средств отличает мозг человека от практически всех систем искусственного интеллекта, с которыми мы сталкиваемся: марионеток, устройств, занудно сообщающих о незакрытых дверях, автоответчика, объявляющего радостно, что для выбора других вариантов необходимо нажать решетку. Все эти системы используют ограниченный набор предварительно составленных предложений.

Следующее следствие устройства грамматики – это то, что она представляет собой код, работающий независимо от мыслительной деятельности. Грамматика определяет, как можно соединять слова, чтобы выражать различные значения, и эти правила не зависят от конкретных значений, которые мы обычно передаем или которые ожидаем услышать. Поэтому мы всегда чувствуем, когда цепочки слов, смысл которых можно понять, не соответствуют грамматике языка. Мы легко можем интерпретировать следующие строки, но осознаем, что эти сочетания построены неправильно:

Эти предложения «неграмматичны» не в том смысле, что мы говорим о неправильности расщепленных инфинитивов¹⁹, несогласованных причастий²⁰ и других ужасах школьных учителей, а в том смысле, что каждый носитель разговорного языка нутром чует, что с этими предложениями что-то не так, хотя и понимает, что они значат. Неграмматичность – это лишь следствие наличия определенного кода, с помощью которого мы понимаем смысл предложения. Значения некоторых цепочек слов могут быть угаданы, но мы сомневаемся в том, что говорящий при формулировании предложения использовал тот же код, что и мы – когда его дешифровывали. По тем же причинам компьютеры, менее лояльные к неграмматичным входным данным, чем люди, выражают свое недовольство так хорошо знакомыми нам диалогами вроде следующего:

>PRINT (x + 1
*****SYNTAX ERROR*****

Обратная ситуация также возможна. Предложения могут не иметь смысла, но восприниматься как грамматичные. Классическим примером является знаменитое предложение Хомского – его единственная цитата, попавшая в сборник «Известные цитаты Бартлетта»:

Это предложение было придумано, чтобы показать, что синтаксис и смысл могут быть не связаны. Впрочем, это было показано задолго до Хомского: на эти противоречия опирается жанр нонсенса, характерный для поэзии и прозы XIX века. Следующий пример принадлежит Эдварду Лиру, известному мастеру «бессмыслицы»:

Марк Твен однажды спародировал романтические описания природы, которые обычно пишут не для того, чтобы передать какую-то информацию, а лишь чтобы приукрасить текст:

Свежее, живительное утро в начале октября. Сирень и золотой дождь, озаренные победными кострами осени, сплетаясь, пылали над землей, словно волшебный мост, возведенный доброй природой для обитающих на верхушках дерев бескрылых созданий, дабы они могли общаться друг с другом. Лиственницы и гранаты разливали по лесным склонам искрометные потоки пурпурного и желтого пламени. Дурманящий аромат бесчисленных эфемерных цветов насыщал дремотный воздух. Высоко в ясной синеве один-единственный эузофагус застыл на недвижных крылах. Всюду царили тишина, безмятежность, мир божий²¹.

Почти всем знакомо стихотворение из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла, которое заканчивается так:

Он стал под дерево и ждет.
И вдруг граахнул гром –
Летит ужасный Бармаглот
И пылкает огнем!
Раз-два, раз-два! Горит трава,
Взы-взы – стрижает меч,
Ува! Ува! И голова
Барабардает с плеч!
О светозарный мальчик мой!
Ты победил в бою!
О храброславленный герой,
Хвалу тебе пою!
Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве.
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове²².

Как сказала Алиса, «очень милые стишки, но понять их не так-то легко. Наводят на всякие мысли – хоть я и не знаю на какие». Хотя здравый смысл и наличие базовых знаний не помогают понять значение этого текста, носитель языка признает, что предложения в нем грамматичны, а правила, заложенные в сознание носителя, позволяют даже извлечь из них определенный, хотя и абстрактный смысл. Так и Алиса делает вывод: «Одно ясно: кто-то кого-то здесь убил». После прочтения цитаты Хомского мы можем ответить на вопросы вроде «Что спало?», «Как?», «Речь идет о чем-то одном или нет?», «О каких идеях здесь говорится?».

Как же может работать грамматика, лежащая в основе человеческого языка? Наиболее простой способ соединения слов показан в романе Майкла Фрейна «Оловянные солдатики». Главный герой, Голдвассер, работает инженером в научно-исследовательском институте автоматики. Он должен разработать вычислительную машину, которая могла бы генерировать стандартные заметки для ежедневных газет вроде «Парализованная девушка еще будет плясать!». В следующем отрывке он воображает себя программой, которая сочиняет сообщения по особо торжественным случаям:

Он выдвинул картотечный ящик и взял оттуда первую карточку комплекта. «По традиции», – стояло на ней. Теперь можно было осуществлять случайную выборку – тащить наугад «коронации», «помолвки», «похороны», «свадьбы», «совершеннолетия», «рождения», «смерти» и «венчания в церкви». Вчера он вытащил «похороны» и был отослан к карточке, где с гениальной простотой значилось «печальное событие». Сегодня он зажмурился, вытащил «свадьбы» и был направлен далее к карточке «событие радостное».
Далее в логической последовательности шли «свадьба мистера Икс» и «свадьба мистера Игрек», и Голдвассеру открылись на выбор варианты «не исключение» и «яркий пример». В обоих случаях напрашивалось слово «поистине». Однако, поистине, от какого варианта ни отталкивайся – от коронаций ли, рождений, смертей, – Голдвассер, явно наслаждаясь как математик, замечал, что при всей элегантности решения тут-то и попадаешь в тупик. Он помедлил на «поистине», затем почти без пауз выхватил «особенно радостное событие», «редкостный» и «видел ли кто-нибудь более прославленную молодую пару?».
Последующие выборки принесли Голдвассеру «Икс снискал (снискала) особую любовь всего народа», и пришлось к этому присоединить карточку «а Игрека английский народ явно принял уже в свое сердце».
Голдвассера удивляло и чуть-чуть тревожило, что не попалось еще слово «приятно». Однако он вытянул его со следующей карточкой: «Особенно приятно, когда».
Это дало ему «жених (невеста) должны…» и свободный выбор между происходить из «знатной и благородной семьи», «быть простолюдинами в наш демократический век», «быть выходцами из страны, с которой наша родина давно поддерживает самую тесную и сердечную дружбу» и «быть выходцами из страны, отношения с которой у нашей родины не всегда складывались удачно».
Сознавая, что в прошлый раз он на редкость талантливо распорядился словом «приятно», Голдвассер теперь нарочно вытянул его еще раз. «Приятно также», – стояло на карточке, а за ней без задержки последовало «помнить» и «что Икс и Игрек – не только громкие имена, но жизнерадостный молодой человек и прелестная молодая женщина».
Голдвассер зажмурился, перед тем как тащить следующую карточку. На ней оказались слова «в наши дни, когда». Он призадумался, выбрать ли «вошло в моду глумиться над традиционной моралью брака и семейной жизни» или «вышло из моды глумиться над традиционной моралью брака и семейной жизни». Решил, что второй вариант по форме ближе к пышности, присущей стилю барокко. Вытащил еще одну «приятно», но, сочтя, что три раза подряд – на один раз больше, чем нужно даже для прекрасного, непревзойденного слова «приятно», он смошенничал и обменял карточку на «полагается, чтобы», за которой так же верно, как ночь за днем, наступило «пожелаем им счастья», и развлечение закончилось²³.

Давайте назовем это генератором цепочек слов (техническое название такого генератора – «конечный автомат», или «марковская модель»). Генератор цепочек слов представляет собой набор из списков слов (или заранее заготовленных фраз) и команд для перехода от списка к списку. Процессор конструирует предложение, выбирая слово из одного списка, затем из другого и так далее. Чтобы распознать предложение, которое было произнесено, нужно найти все слова этого предложения в списках. Системы, создающие цепочки слов, обычно используются в сатирических произведениях, как у Фрейна, в виде рецептов типа «сделай сам», с помощью которых можно создавать подобия высказываний. Например, вы можете воспользоваться генератором терминов социальных наук, выбрав слово из первого столбца, затем из второго, а затем из третьего, и получить таким образом внушительно звучащий термин вроде индукционная агрегирующая взаимозависимость:

Недавно я видел генератор цепочек слов, с помощью которого можно создавать краткие аннотации книг для книжных обложек, а также генератор, позволяющий писать тексты песен в духе Боба Дилана.

Генератор цепочек слов – самый простой пример дискретной комбинаторной системы, поскольку он способен создать неограниченное количество различных сочетаний слов, используя ограниченный набор элементов. Если не принимать во внимание множество пародий, подобная система способна сгенерировать бесконечный набор грамматически правильных английских предложений. Например, следующая простая схема

позволяет составить большое количество предложений, например a girl eats ice cream 'девочка ест мороженое' или the happy dog eats candy 'счастливая собака ест конфету'. Эта схема дает неограниченное количество предложений, поскольку стрелка над словом happy предоставляет возможность возвращаться к этому слову неограниченное количество раз: the happy dog eats ice cream 'счастливая собака ест мороженое', the happy happy dog eats ice cream 'счастливая-счастливая собака ест мороженое' и так далее.

Когда инженеру необходимо создать систему, с помощью которой можно в определенном порядке комбинировать слова, первое, что придет ему в голову, будет генератор цепочек слов. Голос, диктующий вам телефонные номера, когда вы звоните в справочную службу, – это отличный пример такой системы. Человек произносит десять цифр с семью разными интонациями (с интонацией, соответствующей началу телефонного номера, второй цифре номера и так далее), и его голос записывается. С помощью всего лишь 70 записей можно получить 10 миллионов телефонных номеров; если добавить еще 30 записей для трехзначных кодов регионов, можно получить уже 10 миллиардов номеров (в действительности не все из них используются, так как американские телефонные номера не могут начинаться с нуля или единицы). Были предприняты серьезные попытки представить английский язык в виде очень большого генератора цепочек слов. Чтобы эта модель выглядела максимально реалистичной, переход от одного списка слов к другому учитывает действительную вероятность того, что определенные слова используются рядом в английском языке (например, слово that 'это', скорее всего, будет встречаться перед is 'является', чем перед indicates 'указывает'). Обширные базы данных таких вероятностей перехода от одного списка к другому были получены с помощью компьютерного анализа текстов на английском языке, а также с помощью опросов носителей языка, которым называли слово или ряд слов, а затем просили произнести слово, которое первым придет в голову. Некоторые психологи предположили, что в основе человеческого языка лежит такая база слов, хранящаяся у нас в голове. Эта идея согласуется с теорией стимулов и реакций: стимул извлекает слово, являющееся реакцией, затем эта реакция становится новым стимулом для говорящего, что в ответ снова вызывает реакцию в виде слов, которые снова станут стимулами, и так далее.

Тем не менее тот факт, что генераторы цепочек слов кажутся будто бы сделанными специально для пародий, вызывает у нас подозрения. Смысл многочисленных пародий заключается в том, что высмеиваемый жанр настолько полон избитых клише и бессмыслицы, что с помощью простого механического подбора можно штамповать неограниченное количество предложений, которые могут сойти за созданные человеком. Юмор основывается на следующем несоответствии: мы все считаем, что люди, даже социологи и репортеры, не являются генераторами предложений – они только кажутся таковыми.

Современные грамматические исследования начались тогда, когда Хомский показал, что язык как генератор цепочек слов не просто несколько подозрительная идея – это в корне некорректное понимание того, как работает наш язык. Генератор является дискретной комбинаторной системой, но другого вида. Как в действительности работает язык, можно уяснить, взглянув на три вещи.

Во-первых, английское предложение – это совсем не цепочка слов, составленная в определенном порядке в соответствии с частотой встречаемости слов друг с другом. Вспомним предложение Хомского Colorless green ideas sleep furiously 'Бесцветные зеленые идеи спят яростно'. Он придумал его не только для того, чтобы показать, что абсурдное предложение может быть грамматичным так же, как грамматичным может оказаться и неестественная последовательность слов. В английских текстах вероятность того, что за словом colorless 'бесцветные' может следовать green 'зеленые', безусловно, равна нулю. Так же невероятно и то, что green будет предшествовать слову ideas 'идеи', слово ideas будет предшествовать слову sleep 'спать', а за словом sleep встретится furiously 'яростно'. Тем не менее это предложение построено в соответствии с правилами английского языка. В то же время, если построить предложение, используя таблицы вероятности встречаемости слов друг с другом, полученный результат едва ли будет естественно звучать по-английски. Например, если после каждой цепочки из четырех слов использовать наиболее вероятное слово и таким образом, всегда опираясь на цепочку из четырех предыдущих слов при выборе слова, построить целое предложение, то оно будет пугающе похожим на английское, но не будет таковым:

Из такого расхождения между английскими предложениями и похожими на английские предложения цепочками слов можно сделать два вывода. Когда люди учат язык, они изучают, как расположить слова в правильном порядке, но не запоминают, какое слово за каким должно следовать. Они изучают порядок слов, запоминая, какая часть речи – существительное, глагол и так далее – за какой частью речи следует. Таким образом, мы считаем грамматичной фразу colorless green ideas, потому что порядок прилагательных и существительных в этой фразе соответствует порядку более знакомых нам последовательностей вроде strapless black dresses 'черные платья без бретелек'. Второй вывод, который мы можем сделать, состоит в том, что существительные, глаголы, прилагательные не просто присоединяются друг к другу в длинной цепочке – существует общий макет или план предложения, согласно которому слова должны занимать определенные позиции.

Если система, создающая цепочки слов, устроена достаточно продуманно, она может справиться с этими проблемами, однако Хомский бескомпромиссно опровергал саму идею о том, что человеческий язык – это цепочка слов. Он доказал, что некоторые предложения английского языка в принципе не могут быть порождены генератором цепочек слов вне зависимости от того, насколько он большой и мощный и насколько скрупулезно учитывает вероятностную сочетаемость слов. Рассмотрим следующие два предложения:

Either the girl eats ice cream, or the girl eats candy 'Девочка или ест мороженое, или ест конфету'.
If the girl eats ice cream, then the boy eats hot dogs 'Если девочка ест мороженое, то мальчик ест хот-доги'.

На первый взгляд кажется, что нетрудно создать систему, позволяющую построить эти предложения:

Однако эта система не работает. Если в одной части предложения встречается слово either 'или', то во второй части должно быть слово or 'или', никто не говорит either the girl eats ice cream, then the girl eats candy 'или девочка ест мороженое, то девочка ест конфету'. Точно так же и использование if 'если' требует then 'то, тогда', нельзя сказать if the girl eats ice cream, or the girl eats candy 'если девочка ест мороженое, или девочка ест конфету'. Чтобы удовлетворить это желание сло́ва в начале предложения иметь продолжение в виде определенного сло́ва далее в предложении, системе необходимо при выборе помнить, какие слова были использованы ранее. И тут встает проблема: подобная система не имеет долгосрочной памяти, она запоминает лишь то, из какого списка было только что выбрано слово. К тому моменту, как она дойдет до выбора между or и then, она не будет иметь никакой возможности вспомнить, что было сказано в начале предложения – if или either. Смотря на систему «сверху», когда перед нами открывается вся карта, мы видим, какой выбор был сделан на первой развилке, однако сам генератор, который, подобно муравью, переползает от списка к списку, не может ничего запомнить.

Сейчас вы можете подумать, что сто́ит просто перенастроить систему так, чтобы не требовалось вспоминать, какой выбор был сделан на более ранних этапах создания предложения. Например, можно связать either и or и все возможные последовательности между ними в одну громадную последовательность, а также if и then и все последовательности слов между ними – в другую громадную последовательность, а затем обе последовательности свести к третьей, практически такой же, что дает настолько длинную цепочку, что мне пришлось напечатать ее поперек листа. Но в этом решении кое-что может смущать: получившаяся цепочка содержит три абсолютно одинаковые «подцепочки». Очевидно, что бы люди ни хотели сказать между either и or, они могут сказать то же самое между if и then, и то же можно сказать и после or или then. Эта способность должна естественно следовать из того, как устроено в голове нечто, что позволяет людям говорить. Она не должна зависеть от того, насколько тщательно дизайнер прописал три однотипных набора инструкций (или, что еще более убедительно, от того, удалось ли ребенку, причем трижды, выучить структуру английского предложения: один раз между either и or, еще раз – между if и then и еще один раз после or или then).

Однако Хомский показал, что проблема кроется еще глубже. Каждое из предложений может быть включено в другое и даже само в себя:

If either the girl eats ice cream or the girl eats candy, then the boy eats hot dogs 'Если девочка или ест мороженое, или ест конфету, то мальчик ест хот-доги'.
Either if the girl eats ice cream then the boy eats ice cream, or if the girl eats ice cream then the boy eats candy 'Или если девочка ест мороженое, то мальчик ест мороженое, или если девочка ест мороженое, то мальчик ест конфету'.

В первом случае устройство должно запомнить и if, и either, чтобы затем оно смогло продолжить предложение, используя or и then, и именно в таком порядке. Во второму случае оно должно запомнить either и if, чтобы быть способным дополнить предложение с then и or и так далее. Поскольку никаких ограничений на количество различных if и either, с которых может начинаться предложение и которые требуют определенного порядка упоминания далее or и then, нет, то бесполезно пытаться расписывать каждую возможную последовательность в виде отдельных подцепей, так как их количество бесконечно. Это не сможет вместить в себя мозг, имеющий ограниченный объем.

Наверное, этот аргумент вам покажется слишком надуманным: никто не начнет предложение со слов either either if either if if, поэтому так ли важно, сможет ли потенциальный носитель языка закончить это предложение then… then… or… then… or… or? Однако Хомский с изяществом, свойственным скорее математику, использовал связь между either – or и if – then в качестве самого простого возможного примера характерной черты языка – наличия дистантных зависимостей между словом, использованным ранее, и другим, более поздним, словом, чтобы математически доказать, что генератор цепочек слов не может учитывать эти зависимости.

Такие зависимости присутствуют в языках в огромном количестве, и мы, простые смертные, постоянно имеем с ними дело, понимаем и воспроизводим, несмотря на дистанцию между зависимыми словами, несмотря на то, что иногда таких зависимостей может быть несколько одновременно. Устройство, генерирующее цепочки слов, с этим справиться не может. В известном примере, который любят приводить грамматисты, предложение заканчивается пятью предлогами. Папа тащится наверх в спальню Джуниора, чтобы прочитать ему сказку на ночь. Джуниор замечает книгу, хмурится и спрашивает папу: Daddy, what did you bring that book that I don't want to be read to out of up for? 'Папочка, зачем ты принес наверх эту книгу, отрывок из которой я не хочу, чтобы ты мне читал?' К тому моменту, как Джуниор произносит слово read, он обязал себя держать в уме четыре зависимости: после to be read должно идти to 'читать кому-то', that book требует использования out of 'из этой книги', bring соотносится с up 'принести наверх', и what требует в конце for 'для чего, зачем'. Еще более хороший и близкий к жизни пример можно найти в письме в американскую газету TV Guide:

How Ann Salisbury can claim that Pam Dawber's anger at not receiving her fair share of acclaim for Mork and Mindy's success derives from a fragile ego escapes me.
'То, как Энн Солсбери может утверждать, что злость Пэм Доубер на неполучение одобрения за успех «Морка и Минди» вытекает из ее уязвимого эго, от меня ускользает'.

В этот раз сразу после слова not пишущий это письмо должен держать в голове четыре грамматические установки: (1) not требует после себя формы глагола на -ing (her anger at not receiving acclaim 'ее злость на неполучение одобрения'); (2) at требует после себя существительное или герундий (her anger at not receiving acclaim); (3) подлежащее в единственном числе Pam Dowber требует, чтобы глагол, находящийся на расстоянии 14 слов, согласовался с ним по числу (Dawber's anger… derives from 'Злость Доубер… вытекает из'); (4) подлежащее в единственном числе, начинающееся с How, требует, чтобы глагол, находящийся на расстоянии 27 слов, согласовался с ним по числу (How… escapes me 'То, как… от меня ускользает'). Точно так же читатель должен держать все это в голове, читая данное предложение. Нет, технически можно было бы сконструировать генератор, который удерживал бы в памяти все эти зависимости, но только если число этих зависимостей ограниченно (их, скажем, четыре), и степень избыточности в таком устройстве была бы абсурдна. Такое устройство предполагало бы повторение одной и той же цепочки слов для каждой из тысяч комбинаций зависимостей. Если попытаться вложить такую суперцепь в память человека, объема человеческого мозга может не хватить.

Различие между искусственной комбинаторной системой вроде генератора цепочек слов и естественной, какой является наш мозг, описывается строчкой из стихотворения Джойса Килмера: «Только Бог мог создать дерево». Предложение – это не цепочка слов, это дерево. В грамматике человеческого языка слова объединяются во фразы, будто веточки, которые, соединяясь, составляют ветви. Фразе присваивается название – ментальный символ, а маленькие фразы могут объединяться в более крупные.

Возьмем предложение The happy boy eats ice cream 'Счастливый мальчик ест мороженое'. Оно начинается с трех слов, которые составляют единое целое – именную группу the happy boy 'счастливый мальчик'. В английском языке именная группа (noun phrase – NP) состоит из существительного (noun – N), перед которым может стоять артикль или детерминатив (determinator – det), а также любое количество прилагательных (adjective – A). Все это можно отразить в правиле, которое показывало бы, как в общем виде выглядит структура английской именной группы. В лингвистике существует стандартная схема описания различных конструкций: стрелка в этой системе обозначений заменяет «состоит из», скобки обозначают факультативность, а звездочка значит «в любом количестве». Я описал для вас это правило, чтобы показать, что вся эта информация может быть полностью выражена несколькими символами. Вы же можете проигнорировать это условное обозначение и просто прочитать словесное описание под схемой:

NP → (det) A* N
'Именная группа состоит из детерминатива, которого может и не быть, неограниченного количества прилагательных и существительного'.

Это правило задает следующую ветвь «перевернутого» дерева:

Ниже приведены еще два правила: одно определяет структуру английского предложения (sentence – S), а другое – структуру предиката или глагольной группы (verb phrase – VP). В обоих правилах одной из составляющих является именная группа.

S → NP VP
'Предложение состоит из именной группы, за которой следует глагольная группа'.
VP → V NP
'Глагольная группа состоит из глагола, за которым следует именная группа'.

Теперь нам необходим ментальный словарь, в котором была бы отражена принадлежность слов к различным частям речи (существительное, глагол, прилагательное, предлог, детерминатив):

N → boy 'мальчик', girl 'девочка', dog 'собака', cat 'кошка', ice cream 'мороженое', candy 'конфета', hot dogs 'хот-доги'…
'Существительные необходимо извлекать из следующего списка: boy, girl…'
V → eats 'ест', likes 'любит', bites 'кусает'…
'Глаголы необходимо извлекать из следующего списка: eats, likes, bites'.
A → happy 'счастливый', lucky 'удачливый', tall 'высокий'…
'Прилагательные необходимо извлекать из следующего списка: happy, lucky, tall…'
det → a 'какой-то', the 'тот', one 'один'.
'Детерминативы необходимо извлекать из следующего списка: a, the, one'.

Набор правил, который я только что привел, – грамматика с фразовой структурой – задает схему предложения, объединяя слова в ветви перевернутого дерева:

Невидимая структура, объединяющая слова, – это важное изобретение, устраняющее проблемы устройств, создающих цепочки слов. Главная идея заключается в том, что дерево имеет модульную структуру, как телефонные разъемы или разветвители садовых шлангов. Такой символ, как NP, служит связующим звеном или деталью определенной формы. Он позволяет компоненту (группе) занимать одну из нескольких позиций внутри других компонентов (больших групп). Как только некоторая группа задана правилом и приобретает собственный связующий символ, ей больше не нужно давать определение – ее можно поместить в любое место, имеющее соответствующий слот. Например, в той простейшей грамматике, которую я привел, символ NP используется дважды: в качестве подлежащего в предложении (S → NP VP) и в качестве дополнения в глагольной группе (VP → V NP). В более реалистичной грамматике тот же символ был бы использован в качестве зависимого предлога (near the boy 'около мальчика'), в группе обладателя (the boy's bat 'шляпа мальчика'), в качестве непрямого дополнения (give the boy a cookie 'дать мальчику печенье') и в некоторых других позициях. Эта схема, напоминающая вилки и розетки, объясняет, как люди могут использовать один и тот же тип фраз во множестве различных позиций в предложении, включая:

[The happy happy boy] eats ice cream. '[Счастливый-счастливый мальчик] ест мороженое'.
I like [the happy happy boy]. 'Я люблю [счастливого-счастливого мальчика'].
I gave [the happy happy boy] a cookie. 'Я дал [счастливому-счастливому мальчику] печенье'.
[The happy happy boy]'s cat eats ice cream. 'Кот [счастливого-счастливого мальчика] ест мороженое'.

Нет необходимости запоминать, что прилагательное предшествует существительному в позиции подлежащего (а не наоборот), а затем запоминать то же самое для дополнения, затем – для непрямого дополнения, а потом для обладателя.

Заметьте также, что возможность постановки любой фразовой составляющей в любой соответствующий слот влечет за собой независимость грамматики от наших ожиданий, связанных со здравым смыслом, то есть с учетом значений слов. Это объясняет, почему мы можем придумывать и понимать грамматичный нонсенс. Наша собственная мини-грамматика способна описать все типы «бесцветно-зеленых» предложений вроде The happy happy candy likes the tall ice cream 'Cчастливая-счастливая конфета любит высокое мороженое', а также передавать события, достойные упоминания в новостях (например, что девочка укусила собаку).

Что еще интереснее, названия узлов синтаксического дерева образуют план построения предложения и помогают его запоминать. Это позволяет нам легко справляться с дистантными зависимостями вроде if… then и either… or. Нужно лишь правило, с помощью которого можно строить фразы, содержащие фразы того же типа, например:

S → either S or S
'Предложение может состоять из слова either, за которым следует предложение, за которым следует слово or, за которым следует предложение'.
S → if S then S
'Предложение может состоять из слова if, за которым следует предложение, за которым следует слово then, за которым следует предложение'.

Такие правила позволяют «вкладывать» символ в другой символ (в данном случае предложение внутрь предложения). Этот ловкий трюк, который логики называют «рекурсией», позволяет порождать неограниченное количество структур. Части большего предложения соединены в определенном порядке, будто ветви, растущие из общего узла. Этот узел соединяет каждое either с соответствующим or, каждое if с соответствующим then, как показано на следующей схеме (треугольники на схеме служат для сокращенного обозначения всех ветвей данного узла, иначе можно было бы запутаться):

Существует еще одна причина считать, что структура предложения имеет вид дерева. До этого я говорил о том, чтобы выстраивать слова в определенном порядке, который считается грамматичным, и игнорировал значения слов. Однако объединение слов в группы необходимо для установления связи между грамматичными предложениями и их значениями, конструктами ментального языка. Мы знаем, что в приведенном нами примере девочка, а не мальчик ест мороженое и мальчик, а не девочка ест хот-доги, и также мы знаем, что перекус мальчика зависит от перекуса девочки, а не наоборот. Мы это знаем потому, что girl 'девочка' и ice cream 'мороженое' связаны в пределах одной фразовой составляющей, boy 'мальчик' и hot dogs 'хот-доги' связаны внутри своей фразовой составляющей и два предложения, описывающие ситуацию с девочкой, также оказываются связанными внутри S. Генератор цепочек слов просто связывает одно слово с другим, однако в грамматике непосредственно составляющих связь слов внутри дерева отражает связь слов в ментальном языке. Фразовая структура – единственный способ, объясняющий, как мыслительная система, в которой все друг с другом связано, может воплощаться в виде цепочки слов, каждое из которых произносится одно за другим с помощью речевых органов.

Один из способов заметить, как невидимая фразовая структура определяет значение, упомянут в главе 3 в качестве доказательства того, что между языком и мышлением существуют различия: одна и та же языковая цепочка может соответствовать двум различным идеям. Я приводил примеры вроде Child's Stool Is Great for Use in Garden 'Детский стульчик/стул может пригодиться в саду', где слово stool имеет два значения, то есть имеет две «статьи» в нашем ментальном словаре. Однако бывает и так, что целое предложение может иметь два значения, даже если каждое слово этого предложения означает только что-то одно. В фильме «Воры и охотники» Граучо Маркс говорит: "I once shot an elephant in my pajamas. How he got into my pajamas I'll never know" 'Однажды я застрелил слона в пижаме. Как он оказался в моей пижаме, я никогда не узнаю'. В газетах можно встретить и другие двусмысленные предложения:

Наличие двух интерпретаций каждого предложения связано с тем, что слова могут объединяться во фразовые составляющие более чем одним способом. Например, в discuss sex with Dick Cavett 'обсуждать секс с Диком Каветтом' автор предложения объединяет слова во фразы на синтаксическом дереве так, как на дереве слева (PP – это предложная группа): секс – это то, что обсуждается, и обсуждается он с Диком Каветтом.

Альтернативное значение появляется, если наш синтаксический анализ предложения будет соответствовать дереву, расположенному справа: слова sex with Dick Cavett 'секс с Диком Каветтом' входят в одну ветвь синтаксического дерева, и таким образом обсуждается именно секс с Диком Каветтом.

Очевидно, что фразовые структуры – это материал, из которого состоит язык. То, что я продемонстрировал только что, всего лишь цветочки. Далее я постараюсь объяснить современную теорию, описывающую устройство языка. Работы Хомского в этом смысле являются «классикой» в понимании Марка Твена: их все хотят прочесть, но никто не хочет читать. Когда мне попадается одна из бесчисленных научно-популярных книг о мышлении, языке и природе человека, в которых упоминаются глубинные структуры Хомского, применимые ко всем человеческим языкам (что сразу дважды неправильно, как мы увидим), я точно знаю, что книги Хомского, написанные за последние 25 лет, стоят у этих авторов на самой верхней полке с нетронутым корешком и склеенными страницами. Многие люди хотят порассуждать о мышлении, но всем им в равной степени недостает терпения разобраться досконально с тем, как устроен язык. Это хорошо показала Элиза Дулитл в разговоре с Генри Хиггинсом, когда пожаловалась: «Не желаю я грамотно говорить. Я хочу говорить как леди».

У неспециалистов реакция еще более резкая. У Шекспира во второй части «Генриха VI» бунтовщик мясник Дик произносит известную фразу: «Первым делом мы перебьем всех законников». Гораздо менее известно другое предложение Дика: обезглавить лорда Сея. За что? Предводитель бунтовщиков Джек Кед обвиняет Сея в следующем:

Ты, как изменник, развратил молодежь нашего королевства тем, что завел школы… Тебе в глаза докажут, что при тебе есть люди, которые только и говорят, что о существительных да о глаголах, и все такие поганые слова, какие невтерпеж слышать христианину²⁴.

Но как можно обвинять в чем-то грамматикофоба, если самый обычный отрывок из работы Хомского выглядит так:

Таким образом, при условии, что след нулевых элементов должен чем-то управляться, мы пришли к следующим выводам: 1. Глагольная группа α-маркирована I. 2. Только лексические категории являются L-маркерами, поэтому глагольная группа не может быть L-маркирована I. 3. α-управление ограничивается отношениями сестринства без ограничений, описанных в (35). 4. Только терминальные категории цепи Х₀ могут быть антецедентно или падежно маркированы. 5. Передвижение вершин образует А-цепь. 6. Для обозначения согласования между спецификатором и вершиной и цепей требуется использование совпадающих индексов. 7. Использование совпадающих индексов внутри цепи зависит от связей внутри цепи. 8. Использование индексов при I не бывает случайным. 9. Совпадение индексов I и V является вариантом вершинного согласования; если это согласование ограничено аспектными глаголами, то структуры формы (174), появившиеся в результате базового порождения, считаются адъюнктными структурами. 10. Зачастую глагол не собственно управляет своим α-маркированным комплементом.

И этот факт огорчает. Людям, рассуждающим о природе разума, должен быть интересен код, который человек использует, чтобы говорить и понимать других. В свою очередь, ученые, занимающиеся языком, должны видеть, что этот интерес может быть удовлетворен. Теория Хомского ни для кого не должна выглядеть как набор таинственных заклинаний, которые могут произносить только посвященные. Она представляет собой набор открытий об устройстве языка, которые способен интуитивно оценить каждый, если он понимает суть проблем, решаемых этой теорией. Освоение грамматической теории приносит подлинное интеллектуальное удовольствие, что редко встречается в социальных науках. Когда в конце 1960-х я пошел в старшую школу, где факультативные предметы выбирались в зависимости от их «целесообразности», латинский язык резко утратил свою популярность (должен признать, в том числе благодаря таким ученикам, как я). Моя учительница латыни миссис Рилли, чьи веселые празднования дня города Рима не смогли повысить популярность ее предмета, пыталась убедить нас, что латинская грамматика развивает мышление, так как требует точности, логичности и последовательности. (В наши дни такие аргументы скорее можно услышать от учителей программирования.) В чем-то миссис Рилли была права, однако латинские словоизменительные парадигмы не лучший способ передать всю красоту, свойственную грамматике. Принципы, лежащие в основе универсальной грамматики, значительно интереснее, и не только тем, что они более фундаментальные и элегантные, но и тем, что они объясняют устройство живого разума, а не мертвого языка.

Начнем с существительных и глаголов. Ваш учитель грамматики наверняка просил вас запомнить формулы, объясняющие части речи через тип значений, который они описывают:

СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ обозначает предметы,
такие как школа или сад, обруч или качели.
ГЛАГОЛ обозначает действие,
например читать, считать, петь, смеяться, прыгать или бежать.

Но, как и в большинстве других вопросов, связанных с языком, он немного ошибался. Верно, что для обозначения большей части людей, мест и предметов служат существительные, но неверно, что большинство существительных служат для обозначения людей, мест и предметов. Огромное множество существительных обозначают самые разные категории:

разрушение города [действие]
путь в Сан-Хосе [траектория]
белизна снижается [качество]
три мили по тропинке [мера пространства]
решение проблемы заняло три часа [мера времени]
скажи мне ответ на вопрос ['какой есть ответ на вопрос', вопрос]
она дура [категория или вид]
встреча [событие]
квадратный корень из минус двух [абстрактный концепт]
Он отбросил коньки. [вовсе нет значения]

Точно так же, хотя слова, обозначающие действия (считать или прыгать), обычно являются глаголами, глаголы могут иметь и другие значения, например ментальных состояний (знать, любить), обладания (иметь, обладать), абстрактных отношений между идеями (опровергнуть, доказать).

В то же время одно понятие, например 'быть заинтересованным', может выражаться разными частями речи.

ее интерес к грибам [существительное]
Грибы начали интересовать ее все больше и больше. [глагол]
Она кажется заинтересованной в грибах. Грибы кажутся ей интересными.
[прилагательное]
Интересно узнать, что грибы вырастают на дюйм каждый час. [наречие]

Таким образом, часть речи – это не тип значения, это категория слов, которая подчиняется определенным правилам, как фигуры в шахматах или фишки в покере. Существительное, например, – это слово, которое делает то, что свойственно для существительных: это слово, которое используется с артиклем, может иметь притяжательный суффикс 's и так далее. Связь между идеями и частями речи существует, но она очень зыбкая и абстрактная. Когда мы воспринимаем что-то вокруг как нечто, что можно увидеть, посчитать, измерить, или как нечто, что может становиться участником каких-либо событий, язык всегда позволит выразить нам это с помощью существительного, невзирая на то, является ли это что-то физическим объектом или нет. Например, когда мы говорим У меня есть три причины уйти, мы считаем причины так, будто они – реальные объекты (хотя, конечно, мы не можем буквально полагать, что причина лежит на столе или что ее можно швырнуть через всю комнату). Когда мы интерпретируем какой-то аспект действительности как событие или состояние, в котором есть несколько участников, влияющих друг на друга, язык позволяет нам выразить этот аспект с помощью глагола. Например, когда мы говорим Ситуация оправдала радикальные меры, мы говорим об оправдании так, будто сама ситуация что-то сделала, но и в этом случае мы точно знаем, что оправдание не может произойти в определенное время и в определенном месте. Существительные часто используются для обозначения предметов, а глаголы – для обозначения действий, но, поскольку человеческий разум может воспринимать действительность весьма по-разному, существительные и глаголы не ограничиваются этими значениями.

А что же происходит с фразовыми структурами, объединяющими слова в ветви синтаксического дерева? Одно из самых интригующих открытий современной лингвистики состоит в том, что фразовые структуры во всех языках мира имеют схожее устройство.

Возьмем в качестве примера английскую именную группу. Именная группа (NP) называется так вслед за одной из ее составляющих – именем существительным, которое обязательно должно быть частью NP. Например, NP кот в шляпе обозначает некоего кота, а не некую шляпу; значение слова кот является ядром значения всей фразы. Точно так же фраза лиса в носках указывает на лису, а не на носки, и вся фраза целиком ведет себя как существительное в форме единственного числа (мы говорим, что лиса в носках была или будет здесь, а не были или будут), потому что слово лиса имеет форму единственного числа. Такие существительные, как кот и лиса в примерах, приведенных выше, называются вершинами NP, и вся информация, содержащаяся в этом слове, «передается» более верхнему узлу и характеризует фразовую составляющую целиком. То же происходит с глагольными группами: фраза летит в Рио, пока полиция его не поймала сообщает нам о том, что кто-то летит, а не о том, что кто-то кого-то ловит, так что вершиной этой группы будет летит. Первый принцип составления значения фразы из значений входящих в нее слов такой: то, «о чем» сообщает фраза, соответствует тому, «о чем» сообщает ее вершина.

Второй принцип позволяет фразовым составляющим отсылать не к единственному объекту или действию в реальном мире, а к целому набору участников, которые взаимодействуют друг с другом определенным образом и играют собственную роль. Например, предложение Сергей передал документы шпиону не просто сообщает нам о процессе передачи. Оно устанавливает отношения между тремя сущностями: Сергеем (передающим), документами (передачей) и шпионом (получателем). Эти участники со своими ролями обычно называются аргументами (не путайте с аргументами в спорах). Аргумент – это термин, используемый в логике и математике для обозначения участников каких-либо отношений. Именная группа также может приписывать роль одному или нескольким участникам, как в выражениях фотография Джона, губернатор Калифорнии или секс с Диком Каветтом, в которых каждое существительное имеет свою роль. Вершина и ее зависимые (кроме подлежащего, которое устроено по-другому) объединяются в подгруппы, меньшие, чем NP или VP, имеющие сложно запоминаемое название, которое может оттолкнуть от изучения генеративной лингвистики, – штриховые группы (N-штрих и V-штрих), называемые так вслед за их обозначением на письме, и .

Третьей частью фразовой составляющей является один или более модификаторов (называемых обычно «адъюнктами»). Модификаторы отличаются от аргументов. Возьмем фразу человек из Иллинойса. Быть человеком из Иллинойса – это не то же самое, что быть губернатором Калифорнии. Чтобы считаться губернатором, необходимо быть губернатором определенного места, и Калифорния играет большую роль в определении значения губернатор Калифорнии. Напротив, из Иллинойса лишь помогает лучше понять, о каком человеке идет речь, происхождение из того или иного штата не является частью значения «быть человеком». Это разделение на обязательных участников и модификаторы (аргументы и адъюнкты, говоря лингвистически) определяет схему фразовой структуры синтаксического дерева. Ролевой участник располагается рядом с вершиной именной группы внутри N-штрих, а модификатор располагается выше, но все равно входит в NP:

Это правило устройства синтаксического дерева не просто способ так или иначе расставить обозначения – это гипотеза о том, какими языковыми правилами руководствуется наш мозг, когда мы говорим. Это правило предполагает, что если фразовая составляющая содержит и аргумент, и модификатор, то аргумент должен располагаться ближе к вершине, чем модификатор. Невозможна ситуация, при которой модификатор втиснется между вершиной и ее аргументом, избежав при этом пересечения ветвей синтаксического дерева (то есть вставки лишних слов в штриховую группу), что не разрешено грамматикой. Обратимся к примеру Рональда Рейгана, который был губернатором Калифорнии, хотя родился в Тампико (штат Иллинойс). Когда он находился у власти, его можно было назвать губернатором Калифорнии из Иллинойса (сначала идет аргумент, а затем модификатор). Очень странно было бы обозначить его следующим образом: губернатор из Иллинойса Калифорнии (сначала модификатор, а затем аргумент). Еще более показателен пример с Робертом Кеннеди. В 1964 году его амбиции стать сенатором столкнулись с тем, что оба места в сенате для кандидатов из Массачусетса были заняты (причем одно из них его младшим братом Эдвардом). В связи с этим Роберт Кеннеди переехал в Нью-Йорк и баллотировался в cенат США оттуда. Вскоре он стал сенатором из Нью-Йорка из Массачусетса – не сенатором из Массачусетса из Нью-Йорка, хотя это очень напоминает шутку жителей Массачусетса про то, что они живут в штате, который является единственным, имеющим трех представителей в сенате США.

Любопытно, что все, сказанное про N-штрих и именные группы, верно и для V-штрих и глагольных групп. Предположим, что Сергей передал те документы шпиону в отеле. Фраза шпиону является аргументом глагола передать – невозможно что-либо передать, если нет того, кто получает. Таким образом, фраза шпиону должна быть помещена внутрь штриховой категории V-штрих. В то же время в отеле является модификатором, комментарием, дополнительным фактом, и должен располагаться за пределами V-штрих, в VP. Получается, что эти фразы располагаются в определенном порядке: мы можем сказать передал документы шпиону в отеле, но не можем передал в отеле документы шпиону²⁵. Когда при вершине есть только одно зависимое, оно может быть как аргументом (внутри V-штрих), так и модификатором (за пределами V-штрих, но внутри VP), и порядок слов в этих двух случаях будет одинаковым. Посмотрите на следующее сообщение в газете:

One witness told the commissioners that she had seen sexual intercourse taking place between two parked cars in front of her house. 'Свидетельница рассказала инспектору, что она видела секс между двумя припаркованными машинами у ее дома'.

Оскорбленная женщина предполагала модификаторную интерпретацию фразы between two parked cars 'между двумя припаркованными машинами' ('секс в пространстве между двумя машинами'), однако некоторые читатели придали этой фразе аргументную интерпретацию ('секс двух машин').

Четвертое и последнее свойство фразовой составляющей – это специальная позиция, зарезервированная для подлежащего (эту позицию лингвисты называют spec (произносится спек) – сокращение от specifier 'спецификатор', – но лучше не будем об этом). Подлежащее – это особый аргумент, обычно основной деятель в ситуации, каузирующий ее возникновение, если такой, конечно, вообще есть. Например, в глагольной группе гитаристы разгромили гостиничный номер группа гитаристы является подлежащим, она обозначает участника, благодаря которому ситуация разгрома комнаты в отеле стала возможной. На самом деле и в именных группах могут быть подлежащие, как, например, в именной группе разгром гостиничного номера гитаристами, имеющей то же значение, что и глагольная группа. Ниже представлено устройство синтаксических деревьев для упомянутых VP и NP:

Начинается самое интересное. Вы наверняка обратили внимание на то, что именные группы и глагольные группы имеют много общего: (1) вершину, вслед за которой получает название сама группа и которая передает основное значение фразовой составляющей; (2) несколько аргументов, которые вместе с вершиной составляют особую подгруппу (N-штрих или V-штрих); (3) модификаторы, которые располагаются за пределами N-штрих или V-штрих; (4) подлежащее. Порядок элементов внутри именной группы и внутри глагольной группы также совпадают: существительное предшествует своим аргументам (разгром гостиничного номера, а не гостиничного номера разгром), а глагол предшествует своим аргументам (разгромили гостиничный номер, а не гостиничный номер разгромили). Модификаторы располагаются справа от N-штрих и V-штрих, а подлежащее – слева. Кажется, обе группы имеют общее устройство.

На самом деле такое устройство свойственно и другим фразовым составляющим. Возьмем, к примеру, предложную группу (PP) в отеле. В ней есть вершина, предлог в, который обозначает нечто вроде расположения 'внутри пространства', и аргумент, указывающий на то, о каком пространстве идет речь, в данном случае это отель. То же можно наблюдать и в группах прилагательных (AP): в английской фразе afraid of the wolf 'бояться волка' вершина-прилагательное (afraid) предшествует своему аргументу, который обозначает источник страха.

Такое схожее устройство фразовых составляющих дает возможность не выстраивать длинный лист правил, позволяющих описывать, что происходит в голове говорящего. Здесь достаточно пары суперправил, в которых стираются различия между существительными, глаголами, предлогами и прилагательными и все четыре категории определяются переменной вроде X. Поскольку свойства фразовой составляющей зависят от свойств ее вершины (высокий мужчина – это особого вида мужчина), избыточным будет назвать фразовую составляющую с вершиной, выраженной именем существительным, именной группой – мы просто можем назвать ее «X-группой». «Существительность» существительного-вершины, как и «человечность» и другая информация, содержащаяся в вершине, «просачивается» выше, чтобы охарактеризовать фразовую составляющую. Вот так выглядят эти суперправила (как и в предыдущих случаях, обратите внимание на описание правила, а не на его условную запись):

XP → (SPEC) YP*
'Фразовая категория состоит из подлежащего, которого может и не быть, Х-штриха и следующих за ним модификаторов (в любом количестве)'.
→ X ZP*
'Х-штрих состоит из вершины и следующих за ней аргументов (в любом количестве)'.

Просто подставьте существительное, глагол, прилагательное или предлог вместо X, Y и Z, и вы получите фактические правила, определяющие структуру различных фразовых категорий. Такая обобщенная версия структуры фразовых категорий получила название «Х-штрих-теория». Схема устройства фразовых категорий распространяется и на другие языки. В английском языке вершина фразовой категории предшествует своим аргументам. Для многих других языков характерен обратный порядок – но в таком случае обратный порядок свойственен всем фразовым категориям данных языков. В японском языке, например, глагол следует за дополнением, а не предшествует ему: по-японски говорят Кендзи суши ел, а не Кендзи ел суши. Предлог в японском также следует за именной группой: Кендзи для, а не для Кендзи (поэтому такие «предлоги» называют «послелогами»). Аргументы прилагательного располагаются справа: Кендзи чем выше, а не выше чем Кендзи. Даже слова, с помощью которых образуются вопросы, расположены «зеркально» в сравнении с английским языком: если упростить, то, чтобы спросить, поел ли Кенджи, они говорят что-то вроде Kenji eat did?, а не Did Kenji eat?, как в английском.

Японский и английский языки кажутся зеркальными отражениями друг друга. Подобные закономерности были обнаружены во множестве языков: если в языке глагол предшествует дополнению, как в английском, то для этого языка характерны предлоги; если глагол следует за дополнением, как в японском, то для такого языка характерны послелоги.

Это открытие очень важно, ведь оно значит, что суперправила описывают устройство фразовых категорий не только в английском, но и во всех языках, лишь с одним меняющимся фактором: порядок следования вершины и зависимых. Синтаксическое дерево становится мобильным. Одно из правил гласит:

→ ²⁶
'Х-штрих состоит из располагающихся в любом порядке вершины и ее аргументов (в любом количестве)'.

Чтобы получить правило для английского языка, нужно лишь добавить, что внутри вершина занимает начальную позицию. Чтобы получить правило для японского, необходимо добавить, что внутри вершина занимает конечную позицию. Таким образом, чтобы приспособить суперправило для фразовых категорий к грамматикам других языков, необходимо добавить туда или "-first" ' занимает начальную позицию', или "-last" ' занимает конечную позицию'. Конкретный набор правил, который делает каждый отдельный язык отличным от других, называется параметром.

Наше суперправило все меньше похоже на абстрактную схему устройства конкретной фразовой составляющей и все больше напоминает универсальное правило или принцип устройства любых фразовых составляющих. Этот принцип работает тогда, когда учитываются грамматические особенности различных языков, то есть когда учитывается параметр, связанный с порядком вершины и зависимого в разных языках. Такая грамматическая теория, впервые предложенная Хомским, называется теорией принципов и параметров.

Хомский предполагает, что суперправила (принципы), не учитывающие порядка, универсальны и врожденны и что ребенок, осваивающий определенный язык, не должен запоминать огромное количество правил, потому что он с рождения владеет суперправилами – все, что ему нужно выучить, – предшествует ли в его языке вершина зависимому, как в английском, или наоборот, как в японском. Это можно сделать, просто обратив внимание на то, предшествует ли глагол дополнению или следует за ним в речи родителей. Если глагол идет перед дополнением, как в предложении Ешь свой шпинат!, то ребенок может сделать вывод, что для данного языка характерна начальная позиция вершины. Если глагол следует за дополнением, как в предложении Свой шпинат ешь!, для языка характерна конечная позиция вершины. Как только ребенок это поймет, ему будет доступно множество грамматических правил. Если эта теория верна, то станет ясно, почему дети осваивают грамматику так быстро: им не приходится запоминать десятки и сотни правил, им просто нужно немного «обновить» настройки мозга.

Принципы и параметры устройства фразовой категории определяют, какие типы элементов могут в нее входить и в каком порядке. Они не порождают конкретные фразы. Если позволить этому суперправилу работать самостоятельно, оно приведет ко множеству неточностей. Посмотрите на следующие предложения, ни одно из которых не нарушает нашего суперправила, однако предложения, которые я отметил звездочкой, не кажутся правильными.

Мелвин пообедал.
*Мелвин пообедал пиццу.
Мелвин съел пиццу.
*Мелвин съел.
Мелвин поставил машину в гараж.
*Мелвин поставил.
*Мелвин поставил машину.
*Мелвин поставил в гараж.
Шейла заявляет, что Билл – лжец.
*Шейла заявляет утверждение.
*Шейла заявляет.

Дело, должно быть, в глаголе. Некоторые глаголы, например обедать, не могут употребляться с прямым дополнением. Другие, такие как есть, не употребляются без него. Эти глаголы различаются, даже несмотря на сходство в значениях (обедать и есть связаны с потреблением пищи). Вы, наверное, смутно помните еще со школьных времен, что глаголы типа обедать называются непереходными, а глаголы типа есть – переходными. Однако на самом деле глаголы делятся больше чем на два класса. Предложения с глаголами типа положить или поставить не являются полными, если в них нет прямого объекта, выраженного именной группой (книгу, машину), и предложной группы (на стол, в гараж). Глагол заявлять требует целого предложения (что Билл – лжец).

Таким образом, в составе фразовой категории глагол является диктатором и указывает, какие слоты суперправила должны быть заполнены. Эти требования хранятся в нашем ментальном словаре примерно в следующем виде:

Пообедать:
глагол
значение 'принять пищу в середине дня'
тот, кто обедает = подлежащее
Съесть:
глагол
значение 'принять внутрь пищу'
тот, кто ест = подлежащее
то, что едят = прямое дополнение
Поставить:
глагол
значение 'поместить что-либо в определенное место'
тот, кто ставит = подлежащее
то, что ставят = прямое дополнение
куда ставят = предложное дополнение
Заявлять:
глагол
значение 'высказываться'
тот, кто заявляет = подлежащее
заявление = придаточное предложение

Каждая из этих «статей», посвященных тому или иному глаголу, в ментальном словаре включает в себя определение (на ментальном языке) какого-то события и всех участников этого события. В «статье» указано, каким образом каждый участник ведет себя в предложении: является ли он подлежащим, прямым дополнением, предложным дополнением, придаточным предложением и так далее. Чтобы предложение было грамматичным, все требования, предъявляемые глаголом, должны быть исполнены. Предложение Мелвин съел звучит плохо, потому что желание глагола съесть иметь при себе прямое дополнение не исполнено. Предложение Мелвин пообедал пиццу тоже плохо, потому что глагол пообедать не заказывал себе пиццу.

Поскольку именно глагол может диктовать, как в предложении будет передано, кто совершает действие и над чем, невозможно правильно распределить роли участников, не посмотрев на глагол. Ваш учитель был неправ, когда говорил, что подлежащее обозначает того, кто совершает действие. Подлежащее часто обозначает того, кто совершает действие, но только если так задумано глаголом. Глагол может назначить подлежащему и другие роли:

Серый волк напугал трех маленьких поросят. [Подлежащее – это тот, кто пугает].
Три маленьких поросенка испугались серого волка. [Подлежащее – это кого пугают].
Моя истинная любовь послала мне куропатку на грушевом дереве. [Подлежащее – тот, кто посылает].
Я получил куропатку на грушевом дереве от моей истинной любви. [Подлежащее – тот, кто получает].
Доктор Нуссбаум выполнил пластическую операцию. [Подлежащее – тот, кто оперирует].
Шерил сделала себе пластическую операцию. [Подлежащее – тот, кого оперировали].

На самом деле многие глаголы встречаются в нашем ментальном словаре более чем один раз, каждый раз с разным количеством участников, и у них у всех свои роли. В связи с этим очень часто возникает двусмысленность, как в старой шутке: – Call me a taxi 'Вызови мне такси' или 'Называй меня такси'. – OK, you're a taxi 'Хорошо, ты такси'. Во время выступления американской баскетбольной шоу-команды «Гарлем Глобтроттерс» судья сказал Лемону Медоуларку: Shoot the ball 'Стреляй в мяч' или 'Бросай мяч'. В ответ на это Лемон направил палец на мяч и крикнул: Bang! 'Пуф!' Комик Дик Грегори рассказывает, как однажды во времена расовой сегрегации он зашел в закусочную, а официантка сказала ему: We don't serve colored people. 'Мы не подаем/обслуживаем цветных людей'. Грегори ответил, что все в порядке, ведь он не ест цветных людей, и попросил порцию курицы.

Как же мы различаем предложения Man bites dog 'Человек укусил собаку' и Dog bites man 'Собака укусила человека'? Статья в ментальном словаре сообщает, что подлежащим является тот, кто кусает, а тот, кого кусают, является дополнением. Но как мы можем определить, где подлежащее, а где дополнение? Грамматика надевает на именные группы ярлычки, которые соотносятся с ролями аргументов глагола, описываемыми в ментальном словаре. Такие ярлычки называются падежами. Во многих языках падежи выражаются префиксами или суффиксами у существительных. В латинском языке, например, существительные, обозначающие человека и собаку, homo и canis, изменяют свои окончания в зависимости от того, кто кого укусил:

Canis hominem mordet. [не новость]
Homo canem mordet. [новость]

Юлий Цезарь мог понять, кто кого укусил, потому что существительное, обозначавшее укушенного, имело на конце -em. Это позволяло Цезарю различить того, кто кусает, и того, кого кусают, даже когда они упоминались в обратном порядке, что возможно в латыни: Hominem canis mordet значит то же, что Canis hominem mordet, а Canem homo mordet – то же, что Homo canem mordet. Благодаря падежным показателям глаголы в ментальном словаре не должны следить за тем, в каком порядке его аргументы встречаются в предложении. Глагол обязан лишь сообщить, что деятель является подлежащим, а то, на каком месте в предложении (первом, третьем, четвертом) это подлежащее располагается, определяется другими грамматическими правилами – общее же значение предложения остается неизменным. В языках, которые мы называем языками с перемешиванием (scrambling languages), падежные показатели распространены еще сильнее: артикль, прилагательное и существительное в составе фразовой категории имеют падежные маркеры, а говорящий может переносить слова, входящие в именную группу, по всему предложению (например, он может поместить прилагательное в конец, тем самым выделив его). Это возможно, поскольку говорящий знает, что слушающий сможет в уме обратно собрать именную группу. Этот процесс, который называется согласованием, – второе средство (помимо самой структуры фразовых составляющих), позволяющее преобразовать клубок взаимосвязанных мыслей в цепочку слов, каждое из которых следует одно за другим.

Столетия назад в английском языке, как и в латыни, были суффиксы, обозначающие падежи, однако эти суффиксы исчезли и остались только у личных местоимений – I 'я', he 'он', she 'она', we 'мы', they 'они' используются в роли подлежащих; my 'мой', his 'его', her 'ее', our 'наш', their 'их' используются для обозначения роли обладателя (посессора); me 'меня/мне', him 'его/ему', her 'ее/ей', us 'нас/нам', them 'их/им' используются для выражения других ролей. Сюда можно было бы добавить who 'кто' и whom 'кого/кому', однако whom стремительно исчезает, и сейчас эту форму используют только скрупулезные писатели и напыщенные ораторы. Но что любопытно: поскольку мы все знаем, что можно сказать He saw us 'Он видел нас', но нельзя Him saw we с тем же смыслом, синтаксические значения падежей до сих пор знакомы носителям английского. Хотя существительные в английском формально не изменяются в зависимости от их синтаксической роли, можно сказать, что они маркированы невидимыми падежами. Алиса поняла это после того, как заметила, как мышь плавает в пруду, наполненном ее слезами:

«Заговорить, что ли, с этой Мышью? Может, она мне чем-нибудь поможет? – подумала Алиса. – А уж говорить-то она, наверное, умеет – что тут такого, сегодня и не то бывало! Заговорю с ней – попытка не пытка». И она заговорила:
– О Мышь!
(Вас, наверное, удивляет, почему Алиса заговорила так странно. Дело в том, что не знаю, как вам, а ей никогда раньше не приходилось беседовать с мышами, и она даже не знала, как позвать (или назвать) Мышь, чтобы та не обиделась. К счастью, она вспомнила, что ее брат как-то забыл на столе (случайно) старинную грамматику и она (Алиса) заглянула туда (конечно, уж совершенно случайно) – и представляете, там как раз было написано, как нужно вежливо звать мышь! Да, да! Прямо так и было написано:
Именительный: кто? – Мышь.
Родительный: кого? – Мыши.
Дательный: кому? – Мыши.
А в конце:
Звательный: – О Мышь!
Какие могли быть после этого сомнения?²⁷).

Носители английского языка определяют падеж именной группы в зависимости от соседних слов, обычно глагола или предлога (а для мышки Алисы еще и в зависимости от наличия архаичного показателя звательного падежа – О). Эти падежные ярлычки помогают соотнести именную группу и роль, отведенную ей глаголом.

Необходимость присваивать именным группам падежные значения объясняет, почему некоторые предложения неграмматичны, хотя допускаются суперправилами. Например, прямое дополнение должно следовать сразу за глаголом, ближе к нему, чем все другие аргументы. Можно сказать Tell Mary that John is coming 'Скажи Мэри, что Джон скоро придет', но нельзя Tell that John is coming Mary 'Скажи, что Джон скоро придет, Мэри'. Так происходит потому, что NP Mary 'Мэри' не может просто болтаться в предложении, не имея маркера падежа, а падежное оформление именная группа может получить, только примыкая к глаголу. Любопытно, что глаголы и предлоги могут присваивать показатели падежа тем NP, которые расположены рядом с ними, а существительные и прилагательные не могут: сочетания governor California и afraid the wolf, хотя и понятны, не являются правильными. Грамматика английского языка требует использования семантически пустого предлога of – governor of California и afraid of the wolf – просто для того, чтобы обозначить падеж существительных. Предложения, которые мы произносим, подчиняются строгому порядку, контролируемому со стороны глаголов и предлогов: фразовые категории не могут появляться в любом месте предложения по своей воле – они должны выполнять предписанную им работу и все время носить на себе бейджик. По этой причине мы не можем сказать Last night I slept bad dreams a hangover snoring no pajamas sheets were wrinkled 'Прошлой ночью я спал плохие сны похмелье храп нет пижамы простыни мятые', хотя слушающий, наверное, догадается, что имеется в виду. Эта особенность служит важнейшим различием между естественными человеческими языками и, например, пиджинами и жестовыми языками шимпанзе, которые допускают какое угодно расположение слов.

А что происходит в самой главной фразовой составляющей – предложении? Если именная группа – это составляющая с центром-существительным, а глагольная группа – это составляющая с центром-глаголом, то что является центром предложения?

Критик Мэри Маккарти однажды так сказала о своей cопернице Лилиан Хеллман: «Все, что она пишет, ложь, и даже слово и». Этот выпад можно объяснить так, что только предложение характеризуется как правдивое или ложное. Отдельно взятое слово не может быть ложью (поэтому из высказывания Маккарти следует, что ложь Хеллман глубже, чем можно было бы представить). Таким образом, значение предложения должно включать в себя больше, чем значения, присущие существительным и глаголам, – оно должно быть свойственно всей комбинации слов и должно превращать ее в пропозицию, которая может быть истинной и ложной. Рассмотрим, например, оптимистичное предложение The Red Sox will win the World Series 'Red Sox победят в Мировой серии'. Слово will, обозначающее будущее время, не относится ни к команде Red Sox, ни к Мировой серии, но к победе – это слово распространяется на всю идею 'the-Red-Sox-winning-the-World-Series'. Сама по себе идея существует вне времени, следовательно, она не истинна и не ложна. Она может сообщать о былой славе, о гипотетическом будущем, о наличии теоретической возможности или об утрате всякой надежды, однако слово will «закрепляет» эту идею на той части оси времени, которая следует за временем произнесения высказывания. Если я произношу The Red Sox will win the World Series, я могу быть как прав, так и не прав (к сожалению, скорее всего, не прав).

Слово will – вспомогательный глагол, функция которого заключается в выражении значения, связанного с истинностью пропозиции (как ее воспринимает говорящий). Помимо будущего времени, такими значениями являются отрицание (например, won't и doesn't), необходимость (must) и возможность (might и can). Вспомогательные глаголы обычно располагаются на периферии синтаксического дерева, отражая тот факт, что их значение распространяется на все предложение целиком. Вспомогательные глаголы являются вершиной предложения так же, как существительное является вершиной именной группы. Поскольку вспомогательные глаголы называются также infl (от inflection 'словоизменение'), мы можем называть предложение IP (inflection phrase). Позиция подлежащего зарезервирована для подлежащего всего предложения и показывает, что предложение содержит в себе утверждение: некоторый предикат (VP) является истинным в отношении этого подлежащего. Примерно так выглядит предложение в современной версии теории Хомского:

Вспомогательный глагол – это служебное слово в отличие от существительных, глаголов и прилагательных, являющихся знаменательными (полнозначными) словами. Служебными словами также являются артикли (the, a, some), местоимения (he 'он', she 'она'), показатель принадлежности ('s), предлоги типа of, не имеющие определенного значения, слова, присоединяющие придаточные предложения (that 'что'), а также союзы вроде and 'и' и or 'или'. Служебные слова – это единицы грамматической формы, они показывают, как разделить крупные фразовые категории на NP, VP и AP, образуя таким образом каркас предложения. Наш мозг анализирует служебные слова не так, как знаменательные. Люди постоянно изобретают новые знаменательные слова (например, слово fax 'факс' или глагол to snarf, имеющий значение 'восстанавливать файлы в компьютере'), а вот служебные слова образуют закрытый клуб, не принимающий новых членов. Вот почему все попытки ввести гендерно нейтральные местоимения вроде hesh и thon были обречены на провал. Вы, наверное, можете припомнить и то, что людям с повреждениями речевых зон мозга труднее справляться со служебными словами вроде or 'или' или be 'быть, являться', чем с полнозначными словами вроде oar 'весло' и bee 'пчела'. Когда каждое слово на счету (например, в телеграммах и газетных заголовках), авторы стремятся убрать служебные слова из предложений в надежде на то, что читатель сам их восстановит, ориентируясь на знаменательные слова. Однако из-за того, что именно служебные слова являются ключиками к пониманию фразовой структуры предложения, телеграфный язык всегда предполагает риск. Однажды репортер отправил Кэри Гранту следующую телеграмму: "How old Cary Grant?", намереваясь узнать, сколько ему лет (How old is Cary Grant?). Кэри Грант вместо этого ответил на вопрос "How is old Cary Grant?" 'Как дела у старика Кэри Гранта?': Old Cary Grant fine 'У старика Кэри Гранта все отлично'. Журнал Columbia Journalism Review составил подборку заголовков под названием "Squad Helps Dog Bite Victim" 'Бригада спасателей помогает собаке укусить жертву' (имеется в виду, что бригада спасателей помогла жертве, укушенной собакой).

Служебные слова передают то, что отличает грамматически один язык от другого. Хотя во всех языках есть служебные слова, их свойства сильно разнятся, и это влияет на структуру предложений в разных языках. Мы уже рассматривали различия английского и латинского языков: наличие падежных и согласовательных показателей в латыни позволяет изменять порядок слов, а наличие скрытых падежей в английском закрепляет за каждой именной группой свое место в предложении. Служебные слова показывают грамматический вид языка. В следующих текстах все служебные слова действительно существуют в соответствующих языках, а знаменательные слова были придуманы:

DER JAMMERWOCH

Es brillig war. Die schlichte Toven
Wirrten und wimmelten in Waben.

LE JASEROQUE

Il brilgue: les tôves lubricilleux
Se gyrent en vrillant dans la guave.

БАРМАГЛОТ

Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве.
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.

Тот же эффект можно наблюдать в текстах, в которых все служебные слова взяты из одного языка, а знаменательные – из другого, как в следующем псевдонемецком объявлении, которое раньше часто вешали на стенах компьютерных центров в англоговорящих странах.

ACHTUNG! ALLES LOOKENSPEEPERS!
Das computermachine ist nicht fuer gefingerpoken und mittengrabben. Ist easy schnappen der springenwerk, blowenfusen und poppencorken mit spitzensparken. Ist nicht fuer gewerken bei das dumpkopfen. Das rubbernecken sightseeren keepen das cottenpickenen hans in das pockets muss; relaxen und watchen das blinkenlichten.

Изменив текст во имя справедливости в обратную сторону, компьютерщики в Германии разместили перевод этого текста на псевдоанглийский:

ATTENTION
This room is fulfilled mit special electronische equippment. Fingergrabbing and pressing the cnoeppkes from the computers is allowed for die experts only! So all the ''lefthanders'' stay away and do not disturben the brainstorming von here working intelligencies. Otherwise you will be out thrown and kicked andeswhere! Also: please keep still and only watchen astaunished the blinkenlights.
ВНИМАНИЕ
Комната оснащена специальным электронным оборудованием. Трогать руками и нажимать на кнопки компьютеров могут только эксперты! Так что пусть все «левши» держатся подальше и не мешают думать работающим здесь интеллектуалам. Иначе мы вас отсюда выгоним. Пожалуйста, сидите спокойно и смотрите на мигающие огоньки.

Все, кто ходит на коктейльные вечеринки, знают, что одним из главных достижений Хомского является идея «глубинной структуры», которая, подвергшись трансформации, преобразуется в «поверхностную структуру». Когда в 1960-х годах в период развития бихевиоризма Хомский ввел эти термины, это была сенсация. Термин «глубинная структура» обозначал все глубоко скрытое, универсальное, значимое, и сразу же начались разговоры о глубинных структурах визуального восприятия, рассказов, мифов, поэзии, картин, музыкальных произведений и так далее. Я вас разочарую, если скажу, что «глубинная структура» – это лишь удобный для грамматической теории инструмент. Это не значение предложения и не универсальная черта всех языков. Хотя универсальная грамматика и абстрактные фразовые структуры кажутся неотъемлемыми частями грамматической теории, многие лингвисты – включая самого Хомского в его последних работах – склонны считать, что без глубинных структур можно и обойтись. Чтобы охладить повышенный интерес к слову глубинный, лингвисты приняли обозначение D-структура (от deep structure 'глубинная структура'). Идея, лежащая в основе D-структуры, довольно проста. Вы, наверное, помните: для того чтобы предложение было грамматичным, необходимо, чтобы глагол получил все, что он хочет, – все аргументы, перечисленные в глагольном словаре, должны появиться в предписанных им синтаксических позициях. Во многих предложениях, однако, не все требования глагола удовлетворяются. Глагол put 'поставить' требует подлежащего, дополнения и предложной группы: предложения he put the car 'он поставил машину' и he put in the garage 'он поставил в гараж' кажутся неполными. Как тогда мы можем объяснить грамматичность следующих предложений?

The car was put in the garage. 'Машина была поставлена в гараж'.
What did he put in the garage? 'Что он поставил в гараж?'
Where did he put the car? 'Куда он поставил машину?'

В первом предложении глаголу put, кажется, вовсе и не требуется дополнение, что совсем на него не похоже. На самом деле он даже противится его использованию. Предложение The car was put the Toyota in the garage 'Машина была поставлена Тойоту в гараж' звучит ужасно. Во втором предложении put также выходит в свет без дополнения. В третьем предложении отсутствует обязательная предложная группа. Значит ли это, что нам нужно завести отдельные статьи в нашем ментальном словаре для разных глаголов put и позволять ему появляться то без дополнения, то без предложной группы? Очевидно, что ответ на этот вопрос отрицательный, поскольку тогда и предложения He put the car и He put in the garage станут допустимы.

В некотором смысле аргументы, необходимые глаголу, присутствуют в этих предложениях – просто не там, где мы их ожидаем увидеть. В первом предложении (пассивной конструкции) NP the car играет роль 'поставленного'. В нормальной ситуации эта NP занимала бы позицию дополнения, но тут она оказывается в позиции подлежащего. Во втором предложении (wh-вопросе, то есть вопросе, образуемом с помощью слов who 'кто', what 'что', where 'где', when 'когда' и why 'почему') «поставленное» выражается словом what и появляется в начале предложения. В третьем предложении роль места также оказывается в начале предложения, а не после объекта, как обычно.

Простым способом объяснить такую закономерность может стать введение двух фразовых структур для каждого предложения. То, о чем мы говорили с вами все это время, фразовая структура, определяемая суперправилами, – это глубинная структура. Она служит связующим звеном между ментальным словарем и фразовой структурой. В глубинной структуре все аргументы глагола put появляются в предназначенных для них позициях. Затем трансформационная операция может «передвинуть» фразовую составляющую в любой не заполненный ранее слот на синтаксическом дереве. Там мы их и встретим в предложении. Новое дерево называется «поверхностной структурой» (сейчас оно называется S-структурой, поскольку обычная «поверхностная структура» не пользуется должным уважением). Посмотрите, как устроены глубинная и поверхностная структуры пассивного предложения:

В глубинной структуре слева NP the car расположена там, где ее хотел бы видеть глагол; в поверхностной структуре справа она расположена там, где мы действительно ее слышим. В поверхностной структуре позиция, из которой фразовая составляющая переместилась, содержит непроизносимый символ, оставшийся после передвижения, – он называется след (trace). След служит для обозначения роли перемещенного аргумента и помогает нам понять, что происходило с машиной в описываемом событии: мы можем посмотреть, какое значение имеет дополнение при глаголе put, и мы увидим, что это то, что поставили. Благодаря наличию следа поверхностная структура содержит всю информацию, необходимую для понимания смысла предложения, а исходная глубинная структура, которая была нужна только для того, что поместить слова из ментального лексикона в предложение, не играет никакой роли.

Зачем языкам нужно усложнять себе жизнь, разделяя глубинные и поверхностные структуры? Все дело в том, что приемлемость предложения зависит не только от того, доволен ли глагол (с этим отлично справляется и глубинная структура). Часто в предложении участник не только играет роль, заданную глаголом в глагольной группе, но исполняет еще одну, независящую от глагола функцию, предписанную другим «слоем» синтаксического дерева. Чем различаются предложения Beavers build dams 'Бобры строят плотины' и Dams are built by beavers 'Плотины строятся бобрами'? В глагольной группе – на уровне «кто-что-кому-сделал» – существительные играют одинаковые роли в обоих предложениях. Бобры осуществляют строительство, а плотины строятся. Однако на уровне IP – уровне отношений между субъектом и предикатом, на котором становится возможным определить истинность высказывания относительно чего-то, – существительные играют разные роли. Активное предложение сообщает нечто о бобрах, и это нечто оказывается истинным, а пассивное рассказывает о плотинах, и оказывается ложным, так как они могут строиться не только бобрами (как, например, плотина Гранд-Кули). Поверхностная структура, в которой dams 'плотины' оказывается в позиции подлежащего, также соединяет его со своим следом в исходной позиции в глагольной группе, и таким образом подлежащему удается одновременно «сидеть на двух стульях».

Способность передвигать фразовые составляющие, сохраняя за ними их исходные роли, оставляет для носителя языка со строгим порядком слов вроде английского немного свободы. Например, фразы, расположенные в самом низу синтаксического дерева в исходной структуре, могут передвигаться в начало предложения, поближе к информации, уже известной слушателю. Например, если комментатор хоккейного матча описывает, как Невин Маркварт набирает скорость, он может сказать: «Маркварт атакует Гретцки!!!» Однако если до этого комментатор описывал действия Уэйна Гретцки, то он бы скорее сказал: «Гретцки атакован Невином Марквартом!!!» Более того, в предложениях с пассивным причастием допустимо вовсе оставить незаполненной позицию подлежащего, имеющего роль деятеля, что помогает в тех ситуациях, когда необходимо избежать упоминания деятеля, как в уклончивом признании Рейгана: Mistakes were made 'Были допущены ошибки'.

Что грамматике удается хорошо, так как это закреплять за участниками разные роли в разных ситуациях, как это было в примере с хоккейным матчем. В таких wh-вопросах, как What did he put [trace] in the garage? 'Что он поставил [след] в гараж?', NP what 'что' живет двойной жизнью. В области VP «кто-сделал-что-кому» позиция следа указывает, что эта единица имеет роль поставленного объекта. На верхнем уровне структуры – в области «что-о-чем-говорится в предложении» – слово what указывает на то, что целью предложения является попросить слушателя предоставить информацию о чем-то. Если бы логика попросили выразить смысл этого предложения, то он бы сделал примерно так: "For which x, John put x in the garage" 'Для некого x верно, что Джон поставил x в гараж'. Если такие операции передвижения совместить с другими сложными синтаксическими компонентами, как в примерах She was told by Bob to be examined by a doctor 'Боб ей велел обследоваться у доктора', Who did he say that Barry tried to convince to leave? 'Кому он сказал, что Барри пытался убедить их уйти?' или Tex is fun for anyone to tease 'Всем нравится дразнить техасца', то синтаксические составляющие взаимодействуют так хитроумно, что распознавание значения предложения напоминает сложную и точную работу швейцарских часов.

Можно сказать, что я на ваших глазах препарировал синтаксис, и надеюсь, что вы отнеслись к этому куда более благосклонно, чем Элиза Дулитл и Джек Кед. По крайней мере, мне бы хотелось, чтобы вас впечатлило, насколько синтаксис похож на «орган крайней степени совершенства и сложности» в дарвиновском смысле. Синтаксис действительно устроен сложно, но у этой сложности есть свои основания: наши мысли еще сложнее устроены, но устройство нашего речевого аппарата ограничивает нас произнесением только одного слова в единицу времени. Науке теперь удается взламывать прекрасно разработанный код, используемый нашим мозгом для передачи сложных мыслей в виде слов и их комбинаций.

Синтаксические открытия важны и по другой причине. Грамматика обоснованно опровергает эмпирическую теорию, согласно которой источником информации могут служить только чувства. Следы, падежи, Х-штрихи и другие неотъемлемые компоненты синтаксиса не имеют цвета, запаха и вкуса, но они или что-то похожее на них являются частью нашей мыслительной деятельности. У продвинутого программиста все, что было только что сказано, не вызовет удивления. Невозможно написать мало-мальски разумную программу, не определив вначале переменные и структуры данных, которые не всегда совпадают с тем, что дается на входе и получается на выходе. К примеру, графическая программа, которая должна помещать изображения треугольников внутрь круга, не запоминает, на какие кнопки нажимал пользователь компьютера, когда рисовал эти фигуры, поскольку те же фигуры могут быть нарисованы в другой последовательности или с помощью другого устройства, например компьютерной мыши или светового пера. Программа не будет запоминать и точки, которые должны быть подсвечены, чтобы нарисованные фигуры были видны на экране, поскольку пользователь может захотеть передвинуть круг, оставив треугольник на прежнем месте, или сделать круг больше или меньше, а длинный список точек, хранящийся в программе, не позволит ей понять, какие точки являются частью круга, а какие – частью треугольника. Напротив, программа запомнит формы фигур в более абстрактном виде (например, в виде взаиморасположения нескольких точек для каждой фигуры), и этот формат не отражает ни то, что было введено в программу пользователем, ни то, что получится в результате работы программы, однако в случае необходимости его можно будет легко перевести в обе стороны.

К разработке грамматики, программного обеспечения нашей мыслительной деятельности, предъявлялись, видимо, те же технические требования. Хотя психологи, находясь под влиянием эмпиризма, считают, что грамматика отражает команды, данные речевым органам, мелодии звуков речи или ментальные сценарии того, как взаимодействуют люди и предметы, я думаю, что все эти предположения не верны. Грамматика – это правила, позволяющие связать слуховые, речевые и мыслительные органы, три абсолютно разные системы. Она не может быть частью одной из них – она должна иметь собственную абстрактную логику.

Идея о том, что человеческий разум устроен так, что должен использовать абстрактные переменные и структуры данных, считалась (а в некоторых кругах до сих пор считается) шокирующей и даже революционной, поскольку ребенок во время своего развития напрямую не сталкивается с чем-то подобным. Некоторые грамматические механизмы должны быть заложены в нас с рождения, нечто, позволяющее детям понимать шумы, которые они слышат от своих родителей. Синтаксис всегда имел особое значение для психологов, поскольку в синтаксисе проявляется сложное устройство нашего мышления, не связанное с обучением – обучение само является результатом сложного устройства нашего разума. Это и есть настоящая новость.

1.Имеются в виду варианты образования форм множественного числа слова walkman 'плеер': walkmans, как у большинства существительных в английском языке, или walkmen, по аналогии с man 'мужчина' – men 'мужчины', fireman 'пожарный' – firemen 'пожарные'. – Прим. пер.

2.Ср. также названия других групп животных: a parliament of owls – букв. 'парламент сов', a convocation of eagles – букв. 'заседание орлов', a pride of lions, прайд, – букв. 'гордость львов'. – Прим. пер.

3.Ребенок образовал форму прошедшего времени от глагола hold по модели с добавлением суффикса -ed, свойственной большинству глаголов в английском языке. Однако hold – неправильный глагол, формой прошедшего времени которого является held. – Прим. пер.

4.Standard Social Science Model.

5.Все лингвистические, биологические и когнитивные термины, которые я использую в этой книге, описаны в Глоссарии на с. 475–487.

6.Frog 'лягушка'. – Прим. пер.

7.Knock on the head 'ударить по голове'. – Прим. пер.

8.Ср. англ. Chinese 'китайский язык', Japanese 'японский язык' или фр. la langue anglaise 'английский язык', la langue française 'французский язык'. – Прим. пер.

9.Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес. Сквозь Зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье / Пер. Н. М. Демуровой; коммент. М. Гарднера. – М., 1978.

10.Правильно построенный вопрос должен выглядеть как Is there a snake in the picture? – Прим. пер.

11.Variety is the spice of life 'Разнообразие – острота жизни' (У. Каупер). – Прим. пер.

12.– ed – суффикс прошедшего времени, -s – глагольный суффикс, указывающий на согласование с подлежащим 3-го лица единственного числа, or – 'или', be – 'быть', the – определенный артикль, указывающий на то, что слушающему известен объект, о котором идет речь (ср. этот, тот). – Прим. пер.

13.Не существующее в английском языке слово. – Прим. пер.

14.Самым продуктивным способом образования множественного числа в английском языке является добавление суффикса -s, имеющего также вариант -es, использующийся, если слово оканчивается на шипящие или свистящие согласные (–s, -z, -ch, -sh и др.). – Прим. пер.

15.Пациентка добавила суффикс, используемый для образования абстрактных существительных от прилагательных (например, happy 'счастливый' – happiness 'счастье'). – Прим. пер.

16.Оруэлл Дж. 1984. Скотный двор / Пер. В. П. Голышева, С. Э. Таска. – М.: АСТ, 2017. – Прим. пер.

17.Уорф Б. Л. Наука и языкознание / Пер. Л. Н. Натан // Новое в лингвистике. Т. 1. – М.: Издательство иностранной литературы, 1960. С. 183–198.

18.Snow 'снег' + drizzle 'мелкий дождь'. – Прим. пер.

19.To him read вместо to read him 'читать ему'. – Прим. пер.

20.В русском – несогласованных деепричастий: Sitting on the bench, the sun disappeared 'Сидя на скамейке, солнце скрылось'. – Прим. пер.

21.Марк Твен. Собр. соч. в 8 т. Т. 7 / Пер. Н. Бать. – М.: Правда, 1980.

22.Стихи – перевод Д. Г. Орловской. Цит. по: Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес. Сквозь Зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье / Пер. Н. М. Демуровой; коммент. М. Гарднера. – М., 1978.

23.Фрейн М. Оловянные солдатики / Пер. Н. Евдокимова. – М.: Мир, 1969.

24.Генрих VI. Часть вторая / Пер. Е. Бируковой // Шекспир У. Полное собрание сочинений: В 8 т. / Под общей ред. А. Смирнова и А. Аникста. – М.: Искусство, 1957. Т. 1. С. 191–310.

25.Здесь и в некоторых примерах далее русский язык допускает оба порядка слов. В английском языке это не так. Для русского языка более естественным и нейтральным является порядок слов, при котором соблюдаются все правила, описанные в этом разделе. – Прим. пер.

26.ZP*, X

27.A Mouse – of a mouse – to a mouse – a mouse – O mouse! – Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.