Kitobni o'qish: «Мыслящие машины Дженсена Хуанга: История Nvidia и мировой ИИ-революции»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Кульнева

Редактор: Ахмед Новресли

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Деркач

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Биткова, Елена Аксёнова

Верстка: Кирилл Свищёв

Фото на обложке: Chesnot / Getty Images

© 2025 by Stephen Richard Witt

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается Джейн

Добивайся даже того, что кажется невозможным.

МАРК АВРЕЛИЙ

Предисловие

Эта история о том, как небольшая компания, выпускающая оборудование для видеоигр, смогла вырваться в лидеры и стать самой крупной и дорогой корпорацией в мире. Эта история об одном упорном предпринимателе, который в течение тридцати лет продвигал свое революционное видение развития вычислительной техники и в итоге стал одним из богатейших людей планеты. Эта история – о революции в производстве микросхем, которую произвела небольшая группа инженеров, бросившая вызов Уолл-стрит. И это история о рождении искусственного интеллекта нового, пугающего уровня, влияние которого на человечество пока невозможно оценить.

В центре этого повествования – неординарная личность: энергичный, непредсказуемый, гениальный и невероятно преданный своему делу человек. Его зовут Дженсен Хуанг, и он уже тридцать два года занимает пост генерального директора – дольше, чем кто-либо из руководителей технологических компаний, входящих в индекс S&P 500. Дженсен – провидец, понимающий механизмы работы микроэлектроники на глубочайшем уровне. Он видит ее нынешние возможности и понимает, как она будет развиваться завтра. Он не всегда побеждает, но если побеждает, то по-крупному: его ставка на искусственный интеллект в то время, когда технология только зарождалась, стала одной из лучших инвестиций в истории Кремниевой долины. Сегодня компания Хуанга Nvidia стоит больше 3 триллионов долларов, конкурируя с Apple и Microsoft.

Дженсен обаятелен, остроумен, ироничен и порой противоречив. Он любит надевать маску комической невозмутимости. Мы встретились в 2023 году за завтраком в его любимой закусочной Denny's. Именно здесь тридцать лет назад Хуанг разработал бизнес-план Nvidia. Он заказал семь блюд, в том числе сэндвич Super Bird и стейк в панировке. «Знаете, когда-то я мыл здесь посуду, – сказал он официантке. – Но я очень старался, ну просто очень, и стал помощником официанта».

Дженсен родился на Тайване, в возрасте десяти лет переехал в Соединенные Штаты. Закусочная Denny's сыграла важную роль в его ассимиляции: в юности, работая там, он перепробовал все блюда меню. Однако, признается Дженсен, отчасти он до сих пор воспринимает окружающий мир как чужой. «В душе ты остаешься иммигрантом, – говорит он. – Внутри я все еще китаец». В 1993 году, когда ему было тридцать, он стал соучредителем Nvidia (произносится как «Энвидиа») и первоначально сосредоточился на новом рынке графических процессоров для видеоигр. Видеокарты компании быстро завоевали популярность: многие их устанавливали в ПК, зачастую собранных в прозрачных корпусах, в которых было хорошо видно стильное оборудование Nvidia.

В конце 90-х годов, стремясь улучшить графику в играх серии Quake, Nvidia внесла небольшое, но революционное изменение в архитектуру своих процессоров. Теперь они могли решать несколько задач одновременно. Этот подход, известный как метод параллельных вычислений, на тот момент был крайне смелым. «До нас попытки внедрения технологии параллельных вычислений были безуспешными, – вспоминает Хуанг, перечисляя названия забытых стартапов. – В буквальном смысле. Все, кто пытался сделать на этом бизнес, потерпели крах». Но Хуанг оставался верен своему нетрадиционному подходу и более десяти лет бросал вызов Уолл-стрит. Он искал клиентов за рамками геймерской среды, в сферах метеорологии, радиологии и глубоководной геологоразведки – везде, где требовались значительные вычислительные мощности. Курс акций Nvidia в то время был нестабильным, и Хуангу приходилось отражать атаки корпоративных рейдеров, чтобы сохранить компанию.

Он продолжал придерживаться той же технологической стратегии, годами неся убытки, пока в 2012 году группа ученых-новаторов из Торонто не приобрела две игровые видеокарты, чтобы использовать их для обучения искусственного интеллекта нового типа – нейронных сетей. На тот момент мода на нейронные сети, имитирующие структуру мозга, уже прошла, и большинство исследователей считали их устаревшей игрушкой. Однако увидев, с какой скоростью сети обучаются на его платформе параллельных вычислений, Хуанг поставил на карту успех всей компании, сделав ставку на этот неожиданный симбиоз технологий. Теперь ему нужно было добиться, чтобы две недооцененные технологии, использование которых ранее не привело к большому успеху, начали работать вместе.

Когда эта рискованная ставка сработала, стоимость Nvidia выросла в сотни раз. За последние десять лет компания прошла путь от продажи игровых аксессуаров по 200 долларов до поставок многомиллионных суперкомпьютеров, занимающих целый этаж. Сотрудничая с лидерами отрасли, такими как OpenAI, Nvidia в течение десяти лет ежегодно в десять раз увеличивала производительность платформ для глубокого обучения нейросетей. Все ведущие приложения искусственного интеллекта¹ – Midjourney, ChatGPT, Copilot – разработаны на машинах Nvidia. Именно этот десятимиллиардный прирост вычислительной мощности сделал возможным современный бум ИИ.

Став практически монополистом в сфере компьютерного оборудования, Хуанг сейчас, пожалуй, является самым влиятельным человеком, работающим в сфере разработки искусственного интеллекта. Безусловно, он заработал на этом больше денег, чем кто-либо. Его бизнес-модель больше всего напоминает первого миллионера Калифорнии Сэмюэля Браннана, знаменитого торговца инструментами для золотоискателей, который жил в Сан-Франциско в середине XIX века. Только вместо лопат Хуанг продает процессоры для обучения искусственного интеллекта стоимостью 30 000 долларов каждый, содержащие по 100 миллиардов транзисторов. Очередь на его новое оборудование растянулась более чем на год, а на китайском черном рынке его новые процессоры продаются вдвое дороже.

Однако Хуанг мыслит не как предприниматель, а как инженер, планируя простые шаги для достижения сложных целей и таким образом достигая невероятных результатов. «Я делаю все возможное, чтобы не обанкротиться, – сказал он мне за завтраком. – Изо всех сил стараюсь не допустить провала». Хуанг полагает, что развитие ИИ ведет к переосмыслению базовой архитектуры цифровых вычислений, не менявшейся практически с 1960-х годов, с момента своего появления. «Глубокое обучение – это не просто алгоритм, – объясняет он. – Это метод, принципиально новый способ разработки программного обеспечения».

Это новое программное обеспечение обладает поистине удивительными возможностями. С его помощью компьютер может разговаривать, писать эссе для колледжа, решать сложные математические задачи, ставить медицинские диагнозы и даже вести подкасты наравне с людьми. И эти возможности растут с увеличением производительности и, кажется, никогда не достигнут предела. Вечером накануне нашего совместного завтрака я смотрел видео, где робот с подобным программным обеспечением с интересом разглядывал свои руки, как будто что-то осознавая, а затем сортировал разноцветные блоки. Меня пробрала дрожь: показалось, что конец человечества близок. Услышавший о моих опасениях Хуанг отмахнулся от меня, заворачивая сосиску в блинчик. «Я знаю, как это работает, поэтому не вижу в этом ничего особенного, – сказал он. – Это ничем не отличается от работы микроволновки». Я попытался убедить его в том, что автономно работающий робот опаснее микроволновой печи, но Хуанг ответил, что технологии никогда его не пугали. «Это же просто обработка данных, – сказал он. – Есть множество других вещей, о которых стоит переживать».

К чему все это приведет, можно только догадываться; многие технические специалисты действительно считают, что развитие ИИ может создать прямую угрозу для человечества (в том числе те ученые из Торонто, которые первыми создавали ИИ на платформе разработок Хуанга). Хуанг отвергает их опасения. Для него развитие ИИ – это прогресс в чистом виде, способный привести к новой промышленной революции. Он не терпит возражений, и мало кто решается с ним спорить. («Общаться с Дженсеном – все равно что совать палец в розетку», – сказал руководитель одного из подразделений его компании.) Но сотрудники восхищаются им: думаю, они прыгнули бы за ним с обрыва, если бы он сказал, что там впереди открываются новые рыночные возможности.

В мае 2023 года сотни лидеров отрасли подписали заявление, в котором опасность неконтролируемого развития ИИ приравнивалась к угрозе ядерной войны. Хуанг его не подписал. Некоторые экономисты, отмечая, что промышленная революция привела к сокращению поголовья лошадей в мире, задались вопросом, не уменьшится ли население планеты из-за ИИ. «У лошадей ограниченные карьерные возможности, – сказал Хуанг. – Например, они не могут печатать». В конце завтрака я высказал опасение, что вскоре мне придется загружать свои заметки в нейросеть и смотреть, как она преобразует их в блестящую, идеально структурированную прозу. Хуанг не исключил такой возможности, но заверил, что у меня еще есть несколько лет до моего «момента Джона Генри»². «Сначала это затронет авторов художественной литературы», – сказал он, оставив официантке 1000 долларов чаевых, и поднялся из-за стола, заставленного тарелками с наполовину недоеденной едой.

Я никак не мог уловить суть личности Хуанга: он показался мне едва ли не самым сложным человеком, с которым я общался в моей журналистской практике. Он ненавидит говорить о себе и однажды после очередного моего вопроса буквально сбежал. До того как я получил заказ на эту книгу, я уже писал о нем для журнала The New Yorker. Хуанг сказал, что не читал эту статью и не собирается. Когда ему сообщили, что я пишу книгу о нем, он ответил: «Надеюсь умереть раньше, чем она выйдет».

Тем не менее Хуанг очень помог мне в создании этой книги, познакомив со многими людьми, поделившимися ценной информацией. Я побеседовал почти с двумя сотнями человек, включая его сотрудников, сооснователей компании, конкурентов и нескольких давних друзей. Образ симпатичного, слегка чудаковатого парня, хорошего семьянина и друга, сложившийся из этих интервью, мало походил на образ бескомпромиссного хищника, сделавшего Nvidia успешной компанией, но на самом деле в основе его амбиций лежат все те же человеческие привязанности. Он откровенно делился со мной своими страхами, рассказывал, что боится не оправдать ожидания своих сотрудников или подвести родных. Многие воспринимают богатство как мерило успеха, но Хуанг не таков; для него деньги – всего лишь страховка на черный день. Странно слышать подобное от человека, состояние которого составляет 100 миллиардов долларов.

Конечно же, Хуангом движут не только его страхи. Он действительно заворожен неограниченными возможностями, которые открывают его технологии. Когда он впервые занялся проблемой параллельных вычислений, у него и в мыслях не было, что он станет первопроходцем в области развития ИИ, но с появлением нейросетей он сразу включился в работу над ними, стремясь максимально ускорить их обучение. Даже самые большие оптимисты в этой области призывают к осторожности: например, создатели OpenAI заявляют, что их миссия – предотвратить катастрофу. И только Хуанг убежден, что развитие ИИ принесет только благо, и это убеждение побуждает его работать по 12–14 часов в день без выходных даже после трех десятилетий, проведенных на посту генерального директора.

Хуанг просто не может иначе, в этом его суть. Если и есть в его жизни какой-то смысл, то это постоянное развитие, рост; он все время идет вперед, опираясь на такие традиционные ценности, как трудолюбие, смелость и профессионализм. Я был удивлен, узнав, что эти качества он развивал с детства, с того времени, когда в 1973 году приехал в США без родителей и был вынужден выживать. Чтобы по-настоящему понять Хуанга, начинать нужно не с изучения его работы в закусочной Denny's и не с созданных им технологий, а с той самой бедной сельской школы.

Часть I

Глава 1
Мост

Шел к концу 1973 год. Десятилетний Дженсен Хуанг каждое утро отправлялся из общежития в непростой путь – в школу. Уроженец Тайваня, выросший в Таиланде, он лишь недавно оказался здесь, в глубинке штата Кентукки. Дорога вела вниз по холму к речной долине, окруженной лесом. Чтобы попасть в школу, Дженсену нужно было перейти реку по шаткому подвесному мостику. Многие доски в настиле отсутствовали, и сквозь прорехи был виден стремительный холодный поток.

Дженсен был смышленым и прилежным учеником, и ему удалось перескочить через класс, из четвертого сразу в шестой. Неудивительно, что в шестом классе он был самым маленьким, тем более что даже для своего возраста был мелок. Он не слишком хорошо владел английским и был единственным азиатом в школе. С ним учились дети работников табачных ферм и шахтеров – практически все белые, многие из очень бедных семей. В некоторых домах даже не было водопровода.

Дженсен Хуанг вместе со старшим братом Джеффом приехал сюда в середине учебного года. Их родители остались в Таиланде. Мальчики поселились в баптистском интернате Онейды, но Дженсен был слишком мал, чтобы там учиться, и его отдали в местную начальную школу. В первый день директор, представляя Дженсена одноклассникам, сказал: «Встречайте нового ученика. Он из далекой страны, но невероятно умен». Это стало сигналом для школьных хулиганов. «Он был идеальной мишенью», – вспоминает его одноклассник Бен Бэйс.

До появления Дженсена объектом издевательств был сам Бэйс. Как и Дженсен, он был небольшого телосложения и хорошо учился. Нередко его запирали в шкафчике в раздевалке, иногда он сидел там часами. Но теперь у хулиганов появился новый объект для травли, к тому же азиат (а у многих мальчишек отцы или старшие братья воевали во Вьетнаме). «Всех китайцев тогда называли исключительно узкоглазыми, – рассказывал мне Дженсен в стерильной переговорной во время нашей первой беседы. Его лицо при этом оставалось бесстрастным. – Мы слышали это в свой адрес постоянно».

Задиры преследовали его не только в школе. Они толкали его в коридоре и гоняли на школьной площадке. Но любимым местом издевательств был мост. Дженсену приходилось переходить по нему в одиночку, и даже без хулиганов это было достаточно опасно. А они, когда он оказывался посреди моста, выскакивали из засады по обеим сторонам реки и начинали раскачивать шаткий мост, пытаясь сбросить Хуанга в реку. «Но его это как будто вообще не волновало, – рассказывает Бэйс. – Словно это было развлечение».

Бэйс и Дженсен быстро подружились. Несмотря на плохое знание языка, Дженсену легко давалась учеба, и вскоре он обошел Бэйса, став лучшим в классе. Он прекрасно рисовал и научился очень аккуратно писать, хотя и исключительно заглавными буквами. Кроме того, он научил Бэйса давать отпор хулиганам. Местные мальчишки судили о китайцах по фильмам с Брюсом Ли. Дженсен пустил слух, что владеет боевыми искусствами, но его блеф быстро раскрыли. Однако неумение драться он компенсировал решимостью, вступая в драки с обидчиками, многие из которых были крупнее него. Бэйс утверждал, что никому не удавалось побить Дженсена. («Это не соответствует моим воспоминаниям», – смеется Дженсен.) Тем не менее Дженсен вдохновил Бэйса тоже давать сдачи, и постепенно их оставили в покое.

Семья Бэйса жила в крайней нищете. В ней было шестеро детей, а поскольку отец был проповедником, они часто меняли место жительства. Сейчас они обитали на краю долины в развалюхе с выгребными ямами на заднем дворе. Ничто здесь, в округе Клэй, одном из самых бедных районов США, не предвещало появления такого одаренного и независимого мальчишки, как Хуанг Дженсен.

Дженсен был средним из трех братьев. Он родился на Тайване, в Тайбэе, в феврале 1963 года. Отец работал инженером-химиком, мать преподавала в начальной школе. Родители были родом из города Тайнань, расположенного на юго-западе острова, и говорили на тайваньском диалекте хоккиен. Бо́льшую часть их жизни остров находился под внешним управлением: до 1945 года Тайвань был японской колонией. После 1949 года правительство Чан Кайши, бежавшего от захвативших материковый Китай маоистов, установило военную диктатуру.

Когда Дженсену исполнилось пять, его отец Син Тай нашел работу на нефтеперерабатывающем заводе в Таиланде, и семья переехала в Бангкок. У Дженсена осталось мало воспоминаний о Юго-Восточной Азии. Он помнит, как поджигал жидкость для зажигалок, разлив ее на поверхности бассейна у дома. Помнит обезьянку своего приятеля. В конце 1960-х отец Дженсена проходил на Манхэттене обучение в компании Carrier – пионере в области оборудования для климат-контроля³. Нью-Йорк потряс его, и вернувшись, он решил перевезти семью в США.

Готовя мальчиков к переезду, Чай Шиу, мать, начала их учить английскому языку. Она сама его тогда не знала, но не считала это препятствием. Опираясь на свой опыт преподавательской работы, она каждый вечер заставляла сыновей заучивать десять новых случайно выбранных слов. На следующий день они повторяли урок. Примерно через год она отправила всех троих сыновей в международную школу, и Дженсен начал учиться на английском языке, продолжая дома общаться с родителями на тайваньском диалекте.

В 1973 году в Таиланде начались беспорядки, и семья стала готовиться к переезду. В октябре полмиллиона протестующих вышли на улицы Бангкока с требованием отмены военной диктатуры. Правительство разогнало демонстрантов – Дженсен помнит, как по улицам ехали танки. Отец отправил Дженсена со старшим братом Джеффом в Такому, штат Вашингтон, к их дяде. Сами родители с младшим сыном остались в Бангкоке. Дядя решил отдать мальчишек в интернат и начал искать подходящее заведение, готовое принять двух тайваньских детей десяти и двенадцати лет, оказавшихся в тысячах километров от родителей. В конечном итоге он выбрал баптистский интернат в Онейде в Кентукки, скорее всего, ошибочно решив, что это престижное учебное заведение.

На самом деле это был интернат для трудных подростков. Он находился в поселке, в котором жило всего 300 человек, и был основан в 1899 году баптистским проповедником Джеймсом Андерсоном Бернсом, искавшим способ положить конец смертоносной и длительной кровной вражде, раздиравшей поселок. (Идея о создании школы пришла Бернсу после того, как ему разбили голову прикладом и бросили умирать в канаве.) К 1970-м годам в школу стали принимать даже иностранных учеников, но по большей части интернат продолжал оставаться «последней надеждой» для малолетних хулиганов.

Впервые оказавшись на его территории, братья увидели, что земля вокруг усыпана окурками. «Практически все ученики курили, и, кажется, я был единственным мальчишкой в школе, не носившим нож в кармане», – вспоминает Дженсен. Его, тогда десятилетнего, поселили в комнате с семнадцатилетним парнем. В первый же вечер тот, подняв рубашку, гордо продемонстрировал многочисленные шрамы, полученные в драках. Сосед Дженсена не умел читать и в обмен на уроки грамоты учил его отжиматься лежа. В результате Дженсен начал каждый день перед сном делать сто отжиманий, и это вошло у него в привычку на всю жизнь.

Чтобы не выделяться среди других хотя бы именами, братья Хуанг изменили их на английский манер: Джен-Чие стал Джеффом, а Джен-Сун – Дженсеном. (Младший брат Джен-Че позже взял имя Джим.) Джефф и Дженсен поддерживали связь с живущими в Таиланде родителями, пересылая звуковые письма на аудиокассетах. По воспоминаниям Дженсена, он не слишком тосковал по дому; новая жизнь казалась ему грандиозным приключением.

Летом воспитанники интерната должны были работать, чтобы компенсировать расходы на свое содержание. Джеффа отправили на табачную ферму, Дженсена оставили чистить туалеты в общежитии. «Это не было наказанием, – объясняет Хуанг. – Просто такая работа». Помимо этого, он занимался расчисткой зарослей на территории школы. Бэйс вспоминал, что не раз видел его за этим занятием по дороге в церковь. «Мы ехали мимо поля, а он носился по нему кругами с косой, воюя с сорняками», – рассказывает он.

К концу учебного года Хуанг освоился. Он стал лучшим в классе, за что получил на школьной линейке серебряный доллар. Дженсен в одиночку противостоял расистским выпадам и оскорблениям, которые иногда позволяли себе даже учителя. Когда последний звонок возвестил о конце учебного года, Хуанг, чавкая ботинками по аппалачской грязи, радостно помчался в лес в сопровождении ватаги однокашников – трудных подростков из округа Клэй.

Лето 1974 года Хуанг провел в общежитии. Каждую неделю он с другими ребятами, оставшимися здесь, с нетерпением ждал воскресного кинопоказа на канале ABC. С приближением осени Хуанг лакомился яблоками с дерева, растущего под окном. В новом учебном году он пошел в седьмой класс интерната, а Бэйс остался в государственной школе. Под защитой своего старшего соседа по комнате, закаленного в драках, Хуанг быстро освоился на новом месте. Через год его отец нашел работу в США, и братья уехали из Кентукки в Орегон, чтобы воссоединиться с семьей.

После этого Бэйс и Хуанг не виделись целых сорок четыре года. За это время Бэйс стал администратором дома престарелых, а Хуанг – одним из самых богатых людей на планете. Бэйс не был удивлен тем, чего достиг Дженсен; по его словам, он уже в детстве знал, что у Хуанга большое будущее. Их встреча произошла в 2019 году, когда Хуанг вернулся в Онейду, чтобы подарить школе новый корпус. «Он никогда не забывал меня», – говорит Бэйс.

Многим жизнь в глубинке Кентукки показалась бы тяжелым испытанием. Хуанг провел здесь два года, совсем ребенком оказавшись в 13 000 километров от родины и едва зная язык. Его дразнили, запирали, поселили в одной комнате с великовозрастным драчуном и заставляли чистить туалеты. Но он сумел постоять за себя и преуспел даже в таких условиях. «Тогда не было никакого школьного психолога, с которым можно было бы поговорить, – объясняет Хуанг. – Приходилось справляться самому».

Наверное, время смягчило воспоминания Хуанга об интернате. Приехав туда в 2019-м, он с ностальгией вспоминал уже исчезнувший шаткий мост, по которому шел в школу каждый день, ни словом не обмолвившись о том, как школьные хулиганы пытались его оттуда скинуть. Когда я спросил его о хозяйственных работах в школе, Дженсен ответил, что это научило его ценить тяжелый труд. «Конечно, если бы вы спросили меня тогда, я бы, вероятно, ответил иначе», – замечает он. В 2020 году Хуанга попросили выступить онлайн перед учениками баптистского института Онейды. Он сказал в своей речи, что годы, проведенные в школе, были одними из лучших в его жизни.

В 1976 году Хуанг поступил в среднюю школу в Алохе, пригороде Портленда, штат Орегон. Он одевался в джинсу и спортивную одежду, а волосы стриг так, что прическа напоминала мотоциклетный шлем. Учеба давалась ему легко, и Дженсен все свободнее говорил по-английски. В школе царила дружеская атмосфера, и вскоре он сблизился с группой таких же «ботаников», как и он. «Нас было трое или четверо, и мы все состояли в одних и тех же кружках: математическом, научном, компьютерном, – вспоминает Хуанг. – Ну, обычные очкарики. Подружки у меня не было».

Особый интерес для Хуанга представлял компьютерный кружок. В 1977 году школа приобрела Apple II, один из первых массовых персональных компьютеров. Хуанг был очарован этой машиной, на которой он играл в примитивную игру Super Star Trek, стреляя по клингонам, и писал свою версию игры Snake на Basic.

Помимо компьютеров, он увлекся настольным теннисом. Еще в Онейде Хуанг был одним из лучших в этой игре, но не относился к этому серьезно. Однако в старших классах он начал участвовать в соревнованиях. Его тренером стал Лу Боченски, владелец зала настольного тенниса Paddle Palace, располагавшегося в переоборудованном танцевальном зале. Дочь Боченски Джуди в 1971 году побывала в Пекине в рамках культурного обмена, но сам Хуанг никогда не играл в Азии и практиковал западный стиль.

Все лето Хуанг не выпускал ракетку из рук. Боченски был настолько впечатлен прогрессом ученика, что написал письмо в журнал Sports Illustrated, назвав Хуанга «самым перспективным молодым игроком, когда-либо игравшим в настольный теннис на Северо-Западе», хотя тот выступал на соревнованиях всего лишь три месяца. Фирменным приемом Хуанга был его дугообразный накат справа, которым он побеждал многих опытных соперников, иногда буквально бросаясь под стол, чтобы поднять, казалось бы, безнадежные мячи. Уже через год он попал в национальный рейтинг и играл в финале парного чемпионата страны среди юношей до шестнадцати лет в Лас-Вегасе. «Он освоил настольный теннис быстрее, чем кто-либо из тех, кого я встречал», – рассказывает товарищ Хуанга по Paddle Palace Джо Романоски.

Хуанг был в прекрасной форме и отличался быстрой реакцией, однако самой сильной его стороной была поразительная концентрация. Когда он ставил перед собой цель, все остальное отходило на второй план. Дженсен работал усерднее других, не терял терпения и не успокаивался на достигнутом. Он с удовольствием наблюдал, как его усердие медленно, но верно превращается в мастерство.

Хуанг стал проводить в Paddle Palace почти все свободное от учебы время. Если он не тренировался, то работал там же, драя полы по ночам, чтобы оплатить участие в турнирах. Боченски настолько доверял ему, что дал ключи от клуба, и иногда Хуанг даже ночевал в зале. Место было весьма престижное: люстры под потолком, паркетные полы, мягкие скамейки вдоль стен. На одной из фотографий можно увидеть Хуанга в возрасте лет пятнадцати в спортивных шортах и полосатых носках. Невысокий, стриженный под горшок, он сосредоточенно готовится к удару. «У него был очень агрессивный стиль игры, он постоянно находился в движении», – вспоминает Романоски.

Незадолго до окончания школы Хуанг устроился на работу в закусочную Denny's. Это известная сеть, работавшая круглосуточно и в то время славившаяся своим пережаренным кофе, порошковой яичницей и разогретыми котлетами. Ему нравилось это место. Он начал работать посудомойщиком и вскоре стал официантом. «Я понял, что лучше всего думаю, когда нахожусь в стрессовой ситуации. Когда кажется, что мир рушится, пульс у меня, как ни странно, замедляется, – говорил он позднее. – Возможно, это благодаря Denny's. Официант должен уметь справляться с потоком посетителей в часы пик. Все, кому довелось этим заниматься, меня поймут».

Работа в Denny's стала для Хуанга возможностью быстро познакомиться с американской кухней. Здесь он узнал, что такое чизбургер с беконом, хот-дог и стейк по-деревенски. Он методично перепробовал все блюда меню, а его любимым стал super bird, поджаренный сэндвич из дрожжевого хлеба с индейкой, беконом, помидорами и сыром. Иммигранту, привыкающему к новой культуре, этот незатейливый фастфуд казался квинтэссенцией Америки.

Учеба давалась Хуангу легко, он получал отличные оценки и даже вступил в Национальное общество почета⁴. Стремление к успеху не было привито родителями: по словам Хуанга, они не были требовательны и не настаивали на хорошей учебе. «На самом деле оба моих брата были отвратительными учениками», – признается он, но тут же добавляет, что вообще-то они умные парни. На вопрос, почему только он, средний сын, стремился к успеху в учебе, Хуанг пожимает плечами: «Не знаю, у меня нет ответа на этот вопрос. Я стараюсь не анализировать себя в таком контексте».

К окончанию школы Хуанг успел перескочить через класс, стать спортсменом национального уровня и при этом остаться отличником. Тем не менее он отказался от поступления в престижный колледж, выбрав местный, Университет штата Орегон. Как отмечает сам Хуанг, он не особо над этим задумывался, а родители не подталкивали его поступать куда-то конкретно. Его школьный друг Дин Верхайден пошел в Университет штата Орегон по семейной традиции, и Хуанг поступил туда за компанию. «Просто решил пойти туда же, куда и лучший друг», – говорит он.

Однако многие иначе объясняют его выбор. К семнадцати годам Хуанг успел пожить в трех странах и поучиться в пяти разных школах. Университет штата Орегон принимал более 70% абитуриентов и не входил в число лучших университетов штата, зато от родительского дома он был всего в полутора часах езды. «Он мог выбрать что угодно: университет Лиги плюща, Стэнфорд, Восточное побережье, – вспоминает один из его друзей. – Но выбрал Университет штата Орегон, чтобы быть ближе к дому».

Хуанг поступил в университет в 1980 году. Тогда там не было компьютерного курса, поэтому Хуанг выбрал электротехнику. Начальные знания в этой области стали решающими для его карьеры. Он научился проектировать электрические схемы и продолжал заниматься этим на протяжении всей карьеры. В университете он встретил и свою будущую жену.

Лори Миллс была серьезной восемнадцатилетней первокурсницей, кудрявой и близорукой. Дружелюбная и простая в общении, она всегда стремилась к порядку и хотела следовать в жизни намеченному плану: к двадцати двум годам получить профессию, к двадцати пяти выйти замуж, к тридцати обзавестись детьми. В первую же неделю занятий ее назначили в пару к Хуангу в лаборатории. «На электротехнике было примерно двести пятьдесят студентов, и из них, наверное, всего три девушки, – рассказывает Хуанг. – Причем она была самая симпатичная». Юноши соперничали за внимание Миллс, и Хуанг считал, что у него мало шансов: «Я был самым молодым на курсе, – говорит он. – И выглядел лет на двенадцать».

Не рассчитывая достичь успеха с помощью обычного флирта, Хуанг решил применить другой подход. «Я пытался произвести на нее впечатление – не внешним видом, конечно, а своим упорством в выполнении домашних заданий», – говорит он. Каждые выходные Хуанг звонил Миллс и предлагал позаниматься вместе. А в работе над «домашкой» он был хорош и говорил, что в этом его суперсила. Лори соглашалась, и оба получали отличные оценки.

В лаборатории Дженсен и Лори корпели над прямоугольными кусками пластика – так называемыми макетными платами, – паяя детали усилителей и счетных устройств. Работа была кропотливой и требовала весьма тесного контакта. Источник электричества заставлял работать различные схемы. В простых схемах электричество питало лампочки или электронные часы. Более продвинутые, собранные на транзисторах, работали как переключатели. Возможности транзисторов позволяли создавать «логические ворота», а несколько «ворот» – производить простейшие вычисления с использованием двоичного кода (1 и 0). Цепи из таких примитивных счетных устройств могли совершать более сложные математические действия. Последним этапом сборки всегда было создание замкнутой электрической цепи. Через шесть месяцев совместной работы над макетными платами Хуанг наконец пригласил Миллс на настоящее свидание. Она согласилась, и после этого они уже не расставались.

Хуанг окончил университет досрочно с высшими оценками. Его выпуск совпал по времени с кремниевой революцией 1980-х. В коммерческих логических схемах преобладали полупроводниковые элементы. Логические схемы (микросхемы) печатались на кремниевых дисках с помощью узконаправленного ультрафиолетового луча, а затем диски разрезались на крошечные квадратики, каждый из которых представлял собой отдельную микросхему.

Бум персональных компьютеров, разразившийся в 1980-х, создал огромный спрос на микросхемы (сейчас в ходу больше слово «чипы»). Способствовала этому и растущая популярность разнообразных электронных устройств. Микрочипы устанавливают в автомобили, CD-плееры, детские игрушки, микроволновки и множество других устройств. Они есть в зарядных устройствах, холодильниках, кредитных картах и электрических зубных щетках. А это изначально означало высокую потребность в квалифицированных разработчиках. Накануне выпуска Хуанг получил работу в мировой столице электроники – Кремниевой долине.

Глава 2
Крупномасштабная интеграция

Был канун Рождества 1984 года, над безлюдной горной трассой на границе Калифорнии и Орегона занимался рассвет. Тени деревьев тянулись на запад, пересекая дорогу и скользя по капоту спортивной машины, летевшей вперед. Это была «Тойота-Супра», двухдверное купе с угловатым дизайном и мощным шестицилиндровым двигателем. Автомобиль с его приподнятыми фарами напоминал дружелюбного андроида. За рулем сидел Дженсен, уверенно управлявший машиной.

Причина держаться уверенно у него была. На пассажирском сиденье сидела его невеста Лори Миллс. Накануне вечером Дженсен сделал ей предложение на рождественской вечеринке, устроенной компанией Advanced Micro Devices, где он работал сборщиком микросхем. Дженсен в возрасте двадцати лет получил работу в AMD и стартовую зарплату 28 700 долларов в год. Эта сумма казалась ему настолько огромной, что он помнил ее и спустя сорок лет. Он жил экономно и через год накопил достаточно, чтобы купить машину и обручальное кольцо.

Вечеринка AMD отлично подходила для предложения. Это была самая масштабная праздничная гулянка в Кремниевой долине. AMD арендовала конференц-центр Moscone в Сан-Франциско, предоставила счастливым сотрудникам бесплатные напитки и пригласила известные группы. В тот год рок-группа Chicago порадовала собравшихся инженеров танцевальными версиями хитов «Saturday in the Park» и «25 or 6 to 4». В 1984 году технологические компании, располагавшиеся в Кремниевой долине, были аванпостом американской экономики. Когда Дженсен начал работать в AMD, самыми дорогими компаниями США являлись старые промышленные гиганты вроде DuPont и General Electric, но через некоторое время эти монстры оказались отодвинутыми на второй план, а на фондовом рынке начали доминировать высокотехнологичные компании.

Конечно же, Лори приняла предложение, хотя даже по меркам того времени это была ранняя помолвка: Дженсену исполнился двадцать один год, двадцатидвухлетняя Лори еще не окончила колледж. Однако обоих прельщала семейная жизнь, и их браку суждено было стать предметом зависти среди знакомых. После помолвки Дженсен предложил поехать к родителям Лори, чтобы сообщить им радостную новость. Он очень сблизился с семьей Миллс, особенно с отцом Лори, добродушным американским патриархом, похожим на актера Джимми Стюарта. Родители Миллс обожали Дженсена и считали, что их дочь не могла сделать лучший выбор. Друзья шутили, что отношения Дженсена с родителями Лори были более близкими, чем с его собственными.

Несмотря на то что Хуанг был разумным и очень зрелым для своего возраста молодым человеком, у него иногда возникали довольно легкомысленные идеи: например, после шумной рождественской вечеринки отправиться посреди ночи на спортивной машине в девятичасовое путешествие по заснеженным горным дорогам. Когда встало солнце, Дженсен и Лори были в пути уже более пяти часов. Местность вокруг была пустынной и почти безлюдной: некоторые местные жители вели родословную от искателей счастья, когда-то перекапывавших окрестные холмы в поисках золота, но сейчас прииски были заброшены, а большинство из них уехали в иные края. И когда Дженсен не заметил тонкой пленки льда на шоссе и потерял контроль над автомобилем, «Тойота» пошла юзом, вылетела на обочину и перевернулась.

На мгновение Дженсен и Лори оказались вверх ногами. Затем машина с грохотом ударилась о землю и кубарем покатилась, разбрасывая вокруг дорогие детали. Она была полностью разбита, а пара оказалась зажата внутри. Лори с новеньким обручальным кольцом на пальце отделалась легким испугом, Дженсен же сильно повредил шею и был весь в крови. Вставало солнце, но было еще холодно. Прибывшим на место происшествия спасателям пришлось резать машину, чтобы вызволить Дженсена и Лори. Дженсену наложили швы, и несколько месяцев он носил шейный корсет. Когда я попросил его рассказать об этой аварии, он в первую очередь пожалел о «Тойоте»: «Потрясающая была машина».

На отношения Хуанга с Лори происшествие никак не повлияло – они, вероятно, даже сильнее сблизились благодаря совместно пережитой опасности. Пока Лори доучивалась, Дженсен вернулся на работу. В AMD он проектировал микросхемы, тогда еще на бумаге. На каждом листе отображался один слой чипа: внизу размещались транзисторы, а вверху – соединения. Закончив рисовать слой, он относил чертеж в другой отдел, где рисунок переводили на лист прозрачного цветного целлофана. Эти листы использовали для создания трафаретов, называемых фотомасками, которые затем отправляли на производство.

По каким-то причинам изготовлением фотомасок в AMD занимались исключительно китаянки. Сидя за рабочими столами, они аккуратно раскладывали цветные трафареты. Они почти не говорили по-английски, а Хуанг, родным диалектом которого был хоккиен, не знал мандаринского. Эти диалекты похожи не больше, чем немецкий и английский, но постепенно, общаясь с работницами, Хуанг начал понимать мандаринский – наиболее распространенный диалект китайского. «Я учился на слух, беседуя», – вспоминает он. Эти женщины напоминали ему мать.

Хуанг проработал в AMD два года и до сих пор тепло отзывается об этом времени. Он приобрел некоторое количество акций компании благодаря программе для сотрудников и продолжает хранить их по сей день.

В 1985 году коллега убедил его перейти в LSI Logic, инновационную фирму в Кремниевой долине, разработавшую первое программное обеспечение для проектировщиков микросхем. К середине 1980-х инженеры размещали на одном чипе сотни тысяч транзисторов, проектировать микросхемы на бумаге стало невозможно – все равно что выложить на теннисном корте лабиринт из человеческих волос. Процесс Large Scale Integration (крупномасштабной интеграции) от LSI автоматизировал разработку низкоуровневых блоков, позволяя инженерам сосредоточиться на высокоуровневой архитектуре. Со временем эта автоматизация проектирования эволюционировала в невероятно сложную систему Very Large Scale Integration (сверхкрупномасштабную интеграцию), или VLSI, которая остается базовой для большинства современных инженеров. VLSI позволяет забыть о проектировании деталей, и о разработке отдельных транзисторов можно уже не думать. Вероятно, лишь ветераны отрасли вроде Дженсена помнят, как рисовали микросхемы вручную.

Лори окончила университет в 1985 году и устроилась в Silicon Graphics (SGI) – компанию, производящую дорогие рабочие станции с 3D-графикой. SGI была одной из флагманских компаний Кремниевой долины, так что Лори поначалу зарабатывала больше, чем Дженсен. Как и AMD, SGI располагалась недалеко от шоссе US 101 – узкой дороги, протянувшейся на 40 километров от центра Сан-Хосе до кампуса Стэнфордского университета в Пало-Альто. Вдоль этого шоссе на поворотах размещались указатели на Купертино, Санта-Клару, Милпитас и Маунтин-Вью – на первый взгляд, ничем не примечательные городки, где располагались штаб-квартиры Apple, Intel, Cisco и Silicon Graphics. Здесь было сосредоточено огромное количество талантов – и сколачивались баснословные состояния. Жизнь Дженсена Хуанга оказалась намертво связанной с этим местом, и вся его карьера строилась на этом пятачке радиусом около восьми километров.

Городки эти внешне практически не отличались друг от друга. Здесь не было манхэттенского блеска, который когда-то произвел сильное впечатление на отца Хуанга. Вместо устремленных ввысь небоскребов и уличной суеты – серые невысокие строения в пересеченной скоростными магистралями низине к югу от залива, окруженные парковками, торговыми центрами и бизнес-отелями. За стеклянными фасадами трудились лучшие инженеры мира, но снаружи был лишь плотный поток машин.

Внутри здания были такими же скучными, хотя и достаточно комфортными. Офисы 1980-х представляли собой огромные помещения с громоздкими ламповыми мониторами, унылыми коврами, жужжащими люминесцентными светильниками и подвесными потолками, за которыми скрывались воздуховоды. Как правило, они были разделены перегородками на отсеки. В LSI Logic перегородки были низкими, и сотрудники прозвали офис «ямой». Хуанг пришел туда в 1985 году. Он носил большие очки, стильные часы, застегнутые на все пуговицы рубашки, узкие брюки и отличался от других лишь довольно длинными волосами. Для него «яма» была раем. Казалось, именно об этом он мечтал всю жизнь.

Как во времена занятий настольным теннисом, Хуанг быстро стал одним из лучших в LSI благодаря своей невероятной работоспособности. Его соседом по «яме» был Йенс Хорстманн, такой же инженер-электрик, приехавший из Германии на шестимесячную стажировку и оставшийся работать. Оба они были иммигрантами, примерно одного возраста и даже с одинаковыми инициалами (Jensen Huang – Jens Horstmann). Их объединяла готовность жертвовать личной жизнью и отдыхом ради решения бесконечных технических задач. «Мы не знали, что такое выходные, – вспоминал Хорстманн. – Приходили в семь утра, а в девять вечера наши девушки звонили и спрашивали, когда мы наконец вернемся домой».

Со временем Хорстманн стал ближайшим другом Хуанга. Он был харизматичным, общительным, веселым и вне работы более беспечным, чем Хуанг, обладая широким кругом интересов и дружеских связей. Однако в работе рискованные решения принимал именно Хуанг. С присущим ему усердием он в совершенстве освоил Simulation Program with Integrated Circuit Emphasis, или SPICE, – программу для моделирования интегральных схем. Вводя упорядоченный список компонентов схемы в командную строку, Хуанг получал текстовую таблицу параметров. Многие считали SPICE примитивной программой, пригодной разве что для обучения, но Хуанг с ее помощью постигал новые возможности микросхем, еще не известные никому. В ситуациях, когда большинство разработчиков говорили заказчикам LSI «Это невозможно», Хуанг отвечал: «Я посмотрю, что можно сделать».

Хуанг часами работал на симуляторе, пытаясь расположить компоненты так, чтобы получить желаемый результат. Это была кропотливая работа, выполняемая без отображения процессов на цветных мониторах и вообще без какого-либо графического интерфейса. Его сосредоточенность вызывала восхищение, но Хорстманн знал многих инженеров, которые могли так же погрузиться с головой в работу. В отличие от них, Хуанг умел выбираться из тупиков. «Другие люди, такие же умные, все равно иногда теряются, – говорит Хорстманн. – Они просто застревают в глубокой кроличьей норе. А он – нет. У него замечательная интуиция, он чувствует, когда задача заводит в тупик, и начинает искать другой путь».

Самыми взыскательными заказчиками компании LSI были дизайнеры, занимающиеся компьютерной графикой и крайне заинтересованные в новых, более быстрых графических процессорах. Чтобы удовлетворить их потребности, Хорстманн, заручившись поддержкой Хуанга, начал заключать контракты на поставку продуктов, которые LSI еще не выпустила и не факт, что смогла бы выпустить. Более опытные инженеры советовали им проявлять осторожность. «Вы понимаете, на что идете? – спрашивали они. – Если у вас ничего не выйдет, вашей карьере придет конец». «Это было так, но нас это никогда не тревожило», – вспоминает Хорстманн.

В итоге практически все, что Хорстманн и Хуанг обещали заказчикам, было сделано. Вознаграждением за решение сложных технических задач становились новые, еще более сложные. Хуанг обожал справляться с вызовами, получая удовольствие от преодоления препятствий. «У него был талант складывать один и один и получать три, – вспоминает Хорстманн. – Я имею в виду, что мы не просто делали то, чего хотели от нас заказчики, но превращали заказы в инструменты, а инструменты – в методы». По словам Хорстманна, большинство инженеров на такое не способны, у них при сложении двух единиц не всегда получается даже два. «Хорошо, если получится хотя бы полтора», – добавляет он.

В кругу друзей Дженсен и Лори считались самыми ответственными людьми. Они первыми поженились и обзавелись собственным жильем. В 1988 году пара переселилась в двухэтажный коттедж на восточной стороне Сан-Хосе, в котором были четыре спальни, гараж и патио – в нем Дженсен любил готовить барбекю. У обоих была стабильная, хорошо оплачиваемая работа в престижных компаниях, оба откладывали средства на старость. Вскоре они завели пса по имени Суши, ставшего общим любимцем. Суши отвечал хозяевам взаимностью, встречал их, радостно виляя хвостом, и носился, сбивая окружающие предметы.

Хорстманн восхищался семейными отношениями и упорядоченностью жизни Дженсена. Он также отдавал должное Лори, которая тоже была одаренным инженером. Хорстманн вспоминает, как обсуждал с ней техническую проблему, которую ему нужно было решить: микрочип клиента, расположенный на орбитальном спутнике Земли, давал сбои из-за воздействия космических лучей. Лори уже сталкивалась с подобной задачей, требующей знания не только электротехники, но и физики элементарных частиц. «Просто потрясающе, насколько глубоким и структурированным было ее мышление», – говорит Хорстманн.

Организованность Хуангов имела обратные стороны: их трудно было назвать общительными. Они непрерывно работали, редко куда-то выбирались и практически не общались ни с кем вне круга специалистов по полупроводникам. Хорстманн вспоминает, как познакомил Дженсена с приятелем, владевшим крафтовой пивоварней, что в те времена было редкостью. Дженсен был крайне удивлен: «Где ты его нашел? Как так получилось?» Создавалось впечатление, что у Хуанга не было ни одного товарища за пределами мира высоких технологий.

Дженсен быстро продвигался в LSI по карьерной лестнице. Параллельно он учился на вечернем отделении в Стэнфорде, чтобы получить магистерскую степень по электронике. Из-за загруженности на работе учеба растянулась на восемь лет. На своем автомобиле Дженсен колесил по Кремниевой долине, перемещаясь между университетом на западе, домом на востоке и офисом в центре и наматывая круги по шоссе 101. К тому времени, когда он в 1992 году получил диплом, многое из того, что он изучал, уже устарело.

Благодаря работе в LSI Дженсен познакомился с Крисом Малаховски и Кёртисом Примом – разработчиками микросхем из компании Sun Microsystems. Sun, как и SGI, выпускала мощные профессиональные рабочие станции. Прим с Малаховски были очень требовательными заказчиками, их заявки зачастую ставили в тупик менеджеров по продажам. «LSI пришлось потрудиться, чтобы найти для нас самого компетентного и нестандартно мыслящего инженера, – вспоминает Малаховски. – Им оказался Дженсен».

Малаховски, Прим и Хуанг составили отличную команду. Прим мыслил схемами, представляя путь электрического сигнала в цепи устройства. Малаховски увлекался автомобилями и легкими самолетами и был прирожденным механиком, способным воплотить в реальность любые идеи Прима. Хуанг со стороны LSI обеспечивал поставку компонентов, необходимых для внедрения разработок в массовое производство.

Самым необычным в этой троице был Прим. Его внешность полностью соответствовала образу гениального ученого и была бы находкой для физиономиста. Очень высокий лоб, изогнутые брови и постоянно блуждающий даже во время беседы взгляд прищуренных глаз придавали ему вид человека не от мира сего. Его речь напоминала нескончаемую техническую лекцию: он словно проводил экскурсию по миру электронных схем, то и дело останавливаясь, чтобы подчеркнуть важные детали. Как правило, то, о чем рассказывал Прим, существовало лишь в его воображении, но он как будто не замечал этого и не волновался о том, понимают ли его окружающие.

Прим пришел в инженерное дело непрямым путем. Он вырос в пригороде Кливленда, штат Огайо, и его мать мечтала, что сын станет профессиональным виолончелистом. Прим шел к этому несколько лет, пока в старших классах не попал в музыкальный лагерь в Северной Каролине. Там его посадили на последнее место во втором составе оркестра. «Я вдруг осознал, что максимум, что мне светит, – карьера преподавателя музыки в школе», – признается Прим. Он бросил виолончель и увлекся компьютерами, а по окончании Политехнического института Ренсселера в штате Нью-Йорк оказался в Кремниевой долине. Здесь его эксцентричность воспринималась вполне терпимо – по крайней мере поначалу.

Малаховски отличался более практическим складом мышления и умел обращаться с инструментами. Крепкий, широкоплечий уроженец Нью-Джерси, он был доброжелателен и характеризовал себя как «волосатика», который любит пиво и беззаботные вечеринки. К концу 1970-х он был уже аккуратно подстрижен, но сохранил грубоватую непринужденность и манеру громко смеяться. Для Малаховски компьютеры были не абстрактными вычислительными устройствами, а реальными железными машинами. Образно говоря, если Прим разрабатывал летный симулятор, то Малаховски сидел за штурвалом самолета.

Хуанг был на несколько лет моложе их и, хотя формально считался представителем сторонней компании-партнера, фактически выполнял в их коалиции функции менеджера. Он постоянно поддерживал связь с производством LSI, обеспечивая своевременные поставки оборудования для Sun. Все трое с ностальгией вспоминают, как здорово они работали вместе. «Никто из нас не лез не в свою сферу», – говорит Малаховски. Это необычное сотрудничество оказалось успешным лишь потому, что Прим и Малаховски доверяли Хуангу больше, чем своему начальству. «В Sun была такая внутренняя политика, что лучше не спрашивайте», – отмахивается Прим.

Хуанг избегал конфликтов и всегда был примером для подражания – работал не покладая рук, не интересовался сплетнями и справедливо оценивал вклад каждого в общее дело. Если поставки задерживались или LSI не могла обеспечить то, что обещала, Хуанг честно и понятно объяснял, что именно пошло не так и как он намерен это исправить. «Если он обещал что-то сделать, можно было не сомневаться, что сделает», – сказал Малаховски. По его словам, во всей Кремниевой долине вряд ли можно было найти второго настолько хорошего менеджера.

Если у Дженсена и был какой-то недостаток, то разве что склонность к прямоте, граничащая с резкостью. Нередко именно это привлекало к нему людей, но порой их чувства все же оказывались задеты. Он был нетерпим к тем, кто не разделял его взглядов, и, кажется, искренне не понимал, что не все готовы по 14 часов в день сидеть на работе. Однако для таких трудоголиков, как Прим и Малаховски, эти его качества были лишь еще одним свидетельством лидерских способностей.

Сотрудничество Прима, Малаховски и Хуанга в 1989 году привело к появлению Sun GX – линейки 3D-графических процессоров для рабочих станций. Подобные процессоры использовали ученые, художники-мультипликаторы и дизайнеры. С их помощью каркасные модели, состоящие из точек в пространстве, превращались в полигональные объекты, раскрашиваемые пиксель за пикселем. Сейчас результаты работы GX показались бы грубыми, но в 1989 году на громоздком ламповом мониторе в них при желании можно было увидеть будущее компьютерной графики.

Успех сотрудничества Дженсена с Sun GX привлек внимание Вилфа Корригана, основателя LSI Logic. После выхода этой линейки графических процессоров Корриган повысил Хуанга, поручив ему руководить разработкой платформы «система-на-чипе». Эта система позволяла объединить функции 3D-графики, видео– и игровых контроллеров в одной микросхеме. Технология стала популярной, и Малаховски был убежден, что Корриган видит в Хуанге будущего генерального директора LSI. «Они доверили парню в двадцать с небольшим лет возглавить целое направление! – говорит он. – Значит, заметили в нем что-то особенное».

Однако потенциал Дженсена видели и Прим с Малаховски. Они предложили руководству компании начать выпуск более дешевой версии их совместной разработки для игровых компьютеров, но, несмотря на успех Sun GX, начальство отказалось. («Мы поставляем оборудование ученым, а не геймерам», – высокомерно заявил один из боссов.) Разочарованные Прим и Малаховски решили самостоятельно создать микропроцессор для видеоигр, но боялись, что не справятся с организационной стороной, и в 1992 году пришли к Дженсену с предложением возглавить их стартап.

Дженсен оказался перед сложным выбором. Он уважал Прима и Малаховски, но у него была стабильная работа и перспективы в инновационной компании. У Прима и Малаховски не было ни бизнес-плана, ни даже названия для будущей компании – лишь примерная концепция продукта, который в Sun посчитали недостаточно прибыльным.

Кроме того, хотя оба убеждали его, что они – идеальная команда, со стороны было видно, что это не так. Малаховски и Прим постоянно спорили, причем весьма бурно. «Мы с Крисом частенько орали друг на друга», – признается Прим. Нередко эти перепалки заканчивались тем, что кто-то в бешенстве вылетал из комнаты, громко хлопая дверью. «Коллеги в команде часто спрашивали: "Что, компании конец?" – рассказывал Прим. – Но это был просто наш способ общения». Оба были крайне упрямы. Описывая Малаховски в разговоре со мной, Прим использовал инженерный термин «функция сопротивления» – противодействие потоку электричества в цепи. Услышав от меня об этом, Малаховски ответил: «Ну, не знаю, насколько долго вы общались с Кёртисом, но я бы сказал, что его пользовательский интерфейс оставляет желать лучшего».

Работа с Примом и Малаховски подразумевала бесконечные споры и специфические инженерные шутки. А у Хуанга в то время были сложности с финансами. В 1990 году у них с Лори родился сын Спенсер, а в 1991-м – дочь Мэдисон. (Суши реагировала на новых членов семьи своеобразно: пыталась вытаскивать соски у детей изо рта.) Дженсен и Лори рассчитывали, что оба продолжат работать, будут выплачивать ипотеку, однако им не удалось найти надежную няню, и в итоге Лори оставила работу в Silicon Graphics, чтобы заниматься детьми.

Крестным отцом детей Хуангов стал Йенс Хорстманн. Его жена также ушла с работы, чтобы растить детей, как и Тина, жена Криса Малаховски. Хорстманн сказал мне, что все три женщины были прекрасными инженерами. «Лично мне временами бывает стыдно перед моей семьей за то, что я так много работал один и думал только о своей карьере, – признается он. – Мы пробовали разные варианты, нанимали нянь сидеть с детьми, но из этого ничего не получилось. Наверное, стоило стараться лучше». Когда я спросил об этом Хуанга спустя годы после рождения детей, его обычно бесстрастное лицо слегка скривилось. Он явно вспомнил, как сначала попросил свою талантливую жену бросить работу, а затем, имея запас сбережений всего на шесть месяцев, сообщил, что хочет уйти из LSI ради стартапа. Но Лори поддержала его. «Она всегда верила в меня», – говорит Хуанг.

Хуанг любит рассказывать, как стремительно прошел путь от чертежника до генерального директора, представляя все как череду счастливых совпадений. «Я был технарем, получившим образование в государственном вузе, и не отличался особой амбициозностью, – сказал он в своей речи, произнесенной в 2020 году на церемонии открытия учебного сезона в интернате Онейды. – Если бы вы искали человека, способного возглавить компанию, то вряд ли выбрали меня».

Хуанг всегда скромничает, рассказывая о своей карьере, порой даже чрезмерно. Все, кто знал его в начале карьеры, говорили мне, что в той речи он был не вполне искренен. Малаховски вспоминает, что он был весьма уверенным в себе и не скрывавшим амбиций выпускником Стэнфорда. «Он рассчитывал к тридцати годам занять руководящий пост, – рассказывает Малаховски. – Я хорошо помню, как он говорил об этом за ужином у себя дома».

Ханс Мозесманн, аналитик – ветеран индустрии, который помогал в организации IPO Nvidia, вспоминает разговор с одним из бывших начальников Хуанга в LSI. Этому человеку поручили оценить работу Дженсена. Оценочный лист походил на школьный табель. Этот менеджер оставил графу с оценками пустой и просто написал: «Дженсен – превосходный сотрудник. Надеюсь, однажды буду работать на него».

Хорстманн рассказывал, что старшие сотрудники LSI были недовольны тем, что в свои двадцать лет Хуанг руководил подразделением с годовой выручкой 250 миллионов долларов и они вынуждены подчиняться этому выскочке. Чтобы сгладить трения, Корриган нанял одного из директоров Intel руководить разработкой линии продукции вместе с Хуангом. Хуанг был в бешенстве – он воспринял это назначение как политический ход. «Он построил это подразделение с нуля и считал, что его у него отобрали», – говорит Хорстманн. Возможно, это унижение стало последней каплей, заставившей Хуанга принять решение об увольнении. Пусть Малаховски и Прим порой бывали несносны, они все же были гениями, а Хуанга считали единственным кандидатом на роль руководителя стартапа – никому другому они просто не доверяли.

И все равно Хуанг согласился не сразу. Он знал, что создать успешный стартап, особенно в сфере производства оборудования, да еще рассчитанного на широкий круг пользователей, крайне сложно. Большинство подобных компаний не продвигались дальше создания прототипа, а многие не доходили и до этого. Хуанг всегда принимал решения с холодной головой, не поддаваясь эмоциям и пустым надеждам. Организация бизнеса для него была лишь очередной инженерной задачей.

Инженеры раскладывают сложные задачи на ряд основополагающих действий и принципов, которые необходимо соблюдать. Прежде чем запустить стартап, Хуанг должен был определить эти основополагающие действия и принципы, чтобы гарантировать успех. Ему нужно было изучить рынок, цепи поставок, конкурентов, необходимые технологии и спрос на продукт. Организовать опрос потенциальных клиентов, пообщаться с разработчиками игр и экспертами в области компьютерной графики. Изучить тома отчетов о состоянии индустрии за прошлые годы, выявляя на основе статистики и потребительского спроса нечто похожее на зарождающийся тренд. Иными словами, следовало проделать огромную домашнюю работу. И было лишь одно место, где он мог этим заниматься.

Глава 3
Новое предприятие

Легендарная закусочная Denny's располагалась рядом с автострадой в Сан-Хосе, ее яркая неоновая вывеска сияла как маяк среди бензозаправок и витрин. Полы внутри были покрыты лилово-бордовыми коврами, на некоторых столах тогда, в 1993-м, еще стояли пепельницы. Напротив кухни протянулась длинная барная стойка со стульями, в задней части помещения был тихий уголок, где посетители порой просиживали часами, попивая бесплатный кофе. Витрина рекламировала завтрак Grand Slam: яйцо, сосиска, бекон и блинчики всего за 3 доллара 99 центов. Закусочная работала круглосуточно.

Место встречи выбрал Хуанг. Denny's была недалеко от дома, и иногда он заходил туда с детьми. Тихая зона в задней части обычно была занята полицейскими, пьющими кофе и заполняющими отчеты. В 1993 году в Калифорнии был всплеск преступности, наибольший за всю историю штата: за год здесь произошло более 4000 убийств. Сан-Хосе, несмотря на близость богатой Кремниевой долины, не избежал этой участи.

Хуанг сидел среди полицейских, просматривая на ноутбуке материалы своих исследований. Пришедшие на встречу Крис Малаховски и Кёртис Прим не жаловали здешнюю кухню и налегали на бесплатный кофе. Хуанг старался сгладить ситуацию, болтая с официантами, заказывая блюда одно за другим и оставляя щедрые чаевые.

Компания Sun Microsystems отказалась от производства игровых видеокарт для ПК, как и бывший работодатель Лори Silicon Graphics, признанный лидер в области трехмерной графики. (Сотрудники обеих компаний в то время были заняты анимацией динозавров для «Парка юрского периода».) Нежелание крупных игроков инвестировать в игровое оборудование для ПК создало на рынке пустую нишу, которую стремились заполнить многочисленные стартапы.

Идея Малаховски и Прима заключалась в том, чтобы использовать существующие передовые технологии – те самые, с помощью которых разрабатывались компьютерные модели самолетов и динозавров, – для трехмерных игр. Для этого требовалось наладить массовое производство дешевых и производительных графических процессоров, а также разработать программное обеспечение для них. Готовое устройство должно было представлять собой видеокарту, которая устанавливалась в специальный слот на материнской плате.

Продукт назывался графическим акселератором, и на тот момент его пытались разработать как минимум 35 компаний. Хуанг опасался, что для тридцать шестой может не найтись места. Главным специалистом в мире компьютерной графики на тот момент считался Джон Педди, автор нескольких учебников по этой теме. Хуанг обратился за консультацией к Педди, чтобы получить представление о ситуации на рынке, и вскоре они стали друзьями. Хуанг постоянно звонил ему по каким-то вопросам, иногда они разговаривали до поздней ночи. Педди предостерегал, что рынок перегружен и в других стартапах трудятся многие из лучших инженеров в этой области. «Я советовал ему не ввязываться, – признается Педди, – но он сделал лучшее, что мог, проигнорировав мой совет».

На посиделках в Denny's Прим и Малаховски обычно играли роль наблюдателей. «Я сидел там ради кусочка пирога, – вспоминает Прим, – и в общем-то просто смотрел на Дженсена». Для Хуанга магической цифрой была 50 миллионов долларов – тот минимальный, по его подсчетам, годовой доход, который оправдывал бы усилия по созданию стартапа. В его ноутбуке была таблица с прогнозом доходов на ближайшие годы. Меняя значение в одной ячейке, Хуанг видел, как предполагаемый доход падает ниже 50 миллионов. Тогда он подправлял значение в другой, и сумма снова вырастала.

После нескольких встреч Хуанг решился ввязаться в эту авантюру. Вскоре Прим, Малаховски и Хуанг отправились регистрировать фирму, пока еще безымянную, к юристу Джиму Гейтеру в Пало-Альто. Гейтер, которому однажды удалось посетить 129 заседаний советов директоров за год, был в Кремниевой долине нарасхват. Троица друзей произвела на него огромное впечатление, особенно Хуанг, в котором он сразу распознал прирожденного лидера. «Я моментально решил, что никуда их не отпущу, пока они не согласятся работать со мной», – говорит Гейтер.

Гейтер обсудил с основателями организационные детали и занялся подготовкой документов. Поскольку названия у стартапа еще не было, он предложил пока обозначить его как NV – New Venture, новое предприятие. Удивительным совпадением было то, что Прим и Малаховски уже назвали свой прототип графического процессора NV1, шутя, что он, как Sun GX, заставит конкурентов «позеленеть от зависти»⁵. Прим составил список названий, обыгрывающих это сочетание букв на разных языках, включая латынь. Остановились на Nvision, пока не выяснилось, что это название уже занято производителем экологичной туалетной бумаги. Следующим в списке было Nvidia, от латинского слова invidia, что означает «зависть».

Троица вернулась в Denny's, чтобы окончательно согласовать все детали. Они решили, что Хуанг станет генеральным директором Nvidia, Прим – техническим директором, а Малаховски – вице-президентом по разработке. У всех были равные доли в компании. Пока Прим и Дженсен обсуждали подробности, Малаховски подошел к окну. Он смотрел на расположенную через дорогу закусочную Taco Bell, залитую светом люминесцентных ламп. Вид был достаточно убогий. Взгляд Криса скользнул вверх, и тут он увидел, что вверху все стекло в пулевых отверстиях.

Пораженный Малаховски отпрянул от окна и поспешно вернулся к партнерам. «Посмотрите туда! – тревожным шепотом произнес он. – Все стекло в дырах! Мне кажется, вон с того виадука стреляют по полицейским!» Прим и Хуанг отвлеклись от бумаг и, посмотрев в окно, убедились в правоте Малаховски. Они быстро оплатили счет, оставив щедрые чаевые, и отправились в более безопасное место – домой к Приму. Пройдет немало времени, прежде чем кто-то из них вернется сюда.

Таким образом, общеизвестная история о том, что Nvidia была основана в изрешеченной пулями закусочной Denny's, не до конца соответствует действительности: на самом деле документы были подписаны уже в доме Кёртиса Прима в Сан-Хосе. Тем не менее для корпоративной легенды эта история вполне годилась, и теперь место, где трое основателей собирались за чашкой кофе, украшено мемориальной табличкой. (Если захотите ее увидеть, приезжайте в закусочную; ее адрес – Сан-Хосе, Берриесса-роуд, 2484. Администрация утверждает, что уже много лет по заведению никто не стрелял.)

Завершающим штрихом в создании Nvidia было оформление уставного капитала – формальность, которую можно было выполнить, указав любую сумму. Когда основатели вернулись к Гейтеру с подписанными документами, тот просто предложил Дженсену вытряхнуть из кошелька все, что там было. Набралось около 200 долларов. В обмен на эту сумму Дженсен официально получил треть акций Nvidia; со временем это вложение оказалось весьма выгодным. Позже партнеры оплатили свои доли, и компания обрела жизнь. Свидетельство о регистрации Nvidia было выдано в апреле, примерно через шесть недель после того, как Дженсену Хуангу исполнилось тридцать. «Он чуть не пропустил свой дедлайн», – шутит Малаховски.

Типичная компания Кремниевой долины начинается в гараже. Однако Nvidia пошла наперекор этому правилу: работа развернулась в двух спальнях дома Прима, а в гараж переехала мебель из них (третью спальню Прим оставил себе). Хотя первые инвестиции появились лишь спустя несколько месяцев, выпущенный компанией процессор произвел такой фурор в индустрии, что несколько сотрудников Sun перешли в Nvidia, не побоявшись какое-то время поработать без зарплаты. Они были уверены, что позже, когда Хуанг найдет финансирование, им заплатят. «Мы верили в свою исключительность, но было приятно узнать, что в этой вере мы не одиноки», – говорит Малаховски.

Однако веру в успех Nvidia разделяли не все. Хорстманн вспоминает, как позвонила мать Хуанга, когда они пили пиво дома у Дженсена. Разговор шел на тайваньском, так что Хорстманн не понимал, о чем идет речь, но видел, что беседа становится все более напряженной. Повесив трубку, Хуанг вернулся к нему очень раздосадованный. «Ты можешь в это поверить? – возмущенно произнес он. – Мама только что сказала, что я должен бросить Nvidia и вернуться в крупную компанию».

Одну из спален в доме Прима заняла команда разработчиков аппаратного обеспечения, ранее проектировавшая микросхемы в компании Sun. В другой разместились разработчики ПО, создававшие драйверы и программный интерфейс устройств. «Офис» генерального директора располагался на первом этаже; Хуанг сидел за небольшим круглым столом рядом с кухней. Неизвестно, специально Дженсен устроился там или случайно, но это был, можно сказать, центральный перекресток дома: все, кто шел к холодильнику за напитками или едой, проходили мимо него. Впрочем, он на протяжении всей своей карьеры предпочитал находиться в центре событий, не отгораживаясь от подчиненных.

Фильм «Парк юрского периода» вышел на экраны через два месяца после основания Nvidia. Впервые удалось объединить в кино компьютерную графику с живыми кадрами так, что это выглядело правдоподобно. Для этого потребовались колоссальные вычислительные мощности: на создание трехсекундного эпизода, где тираннозавр ломает бревно, у аниматоров ушло десять месяцев. Возможности процессора NV1 от Nvidia в сравнении с этим выглядели примитивно, хотя основные различия заключались в масштабе, а не в принципе действия. «Даже современные интерактивные видеоигры и спецэффекты в фильмах по сути своей движущиеся и сталкивающиеся блоки», – говорит Педди.

Главное, к чему стремилась Nvidia на этом этапе, – чтобы NV1 заметили среди множества других новых продуктов. Для этого Прим как главный разработчик наделил процессор и программное обеспечение новаторскими функциями. Для прорисовки каркасов в NV1 применялся метод квадратичного текстурного отображения, который создавал иллюзию глубины и реализма изображений. Кроме того, Прим применил объектно-ориентированный подход в программировании, позволяющий разработчикам использовать блоки кода многократного применения. Когда я впервые задал Приму вопрос об архитектуре NV1, он говорил без остановки 27 минут. «Я хотел построить архитектуру, которая прослужит сто лет», – сказал он.

Пока Прим возглавлял разработку NV1, Хуанг занимался привлечением средств. При содействии Гейтера Nvidia удалось организовать встречи с представителями Sequoia Capital и Sutter Hill Ventures – двумя крупнейшими венчурными компаниями Кремниевой долины. Накануне презентации для Sequoia Хуанг безуспешно пытался составить бизнес-план. «Я просидел над ним всю ночь, но так ничего и не получилось, – признается он. – Да у меня и сейчас его нет».

Зато у него была поддержка основателя LSI Вилфа Корригана. Хуанг и Прим отправились в штаб-квартиру Sequoia, чтобы представить свой проект Дону Валентайну – основателю фирмы, славящемуся своей прямотой. (Любимым вопросом Валентайна к начинающим предпринимателям был: «Кому это вообще нужно?») Презентация не задалась: Хуанг сбивался, а Прим вставлял неуместные технические замечания. По завершении этой провальной встречи Валентайн отвел Хуанга в сторону. «Ну, вышло неважно, – сказал он. – Но раз уж Вилф Корриган говорит, что мне стоит вас профинансировать, то добро пожаловать в бизнес».

Sequoia и Sutter Hill выделили на развитие Nvidia по несколько миллионов долларов, получив взамен места в совете директоров. Представителем Sequoia стал Марк Стивенс, обаятельный и общительный тридцатитрехлетний менеджер, выпускник Гарварда с дипломом MBA. Место от Sutter Hill занял Тенч Кокс, еще один выпускник Гарварда на три года старше Стивенса, столь же милый и легкий в общении. Оба носили одежду от Patagonia, так что порой их путали.

Кокс и Стивенс сходятся во мнении, что их привлекал сам Хуанг как личность, а не идеи Nvidia. «Мы поддержали этих ребят, потому что они были настоящими гениями компьютерных технологий, – поясняет Кокс. – Обычно генеральные директора стараются слушать своих клиентов, но в сфере вычислительных технологий такой подход – большая ошибка, потому что порой клиенты сами не знают, что вообще возможно сделать. Они просто не понимают, какие горизонты открыты!» Кокс отмечает, что компании вроде Intel и Microsoft в определенный момент начали испытывать трудности, перейдя к традиционному управлению: «Дженсен в первую очередь был выдающимся инженером, способным видеть перспективы».

К 1994 году Nvidia снимала офис в одном из торговых центров Саннивейла и работала над NV1. Помещения выглядели неприглядно: потертые ковры, навесные потолки в пятнах от протечек, застеленная линолеумом комната отдыха. Через вентиляцию проникали запахи из ресторана китайской кухни, расположенного рядом, а туалет приходилось делить с другой компанией. Напротив офиса находился банк Wells Fargo, облюбованный местными бандитами. «Пока мы там работали, банк ограбили дважды! – вспоминает Малаховски. – Мы видели, как это происходит, прямо из окна».

Задняя часть офиса была оборудована для отдыха. Обедали сотрудники за столом для пинг-понга, за которым Хуанг время от времени устраивал мастер-класс. В другой комнате была компьютерная лаборатория, на одном из столов посреди разобранных устройств стоял портативный телевизор, подключенный к игровой системе Sega. Эта консоль, единственная, использующая метод квадратичного текстурного отображения, была любимой платформой Прима. Он был рекордсменом в большинстве игр и часто играл даже посреди рабочего дня, откинувшись на стуле и орудуя джойстиком перед девятидюймовым экраном.

Рядом с лабораторией был конференц-зал, где Хуанг устроил свой командный пункт. Он расписал на белой доске крупными буквами бизнес-стратегию компании и обозначил дедлайны для NV1. Помимо этого, Дженсен подробно нарисовал разноцветными фломастерами архитектуру микропроцессора. Места на доске ему не хватало, поэтому рисунки Хуанга постепенно переползли на стены конференц-зала. Он никогда не учился рисовать и писать каллиграфическим почерком, тем не менее его рисунки были очень аккуратными и эстетичными; хаос ему претил.

Побывать в офисе Хуанга было все равно что заглянуть к нему в мозг. Когда члены совета директоров впервые собрались в конференц-зале, на всех произвел неизгладимое впечатление начертанный Хуангом на стенах генеральный план развития Nvidia. «У него нереально красивый почерк», – замечает Кокс.

Одним из важнейших этапов в создании микропроцессора был так называемый тейп-аут – передача проектной документации прототипа на производство для изготовления первой рабочей версии. Однажды, когда запланированный тейп-аут был уже близок, Хуанг вел заседание совета и вдруг услышал ликующие голоса за стенкой. Он поспешил в лабораторию, надеясь увидеть завершенный проект первого продукта, но вместо этого обнаружил работников толпящимися вокруг игровой консоли, на которой Прим поставил очередной рекорд в игре Road Rash. Разгневанный Хуанг конфисковал приставку и отдал ее своим детям. «Дженсен всегда был самым взрослым из нас, – отмечает один из первых сотрудников Nvidia. – Даже если все вокруг были старше него, по-настоящему взрослым все равно был он».

Nvidia избрала бизнес-модель коммерческой доступности: микросхемы производились Европе, а сборкой, дистрибуцией и розничной продажей готовых плат занимался американский поставщик Diamond. Сама Nvidia осуществляла лишь проектирование и контроль качества процессоров. С приближением даты выпуска нового чипа сотрудники засиживались допоздна и лаборатория была завалена пустыми контейнерами из-под еды и конфетными коробками.

Джефф Фишер был одним из первых сотрудников, нанятых Nvidia. Именно он снимал на VHS-камеру события того дня, когда прибыли первые прототипы NV1. На зернистом видео разношерстная группа мужчин с волнением окружает небольшой чемоданчик. Затем они его открывают и видят 15 чипов в черных корпусах. Прим вскрывает плоскогубцами один из корпусов, обнажая кремниевый кристалл размером не больше ногтя. Глядя на это крошечное чудо, мужчины начинают скакать как мальчишки, подпрыгивая и размахивая руками.

На этой записи сотрудники Nvidia одеты в модные в 1990-е плотные рубашки с броскими узорами. У многих они заправлены в джинсы без ремней. Хуанг в это время был с семьей и пропустил распаковку, на видео его нет, но на одной из фотографий того времени мы видим его в круглых очках с толстой оправой, в жилете и красно-белой полосатой рубашке. Фишер вспоминает, что рубашки Хуанга всегда были накрахмалены. «На нем все было очень, очень, очень гладким», – говорит он.

Теперь Nvidia предстояло проверить полученные прототипы. Этим процессом руководил Дуайт Диркс. Диркс родился в семье фермеров-свиноводов в Миннесоте и выглядел соответствующе даже после переезда в Кремниевую долину. Это был крупный, слегка неуклюжий мужчина, носивший просторные клетчатые рубашки и свободные джинсы. У него были светлые волосы и голубые глаза, говорил он со среднезападным акцентом – но меня несколько раз предупредили, что не стоит его недооценивать.

Диркс провел с прототипом серию графических тестов, проверяя каждый кадр на наличие ошибок. Это была кропотливая работа, сходная по сложности с покадровым монтажом фильма. По окончании проверки Nvidia исправила ошибки в проекте и вновь отправила его европейскому производителю. Но Хуанг не сидел без дела. Еще до официального запуска NV1 он уже работал над NV2, заключив контракт с Sega на разработку графического акселератора для будущей консоли Dreamcast. По условиям соглашения Nvidia снабжала NV1 звуковым чипом и контроллером-джойстиком, что позволяло Sega перенести свои игры на ПК. Главным успехом стала игра Virtua Fighter, в которой мастера боевых искусств были созданы из угловатых многогранников. В рекламных роликах игры человек, состоящий из прямоугольников, как бы пролетал сквозь телеэкран.

Необходимо было выпустить процессор как можно быстрее. К 1995 году рост рынка 3D-графики превзошел самые смелые ожидания Хуанга. Это произошло в первую очередь благодаря двум игровым хитам. В сентябре 1993 года вышла Myst – хитроумный квест, действие которого разворачивалось на загадочном острове. Игра стремительно заняла первое место в списках продаж. Еще через три месяца появилась Doom, сюжет которой представлял собой смесь научной фантастики с ужасами. Герой бродил по Марсу, расстреливая чудовищ из дробовика. Концепции этих двух игр были противоположными, но обе продавались миллионами копий и заставляли геймеров штурмовать магазины, торговавшие графическими акселераторами.

Выпущенный осенью 1995 года NV1 попал на крайне насыщенный рынок. В магазинах электроники в рождественский сезон у покупателей был выбор из десятков графических процессоров разных производителей. Помимо Nvidia, это были Matrox, S3, 3dfx, Cirrus Logic и ATI. Ситуацию усложняли партнеры Nvidia: наборы микросхем Nvidia они продавали под брендом Diamond Edge, параллельно реализуя конкурирующие микросхемы 3dfx под маркой Diamond Monster.

Пестрые коробки этих устройств поражали своей безвкусицей, полки магазинов, ранее аккуратно уставленные строго упакованными модемами и принтерами, превратились в психоделический хаос. При этом продукция была отнюдь не дешевой: карта Diamond Edge на базе NV1 стоила 249 долларов, что превышало стоимость Super Nintendo. Вскрыв аляповатую коробку, можно было найти еще более аляповатую зеленую плату, усыпанную конденсаторами и микросхемами. Она выглядела хрупкой, одноразовой; впрочем, графические акселераторы на самом деле быстро устаревали и требовали замены раз в несколько лет.

Наиболее важным показателем в расчетах Хуанга было количество покупателей, готовых участвовать в этом дорогостоящем марафоне обновлений. Таких оказалось больше, чем можно было предположить. Разработчики игр, вдохновленные успехом Myst и Doom, обратили свои взоры к ПК, что освободило их от ограничений Sega и Nintendo. Именно в это время появились культовые видеоигры вроде Civilization II и Command & Conquer, завораживающие геймеров возможностями бесконечных повторных прохождений и необходимостью постоянно принимать решения, от которых зависело дальнейшее развитие сюжета. Компьютерные игры не всегда были чисто развлекательными, но теперь стали настолько притягательными, что игроки тратили на них часы и даже дни. Тот, кто не поскупился на качественную видеокарту, погружался во взлеты и падения империй и пропадал в виртуальном мире, пока картинка перед глазами не начинала плыть и в окне не занимался рассвет.

К концу года Nvidia удалось продать более 100 000 акселераторов NV1, в основном благодаря популярности игры Virtua Fighter, которая шла в комплекте. Уверенный в своем продукте, Хуанг начал активно увеличивать штат, и очень скоро в Nvidia было уже более 100 сотрудников. «Внезапно мы стали похожи на настоящую компанию, – усмехается Диркс. – Рождественская вечеринка в том году удалась на славу».

Однако в начале 1996 года обнаружились первые проблемы. Наигравшись в Virtua Fighter, пользователи обнаружили, что с другими играми NV1 справляется с трудом. Большинство разработчиков предпочитали строить 3D-объекты с помощью треугольников, а не квадратов. «В изображении не было буфера глубины, отображались только изогнутые поверхности, – рассказывает Тим Литтл, разработчик игр, работавший с NV1. – Из-за этого было очень сложно сортировать объекты на экране». Это приводило к серьезным ошибкам, когда игровые персонажи проваливались сквозь тротуар или проходили сквозь стену. В худших случаях NV1 полностью переставал взаимодействовать с Windows, вызывая печально известный синий экран смерти. «Это было катастрофой», – замечает Литтл.

Из-за ограниченного количества поддерживаемых игр продажи NV1 снизились, а недовольные покупатели начали возвращать платы в магазины. Через несколько месяцев Диркс зашел в Fry's Electronics и увидел на полках десятки броских коробок с уцененными Diamond Edge. Nvidia многократно увеличила штат и расходы на зарплату, а спрос на ее единственный продукт исчез.

Тем временем разработчики игр начали отказываться от экспериментального подхода Прима. В 1995 году, устав бороться с системными сбоями, вызванными сторонними графическими устройствами, компания Microsoft объявила о запуске собственного стандарта DirectX для игр. Этот стандарт поддерживал только изображение, строящееся из треугольников, ставя серию NV в еще более сложное положение. Несмотря на многообещающее начало, процессор NV1 оказался разочарованием.

Спустя десятилетия Прим продолжает защищать свою первую видеокарту, но двое других основателей с досадой вспоминают о ней, горько покачивая головами. (Хуанг называет NV1 «катастрофой», а Малаховски попросту «куском дерьма».) А хуже всего было то, что Nvidia строила цепочку поставок вокруг будущих версий того же устройства. Генеральный план Хуанга предусматривал выпуск на основе той же архитектуры не только NV2 для Sega, но и NV3. Теперь его аккуратно расписанную стратегию и сложные диаграммы пришлось забыть, и только чернильные пятна на доске и на стенах конференц-зала напоминали о них. «Мы все упустили, – говорит Хуанг о том периоде. – Все решения, которые мы принимали, оказались ошибочными».

Глава 4
Тридцать дней

Впервые переступив в 1996 году порог офиса Nvidia, Дэвид Кирк сразу же понял, что компания обречена. Кирк был признанным экспертом в области компьютерной графики и консультировал фирмы по всей Кремниевой долине, то есть отлично разбирался в теме. На его глазах множество стартапов, в том числе и его собственный, потерпели фиаско, и у Nvidia он сразу заметил все признаки подступающего банкротства. Сотрудники выглядели усталыми и подавленными, продукт не продавался, а якобы дружные основатели погрязли в «технических спорах», которые давно вышли за рамки чисто производственных. Кирк был настроен скептически и соглашался работать в Nvidia только при условии, что в конце каждой недели будет получать банковский чек. Он не был уверен, что очередная неделя его работы в компании не станет последней.

В Nvidia царило уныние. Незадолго до прихода Кирка Хуанг сообщил сотрудникам, что неудача NV1 будет иметь неприятные последствия. Он честно сказал, что деньги заканчиваются, а от первоначальной архитектуры NV1 придется отказаться. Единственной возможностью как-то поправить положение был разрыв с Sega и налаживание сотрудничества с Microsoft, чтобы обойти остальных производителей в создании доступной микросхемы нового образца. Увы, этот «маневр» означал, что большинство сотрудников придется уволить. Оставшаяся команда должна была трудиться на износ, пока Дженсен искал, на чем сэкономить, чтобы в рекордные сроки спроектировать, изготовить и выбросить на рынок универсальный графический акселератор.

Вслед за своим заявлением Хуанг сократил штат более чем в три раза, оставив всего 35 инженеров. Пришедшему в тот момент в компанию Кирку офис показался мрачным и заброшенным. Под люминесцентными лампами расположились ряды низких кабинок, в основном пустующих. В задней части стоял «аппаратный эмулятор» – странное громоздкое устройство, на которое Хуанг потратил последние деньги компании. Будущее Nvidia зависело от работы этой загадочной машины. Эмулятор позволял создавать и проверять виртуальные модели микросхем, пока существующие только в виде кода. Машина была огромной, работала медленно и казалась недоделанной: все ее внутренности торчали наружу, на пол вываливались клубки спутанных кабелей. Она была слишком велика, чтобы поместиться в лаборатории, поэтому пришлось освободить для нее место в комнате отдыха, потеснив стол для пинг-понга.

Хуанг рассчитывал, что эмулятор позволит исключить затратный процесс создания физического прототипа и перейти сразу к массовому производству, имея в распоряжении лишь виртуальный проект. Ни одна компания в отрасли раньше ничего подобного не делала, но это должно было сработать. Работа на эмуляторе шла круглосуточно: Диркс занимался им днем, а Кирк – ночью.

Спустя несколько недель Кирк понял, что у него появилась вторая, неофициальная роль в Nvidia: переубеждать Кёртиса Прима. Кирк был автором технологии квадратичного отображения, которая использовалась в NV1, но теперь призывал отказаться от нее. «Это была всего лишь одна из моих идей, – говорит Кирк. – У меня было полно других». Но Прим был ярым приверженцем этой технологии, и то, что Кирк, ведущий мировой эксперт в данной области, отрекся от нее, только усилило его упрямство. Он был идеалистом, не желающим идти на компромиссы в угоду финансовым интересам. «Кёртис ориентируется на конечный результат, – замечает Малаховски. – И совершенно не думает о таких мелочах, как, например, сохранение бизнеса».

Вскоре Кирк понял, что за спорами об использовании квадратичного отображения кроется нечто иное, куда более существенное: скрытое выяснение, кто главный в Nvidia. Прим как технический директор стремился полностью самостоятельно формировать технологический курс компании. Хуанг как генеральный директор хотел, чтобы покупатели перестали возвращать видеокарты в магазины. Миротворец Малаховски, казалось, вообще утратил контроль над ситуацией. К приходу Кирка проходившие ранее за закрытыми дверями споры об архитектуре процессоров превратились в громкие ссоры на глазах у растерянных сотрудников.

Многие говорят, что работать с Примом было непросто. «Мы с Кёртисом не очень ладили, – признается Кирк (выражаясь при этом более корректно, чем другие). – Он был великолепным специалистом, но не умел находить общий язык с людьми». Прим действительно был странноватым, он любил находить мудреные решения простых проблем. Одним из примеров служил его подход к проблеме спама: вместо того чтобы использовать фильтры, как все, он создавал тысячи адресов электронной почты, по одному для каждой переписки.

Но даже Прим не мог переупрямить Хуанга. Дженсен излагал свою точку зрения спокойно и рассудительно, но после этого можно было считать, что вопрос решен и точка поставлена, так что у собеседника оставалось два варианта: либо согласиться с Хуангом, либо попытаться возражать и ждать неизбежного взрыва. Те, на кого он впервые обрушивал свою ярость в присутствии коллег, были в шоке. Это был знаменитый гнев Хуанга.

Причины подобных взрывов оставались загадкой даже для тех, кто хорошо знал Хуанга. Йенс Хорстманн, его ближайший друг, рассказывает, что, пока Хуанг работал в LSI Logic, подобное за ним не наблюдалось; только заняв пост генерального директора, он стал регулярно выходить из себя. «Я никогда не забуду, как впервые увидел его в таком состоянии, – вспоминает один из сотрудников Nvidia. – Я проработал там пару месяцев, и Дженсен всегда казался обаятельным и самокритичным. И вдруг он начинает орать на глазах у сотни людей».

Наличие зрителей было важно для Хуанга: он предпочитал отчитывать сотрудников перед всеми, чтобы другие могли извлечь из этого урок. («Неудачи должны быть общими», – говорил он.) Если в выполнении проекта возникали проблемы, Хуанг требовал, чтобы ответственный за это встал и объяснил присутствующим, в чем причина. Затем он устраивал беспощадный анализ работы этого сотрудника. Такие «корпоративные ринги» нравились не всем. «Было сразу видно, кто здесь приживется, а кто нет, – говорит Диркс. – Если кто-то начинал возражать, становилось ясно, что этому человеку не место в Nvidia».

Диркс считает, что Хуанг выплескивал гнев вполне осознанно. «Он никогда не кричал на кого-то просто так, – объясняет он. – Он ждал общего собрания, чтобы у всех была возможность научиться чему-то на чужих ошибках». Однако критика Хуанга не всегда была конструктивной, иногда она сводилась к жестким словесным атакам. Один бывший сотрудник вспоминает случай, когда он провалил несущественное задание. Хуанг обратился к нему перед тремя десятками руководителей, спросив, как давно тот работает в компании и сколько получает. Сотрудник робко ответил, после чего Хуанг подсчитал общую сумму его премий за все время работы и потребовал вернуть деньги. Это было не слишком похоже на шутку. «Он говорил вполне серьезно, – сказал этот человек. – После этого я практически не спал три недели».

Наблюдать за проявлениями гнева Хуанга было почти так же неприятно, как и оказаться объектом этого гнева. Несколько сотрудников Nvidia признавались, что им было сильно не по себе, когда Хуанг распекал кого-то из коллег. По словам Кирка, Хуанг кричал на него всего один раз – когда тот попытался защитить другого человека. «Дженсен буквально пытал этого парня, я не выдержал и решил вмешаться. И в ту же секунду я превратился в мишень! Как будто ты стоишь на поле боя и оружие нацелено на кого-то другого, а ты говоришь: "Стоп, прекратите огонь!" – и тут ствол разворачивается в твою сторону».

У Прима была равная с другими соучредителями доля в Nvidia, и документы о регистрации были подписаны в его доме. Это он пригласил Хуанга возглавить компанию, хотя мог бы выбрать кого-то другого. Как отмечает Малаховски, в работе они всегда придерживались негласного правила: не вмешиваться в дела друг друга. Хуанг занимался бизнесом, Прим – технологиями. Поэтому было вполне понятно, что Прим воспринял нарушение Хуангом этого правила как предательство.

Однако у него не было реальной власти. Несмотря на то что ему принадлежало около десятой части акций Nvidia, Прим не стремился попасть в совет директоров, да его, как и Малаховски, туда и не приглашали. Хуанг убедил обоих, что только он как генеральный директор должен быть в совете, – и Малаховски с Примом, которые настолько не любили тратить время на бизнес, продажи и совещания, что предпочли нанять человека со стороны руководить компанией, покорно согласились с ним. А поскольку совет директоров держал курс на сотрудничество с Microsoft, Хуанг просто пренебрег мнением Прима. И что Прим мог с этим поделать?

Предстоял еще один болезненный разговор. Sega согласилась выплатить Nvidia миллион долларов после получения рабочих прототипов NV2. В середине 1996 года Хуанг доставил эти прототипы – единственные микросхемы в своем роде. Со всей деликатностью Хуанг сообщил Sega, что Nvidia не будет участвовать в создании консоли Dreamcast, так как планирует далее работать с Microsoft, но выразил надежду, что, поскольку прототипы поставлены, то есть условия контракта выполнены, Sega все равно заплатит, иначе Nvidia обанкротится. «Надо сказать, учитывая обстоятельства, они восприняли это довольно хорошо», – говорит он.

Деньги, полученные от Sega, Хуанг использовал для покупки эмулятора. Это были последние средства Nvidia. К тому времени в Nvidia уже начали сортировать неоплаченные счета по срочности. Сначала платили поставщикам, затем коммунальным службам и в последнюю очередь сотрудникам. Но, что бы ни случилось, Хуанг был полон решимости выплачивать зарплату до того дня, когда отключат электричество.

Использование эмулятора было отчаянной авантюрой. Если бы хоть один из миллионов транзисторов новой платы NV3 был спроектирован неправильно, компания разорилась бы. Но Хуанг никогда не боялся рисковать. Большую часть жизни он стремился быть первым – в учебе, в спорте, в карьере. Но теперь Дженсен на своей шкуре испытал, каково это – быть последним. Глядя на длинную очередь опередивших его конкурентов, Хуанг осознал, что последнее место чем-то даже лучше середины. Компания, которой нечего терять, может делать что угодно. Например, пробовать обходные пути, которыми не решались пойти другие.

Разумеется, тем, кто трудился на эмуляторе, последнее место в гонке не казалось таким уж привлекательным. Видеоигры тех лет передавали изображение с частотой около 30 кадров в секунду, создавая иллюзию движения. Однако эмулятор позволял все сделать наоборот: он мог показывать один кадр в 30 секунд, разрушая иллюзию движения. Под руководством Диркса инженеры раз за разом просматривали демонстрационный ролик на этой мучительно медленной скорости. Анализ длился недели, но со временем эмулятор доказал свою полезность. «Нам удалось сократить обычный двенадцатимесячный цикл разработки примерно до трех месяцев», – рассказывает Диркс.

Когда дневная смена Диркса заканчивалась, его сменял Кирк. Часто он оставался в офисе ночью один и снимал стресс, стреляя из пластикового пистолета и побивая на Sega рекорды Прима в шутере Virtua Cop. «Как только ты понимаешь механику игры, становится ясно, как ее пройти, – говорит Кирк. – А заодно можно было побесить Кёртиса». По мере того как эмуляция близилась к завершению, напряжение между Хуангом и Примом нарастало. Прим вспоминает, как они однажды схлестнулись прямо в коридоре из-за какого-то технического вопроса. «Я сказал Дженсену, чем ему следует заняться, а он стал орать о том, что ему приходится делать, – вспоминал Прим. – В тот момент я осознал, насколько одиноким он себя чувствует».

Еще одним преимуществом позднего выхода на рынок было то, что легко было предвидеть действия конкурентов. Чтобы привлечь внимание, они предоставляли бета-версии своих продуктов СМИ и профильным интернет-сайтам. Кирку удавалось задействовать свои связи и выяснить, на что способна продукция конкурентов. Поскольку Nvidia решила пропустить стадии изготовления прототипов и публикации предварительных обзоров, времени хватило, чтобы внедрить такие же возможности в NV3.

Тейп-аут для NV3 был завершен в начале 1997 года. Отправив чертежи в Европу для запуска производства графических процессоров, три десятка сотрудников Nvidia собрались отпраздновать это событие за кружкой пива в соседнем торговом центре. Дженсен произнес тост, но, как он признавался позже, в тот момент совершенно не был уверен в успехе NV3. «Вероятность была пятьдесят на пятьдесят, – сказал он мне, – но нам было все равно, мы и так уже были фактически банкротами». Пока шло производство чипов, Дженсен предложил Кирку постоянную работу и выплатил невероятно щедрую компенсацию акциями. Хотя это и означало работать под началом Кёртиса Прима, Кирк решил, что человек в здравом уме не должен от такого отказываться. Хуанг придумал для него должность руководителя исследовательских работ.

Долгожданные схемы NV3 прибыли в конце весны. Будущее компании зависело от того, соответствуют ли эмуляции все 3,5 миллиона транзисторов в каждом экземпляре. Диркс подключил видеокарту к тестирующему устройству и запустил демонстрационный видеоролик. Все впервые увидели, как на экране плавно и безукоризненно воспроизводится движение с частотой 30 кадров в секунду.

Хотя NV3 в основном копировала устройства других производителей, у нее были и уникальные функции. Во-первых, она могла передавать 128 бит данных за раз, что вдвое превышало среднеотраслевой стандарт. Во-вторых, была универсальна, как швейцарский нож: ее можно было использовать в играх, проектных программах, для воспроизведения видео. Чтобы подчеркнуть эти широкие возможности, NV3 переименовали в Real-Time Interactive Video and Animation accelerator, или Riva 128.

Микросхемы распространяли через партнеров Nvidia, которые устанавливали их на платы и продавали в магазинах вроде Best Buy. В августе 1997 года, когда видеокарты начали поступать в продажу, Nvidia работала на износ. «Пар из ушей, – говорит Хуанг. – Больше нам ничего не оставалось». Nvidia, не представившая публике предварительных образцов, теперь вынуждена была уговаривать журналистов уделить ей внимание. К счастью, продукт им понравился. Один обозреватель даже написал: «Этот акселератор, способный отрисовывать до пяти миллионов треугольников в секунду, – лучший, который сейчас есть в продаже». В первые четыре месяца Nvidia продала миллион карт Riva.

Запустив Riva, Хуанг вложился в эмуляторы и отказался от физических прототипов. «По сей день мы крупнейшие пользователи эмуляторов в мире», – отмечает он. Можно понять, почему в отрасли предпочитали физические прототипы: представьте машину, которая поступила в продажу, ни разу не проходя краш-тест. Тестирование прототипов казалось разумным. Но Дженсен, трудоголик, работавший круглыми сутками и запрещавший сотрудникам играть в игры на работе, понимал, что рисковать необходимо. NV1, передовая разработка, в которой использовались актуальные востребованные технологии, провалилась. NV3, вторичный продукт, созданный в спешке в ситуации, когда терять уже нечего, стал успешным. Так что риск оказался оправданным.

Этот опыт открыл Хуангу глаза на многое. К победе привело отчаяние, а не вдохновение. Теперь Хуанг призывал сотрудников сохранить боевой дух, вызревший во время кризиса, и работать так, будто компания балансирует на краю провала, даже когда дела идут отлично. Много лет подряд Дженсен начинал свои выступления фразой «Нам осталось тридцать дней до банкротства». И сегодня в Nvidia эта фраза остается корпоративной мантрой.

Глава 5
Метод параллельных вычислений

Последняя ссора между Дженсеном Хуангом и Кёртисом Примом продолжалась почти целый день. Произошло это в 1998 году. Никто уже не помнит, с чего все началось, но они сцепились в конференц-зале, осыпая друг друга оскорблениями. Время от времени они замолкали, пытаясь взять себя в руки, но затем снова срывались на крик. Прошло несколько часов, оба уже охрипли, и хотя сотрудники Nvidia более-менее привыкли к подобным сценам, на этот раз им стало казаться, что ситуация достигла критической точки и разрыв неминуем. Первым не выдержал Прим. Резко развернувшись, он проследовал в свой кабинет и заперся, громко хлопнув дверью. Когда он вышел, то наотрез отказался разговаривать с Хуангом.

Прим своим упрямством окончательно исчерпал запас терпения окружающих. При разработке NV1 ему предоставили полную свободу действий, возможность создать именно то, что он хотел, но его амбиции разбились о зрелище забитых нераспроданными видеокартами полок в магазинах. Ранее в том же 1998 году Хуанг повысил Дэвида Кирка, сделав его соразработчиком архитектуры процессоров Nvidia и тем самым уравняв в правах с Примом, бывшим до этого его начальником. После этого Прим повел себя по-ребячески, закрыв ряду сотрудников доступ к производственной базе данных. Так он пытался восстановить свое влияние, но на деле лишь мешал работать.

Крис Малаховски, который раньше сглаживал конфликты, на этот раз сдался. По решению совета директоров Nvidia наняла специалиста по конфликтам. «Эта женщина до нас работала с Джоном Скалли и Стивом Джобсом в Apple, и в итоге Джобс был уволен, – рассказывает Прим. – Она сказала, что у нас с Дженсеном все намного хуже». К тому моменту в руководстве Nvidia уже ходила поговорка «Никогда не позволяйте Кёртису разговаривать с инвесторами и клиентами». Сам Прим позже признавал: «Это было справедливо».

В итоге после работы со специалистом по конфликтам Прим был дважды понижен в должности. Некоторое время он был техническим советником Кирка, но его это не устраивало. «Он отказывался работать под моим руководством и вообще под руководством кого-либо из бывших подчиненных», – рассказывает Кирк. Потом Приму поручили управление патентным портфелем Nvidia – должность, которая фактически вывела его за рамки процесса принятия решений в компании. Под началом Кирка в итоге оказалась почти тысяча сотрудников Nvidia. Прим впоследствии никогда уже не руководил более чем четырьмя.

Несмотря на пережитые унижения, Прим сохранил свою долю в компании. И Хуанг, и Малаховски продолжали считать его другом, и когда Прим через год после второго понижения, в 1999 году, женился, Малаховски был его шафером. Прим был человеком, который когда-то увидел потенциал рынка видеоигр, дал компании имя и приютил стартап в собственном доме, но с 1998 года он фактически не имел отношения к успехам Nvidia.

Правой рукой Хуанга стал Дэвид Кирк. Выходец из академической среды был не в восторге от напряженной рабочей атмосферы Кремниевой долины. Когда я впервые беседовал с ним, он звонил мне по видеосвязи с Гавайев. На нем была футболка с надписью «Университет прокрастинации», в руке он держал бокал вина. Он был больше похож на модного профессора, на лекции которого выстраивается очередь, чем на предпринимателя. Но несмотря на внешнюю интеллигентность, Кирк был безжалостен по отношению к конкурентам. Жизнь закалила его с ранних лет. Отца-алкоголика он практически не знал, в детстве часто болел и рос хилым. Но испытания лишь укрепили его дух. «Те, кто утверждает, что победа неважна, просто никогда не побеждали», – говорит он своим мягким голосом.

Кирк, как и Хуанг, обладал не только глубокими техническими знаниями, но и определенной хитростью. К тому времени, когда Nvidia наконец-то достигла успеха, многие стартапы-конкуренты терпели неудачи. Хуанг, не желая упускать возможности усилить команду, написал на белой доске список конкурентов. Затем они с Кирком выяснили имена наиболее перспективных инженеров в каждой компании и стали разрабатывать стратегию их переманивания.

Кирк вспоминает, как демонстрировал Riva 128 на выставке инженеру из конкурирующей фирмы. Увидев возможности видеокарты, тот развел руками. «Я переманил его буквально за пару дней, и это фактически похоронило ту компанию, понимаете? – рассказывает Кирк. – По сути, я лишил их главного интеллектуального ресурса». Несмотря на внешнее добродушие и профессорский облик, у Кирка были инстинкты хищника: «Мы собрали всех гениев из других стартапов, и по мере того, как переманивали их из этих мелких компаний, оставшимся становилось все труднее выживать».

В далеком 1993 году Хуанг представлял за чашечкой кофе в Denny's, как будет делить огромный рынок с многочисленными конкурентами. К 1998 году делиться ему расхотелось. «В нашей сфере около сорока компаний, – сказал он Кирку. – Через пять лет их должно остаться три: одна крупная, доминирующая, одна отстающая, пытающаяся догнать, и одна маленькая, стремящаяся подорвать позиции двух первых». Хуанг рассчитывал, что доминировать будет Nvidia.

Он оказался замечательным предпринимателем, однако не являлся им от природы. У него не было бизнес-образования, он нередко путался в базовых понятиях бухгалтерского учета. «Сначала он многого не понимал», – вспоминает Тенч Кокс. Тем не менее Хуанг обладал огромным желанием учиться. Он занялся самообразованием и читал все книги о бизнесе, которые попадались на глаза. «Если сегодня зайти в его кабинет, то он покажется заброшенным: Хуанг там практически не появляется, – рассказывал мне один из сотрудников. – Но он весь завален книгами по бизнесу».

По меркам образованных людей Хуанга нельзя назвать начитанным. В Кремниевой долине популярностью пользовались такие книги, как «Источник» Айн Рэнд, серия «Основание» Айзека Азимова и «Автостопом по галактике» Дугласа Адамса. Хуанг не читал ни одну из них. Он признался мне, что за всю жизнь не прочел ни одного произведения в жанре научной фантастики, а единственный беллетрист, чьи книги ему нравятся, это Пауло Коэльо.

Однако в области бизнеса он обладает поистине энциклопедическими знаниями. Дуайт Диркс вспоминает, как однажды Хуанг поспорил с одним из топ-менеджеров компании о том, сколько должна стоить продукция Nvidia. «У парня была магистерская степень по бизнесу, но он не читал ничего по ценообразованию, – рассказывает Диркс. – А Дженсен прочитал на эту тему книг десять или пятнадцать». В разгаре спора Хуанг прервал обсуждение и попросил обладателя диплома MBA назвать три его любимые книги о ценообразовании. Тот замялся, но не вспомнил ни одну. Тогда Хуанг перечислил три свои любимые книги на эту тему и сказал, что разговор будет продолжен только после того, как оппонент их прочитает.

Любимой книгой Хуанга стала «Дилемма инноватора» профессора Гарвардской школы бизнеса Клейтона Кристенсена. Это произведение, впервые изданное в 1997 году, ввело в обращение понятие «подрывные инновации», объясняющее, почему солидные компании проигрывают конкурентам-стартапам. Хотя слово «подрыв» со временем обесценилось из-за чрезмерного использования, концепция Кристенсена до сих пор актуальна. Он считал, что небольшие фирмы могут обходить крупные, обращаясь к нишевым, малоприбыльным клиентам, которыми пренебрегают лидеры рынка.

Говоря о подрывных инновациях, Кристенсен имел в виду не только высокие технологии. Подобные инновации могут возникать и в сфере переработки металлолома, и в производстве гидравлических экскаваторов, и в других областях. Классическим примером служит Honda, которая в начале 1960-х добилась успеха, продавая внедорожные мотоциклы Honda Super Cub американским подросткам (Beach Boys даже написали песню об этом мотоцикле). Крупные фирмы, такие как GM, игнорировали рынок внедорожных мотоциклов, считая, что выгоднее продать Cadillac респектабельному бизнесмену, чем Super Cub юному Брайану Уилсону. Однако тем самым GM дала Honda шанс на успех. Впоследствии Honda использовала полученное преимущество, создав малолитражный автомобиль и атаковав автомобильный рынок США в нижней нише.

Главное прозрение Кристенсена заключалось в том, что подниматься вверх по лестнице прибыльности легче, чем спускаться по ней. Спуск означает сознательное сокращение рентабельности путем выпуска дешевых товаров более низкого качества, что обычно вызывает недовольство инвесторов и создает у руководителей ощущение топтания на месте. Это привело Кристенсена к его основной и при этом парадоксальной рекомендации: «Иногда имеет смысл не слушать потребителя и вкладываться в продукты более низкого качества, получая более низкую маржу, и ориентироваться на малые рынки, а не на крупные». Этот принципиальный момент обычно упускался из виду, когда в популярной прессе обсуждают тему «подрыва».

Дженсен Хуанг стал буквально одержим идеями Кристенсена, этого огромного добродушного бывшего баскетболиста и мормона-проповедника. Он изучил все его труды, рекомендовал всем топ-менеджерам Nvidia прочесть «Дилемму инноватора» и позже нанял самого Кристенсена в качестве консультанта. Именно Кристенсен объяснил, почему такие гиганты, как Sun и Silicon Graphics, не стали вкладываться в аппаратное обеспечение для ПК-игр: дело было не в презрении к геймерам, а в том, что прибыльность по сравнению с рабочими станциями была ничтожной, а успех или неудача на игровом рынке не оказали бы серьезного влияния на финансовые показатели.

Однако уступив Nvidia рынок ПК-игр, компании – производители рабочих станций допустили серьезную ошибку – ту же, что допустила GM, недооценив Honda. Nvidia, как когда-то Honda, продавала подросткам товары по низкой цене и по аналогии с Honda в дальнейшем могла бы составить конкуренцию таким гигантам, как Sun Microsystems и SGI. Временами Дженсен обсуждал со своей командой даже возможность потеснить Intel, которая на тот момент была одной из самых дорогостоящих компаний в мире.

Пока же на территории, занимаемой Intel, Nvidia выживала, применяя стратегию постоянного тактического отступления. «Мы до сих пор не конкурируем с Intel, – заявил Хуанг в 2023 году, сравнив отношения компаний с приключениями героев мультфильмов Тома и Джерри. – Как только они оказываются слишком близко, я беру свои микросхемы и убегаю». Следуя идеям Кристенсена, Nvidia должна была выпускать нестандартные продукты, которые Intel никогда бы не стала производить, для клиентов, которые флагману неинтересны. «Дженсен давно говорил нам, что однажды Nvidia превзойдет Intel, – вспоминает Кирк. – Он считал, что это лишь вопрос стратегии».

Спрос на карты Riva от Nvidia превысил производственные возможности европейского поставщика, и Хуанг начал искать других партнеров. По единодушному мнению, лучшим независимым производителем микросхем была Taiwan Semiconductor Manufacturing Corporation. В ее огромном заводском комплексе в Тайнане производилась значительная часть мирового объема кремниевых полупроводников. TSMC не занималась разработкой собственных чипов, она предоставляла производственные услуги таким клиентам, как Nvidia.

Развитие независимых производств, не связанных с разработчиками, способствовало волне инноваций в вычислительных технологиях, поскольку стартапы могли сфокусироваться на экспериментах с революционными технологиями. TSMC выполняла заказы с непревзойденной точностью и качеством, что обеспечивалось высочайшей дисциплиной на предприятии. Работники описывали корпоративную культуру в компании как «армейскую», а график работы был 9–9–6, то есть они трудились с девяти утра до девяти вечера шесть дней в неделю.

Хуангу не сразу удалось договориться с TSMC. Сначала он отправил руководству компании несколько голосовых сообщений, которые остались без ответа. Затем, не слишком надеясь на ответ, отправил письмо Моррису Чангу, генеральному директору компании. Через некоторое время в офисе Хуанга раздался звонок. Это случилось в конце рабочего дня, и многие сотрудники расслаблялись, закончив трудиться. «Кругом стоял шум, я снял трубку, но почти ничего не слышал из-за галдежа, – рассказывает Хуанг. – И тогда я крикнул: "Эй, ребята, потише, это Моррис!"» (Малаховски приводит другой вариант фразы Хуанга: «А ну заткнулись все, у меня Моррис Чанг на линии!»)

Вся жизнь Морриса Чанга была связана с производством полупроводников. Он родился в Китае в 1931 году и подростком эмигрировал в США. Много лет успешно работал в Texas Instruments, но в 1970-х годах не получил место в топ-менеджменте, на которое рассчитывал, – по мнению некоторых, из-за расовых предрассудков. После этого он переехал на Тайвань и возглавил TSMC, которая под его руководством стала крупнейшей технологической корпорацией Азии.

Чанг сразу проникся симпатией к Хуангу. «Они были очень маленькой компанией фактически на грани банкротства, – вспоминает Чанг. – А я был уже в возрасте и управлял намного более крупной организацией. Но он показался мне таким открытым и искренним! И общался так непринужденно». Вскоре они заключили контракт.

У Чанга и Хуанга было много общего. Оба были китайскими иммигрантами и работали в технологическом секторе, который тогда практически всецело контролировался белыми мужчинами. Несмотря на то что азиатские сотрудники оставляли значительную часть работников технологических компаний Кремниевой долины, их практически не было на руководящих должностях. (По данным на 2010 год, доля американцев азиатского происхождения в корпоративном менеджменте составляла всего 0,3%, хотя среди квалифицированных рабочих в США их было более 5%. Консультант по менеджменту Джейн Хён называет это явление «бамбуковый потолок».) Когда я спросил об этом Хуанга, он отмахнулся, дав понять, что вопросы идентичности его не слишком волнуют. «Да, я был единственным гендиректором-китайцем в то время, – сказал он, – но никогда особо об этом не задумывался. Да и сейчас не задумываюсь». Чанг вообще отказался обсуждать эту тему.

Сотрудничество с TSMC имело критическое значение для долгосрочного успеха Nvidia, но чуть не закончилось провалом, едва начавшись. В начале 1998 года из-за производственной ошибки во многих микросхемах возникали короткие замыкания. Эта ошибка опять едва не погубила Nvidia, поскольку компания вложила значительные средства в производство этой партии. Более половины чипов пришлось списать, и Nvidia удалось спастись, лишь продав часть акций своим партнерам-производителям. «Мы тогда снова оказались на грани банкротства, – вспоминает Диркс. – Я не преувеличиваю».

Со временем отношения между Nvidia и TSMC стали чрезвычайно выгодными для обеих сторон, особенно по мере усложнения чипов Nvidia. Для Хуанга это сотрудничество имело и личное значение: он смог вернуться на Тайвань, где не был с детства. Впервые оказавшись на фабрике TSMC в конце 1990-х, Хуанг попал в одно из самых стерильных мест на планете. Надев бахилы, перчатки и шапочку, он вошел в воздушный душ, встал на липкий коврик и поднял руки. Комбинезон развевался на ветру, пока расположенный вверху вентилятор сдувал пух, волосы и пыль. Пройдя через шлюз, он попал в производственный цех, в который сквозь решетчатый потолок постоянно поступал поток воздуха.

Здесь находились священные светопечатные машины, наносящие узоры на зеркальные кремниевые пластины. Никто не смел притронуться к ним, ведь процесс был настолько деликатным, что даже колебания пола, вызванные шагами, могли его нарушить. После нескольких недель послойной обработки пластины разрезались на отдельные чипы пилкой с алмазным напылением, а потом отправлялись на упаковку. В хороший год фабрики TSMC производили десятки миллионов чипов.

Покинув предприятие, Хуанг отправлялся на знаменитые ночные рынки, чтобы насладиться любимой с детства тайваньской кухней. Он свободно владел языком и вполне мог сойти за местного, хотя мало что помнил о Тайване, за исключением одного случая, врезавшегося в память. В четырехлетнем возрасте он однажды подошел слишком близко к уличному торговцу, чистящему нож, и тот нечаянно порезал его щеку. Шрам остался на всю жизнь.

Как бы ни были велики его слава и богатство, Хуанг никогда не упускал возможности посетить ночные рынки. Приезжая на Тайвань, он непременно угощался традиционным местным блюдом – говяжьим супом с лапшой. Лучше всего его есть, примостившись на пластмассовом стуле на обочине оживленной улицы. Ковыряя одноразовыми палочками тушеные говяжьи ребра и горчицу, Хуанг представлял союз его разношерстной американской команды с великой тайваньской девой⁶.

Разработчики «железа» постоянно разочаровывали Джона Кармака. Он был ведущим программистом при создании Doom и Quake, настоящим виртуозом кода, и очень придирчиво относился к качеству графических процессоров, от которых зависел успех его игр-бестселлеров. Для освещения коридоров космической станции в игре большинство программистов использовали бы стандартные алгоритмы, но команда Кармака придумала собственный подход, изменив внутреннюю структуру базовых переменных. Для этого ему пришлось работать с потоком информации буквально на уровне единиц и нолей. Один из свидетелей его работы назвал ее «самым прекрасным кодом, который когда-либо существовал».

Кармак был худощавым блондином, не блиставшим навыками общения. Говорил он быстро и слегка гнусаво, время от времени перемежая свои технические комментарии задумчивым мычанием. Погрузившись в работу, он мог трудиться по 14 часов в сутки и неделями ни с кем не общаться. А выходя из добровольного заточения, он обычно предъявлял миру нечто потрясающее. Quake, его шедевр, стал первым бестселлером среди трехмерных шутеров. Полигональные монстры, которых нужно было расстреливать из гвоздемета, отрисовывались при помощи графического акселератора. (Звуковое сопровождение к игре написал Трент Резнор.) В не менее кровавой игре Quake II герой отправлялся на далекую планету, чтобы сразиться с ожившими киборгами, сшитыми из человеческих останков. (Игра вышла, когда я учился на первом курсе колледжа, и изрядно затормозила мой академический прогресс.)

В обеих играх был предусмотрен режим «смертельной схватки», позволявший устраивать многопользовательские бои. Благодаря инженерным находкам Кармака игры Quake работали более плавно, чем все остальные, но одновременная отрисовка десятков участников в одном игровом пространстве оставалась сложной задачей. «Мы хотели, чтобы игра реагировала быстрее, позволяя участникам эффективнее уничтожать противника, – говорит Кармак. – Большинство существовавших графических акселераторов не могли обеспечить такой результат».