Kitobni o'qish: «Молодые, но взрослые: поиск доверия себе и своим решениям»

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2023 Mondadori Libri S.p.A., originally published by Rizzoli BUR, Milano, Italy. Published by arrangement with ELKOST International literary agency, Barcelona

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Аннализе,

моей самой любимой молодой взрослой

– Это слово звучит из каждого утюга, но я не понимаю, что оно означает.

– Какое слово?

– Аутентичный. Что за хрень такая – аутентичный?

– Ну… это значит, что в словах человека есть какое-то содержание, они не просто так сказаны. Что там более глубокий смысл.

– Ну конечно! Как же без этого… Так, посмотрим… Возьмем стихотворение Тумаса Транстремера¹:

 
Я лежу на кровати, раскинув руки.
Я – якорь, который зарылся как следует
и удерживает громадную тень, она там наверху
плывет, великое неизвестное, часть которого я сам…²
 

Это и есть аутентичность?

– Да.

– А я ничего не испытываю. Совершенно ничего. Может, эта аутентичность – мыльный пузырь? Или со мной что-то не так?

– А ты как думаешь?

«Любовь и анархия»³

О чем эта книга

По мне, неспособность человеческого разума соотнести все, что вмещает наш мир, – это великая милость. Мы живем на безмятежном островке неведения посреди черных морей бесконечности, и дальние плавания нам заказаны. Науки, трудясь каждая в своем направлении, до сих пор особого вреда нам не причиняли. Но в один прекрасный день разобщенные познания будут сведены воедино, и перед нами откроются такие ужасающие горизонты реальности, равно как и наше собственное страшное положение, что мы либо сойдем с ума от этого откровения, либо бежим от смертоносного света в мир и покой нового темного средневековья.

Говард Филлипс Лавкрафт «Зов Ктулху»⁴

Мозаика из фрагментов реальности

Я открыла для себя творчество Лавкрафта в старших классах. Уроки заканчивались в час дня. Автобус, на котором я добиралась домой, приезжал в час пятнадцать, и пятнадцати минут как раз хватало, чтобы дойти до остановки. Путь пролегал мимо газетного киоска, который и сейчас стоит на городской площади. В нем продавались дешевые книги, по тысяче лир за штуку, я могла их себе позволить, чтобы утолить жажду чтения. Тоненькая книжечка в мягкой обложке, напечатанная на желтой бумаге, была антологией рассказов от По до Метерлинка, куда входил и Лавкрафт, и ничто не предвещало, что она окажется сборником страшных рассказов.

Если цитата в начале главки встревожила вас, знайте: она производит такое же впечатление и на других читателей, что говорит о силе воздействия текста. Лавкрафт намеренно пытается нарушить ваш покой, и, если он достигает цели, дело не в тревожности читателя, а в мастерстве автора.

У меня нет цели испугать вас. Напротив, установка, которую я себе дала, – обнаружить связь между некоторыми элементами настоящего. Составить мозаику из фрагментов реальности, в которой все мы – молодые и не очень – живем, в диапазоне от главных действующих лиц, авторов своей жизни, до жертв. Моя цель – найти третий путь, альтернативный ужасному проклятию, которое описал Лавкрафт: не путь безумия (учитывая мою профессию, признаюсь, что считаю его вполне вероятным) и не путь нового темного средневековья, подпитываемого блаженной слепотой (которое, допускаю, может одержать верх).

Я полагаю, что все еще возможен другой путь. Он подразумевает, что мы держим глаза широко открытыми, собираем данные о реальности, складываем их вместе, как части головоломки, и получаем результат.

Увидев его, не сходите с ума и не впадайте в отрицание.

Действуйте исходя из него.

Их не понимают, им не верят, смотрят на них свысока

Вот уже несколько лет меня занимают проблемы молодых взрослых. Еще до пандемии COVID-19 стали говорить, что дети преждевременно взрослеют, а этап подросткового периода может исчезнуть из возрастной классификации. Незанятым оказался важный сегмент – между преждевременно взрослеющими детьми и пожилыми, в чьих руках сосредоточена власть (в мире труда, в политике, в области информации). Молодежь поместили в одну категорию с младшими братьями и сестрами.

Сложилось впечатление, словно молодые взрослые и не существуют вовсе или представляют собой некую эктоплазму, основу для дальнейшего развития. Их замечают, конечно, но исключительно из-за риска, что они наводнят публичное поле, а не потому, что начнут жить в нем, и еще менее – потому, что начнут им управлять.

До наступления коронавируса о молодых взрослых практически не заговаривали. А если и заговаривали, объявляли дефективными и испорченными, отказывая как в праве на традиционные проказы подросткового возраста, так и в праве на привилегии, свойственные взрослым.

До наступления коронавируса о молодых взрослых практически не заговаривали. А если и заговаривали, отказывали как в праве на проказы подросткового возраста, так и в праве на привилегии взрослых.

Их существование игнорирует политика и замалчивают СМИ. Их не учитывают при оценке потребительской корзины, высмеивают на рынке труда. Они заложники семей, в которых родились. Таков жизненный опыт молодых людей в диапазоне от двадцати до тридцати лет, а также – с некоторыми особенностями, которые мы далее рассмотрим, – от тридцати до почти сорока. Их существование давно причиняет дискомфорт, но никто еще не рассматривал его системно.

Когда в 2003 году я защитила диплом по феномену молодых взрослых, в библиотеках почти не было материалов на эту тему. Появлялись первые статьи, какие-то главы в специальных изданиях, но фактически до середины девяностых список литературы на эту тему был очень коротким. Что касается общественного мнения в Италии, оно обратило внимание на этот вопрос гораздо позже.

Научный руководитель предложил мне заняться именно этой темой, чтобы ему не скучно было работать над моим дипломом и мы оба могли узнать для себя новое. Я начала исследования, когда сама была молодой взрослой – мне было двадцать три года, – и перенесла самое горькое на тот момент разочарование, если не считать любовных неудач: профессор остался недоволен моей работой. Научный реванш я беру только сейчас, двадцать лет спустя, снова возвращаясь к этой теме. Сейчас публикаций стало гораздо больше, активно ведутся исследования. Молодые взрослые становятся предметом обсуждения на различных площадках, об их проблемах говорят, и на этом я хотела бы остановиться отдельно.

О молодых взрослых систематически стали говорить лишь пару лет назад (осенью 2021 года я провела TED Talk, в котором как раз и заявила, что этой теме уделяется слишком мало внимания). При этом их не всегда представляют в хорошем свете. Причина? Даже если они заявляют о себе, их не понимают, им не верят или смотрят на них свысока.

Первыми о юношах и девушках старше восемнадцати со мной заговорили их матери. Они приходили в мой кабинет с тревогой за судьбу сыновей и дочерей, рассказывали, что дети застопорились в развитии, у них затянулся подростковый возраст, они крайне зависят от семьи, никак не могут завязать серьезных романтических отношений и не имеют какого-либо будущего. Они делились болью и пытались заочно подвергнуть своих детей психотерапии.

Матери говорили, что их взрослые дети – мальчики и девочки с психологическими проблемами, им сложно приспособиться к жизни. Проблемы проявлялись волнообразно, и, когда наступала ремиссия, о них почти забывали – благодаря оптимизму родителей. Ведь родители всегда надеются, что на самом деле ребенок здоров и не нуждается во внимании профессионалов – разве что в любящей поддержке мамы и папы.

Этих молодых людей еще детьми или на пороге подросткового возраста приводили к моим коллегам, но они не задержались в терапии надолго. Кому-то сказали, что никакая терапия не нужна и мама излишне бдительна; кто-то почувствовал себя некомфортно; другие при первых признаках улучшения решили, что специалист не нужен.

Однако каждый из них в определенный момент может заявить: я нуждаюсь в протянутой руке, помогите преодолеть тяготы жизни, у меня незаметное, одинокое, ничтожное существование. Но к этому они приходят уже после совершеннолетия, когда с юридической точки зрения у них есть право жить, как им хочется, – при условии, что они не причиняют никому физического вреда. Один из немногих способов обращаться с ними достойно – это уважать их взросление.

Это сыновья и дочери, у которых уже случался кризис, иногда несколько. Они росли в семьях, которые делали вид, что ничего не происходит. Им оказывали помощь в медицинских учреждениях, в психологических группах, на психотерапевтических сессиях. Возможно, их подвергали и принудительной госпитализации.

Я расскажу о них, о «сломанных» молодых взрослых, – возможно, не в этой книге, в другой. Здесь поговорим о молодых взрослых, которые наиболее многочисленны, – это новые субъекты изучения антропологии и клинической психологии. Они часто потрепаны жизнью, но у них нет психиатрических диагнозов. Разберемся, кого они собой представляют, с какими жизненными тяготами сталкиваются. Я подскажу, как помочь им пережить испытания и исправить допущенные ошибки.

Эта книга – для них. Потому что однажды в мой кабинет стали приходить не только подростки, но и матери молодых взрослых, а иногда – и отцы. А затем встреч со мной неожиданно стали искать и сами молодые взрослые – десятками.

Я взялась за эту работу, потому что запросы на консультации и начало психотерапии превратились в масштабный призыв о помощи. Вместе со мной выслушать их должны и остальные взрослые.

Как учил меня мой преподаватель, психоаналитик Серджио Эрба⁵, предложение должно быть ответом на определенный вопрос. Однако я думаю, не все вопросы имеют на конце вопросительный знак. Некоторые подразумеваются или задаются на языке намеков.

Многие молодые взрослые приходили на мои сеансы, конференции и презентации, рассказывали о своем опыте в соцсетях. И я обратила внимание, что ими не занимается никто, они сражаются за право голоса хотя бы применительно к собственной жизни. И хотя их голоса начинают звучать, в этом только их собственная заслуга. Сделать проблемы молодых взрослых темой широкого обсуждения – цель этой книги.

Выслушивая истории и изучая вопрос, я пришла к выводу: за молодыми взрослыми признаются только обязанности (учеба и/или работа, быть зрелыми, ответственными, производительными, успешными, работать с отдачей, самостоятельно прокладывать путь к собственному будущему, обеспечивать наше счастье – одним словом, станьте уж наконец просто взрослыми и не мешайте). В этом обман и несправедливость, но в то же время – и путь к решению.

Почему-то считалось, что молодые взрослые ущербны, бездарны, не готовы к участию во взрослой жизни.

Было ощущение, что старшие – поколение Х (родившиеся с 1965 по 1980 год) и бэби-бумеры (родившиеся с 1946 по 1964 год) – не готовы думать о молодых взрослых в хорошем ключе. Это означало бы услышать их, более того – чему-то у них поучиться. А вдруг придется иметь дело с изменениями, которые они предлагают, – это было бы трудно игнорировать.

Любые перемены принимать трудно. Малыши испытывают стресс, когда их приводят в детский сад. Подростки теряют душевное равновесие, когда их тело меняется под воздействием гормонов. Конец чего бы то ни было мы воспринимаем как нечто печальное – еще до того, как поймем, что именно сулит нам новое. Переезды сводят нас с ума. Разлуки и отъезды воспринимаются как маленькая смерть. Новая работа, даже если мы мечтали о ней всю жизнь, пугает, и на пару минут нас охватывает желание вернуться к положению рабов в Древнем Риме, только чтобы не брать на себя ответственность: мы боимся с ней не справиться.

Я предлагаю себя в роли рупора для голосов молодых взрослых. Важные вещи нужно донести до каждого: до верхушки, принимающей решения, до членов семей молодых взрослых, интеллигенции – всех, кто неравнодушен к миру. Общество должно заметить тех, кем долго пренебрегали.

Ребенок, подросток, взрослый

Жить на все сто

Подростковый возраст был открыт в 1904 году Стэнли Холлом⁶, который обозначил его специфику в жизненном цикле человека как ответ на определенную потребность. Так всегда бывает, когда возникает что-то новое.

Что же это была за потребность? Интерес к молодому поколению стал расти в Соединенных Штатах в конце XIX века по социальным причинам. В страну стекались люди со всего мира, там формировалось смешанное, меняющееся общество, оно находилось в процессе становления и нуждалось в защите. Если интеграционная политика терпит неудачу, наличие этнических групп с особыми корнями и традициями может привести к социальным отклонениям и появлению преступности.

Из-за упадка, бедности и отсутствия социальных лифтов улицы американских городов были тогда заполнены молодыми людьми, которые, желая найти дело по душе и занять время, объединялись в банды. Молодые люди привлекали к себе внимание, потому что было необходимо покончить с грабежами и кражами.

Каким образом? Назову один способ: именно тогда на свет появились американские high schools⁷. Их задумали как физические пространства, куда можно было поместить детей и подростков на большую часть дня, чтобы те не слонялись по округе без дела, покушаясь на общественный порядок, сумки и кошельки.

Тогда Стэнли Холл еще не опубликовал книгу «Подросток» (1904), но уже работал над ней, наблюдая за шестнадцатилетними (чтобы определить для исследования медианный возраст). Вскоре он описал их в своей работе, как ни один автор до него не делал, – он увидел в них жажду жизни и потребность жить на все сто. Ты либо сможешь переболеть этим в подростковом возрасте, либо надеешься, что такое желание проявится позже, – а если не проявится, возможно, с тобой не все в порядке.

Подросток – уже не ребенок, но еще и не взрослый. Ему необходимо дистанцироваться от родительской семьи, чтобы подготовить почву для дебюта в команде взрослых.

С тех пор стали официально признавать фазу развития, когда человек уже не ребенок, но еще и не взрослый; когда человеку необходимо дистанцироваться от родительской семьи, чтобы подготовить почву для дебюта в команде взрослых. В последнее время внимание к этому периоду жизни усилилось, его существование оказывается под вопросом. Подростки не перестанут попадать в переделки, но в этом возрасте они пользуются (печальным и болезненным) «преимуществом»: могут представлять опасность для себя и других, если им нужно, чтобы их услышали.

Чтобы их услышал кто? Взрослые.

Маленькие человечки

За несколько веков до этого открыли детство. Корректнее сказать, признали. Первым об этом в 1960 году написал историк-медиевист Филипп Арьес⁸: так называемое чувство детства (особенное отношение взрослых к детям, пока они остаются таковыми) возникло в XVIII веке вместе с буржуазным пониманием семьи.

До Средних веков дети воспринимались как взрослые в миниатюре, маленькие человечки.

До Средних веков дети воспринимались как взрослые в миниатюре, маленькие человечки. С момента, как они начинали ходить (примерно в возрасте одного года), их поглощал мир взрослых: с ними разделяли досуг, игры и работу. Хорошо знакомые с этой темой читатели знают, как Арьеса критиковали: мол, он не принял во внимание эмоциональные отношения между родителями и детьми, ограничившись датировкой изменений. Но отдадим себе отчет: мы ушли от восприятия ребенка исключительно как маленького взрослого только тогда, когда изменение социально-экономических условий, в особенности в Европе, обусловило необходимость этих изменений. Необходимость, приправленную интуитивным чувством: если с детьми обращаться как с детьми и в этом качестве их воспитывать и обучать (а не только натаскивать на выполнение специфических задач, словно они лишь невысокие и безволосые взрослые), они в будущем смогут стать не только продуктивными, но и очень конкурентоспособными. Другими словами, тогда впервые задумались: если к детям лучше относиться и обучать, они потом смогут найти место на рынке занятости.

Подростков не замечали, пока они не стали источником беспокойства. Понятие о детях зародилось в социальном сознании четыре века назад. Они должны были однажды превратиться во взрослых, которые смогут сделать карьеру.

Сегодня все снова меняется. Возникают новые варианты детства, мы опять начинаем воспринимать детей как маленьких взрослых, – я как раз на днях читала о существовании страницы в соцсетях пары четырехлетних детей, жениха и невесты. Она с красной помадой на губах, он приучен вести себя как мужчина, который никогда и ничего не должен просить. Уже несколько лет как появилась категория детей-тиранов: «Док, ведь ничего страшного, если мой шестилетний сын шантажирует меня и ест, только уткнувшись в планшет? Ведь главное – чтобы он доел все, что у него на тарелке, правда?» В раннем возрасте начинают проявляться атипичные формы предподросткового возраста: «Мама, в параллельном пятом классе девочка ходит в школу с накладными ногтями и с накрашенными ресницами, можно мне тоже так?» Детям разрешается зарабатывать деньги и завоевывать популярность в социальных сетях, пользуясь лакуной в законодательстве, которую, хочется надеяться, закроют, хотя я и опасаюсь, что при отсутствии коренных изменений в культуре этого будет недостаточно.

В чьей культуре? В культуре взрослых.

А взрослые были всегда

Да, именно в культуре взрослых. Как обитатели демографического и психосоциологического сегментов, они не нуждаются в представлении: взрослые существовали всегда. Даже так: они существовали с самого начала, и не было никого, кроме них. И не всегда – уж определенно не сразу – они замечали существование и других или же особые потребности самых маленьких и молодежи.

В сюжете о сотворении мира первые люди – мужчина и женщина, а не пара младенцев. Мир начался с того, что в центр мироздания поместили именно взрослых. Взрослый – главный герой.

Обратимся к сюжету о сотворении мира. Там первые люди – мужчина и женщина, а не пара младенцев. Выходит, мир начался с того, что в центр мироздания поместили именно взрослых. Так сложилось. Главный герой – взрослый, он может жить самостоятельно, без посторонней поддержки, кроме как в случае с сотворением мира (там все-таки присутствует воля Бога).

Мне лично это кажется интересным. Я считаю, что превосходство взрослых вполне соответствует филогенезу человечества. Взрослые всегда оставляли за собой право творить Историю в качестве главных героев и крепко за него держались.

Взрослые хотят, чтобы однажды их дети стали такими же, как они, и не желают, чтобы подростки доставляли им слишком много забот.

Взрослые хотят, чтобы однажды их дети стали такими же, как они, а то и превзошли их успехи (пусть дети и подпитывают эти надежды только до тех пор, пока остаются маленькими и относительно не способны по-настоящему воспользоваться своими привилегиями), и не желают, чтобы подростки доставляли им слишком много забот.

Самореализация человека продолжается до его последнего вздоха. Но осмелюсь утверждать, что особенность жизненной фазы взрослость заключается в том, что речь идет не о фазе развития: взрослые – это люди, которые уже выросли. Их жизненные навыки улучшаются, они еще будут меняться, но их психологическое развитие в основном завершено. Структура личности фиксируется, достигается способность жить по-своему и предъявлять миру свой образ бытия, то есть свою идентичность.

По мере увеличения продолжительности жизни взрослость становится самым продолжительным периодом.

Взрослые есть взрослые, они на самом верху по преимущественному праву, по неписаному закону: они всегда были там. Их туда никто не ставил, они устроились там сами, с комфортом, и нетрудно понять, почему им это понравилось.

Взрослые придумали детство и юность, когда это им понадобилось. Они – порождающие субъекты, которые до того, как дать определение детям, а впоследствии и подросткам, создали их, привели в этот мир и регламентировали их существование.

Взрослые испокон веков давали жизнь другим людям, но их никто не порождает. Взрослый все делает сам, и себя он тоже создает сам.

Дети зависимы, неопытны, не уверены в себе, нуждаются в старших. Подростки непредсказуемы, непостоянны, импульсивны, нарушают правила, дерзят. Но почему взрослые – зрелые, самодостаточные, надежные – сегодня встречаются не так часто?

Взрослых ни с кем не спутаешь, ни с детьми, ни с подростками. Дети зависимы, неопытны, не уверены в себе, незрелы и нуждаются в старших. Подростки отличаются непредсказуемостью, непостоянны, импульсивны, дерзки, они гедонисты, нарушители правил. Но как мы объясним, что сегодня субъекты антропологии – крепкие, зрелые, самодостаточные, надежные, заметно отличающиеся от детей и подростков – встречаются не так часто?

Кризис взрослости

Взрослоцентричная история

Если бы сегодня пришлось описать жизнь взрослых, которая существовала всегда и была оправданна сама по себе, без потребности в объяснениях, мы бы оказались в затруднении. Можно сказать так: взрослые сами определяли, кто они есть и какими должны быть все остальные. Нет никакой необходимости, чтобы кто-то другой обосновывал их существование и приклеивал на них этикетки, давал определения или выносил суждения. История человечества всегда была взрослоцентричной.

Простить все самим себе и почти ничего собственным детям – большое преимущество, которое «опыт» предоставляет людям.

Эту трагическую правду показал шведский писатель Стиг Дагерман в книге «Обжегшийся ребенок»⁹, в которой Бенгт, двадцатилетний главный герой, в письме самому себе пишет: «Прийти к тому, чтобы простить все самим себе и почти ничего собственным детям, – большое преимущество, которое опыт предоставляет людям. То, что родители называют опытом, – попытка, до циничного успешная, отрицать все, что было удивительно чистого, правильного и настоящего в их юности».

Так было до тех пор, пока взрослые не оказались в очевидном кризисе. Он стал результатом психологических, социальных, экономических и исторических потрясений, которые в последние десятилетия подвергли их опасности и заставили усомниться, что роль взрослых – быть осью, вокруг которой вращается все человеческое существование.

Мне дороги дети и их удивительная душевная красота. Но детство не всегда прекрасно. Оно может быть несправедливым и несчастным. Вы оказываетесь в нем, независимо от собственных желаний, словно бросая монетку в надежде выиграть в лотерею, – вы рождаетесь в тех обстоятельствах и той семье, которые вам достались. Писательница Фланнери О'Коннор беспощадно права, говоря, что любой, кто пережил свое детство, имеет достаточно информации о жизни и готов смело встретить ее оставшуюся часть. Я считаю, что чем подросток старше, тем лучше, но также знаю, что редко когда можно чувствовать себя хуже, чем в плюс-минус шестнадцать лет. Это не такая уж завидная фаза развития, если она затягивается.

С другой стороны, взрослая жизнь – она, безусловно, не лишена боли и несправедливости, – на мой взгляд, представляет собой зенит, наивысшую точку жизненного пути, которая дает тем, кто ее достигает, возможность жить в полной мере, самостоятельно принимать решения и пожинать их плоды.

Или, по крайней мере, так оно в теории.

Взросление должно представлять собой нечто желанное.

Не слишком торопясь вступить в эту пору, молодые люди, однако, должны стремиться к этому. Да, они будут вынуждены попрощаться с беззаботностью, но взамен они обретут власть, то есть получат возможность поступать, как считают нужным, и привилегию не спрашивать разрешения.

В моем понимании быть взрослым – значит достичь того этапа своей жизни, когда разрешения ты спрашиваешь только у самого себя.

Однако я постоянно нахожу доказательства: никто не хочет становиться взрослым. Причин этому несколько, и я назову первую: у нас нет достоверных описаний взрослой жизни. А как можно стать кем-то, если ты не знаешь, что именно этот кто-то собой представляет? Трудно стремиться к цели, когда не знаешь, на каком расстоянии от нее находишься, какого цвета ленточку нужно будет перерезать, после какого сверхчеловеческого усилия последует напиток с минеральными солями и облегчение. Как понять, что ты стал взрослым, если даты рождения в паспорте уже недостаточно? Как определить, кто действительно взрослый, если нас радуют самостоятельные и ответственные дети (!) и если это мы, а не подростки, поливаем оскорблениями в социальных сетях людей, заходя с фейковых аккаунтов, в то время как подростки, наблюдая за этим, закатывают глаза?

На мой взгляд, причина, по которой нам не хватает ясности в вопросах зрелости, не столько в том, что мы не знаем, кто такие взрослые. Мы не понимаем, куда они пропали. А если взрослые перестали быть взрослыми, транслируется негативная реклама взросления. Ее посыл: даже взрослые теперь не заинтересованы в том, чтобы быть взрослыми.

Но тогда… кто же такие взрослые сегодня?

Кто такие взрослые?

Я провела дома небольшой антинаучный опрос, задав вопрос: кто такие взрослые?

Для Аньезе, которой десять с половиной лет, взрослые – это те, кому уже исполнилось восемнадцать. Взрослые – это совершеннолетние. Ее мнение поразило меня проницательностью: она имеет в виду юридическую ответственность. Это отвечает не на все вопросы, но видение Аньезе имеет смысл. Интересно, откуда она это взяла? Она говорит, что слышала об этом от меня.

Дельфина, которой еще не исполнилось восьми, заявила, что взрослые – это мамы и папы.

Этот ответ умиляет, и я нахожу разницу в развитии девочек очень интересной. Моя младшая дочь фактически заявляет, что взрослая – это я. Для нее по-прежнему преобладает эмоциональное значение фигур, имеющих для нее жизненную важность, – до такой степени, что это первый приходящий ей в голову весомый ответ почти на любой вопрос.

Мой муж Кристиано, ему сорок семь, ответил мне, что взрослые – это люди, которые берут на себя ответственность, и его ответ особенно полезен для моих целей.

С эволюционной и психологической точки зрения это убедительно: ответственность прямо пропорциональна взрослению и росту, и субъект не может считаться вполне взрослым, если он не берет на себя ответственность.

Именно по этой причине мы говорим о некоторых людях (взрослых по паспорту), что они инфантильны или незрелы. Это происходит, когда мы сталкиваемся с историей о ком-то, кто, как нам рассказывают, постоянно ведет себя недобросовестно и неблагоразумно. Иными словами, не принимает на себя обязанности, которые, согласно Оксфордскому словарю, подразумевают соответствие принятой на себя роли или поведению, поскольку предполагают согласие с любыми последствиями, особенно с точки зрения моральных или юридических наказаний (тут Аньезе ухмыльнулась бы исподтишка).

Ответственность прямо пропорциональна взрослению. Субъект не может считаться взрослым, если не берет на себя ответственность. Поэтому мы говорим о некоторых взрослых, что они инфантильны или незрелы.

Я расширила выборку, спросив у своих подписчиков в соцсетях: кто для вас взрослые? Этот метод исследования не принесет мне признания статистиков, но из двухсот пятидесяти тысяч человек, читающих меня, за несколько минут ответили сотни. Прошу поверить на слово, не вдаваясь в цифры и проценты, что основная часть отвечала примерно так же, как мой муж. Люди написали, что взрослость равняется способности принимать на себя ответственность, при этом перечисляли и дополнительные качества: самостоятельность, способность делать выбор, независимость, готовность заботиться о других и справляться со своим прошлым.

Однако для меня вопрос усложняется: что делать с исключениями? По-другому: являюсь ли я взрослым только в том случае, если всегда отвечаю за себя и свои поступки? Думаю, что нет, иначе вместо зрелого субъекта мы рискуем оказаться человеком, живущим по принуждению; навязчивым, следующим стереотипам индивидуумом, признающим только жизнь без непредвиденных событий, сюрпризов, отклонений от маршрута, препятствий и так далее и тому подобное.

И опять же, что делать, если взрослый человек подписал (более или менее символично) договор о принятии на себя ответственности, с которым он вступает в противоречие? Перестает ли человек быть взрослым, если, например, решив прожить всю жизнь с одним партнером, он влюбляется в другого? Некоторые отвечают утвердительно, мол, речь в таком случае идет о подростковом или безответственном поведении, особенно если в союзе родились дети. Но можно сказать прямо противоположное: с готовностью встречая лицом к лицу новые события в его жизни, этот человек демонстрирует мужество, уважение и ответственность за свои чувства и чувства других людей – то, что мы назвали бы взрослым поведением.

Я бы сказала, что цифры говорят сами за себя. Каждые пять минут в Италии подается заявление о расторжении брака, в целом 267 заявлений в день. С 2010 по 2019 год число разводов увеличилось на 11 %¹⁰. Так что же, все эти люди, которые каждый день подают на развод, более или менее взрослые?

Мало того, я даже не знаю, можно ли считать действительным этот критерий, чтобы понять, кто такие взрослые.

Согласно учебникам, от взрослого ожидалось бы следующее:

• он произвел на свет потомство (но в наши дни не стоит ли считать более взрослыми людей, которые тоже хотят ребенка, но сделали иной выбор в этом агонизирующем, перенаселенном мире, где на всех не хватает ресурсов, где существуют дети, лишенные биологической семьи и живущие в детских домах?);

• отделился от семьи, в которой родился (но с учетом хромающей социальной и семейной политики и родителей, которые живут все дольше и дольше, сколько вы знаете людей, которые действительно перерезали пуповину?);

• у него есть более или менее стабильная работа, благодаря которой он может обеспечить собственные потребности и, возможно, потребности людей, от него зависящих (начиная с кризиса 2008 года комментарии здесь кажутся мне даже излишними);

• инвестировал в стабильные и, по словам Вилли Пазини¹¹, когда он говорит о здоровых отношениях, взаимные, близкие и устремленные в будущее¹² отношения (боюсь, это вступает в противоречие с данными о разводах и исследованиями психологов на тему измен, падения либидо, полового воздержания; достаточно сказать, что для психоанализа полная зрелость связана с достижением половой зрелости);

• он активен и вносит свой вклад в общество, в котором живет во взаимозависимости с другими (боюсь, на самом деле это касается не всех; в качестве примера приведу фильм «Не смотрите наверх»¹³, шедевр Адама Маккея 2021 года, в котором население мира, столкнувшись с надвигающейся на планету опасностью, реагирует легкомысленно, эгоистично и жадно, пробуждая в зрителях такие мысли: во-первых, Леонардо Ди Каприо, как всегда, лучший, во-вторых, черт возьми, мы действительно такие и есть!).

Взрослые люди, находясь у руля своей жизни, своей семьи, учреждений, правительства, долгое время не позволяли никому управлять собой. Их статус власти (производственная, исполнительная, экономическая, эмоциональная, юридическая, индивидуальная, коллективная), если суммировать, заключался в обретении свободы и возможности делать то, что они хотели, – и этого было достаточно, чтобы не задавать себе других вопросов и не терпеть никаких просьб со стороны.

Однако оказывается, что это описание недостаточно, неудовлетворительно и нерепрезентативно.

Мы начали спрашивать себя, что значит быть взрослым сегодня, потому что настоящий вопрос, на который мы хотим получить ответ, заключается в том, как стать взрослым в наши дни.

Как стать взрослым в наши дни?

Что делает взрослый человек в двадцатые годы нового века? Взрослый больше не занимается воспитанием своего потомства (если оно у него есть) – оно воспитывает себя само. Потомству предоставляется возможность поступать как вздумается, по принципу «лишь бы дитя не плакало», чтобы взрослому не приходилось терпеть нытье из-за установленных границ и правил.

Взрослый перестал олицетворять собой порядок. Я как-то присутствовала на совещании, где женщина задала говорящему вопрос и начала смеяться и болтать с людьми, сидящими рядом, не выслушав ни единого слова из ответа.

Взрослый теперь ни в чем не уверен и, следовательно, не может быть заслуживающим доверия источником информации для более молодого поколения, поскольку, как пишет Розелла Посторино¹⁴ в своей прекрасной книге «Я, мой отец и муравьи», по мере увеличения доступности информации приумножается скептицизм, а не знание.

У взрослого теперь нет униформы, включающей дресс-код, список предпочтений, а также набор правил поведения, которые проводят границу и отделяют его от более молодых. Зачастую он подражает таким же молодым, как он сам, и вместо того, чтобы снобистски дистанцироваться от них, считает их товарищами по команде, к которой он никогда не переставал принадлежать (на днях моя клиентка отозвалась о коллеге своего сына как о мальчике, а ему, должно быть, лет пятьдесят – пятьдесят пять).

В 2016 году психоаналитик Массимо Амманити¹⁵ в книге «Подростковая семья»¹⁶ ввел термин взрослок (взрослый + подросток). Он пишет: «Психологию подростков исследовали неоднократно, начиная с книг Стэнли Холла, но мир молодых людей (до тридцати лет) так и представляет собой черный ящик. Этому возрасту все еще свойственны поиск идентичности, подростковая неуравновешенность, отчуждение, ощущение нахождения между двух огней: миром взрослых и пубертатом. Эти молодые люди производят впечатление жизни в состоянии стабильной нестабильности, словно они не выбрали еще для себя направление, в котором собираются двигаться. Они продолжают грязнуть в тысячах предложений и проектов, видимо не отдавая себе отчета в том, что их время уходит… Они оторваны от реальности, нетерпимы к любым ограничениям и не желают ни от чего отказываться, поскольку ожидают маловероятной развязки, благодаря которой в их жизни все устроится».

Мне не нужны пояснения к этому портрету молодых людей.

Я окончила университет в 2003 году, защитив диплом о появлении young adulthood¹⁷ – об этом тогда мало кто слышал. Исходя из моего опыта, «взрослостковость», выделенная Амманити, должна быть расположена дальше по шкале фаз развития и относиться больше к собственно взрослым, чем к молодым.

Мы больше не можем наблюдать за молодыми взрослыми и изображать их так, как это делалось до сих пор. Неудивительно, ведь так их изображали именно взрослые.

Добро пожаловать в затруднительное положение?

Так кто же такие взрослые? Сегодня взрослые – это люди, оказавшиеся в затруднительном положении. Эти субъекты антропологии так и не созрели и бесконечно продлили фазу взросления, которая превратилась в образ жизни и фактически в постоянный кризис. Но их стиль – делать вид, что ничего не происходит, вести себя как голый король, попавший на званый прием.

А в это время разворачиваются кризисы – экономический, энергетический, экологический, правительственный, психологический, климатический, кризис ценностей, брака, подростков, молодежи, рынка занятости. Об этом твердят повсюду и во всевозможных вариациях. Эта тема не только не представляет собой табу, но и, кажется, почти успокаивает и помогает найти оправдание: если есть кризис, можно во всем винить именно его. Кризис – ответ почти на любой вопрос, он всегда готов прийти на помощь. Однако все эти формы кризиса помогают отвлечься от внутреннего кризиса на внешний.

В моей работе это свойственно тем, кто чувствует себя хуже всех.

Кризис родительства. Здравый смысл теперь на помойке?

Дебора, одна из участниц моего опроса в соцсети о своем отношении к взрослым, ответила удивительным образом: «Взрослые существуют, пока ты маленький. Затем они постепенно исчезают и вымирают, и в какой-то момент ты начинаешь задаваться вопросом: а существовали ли они вообще когда-нибудь?»

В рубрике, которую я веду по вторникам в соцсетях, проявился один из кризисов взрослости. Подписчица спросила, в каком возрасте можно отпускать сына на улицу одного. Я не знала, сколько лет ее сыну, почему возник этот вопрос, почему она сама не может на него ответить, какие примеры видит вокруг, каким был ее личный опыт в детстве, говорила ли она об этом со своим мужем, и если да, то в каких выражениях, о чем просил сам ребенок, – и решила, что отвечу ей с точки зрения закона. В нашей стране этот возраст устанавливается с четырнадцати лет. Если родитель отпустит одного на улицу ребенка, который еще не достиг четырнадцати, это будет квалифицировано как оставление несовершеннолетнего без присмотра.

Последовавшее за этим шокировало и меня, и моих подписчиков. Многие осознали, что доверяли своих годовалых детей дедушке, а он оставлял их дома одних, чтобы сходить в кофейню. Вверяли двухлетних детей пятилетнему брату, пока маме нужно было быстренько съездить в офис. Оставляли чад спать в гостиничных номерах, пока сами ужинали в ресторане. Малыши ночевали одни в машине, пока их отец, который развелся с их матерью и с которым они должны были проводить выходные, пропускал по бокалу пива с друзьями.

В тот день мои подписчики в соцсетях разделились. Одна половина возмущалась (были и родители, но большинство были чьими-то детьми), другая ополчилась… на меня. По их словам, я:

• преувеличивала;

• занималась терроризмом;

• имела плохое представление о том, как устроена жизнь в маленьких городках (примечание: я живу с семьей в месте, население которого не насчитывает и тринадцати тысяч душ, – уж точно не мегаполис);

• не понимаю, что дети становятся самостоятельными, когда мы подвергаем их опасности (?!);

• не осознаю, что матери тоже работают (!!!);

• возможно, я не в курсе, что во втором классе дети одни возвращаются в пустой дом и сами себе готовят обед…

…И ничего, прекрасно выросли.

Я в этом не уверена. У меня есть клиенты, которые в восемь лет меняли подгузники новорожденным братьям и сестрам, укачивали, давали им бутылочку, проверив, нужной ли она температуры, – потому что отец их в это время находился неизвестно где, а мать говорила, что помогать по дому – их обязанность. Если затем им и удалось познакомиться с другими моделями семьи, более уважительно относящимися к детству, как к младенцам, так и к восьмилеткам, они со временем оказывались в длительной терапии, где им приходилось идти через глубокие трансформации, чтобы переписать сценарий своей жизни.

Вернемся к нашей теме. Как мне кажется, теперь речь идет о том, что кризис взрослых особенно отчетливо проявляется в кризисе роли воспитателя.

Моим коллегам уже на протяжении нескольких десятилетий известно, что построенная на принципе привязанности друг к другу и диалога семья, пришедшая на смену традиционной, нормативной и патриархальной семье, представляет собой скорее хаос, чем шаг вперед по пути прогресса. Как я показала вам на примере закона об оставлении несовершеннолетних без присмотра, упорядоченность и здравый смысл отправились на помойку, и от них не осталось и следа. Каждая семья, получив прекрасную возможность наконец-то начать жить по-своему (читай – здраво), столкнулась вот с чем. Пока правила навязывались другими, люди могли чувствовать себя в их рамках более или менее комфортно. По крайней мере, они распространялись на всех.

Смысл свершившейся революции не в том, чтобы (как в результате вышло) оказаться в заложниках у детей, которые в роли новых деспотов решают, как семье поступать и что покупать. А в том, чтобы:

• поразмышлять: имеют ли наказания смысл для воспитания (минимальный);

• восстановить в правах несогласие ребенка в качестве выражения его я;

• понять, что, говоря ребенку нет, мы, возможно, приносим больше пользы для его будущего, чем если все время говорим ему да;

• быть всегда на шаг впереди и детей, и молодежи, предупреждая условия, способствующие развитию конфликта;

• поразмыслить над тем, как смешно мы выглядим, когда в эпоху высокого уровня потребления упрямо придерживаемся принципов борьбы (либо ты ешь что дают, либо остаешься голодным), в то время как в холодильнике куда больше еды, чем нам требуется.

Вести себя по-своему

Я не единственная, кто считает, что кризис взрослых начался с кризиса родительства. Мы начали наблюдать его и научно описывать около тридцати лет назад, когда большинство взрослых были родителями.

Чтобы перестать вести себя как все, нужно было начать вести себя по-своему. Тогда произошло нечто такое, что легко понять, но трудно принять: у большинства людей вообще не было своего пути – и они заблудились.

Думаю, именно с этим связана просьба, которую я на днях получила в соцсетях. Меня попросили объяснить причину, почему семилетнего ребенка нельзя оставлять дома одного, если он уже доказал, что заслуживает доверия и может постоять за себя. Как ни парадоксально, но именно на той же неделе отец моего шестнадцатилетнего клиента спросил, как мальчик в возрасте его сына может понять, что терапия окончена, если он, отец, не скажет ему об этом.

На мой взгляд, для описания кризиса взрослых – является он кризисом родительства или нет – наилучшим образом подойдет слово, под которым, как под широкополой шляпой, находят приют и многие другие трудности и сложности, – путаница. Нечто запутанное и перемешанное так, что мы уже не можем различить, из чего оно состоит. Его невозможно распознать.

А как же молодые взрослые?

Я чувствую, что топчусь на месте

Прежде чем уступить им законное место главных героев, я почувствовала необходимость описать долгий путь, который они прошли.

Эта книга рассказывает о молодых взрослых молодым взрослым от имени молодых взрослых. И я, взяв на себя ответственность стать их представителем, надеюсь сделать все, что в моих силах, чтобы справиться со своей задачей.

Уважаемая доктор Андреоли!

Я пишу это письмо, чтобы сообщить: когда ваша книга про молодых взрослых будет готова, я одной из первых оформлю на нее предварительный заказ.

В приложении направляю аудиосообщение.

Не думаю, что услышите в нем нечто неизвестное, если когда-нибудь его прослушаете. Я записала его не по этой причине. Хочу, чтобы у вас на руках были подтверждения важности вашей работы, чтобы вы знали, что книга, которую вы пишете, даст услышать наш голос и разглядеть нас, молодых взрослых. Однако еще важнее, на мой взгляд, что голос-посредник будет именно вашим голосом, голосом взрослой женщины, принадлежащей к поколению, которому труднее всего нас понять.

Мартина К.

Прикрепленное аудиосообщение.

Доктор, меня зовут Мартина, мне двадцать два года, и я чувствую, что топчусь на месте. По моим ощущениям, жизнь ускользает от меня, и самое обидное: я оглядываюсь вокруг и думаю, что все движутся вперед, кроме меня. И все же я не понимаю, как получается, что эти мысли преследуют многих из нас. И почему мы чувствуем себя такими одинокими. С родителями не общаемся, а когда общаемся, это общение складывается совершенно не так, как надо, – у нас совершенно неправильные отношения. Наши взаимоотношения с самого начала складывались плохо, а затем стало еще хуже: теперь мы не разговариваем друг с другом. Но речь не об отсутствии диалога, которое свойственно семьям с детьми-подростками.

Напротив, именно молчание. Никакого противостояния нет, только пустота.

Столкновения нет, потому что нечего атаковать.

У меня очень строгий отец и боязливая и тревожная мать. Она пережила серьезное насилие, о котором рассказала мне, моему брату и сестре, когда мы были еще совсем детьми, не защитив нас от этой информации.

Помимо подробностей моей личной истории, мне бы хотелось, чтобы это аудио имело более широкое значение, чтобы мои слова дошли до остальной молодежи, до таких, как я. До людей, переживающих неудачу. До людей, которые не соответствуют социальным стандартам, навязанным вами, взрослыми, которые диктуют, как нам жить, – как вы говорите, – даже отдаленно не испытав сложностей нашего времени, наших трудностей, нашей жизни.

Я хотела бы описать наши страдания, которые, я думаю, не совсем понятны. Недавно один журналист опубликовал в социальной сети несколько историй. Подписчица написала ему, что чувствует себя в крайнем отчаянии и боится мыслей о рождении на свет новой жизни.

Отправляя журналисту эти слова, она искала утешения.

Я бы не стала называть журналиста, о котором идет речь, бумером (знаете, док, он один из тех, кто говорит, что люди жили лучше, когда им жилось хуже!), но я не думаю, что он понял, с каким намерением эта девушка написала ему то, что написала. Журналист предпочел свернуть тему, сказав, что история уже переживала темные века, подобные этому, в прошлом.

Это заставило меня задуматься: он имел в виду Вторую мировую войну, когда вы могли оказаться в одном доме с мертвецом? Затем он завел речь о том, что, несмотря на кризисы, которые человечеству уже довелось пережить, единственная особенность этого кризиса – полностью утраченное чувство доверия и надежды. Это заставило меня задуматься. Пришлось признать, что я склонна видеть мир в катастрофическом, апокалиптическом свете, там будущее отсутствует вовсе.

Я присоединилась бы к той, все более многочисленной группе людей, которые готовы отказаться от рождения детей не столько из-за сложностей исторического периода, в котором мы живем, сколько из-за экологических и климатических факторов. Я бы предпочла усыновить ребенка, хотя, безусловно, плохо разбираюсь в этой теме.

Однажды я шла к своему терапевту и слушала новости по радио. В течение полутора минут прошли три новости: о пандемии, войне и климатическом кризисе.

И тут я подумала: «Черт! Не нам ли, возможно первым в истории, приходится иметь дело со всем этим одновременно, и впервые не просто в виде угроз, а в виде конкретных фактов?»

Мы живем в тяжелый исторический момент. Таков он и для нас, и для тех, кто придет после нас и будет изучать его по учебникам истории, – а мы знаем, что не всегда на чужих ошибках учатся. Короче говоря, будущее мне видится совсем не радужным.

Возвращаясь к основной цели моего аудиосообщения: мне бы хотелось, чтобы эти мои слова многие услышали.

В последнее время я думаю, что однажды, когда я стану взрослой (вернее, когда стану более взрослой), мне бы хотелось иметь свое собственное место. Я бы хотела открыть центр, где люди могли бы обсуждать и делать нормой все, что в настоящем и ближайшем будущем будут продолжать осуждать и критиковать, вместо того чтобы принять.

Мы – люди разумные.

Даже не так. Если мы человеческие существа, мы наделены разумом. И этот разум надо бы использовать.

Спасибо за внимание.

Их больше растили, чем воспитывали

Я прекрасно понимаю, что мне вручен мандат, что у меня в руках бомба, и я чувствую ответственность за то, чтобы подложить ее в нужное место, чтобы сотворить сильный взрыв, но без погибших и раненых, – ведь было бы ужасно утратить диалог между поколениями и ограничиться поиском виноватых.

Однако Мартина права: я чувствую бремя из-за того, что именно я несу эту весть. Эта работа требует от меня массы усилий, связанных с тем, что я безоговорочно поддерживаю молодых взрослых, но не являюсь одной из них.

Я чужая в их стране. Я учусь их языку, но он мне неродной. Пытаюсь переводить, что они говорят, чтобы сделать их объемными фигурами и объяснить нам, взрослым, что с ними происходит… Однако, находясь среди них, я испытываю дискомфорт. Чувствую локти тех, кто сидит справа и слева от меня, положив руки на подлокотники моего кресла, и они толкают меня, заставляют каждые пять минут искать новое положение. Я должна рассказать о молодых взрослых и им самим, и нам. Я понимаю их язык, но не всегда могу на нем говорить.

Думаю, Мартина права: мы живем в темные, низменные, депрессивные времена – как с культурной, так и с политической, и с эмоциональной точки зрения.

Я не пытаюсь определять, какие эпохи лучше, какие хуже. Как не собираюсь и выбирать лидеров, потому что лидеры утверждают себя сами. Это просто времена такие.

Мы живем в эпоху, когда молодых взрослых не понимают, а то и полностью игнорируют. Когда, напротив, стоило бы признать их в качестве ресурса, у которого можно попросить совета, потому что ситуация в мире становится все хуже и хуже, всем нам живется неважно, а они, возможно, могли бы предложить решение.

Они могли бы стать решением.

В пандемию, к слову, о них напрочь забыли. Та же участь постигла сначала детей, а затем подростков, у которых есть особые потребности, но в определенный момент чрезвычайной ситуации в здравоохранении, пусть и позднее, чем надо, о них вспомнили. Однако о положении студентов университета, возьму их в качестве примера, никто не подумал, повсюду кричали: они взрослые, сами справятся!

Жаль, но это те же студенты, которых каждый год высмеивают, что они приходят на вступительные экзамены в сопровождении родителей. Родители, по свидетельству работающих на факультетах, звонят секретарям кафедр и просят организовать встречу с преподавателями, спрашивают об экзамене, если ребенок прогуливает. Они всегда употребляют множественное число (мы учимся на факультете…), словно они часть студенчества. Даже грамматика свидетельствует, что родители чувствуют себя с детьми неразделимым целым, которое ни время, ни комичность ситуации не в силах разделить.

Самый проницательный скажет: но ведь дети могут протестовать против этого! Возможно, им удобно, чтобы родители продолжали заботиться о них!

Я не уверена в этом. Ниже будут рассказы молодых взрослых о своей жизни. Многие из них стали посещать психологов и делиться нарастающей тревогой, в том числе и по этому поводу. И я делаю вывод, что такая родительская забота для них скорее обуза.

С другой стороны, родители говорят, что не видят ничего плохого в этой поддержке. Это еще и помогает им не утратить родительской роли, потеряв которую они сами столкнутся с трудностями поиска нового места в жизни. Именно поэтому они делают все возможное, чтобы не сепарироваться, не думая, какие последствия для их взрослых детей (вернее, молодежи, которая, в свою очередь, стала взрослой) может иметь нежелание родителей отойти в сторону.

Их любили им во вред. Им не дали провести юность так, как они того желали, а отношения с семьей были слишком хорошими, чтобы возникло желание обособиться. И вот можно наконец выйти в мир, нести в него свое «я», но вдруг обнаруживается: их «я» не существует.

Чего же, в свою очередь, желали бы их дети? Правда в том, что они сталкиваются с тяготами иного порядка, – их нельзя разрешить, положив на видном месте аккуратную стопку высушенной одежды или записав их к врачу. Дети таких родителей сталкиваются с гораздо более серьезной проблемой: им трудно стать кем-то в мире, который, безусловно, враждебен к ним, но принял бы их, сумей они заявить о себе. Они не могут попросить о помощи, потому что не способны сказать, кто они, о чем просят, что могут предложить. Это молодежь, лишенная чувства собственной идентичности, лишенная самости.

Их больше растили, чем воспитывали; спать без ужина их не отправляли. Напротив, их любили очень сильно – им во вред. Им не дали провести юность так, как они того желали, потому что запрещали нарушать правила. А сложившиеся отношения с семьей, по-видимому, были слишком хорошими, чтобы возникло желание их обрубить, обособиться. И вот теоретически должна начаться жизнь, в которой можно наконец взять и выйти в мир, проявить свое я, но они либо не делают этого, либо делают, но в ужасных мучениях: вдруг обнаруживается, что их я не существует. Они не могут на него положиться, ищут его, но не находят и не знают, к кому обратиться, потому что все вокруг предлагают лишь стереотипные ответы, мотивационные фразы, неуместные лозунги и бессмысленные жесты.

Каждое утро они открывают глаза и видят: их жизни не хватает смысла.

Док, напишите для нас эту книгу

Однажды у меня был профессор, любивший повторять студентам, что во всей литературе существует лишь десяток сюжетов. Что ж, я здесь, чтобы опровергнуть его слова. Сюжет только один: кто я есть?

«Удивительный Человек-паук»

Они не знают, кто они есть

Проработав подростковым психотерапевтом много лет, я столкнулась с тем, что все больше молодых взрослых желали взять жизнь в собственные руки.

Чаще всего встречались клиенты, которые впервые пришли подростками или поздними подростками и задержались в моем кабинете и после достижения совершеннолетия.

Однако появился новый тренд – подводное течение, возвращающее молодежь из открытого моря обратно, на берег, где они часто садятся на мель. Новыми клиентами все чаще становятся молодые люди, уже достигшие совершеннолетия, – студенты, кто пошел на свою первую работу. Их все больше и больше, страдают они все сильнее. Это мое наблюдение подтвердили и коллеги.

Для чего мы здесь? Так обычно я начинаю беседу, когда новый клиент усаживается на диван или в кресло.

Для чего я здесь? Это вопрос, который они задают себе и мне тоже. «Здесь» понимается как «в этот момент моей жизни, в этом уголке мира, у психотерапевта, все еще в доме родителей, в этих отношениях, которые (уже) ни рыба ни мясо, на этом факультете, на который я не хотел поступать, в этом офисе, где я чувствую себя униженным, в этом баре, куда я начал ходить еще в семнадцать лет». Здесь – это место, которое они ощущают как чуждое им и которое часто является физическим, внешним пространством, потому что всегда легче придраться к тому, что снаружи, что имеет четкие контуры, что могут видеть и другие, на что можно указать пальцем.

Для чего я здесь? В этот момент жизни, в этом уголке мира, у психотерапевта, все еще в доме родителей, в этих отношениях, на этом факультете, на который я не хотел поступать, в этом офисе, где я чувствую себя униженным…

Временами молодые взрослые не до конца понимают, в каком месте они находятся, и даже теряют чувство себя. Они знают, что есть аватар с их чертами, который присутствует везде, где его ждут и где он должен быть (работа, библиотека, спортзал, новогодний ужин, вечеринка для бывших однокурсников, защита диплома лучшего друга или подруги), но они не уверены, что и они тоже там есть. Они не ощущают себя. Они не уверены, что смогут рассказать о себе изнутри. В использовании дублера им удалось найти необычное решение вместо убийственной альтернативы оставаться запертыми в доме и полностью отключиться от потока жизни. Какое-то время это работает.

Однако потом механизм ломается.

Они долго смазывали его слезами и потом, поддерживая его работоспособность.

Некоторые переживают настоящую катастрофу, они перестают делать все, на что были способны раньше, их теперь не узнать.

Иные все еще способны носить на себе маску, знакомую другим, но только до того момента, пока их рука не коснется двери кабинета психолога. Оказавшись там, внутри, они говорят – и я верю их словам, – что наконец-то чувствуют: они оказались в пространстве, где могут говорить о вещах, которые не произносимы за пределами сорока пяти минут нашего сеанса.

Они приносят с собой всю тяжесть обитания в мире, в котором живут каждый день. Беспокойство огромных масштабов, противоречивость существования, отсутствие смысла, ностальгию по самим себе, ненавистное бессилие, невозможность опереться на собственный выбор.

Они не знают, для чего делают то, что делают. Или знают недостаточно, чтобы полагаться на это как на указатель направления. Если и мелькает смутное представление о будущем и о перспективе (таких меньшинство), непонятно, как к этому прийти.

Эти клиенты в глазах внешнего мира ведут себя так же, как и всегда. Про них и не подумаешь, что они взывают о помощи, страдают больше всех. Не только потому, что, скорее всего, однажды они сломаются, – и даже желательно, чтобы это произошло, это станет шагом к трансформации и знаком перемен, и чем дольше это откладывается, тем большую часть жизни придется пересматривать. Их следует рассматривать как категорию, наиболее подверженную риску, поскольку отчужденность и одиночество, которые они испытывают, становятся дополнительными факторами, которые рискуют привести к сильнейшей душевной боли. Их страдания отрицают. Они словно агенты под прикрытием, которые притворяются, будто справляются с жизнью, предпринимая действия, которые успокаивают окружающих, как если бы «действовать» означало «существовать», как если бы занятость была эквивалентна бытию, хотя зачастую это всего лишь мощный успокоительный препарат. Они достаточно социализированы, чтобы не рухнуть в пропасть.

Общая черта для них – переход, к которому обычно в кабинете психолога мы подходим довольно скоро. В процессе перехода мы понимаем, в чем заключается истинная суть проблемы. Молодым взрослым не хватает того единственного элемента, без которого невозможно справиться ни с чем другим: они не знают, кто они есть.

Не затыкайте им рот

Характеристики молодых взрослых можно найти и в моих работах, и у других авторов.

Эриксон выстроил теорию, основанную на психосоциальном развитии. Он делит человеческую жизнь на восемь этапов. Согласно его теории, чтобы получить доступ к следующему этапу, сначала необходимо разрешить психосоциальный конфликт предыдущего. Эта теория была подхвачена учеными, разрабатывающими вопросы идентичности после него. Для Эриксона переход от подросткового возраста к взрослой жизни определяется ответом на вопрос: кто я? Он осуждает путаницу в ролях, над которой придется работать позже из-за отсутствия сепарации от родительской семьи.

Структуры личности с различными типами зависимости формируются из-за того, что матери и отцы не дозволяют психологической автономии.

Структуры личности с различными типами зависимости, которые мы наблюдаем у молодых взрослых, формируются из-за того, что матери и отцы не дозволяют психологической автономии.

Новости высмеивают молодых взрослых, когда они выбирают непонятные и, следовательно, никем не разделяемые формы активизма. В телевизионных студиях обсуждают, как у человека проявляются травмы, связанные с детством. Ребенок, который не может освободиться от своих родителей, находит единственный и драматичный выход – становится преступником, в реальной жизни убивая тех, от кого не смог освободиться символически.

Время от времени один из наиболее ярких представителей молодых взрослых пытается перевести наш взгляд с пальца на Луну, но нет никаких гарантий, что его попытка обернется успехом. Хотите пример?

Наоми Осака – гражданская активистка и первая в истории азиатская теннисистка, занявшая первое место в мировом рейтинге. С 2019 года она самая высокооплачиваемая спортсменка в истории, в 2022 году ей удалось заработать более $50 млн. Ей двадцать пять лет.

В мае 2021 года Наоми приняла участие в Открытом чемпионате Франции Roland Garros, в первом раунде которого обыграла соперницу. На тот момент она занимала второе место во всемирном рейтинге. Однако после матча Наоми не появилась на пресс-конференции, объяснив это тем, что пребывала в тревоге, и предпочитала говорить на публике только по окончании соревнований – для сохранения здоровья, душевного равновесия и концентрации. Столкнувшись с давлением со стороны организаторов турнира, которые угрожали ей последствиями, если она продолжит игнорировать общение со СМИ, и заплатив штраф в $15 тыс., Наоми решила отказаться от дальнейшего участия в Roland Garros.

Она поступила так, чтобы защитить свое психическое здоровье, тем самым сделав весомый вклад в борьбу со стигматизацией психических проблем. Позже она расскажет The Times, что таким образом желала выразить протест – осудить систему наказаний теннисистов, устаревшую и чрезмерно формальную, карающую, когда теннисист выполняет свои обязанности на поле, но не появляется на пресс-конференции. Наоми пыталась привлечь внимание к бессмысленности такого подхода. Она не встретила понимания – напротив, оказалась под прицелом пользователей соцсетей, журналистов, чиновников от мирового тенниса (эти потом отреклись от своих слов), которые отозвались о ней как о капризной, недостойной места в рейтинге, если она не может выдержать это давление, спортсменке, не способной выполнять свой долг, слишком богатой, не желающей излишне напрягаться (цитирую по памяти).

Возможно, мы оказались не способны соединить точки между собой: не провели линию между Наоми Осакой и Олимпийскими играми – 2020 в Токио (перенесенными на лето 2021 года из-за COVID). На этих Играх Симона Байлз, бесспорная звезда художественной гимнастики, отказалась от дальнейших выступлений прямо во время соревнований. Ее считали фавориткой после золота Рио-де-Жанейро в многоборье, то есть в выступлении на всех четырех снарядах, и ожидалось, что она повторит успех.

Однако, когда вышло официальное заявление Симоны, американская Федерация художественной гимнастики объявила, что гимнастка снялась по медицинским показаниям, намекая на предполагаемую травму колена в результате неудачного приземления.

Мы должны беречь наши головы так же, как тела, а не просто идти и делать то, чего требует от нас мир.

Байлз опровергла это. Она написала в соцсетях, что не получила никаких травм, и озвучила правду: она испытывает сильный прессинг, чувствует беспокойство, ощущает себя так, словно несет на плечах всю тяжесть мира. Поведав об истинной причине своего дискомфорта, который имел не физический характер (а физические проблемы для коллективного сознания более понятны, доступны и лишены ореола стыда – колено вызывает меньше вопросов, чем психика), она заявила, заслужив аплодисменты за свое мужество: «Мы должны беречь наши головы так же, как наши тела, а не просто идти и делать то, чего требует от нас мир».

Я не знаю, почему то же самое не простили Наоми Осаке. Байлз же превознесли как королеву. Возможно, потому, что поступок первой открыл дорогу второй. Возможно, в теннисе больше денег, спонсоров и гламура, чем в гимнастике. Или потому, что у Осаки нет родителей-алкоголиков, у которых ее забрали в детстве. А может, из-за того, что Байлз уже оказывалась в центре разоблачений. В 2020 году на экраны вышел документальный фильм «Атлетка А: скандал в американской гимнастике», реконструкция истории сексуального насилия, о котором заявила чемпионка. В результате ее заявления доктор Ларри Нассар был приговорен к пожизненному заключению.

Оба этих примера связаны с восприятием истины. Наоми Осаку вообще не восприняли всерьез, обвинили в снобизме, посчитали нахалкой и бездельницей, неблагодарной и недостойной. Однако она была нездорова и ясно дала это понять. Дискомфорт, который испытывала Симона Байлз, был таким же настоящим. Федерация, позже похвалившая Байлз, что она показала пример остальным, поначалу попыталась сгладить причины ее плохого самочувствия, прикрыть все историей о больном колене, объявив о повреждении сустава, которое могло иметь серьезные последствия для спортсменки, но не для ее репутации. И все же Байлз отреагировала на это, сообщив правду, которую она не видела причин скрывать. Пусть и двумя разными способами, но правду обеих отредактировали, словно черновик, подлежащий улучшению.

Молодые взрослые, которых я знаю, несут в мир ту же весть – правду. Я считаю это крайне важным. Они толковые ребята, гораздо более толковые, чем мы думали о них до сих пор.

Даже если они не всегда доводят дело до конца, потенциально они те самые люди, которым можно доверить важные задачи современности. Вот почему молодым взрослым не следует затыкать рот. Если предоставить им слово, они станут настойчиво требовать у нас то, чего мы, взрослые, по причинам, которые я объясню дальше, не хотим говорить, – правду.

Нарцисс на заднем плане

Моя коллега Николь Ле Пера пишет в соцсетях: «Если ты не знаешь, кто ты, что тебе действительно нравится, и тебе сложно принимать взрослые решения без помощи родителя, возможно, кто-то из твоих родителей – нарцисс».

Я не планирую рассказывать вам о нарциссическом расстройстве личности, о том, что у всех нас есть здоровые нарциссические черты (к примеру, желание подготовиться к встрече и произвести наилучшее впечатление), которые позволяют жить в этом мире и уметь себя подать. И даже о теории австрийского врача и психоаналитика Хайнца Кохута¹⁸ и о заявлении психиатра Фабиано Басси¹⁹ на семинаре по нарциссизму о том, что все расстройства личности на самом деле – это нарциссические расстройства личности, и потому все пациенты нарциссы. Это расстройство возникает из-за проблем во взаимоотношениях. Например, у всех есть искажения в результате взаимодействия с первыми партнерами, с которыми мы узнали, что такое любовь, то есть с нашими родителями. У меня сейчас нет возможности кратко объяснить, что, к сожалению, нарциссизм часто рассматривают вне контекста глубоких страданий и все сводят к эгоистичному поведению партнера или подруги²⁰.

Расскажу об этом вкратце, чтобы мы владели одной и той же базовой теорией. Ле Пера говорит, что родители-нарциссы крайне незрелы эмоционально. У них внешность взрослых людей, но на самом деле в их телах живут дети, у которых есть дети, от которых они требуют удовлетворения своих потребностей. Они не способны настроиться на эмоциональные потребности своих детей, потому что не понимают даже собственных. Кроме того, они не в состоянии разглядеть в ребенке отдельную личность, увидеть в нем другого человека – лишь исключительно продолжение самих себя.

Родители-нарциссы эмоционально незрелы. Они не способны настроиться на эмоциональные потребности своих детей, потому что не понимают даже собственных. Не могут разглядеть в ребенке отдельную личность, увидеть в нем другого человека.

Из-за этого отношения с родителем-нарциссом основаны на ложном чувстве близости. На самом деле с ними нет глубинного понимания, подлинного эмоционального обмена или глубокой связи. Напротив, семейные узы отмечены ощущением постоянного кризиса, надвигающейся угрозы. Дети из семей с нарциссическими родителями становятся инструментами для поддержания хрупкого чувства самоуважения и самости взрослых, и все вложения в детей делаются только для того, чтобы создать видимость. Чтобы быть (или, что более реалистично, казаться) идеальными.

Приведу несколько примеров. В этих семействах сравнивают себя с другими семьями и давят на детей, чтобы они стали успешными. Любовь дарят только тогда, когда ребенок удовлетворяет своим поведением родителей, успешно выставляя себя напоказ, уделяя особое внимание телу, весу или внешнему виду, демонстрируя ложную версию (она лучше оригинала) семьи на публике.

Довольно быстро дети нарциссических родителей начинают понимать: не имеет значения, что они ощущают, важно, какими их видят окружающие. Они подавляют свои чувства или не вступают в контакт со своим внутренним миром, лишь бы заслужить одобрение родителей. Такое детство приводит к травме развития. В результате люди растут, не зная, кто они, потому что оторваны от подлинного ощущения себя. Сами того не осознавая, эти дети демонстрируют черты, которые тот самый другой считает желанными, и подавляют те части себя, которые другой не одобряет.

Этот тип родителей не ценит (и не допускает) самостоятельности ребенка. Это порождает зависимость (во взрослом возрасте тоже), на которую нарциссический родитель не перестает жаловаться. Не перестает критиковать романтического партнера сына или дочери, призывающего отказаться от зависимости, заложенной в семье, – зависимости, которую постоянно поддерживают, напоминая ребенку, как много для него всегда делал родитель и на какие жертвы он шел, – чтобы ребенок почувствовал себя виноватым и оставался на коротком поводке. Часты случаи самовиктимизации, рассказы о перенесенных обидах, чтобы завоевать сострадание ребенка и остаться в его глазах несчастным, попытки добиться от него (невозможного) такого понимания и такой жалости к нарциссу, которые способен обеспечить только сам ребенок.

В конце концов этот ребенок испытает обиду и даже гнев по отношению к таким родителям. Однако, поскольку он приучен чувствовать стыд каждый раз, когда испытывает гнев, он не воспринимает эти чувства как законные эмоции, которые следует уважать. Он обучен лютой верности семье, даже если в этой ячейке общества были случаи жестокого обращения с ребенком, уклонения от родительских обязанностей или отказ от ребенка.

Ле Пера заключает: исцеление от травм, нанесенных воспитанием родителями-нарциссами, – трудный, но благодатный путь. Поскольку, добавила бы я, подкрепляя ее слова собственным клиническим опытом, на самом деле речь идет о самоотверженных попытках не стать неаутентичными людьми и, следовательно, не сделаться нарциссами.

Я убеждена, что современные молодые взрослые – если рассматривать их исключительно с точки зрения психологии – находятся в затруднении именно по этой причине. Они приходят в кабинет психолога, потому что глубоко страдают. Они не знают, кем являются, но понимают, кем не хотят быть: напуганными, фальшивыми людьми, которых больше волнует форма, чем содержание. Людьми, которые притворяются, что все в порядке, – а мир катится в пропасть. Они не хотят довольствоваться малым, идти на компромиссы и не понимают, что это продуманная стратегия другой стороны. Им некомфортно в обществе других. Они не хотят вести беседы о том и о сем, чтобы просто поддержать разговор. Они уже не готовы говорить штампами, желают быть самими собой, что бы это ни значило, пусть даже они несовершенны, – лишь бы это были действительно они. Они терпеть не могут лицемерия, невежества и бессмысленности. И обратите внимание, они поступают так не из самонадеянности или наглости. Они просто не понимают этих вещей, не умеют ими пользоваться; для них это те навыки, которые их просили осваивать значимые взрослые. Поставить эти навыки под сомнение эквивалентно протесту, на который они не осмелились в подростковом возрасте. Им кажется – и как обвинить их в неправоте? – что эти навыки не помогут совершать значимые поступки, которыми просто можно гордиться.

Эти молодые люди взрослее, чем кажутся. Они могли бы нам это доказать, если бы мы были дальновиднее и смогли понять суть проблемы. Мы увидели бы, что они подвергают сомнению аутентичность мира, в котором живут. Они хотят услышать правдивые, надежные, резкие, но смелые заявления – не обязательно красивые или приятные, лишь бы они были искренние. И мы бы взяли на себя труд разобраться во всем – с ними вместе, лицом к лицу.